Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи

Владлен Измозик «Чёрные кабинеты» в России (XVIII — начало XX веков)

С конца XIX века в российском Министерстве внутренних дел существовала довольно странная, для непосвящённых, традиция. На следующий день после назначения министра внутренних дел в его приёмной появлялся чиновник в мундире почтового ведомства. В руках у него был большой белый конверт с надписью «Его Сиятельству» и красной сургучной печатью на обороте. Он сообщал секретарю, что просит о приёме старший цензор Цензуры иностранных газет и журналов при Санкт-Петербургском почтамте. Как правило, его тут же просили пройти в кабинет. Представившись, старший цензор вручал господину министру Высочайше утверждённый секретный доклад от 5 января 1895 года статс-секретаря Ивана Николаевича Дурново. Текст начинался словами: «Секретно. О перлюстрации». Считалось, что только в этот момент новый министр узнавал, во всяком случае, официально, о существовании в Империи службы перлюстрации и знакомился с её руководителем. С этого дня ежедневно рано утром в канцелярию министра внутренних дел доставлялся большой толстый конверт листового формата, запечатанный сургучной печатью с гербом без инициалов. На нем типографским способом было напечатано «Его Высокопревосходительству» и далее указывались имя, отчество и фамилия очередного министра. Секретарь знал, что вскрывать этот конверт нельзя, и клал его на стол своего патрона. На самом деле конверт был двойным, и оба пакета были опечатаны в целях большей конспирации. Таким образом министр внутренних дел знакомился с очередной порцией перлюстрации.

Что же обуславливало такую повышенную секретность? Что вообще означает слово «перлюстрация»! Перлюстрация (от латинского «perlustro» — обозрение) — вскрытие писем без ведома пишущих — возникла в Европе ещё в XV веке. Сначала это был прежде всего инструмент внешней политики. Особо доверенные почтовые чиновники вскрывали, стараясь не оставлять следов, переписку дипломатов иностранных держав и копировали её. По мысли организаторов перлюстрации это позволяло проникнуть в их планы. Считается, что в 1628 году известный всем любителям истории кардинал Ришелье велел создать в помещении парижского почтамта специальную комнату для тайного просмотра писем. Так возникло выражение «чёрный кабинет». Этим словом стали называть помещение, где проводилась перлюстрация. Ещё одной особенностью перлюстрации было то, что она проводилась в нарушение официального законодательства. Секретные инструкции для чиновников-перлюстраторов были важнее законов. Государство всегда отрицало существование перлюстрации, иначе она теряла свой смысл. Поэтому перлюстрация и всё, что было с ней связано, всегда считалось одной из важнейших государственных тайн.

В России следы перлюстрации прослеживаются с XVI в. То, что перлюстрация переписки иностранцев в XVII веке в Московской Руси была уже делом достаточно обычным, подтверждает содержание газеты «Вести-куранты». Это была рукописная газета, составлявшаяся в Посольском приказе на протяжении XVII в., доступная Государю и узкому кругу его приближенных. Например, в номерах газеты за 1644 г. имеются переводы писем от 29 августа 1644 г. датским послам в Москву О. Пасбергу и С. Биллу от их людей из Королевца (Кёнигсберга), писем датскому королевичу Вальдемару и послу О. Пасбергу от 14 октября 1644 г. из Вильно. В годы правления Петра I практика эта отмечается в деле царевича Алексея. В июле 1718 г. голландского резидента барона Якова де Би вызвали в Коллегию иностранных дел и, под угрозой ареста, фактически допросили канцлер Г.И.Головкин и вице-канцлер П.П. Шафиров. Их интересовало содержание депеш, отправленных им в Гаагу об обстоятельствах смерти Алексея Петровича, а также об источниках секретных сведений голландского дипломата. Оказалось, что письма де Би в Голландию на петербургской почте вскрывались и читались. Но системный характер тайное вскрытие почтовой переписки приобретает с середины XVIII в.

Прежде всего, она относилась к дипломатической переписке. Её перлюстрация была организована при деятельном участии вице-канцлера А.П. Бестужева-Рюмина в начале 1742 г., когда он в марте стал главным директором почт. Непосредственное осуществление перлюстрации дипломатической корреспонденции почтовый директор поручил Фридриху Ашу, которого он назначил на должность почт-директора в Петербурге. В Коллегию иностранных дел 18 марта 1742 г. был зачислен учёный-математик X. Гольдбах как специалист по дешифровке. Первых успехов он достиг спустя примерно год. 30 июля 1743 г. он представил Бестужеву-Рюмину 5 дешифрованных писем, 2 августа — 5 писем, 10 августа — 2 письма, 20 августа — 5 писем, 27 августа — 2 письма, 30 августа — 2 письма. Только за июль-декабрь 1743 г. было дешифровано 61 письмо «министров прусских и французских дворов». Одновременно эпоха дворцовых переворотов усиливала недоверие государей к окружающим. При Дворе шла «подковёрная» борьба различных политических групп. Неудивительно, что 20 июня 1745 года вице-канцлер М.И. Воронцов получил от императрицы Елизаветы Петровны следующую записку: «Друг мой Михаила Ларивонович. Прикажите… наикрепчайше смотреть письма Принцессины (будущей Екатерины II. — В. И.) и Брюмеровы (Брюмер — обергофмаршал Великого князя Петра Федоровича, будущего Петра III. — В. И.), также и Королевского Высочества Шведского, какие они интриги имеют». Из перлюстрированных писем Елизавете стало известно, что мать Екатерины, княгиня Иоганна Елизавета, приехавшая в 1744 году с дочерью в Россию, согласилась быть осведомителем короля Пруссии Фридриха II. В результате принцессе Ангальт-Цербстской, в православии Екатерине Алексеевне, удалось оправдаться, а матушку её выпроводили домой.

Ещё одной громкой историей, основанной на перлюстрации, стало дело маркиза Шетарди. Французский посланник в России считался личным другом императрицы. Он поддерживал Елизавету, когда она, дочь Петра Великого, жила под страхом опалы при Дворе сначала Анны Иоанновны, а затем младенца Ивана Антоновича. Реальная претендентка на престол могла бояться ссылки, насильного пострижения в монахини или заключения. Именно Шетарди наряду со шведским послом Нолькеном с конца 1740 года через личного врача цесаревны Иоганна Лестока вступил в переговоры с Елизаветой, обещая ей поддержку в случае восшествия на престол. И хотя переговоры эти были не слишком результативными, а переворот вообще оказался для французского посланника неожиданным, Шетарди поспешил представить себя чуть ли ни душой заговора. До своего отъезда из Петербурга осенью 1742 года он действительно стал «своим человеком» в Зимнем дворце. В декабре 1743 года маркиз вновь появился в столице России в качестве чрезвычайного посланника. Ему было поручено добиваться заключения союза с Россией против Австрии. Главное препятствие он усматривал в позиции руководителя внешней политики России А.П. Бестужева-Рюмина. С помощью Лестока и уже упомянутого Брюммера Шетарди стал плести интриги против российского канцлера. Но в результате в эти сети попал он сам. Оказалось, что с января 1744 года все донесения Шетарди в Париж тщательно перлюстрировались. Не спасли даже шифры. Как пишет исследователь истории шифровальной службы Т.А. Соболева, учёный-математик X. Голдьбах уже 20 марта 1744 года докладывал А.П. Бестужеву-Рюмину: «… я в состоянии буду вашему сиятельству…, как скоро вы мне токмо приказать изволите, и цифирный ключ вручить, способом которого каждому, который по-французски разумеет, все иныя той же цифири пиесы (письма. — В. И.) дешифровать весьма легко будет». Всего Гольдбах дешифровал 69 донесений министру иностранных дел Франции д'Алиону, ответов на них, а также письма Шетарди генералу Тейлю.

Пример криптографии. XVfll век

Но трудность была не только в дешифровке. Дипломаты свои письма обычно пересылали в конвертах, которые прошивались ниткой и опечатывались. Письмо могло содержаться и в двойном конверте, также прошитом и опечатанном. О трудностях перлюстрации можно судить по письму петербургского почт-директора Ф. Аша А.П. Бестужеву-Рюмину, подробно излагавшего процесс перлюстрации трёх пакетов, посланных прусским посланником бароном Мардефельдом в Берлин, секретарём посольства Варендорфом в Кёнигсберг и сотрудником посольства Латдорфом к брату в Ангальтен-бург. Руководитель перлюстрации докладывал: «…Последние два письма без трудности распечатать было можно, чего ради и копии с них при сем прилагаются. Так же де куверт в придворный почтовый амт в Берлин легко было распечатать, однако ж два в оном письме, то есть к королю и в кабинет, такого состояния были, что, хотя всякое… старание прилагалось, однако ж… отворить невозможно было…: куверты не токмо по углам, но и везде клеем заклеены, и тем клеем обвязанная под кувертом крестом на письмах нитка таким образом утверждена была, что оный клей от пара кипятка, над чем письма я несколько часов держал, никак распуститься и отстать не мог. Да и тот клей, который под печатями находился (кои я хотя искусно снял), однако ж не распустился. Следовательно же, я к превеликому моему соболезнованию никакой возможности не нашёл оных писем распечатать без совершенного разодрания кувертов». Кроме умения вскрыть конверты, не повредив их, требовалось после снятия копий придать им первоначальный вид: заклеить, прошить ниткой и опечатать такими же печатями, чтобы не навлечь подозрения адресата. Поскольку дипломаты пользовались множеством печатей (личных и государственных), то нужен был мастер по изготовлению поддельных печатей. В эти годы им был некий Купи. От него требовали высокого профессионализма. Например, в марте 1744 года А.П. Бестужев-Рюмин в связи с получением от Ф. Аша образца, изготовленной Купи печати австрийского посла в России барона Нейгауза, указывал: «Рекомендуя… резчику Купи оные печати вырезывать с лучшим прилежанием, ибо нынешняя нейгаузова не весьма хорошего мастерства».

Между тем Шетарди, видимо, был настолько уверен в своём положении и невозможности прочитать шифр, что ничего подозрительного не замечал. В донесениях своих в Париж он, раздосадованный отсутствием каких-либо успехов своей миссии, начал всё чаще критически отзываться о Елизавете Петровне, её привычках и образе жизни. В одном из них он писал: «…любовь [к] самыя безделицы, услаждение туалета четырежды или пятью на день, повторённое и увеселение в своих внутренних покоях всяким сбродом… все ея упражнение сочиняют (составляют. — В. И.)». Накопив подобный «компромат», А.П. Бестужев-Рюмин в начале июня 1744 года представил императрице доклад о поведении маркиза, сопроводив его подробными выписками из перехваченных донесений. Расчёт оказался точным. Оскорбленная Елизавета тут же подписала уже подготовленный указ главе Тайной канцелярии А.И. Ушакову: «…повелеваем вам к французскому бригадиру маркизу Шетардию немедленно поехать и ему имянем нашим объявить, чтобы он из нашей столицы… в сутки выехал». Алексей Петрович ликовал. В письме М.И. Воронцову он так описывал поведение Шетарди в момент предъявления ему обвинения и указа императрицы: «По всему видно, что он никогда не чаял, дабы столько противу его доказательств было собрано, а когда он оныя услышал, то ещё больше присмирел, а оригиналы, когда показаны, то своею рукою закрыл и отвернулся, глядеть не хотел». Победа А.П. Бестужева-Рюмина была полной. Но было бы нечестным умолчать об одной немаловажной детали. Историк В.А. Бильбасов, в конце XIX века сравнивший перлюстрированные копии донесений Шетарди, которые поднёс Алексей Петрович Елизавете Петровне, с подлинниками этих же писем в Парижском государственном архиве, утверждал, что «в дешифрованных депешах выбрасывались сведения, не подходившие для очернения Шетарди, а сам перевод депеш не всегда верен». Как тут не вспомнить о «хвосте, который вертит собакой».

При «просвещённой государыне» Екатерине II практика перлюстрации успешно продолжалась и развивалась. Дневник её личного секретаря А.В. Храповицкого полон заметок о чтении императрицей перлюстрированных писем. Кроме переписки иностранных дипломатов Екатерина II внимательно следила за корреспонденцией фрондирующих аристократов и, конечно, своего нелюбимого сына Павла Петровича. Например, 27 февраля 1787 года Храповицкий отмечал, что были «показаваны» письмо Цесаревича к графу Чернышёву.

Нередко чтение перлюстрации сопровождалось замечаниями императрицы 31 августа 1788 года государыня «отдали письмо с замечанием, что пребывающий здесь датский министр… врёт много по делам финансовым и тем внушить может Двору своему ложное мнение». В другой раз просмотр донесения того же датского посла встревожил Екатерину II. Оказалось, что дипломат знает о её инструкциях графу Мусину-Пушкину, русскому послу в Швеции. Подозрение пало «на комнатных лакеев». Весьма эмоционально реагировала императрица, если обнаруживала в перлюстрации высказывания, недоброжелательные к ней лично или к управляемой ею стране. Прочитав в донесении австрийского посла в России принца де Линя, посетившего Яссы во время русско-турецкой войны, что русские армии «многочисленны только больными и ранеными», Екатерина II оценила это как злобу «к нам принца». В январе 1789 года она сделала собственноручную надпись на перлюстрированном донесении французского посла: «Никогда ещё не попадались депеши, кои более доказывают злостное расположение Франции противу России». Всего же к концу XVIII в. российские чиновники «чёрных кабинетов» перлюстрировали переписку иностранных дипломатов 30 государств.

С именем Екатерины II связано и учреждение постоянной службы перлюстрации в Российской империи. Этой датой можно считать 1779 год, когда императрица повелела доставлять ей с Санкт-Петербургского почтамта секретно вскрытую корреспонденцию. Постепенно всё более расширялся круг лиц, чья переписка попадала под наблюдение. Этому способствовали и события в Европе. В 1789–1794 годах общее внимание было приковано к революции во Франции. Свержение монархии, арест и казнь королевской четы, кровавый террор под аккомпанемент непрерывно работавшей гильотины, разорение католических храмов, бегство тысяч дворян за границу вызывали ужас, страх и ненависть у всех монархически настроенных и консервативных людей. В России это усиливалось памятью о «пугачёвщине» и боязнью её повторения. Поэтому под подозрение попадало всё, казавшееся необычным и таинственным. Таким, в частности, оказалось дело московских масонов. На протяжении нескольких лет, в 1790–1792 годах, переписка участников кружка А.М. Кутузова, И.В. Лопухина, князя Н.Н. Трубецкого и их идейного главы, выдающегося русского мыслителя и журналиста, Н.И. Новикова подвергалась постоянной перлюстрации на Московском почтамте. Московский почт-директор И.Б. Пестель (отец будущего декабриста) доносил московскому главнокомандующему князю А.А. Прозоровскому: «Совершенно удостоверить могу, что ничего замечания достойного чрез вверенный моей дирекции почтамт… пройти не может». С каждого письма наблюдаемых снимались две копии. Одна направлялась князю А.А. Прозоровскому, другая — в Петербург графу А.А. Безбородко, главному директору почт и одновременно докладчику императрицы в эти годы. Наиболее интересные письма докладывались Государыне.

Но то ли квалификация перлюстраторов оказалась низкой, то ли участники переписки знали об интересе к их корреспонденции, но они стали открыто выражать своё недовольство действиями почтовых чиновников. А.М. Кутузов писал князю Н.Н. Трубецкому из Берлина в апреле 1791 года: «Я не смею говорить откровенно, ибо письма подвержены любопытству подлецов, жаждущих читать оные». В тот же день в письме другому товарищу, И.В. Лопухину, он объяснял свою боязнь писать, чтобы хотелось, тем, что «завелись гнусные и подлые бездельники, старающиеся читать, что мы с друг другом говорим». Едва ли И.Б. Пестелю и его помощникам было приятно читать такие слова. Но гораздо больше волновала их реакция начальства. Оказывалось, что тайна перлюстрации уже и не тайна для тех, за кем следят. Поэтому И.Б. Пестель старался оправдаться. В лучших традициях бюрократии почт-директор доказывал, что московский почтамт тут ни при чём. Он писал А.А. Прозоровскому: «Ваше Сиятельство из письма Кутузова усмотреть изволите, что он крайне недоволен, что его письма весьма неосторожно распечатываются… Я начинаю сомневаться, не распечатываются ли там (в Берлине. — В. И.) сии письма столь неискусным образом, ибо клеем подлеплять не есть способ, употребляемый в России. Хотя и после меня рижский почтмейстер свидетельствует письма, но я уверен, что он своё искусство знает и не подаёт сомнения корреспондентам. Сверх того служит доказательством, что не здешние места тому виною, что корреспонденты московские г. Кутузова подобного неудовольствия не обнаруживают». Говоря о клее, И. Пестель имел в виду фразу из письма А. Кутузова в мае 1791 года Н.Н. Трубецкому: «Последнее ваше письмо распечатано было и бесстыдным образом замазано клейстером».

Знание о наличии перлюстрации многими из тех, чьей перепиской интересовалось правительство, создавало своеобразную ситуацию. Дипломаты подчас составляли ложные донесения, а подлинную информацию зашифровывали или отправляли частным путём. Частные лица вставляли в свои письма мысли, которые, как они надеялись, дойдут до высшей власти путём перлюстрации. Один из московских масонов, будущий сенатор И.В. Лопухин вспоминал впоследствии: «В письме… к приятелю моему повторил я сказанное мною некогда графу Брюсу, что и государи могут ошибаться, и что ежели Государыня, не имея прямого понятия о какой-нибудь доброй вещи… то никак нет долга соображаться с таким её заключением… Я написал сие точно для того, чтобы она прочитала». Уже упоминавшийся нами князь Н.Н. Трубецкой отвечал на негодование А.М. Кутузова вскрытием писем словами: «А впрочем пусть нашу переписку читают. Мы с тобою, мой друг, в политические дела государей и государств не входим, и ведая, что всякая власть есть от Бога, мы повинуемся оной без роптания». Это не значит, конечно, что власть доверчиво относилась к подобным уверениям. Дело тех же московских масонов закончилось обысками, ссылками ряда из них, арестом и заключением в Шлиссельбургскую крепость Н.И. Новикова, сожжением по приказу духовной цензуры 18 656 экземпляров «вредных» книг.

В царствование Павла I перлюстрация иногда приводила к комическим ситуациям. В начале 1801 года было перехвачено письмо из Москвы, содержавшее фразу: «Я был также у нашего Цинцинната в его имении». (Цинциннат — римский патриций, которого предание считало образцом скромности, доблести и верности гражданскому долгу. — В. И.). Любимец Павла I, умный и циничный граф Фёдор Ростопчин решил использовать это для очередной политической интриги. Он представил Павлу дело так, что автором письма был выдающийся государственный деятель 30-летний граф Никита Петрович Панин. Дело в том, что осенью 1799 года молодой дипломат стал вице-президентом коллегии иностранных дел, заместителем Ф.В. Ростопчина. При взбалмошном императоре всякое возможно, и «сумасшедший Федька», как называла Ростопчина Екатерина II, начинает игру против возможного соперника. Осенью 1800 года Панину объявлено «царское неблаговоление». Ему предписано поселиться в селе Петровско-Разумовском, под Москвой. Но Ростопчин помнит немало случаев, когда Павел I внезапно менял свои решения, и опала мгновенно сменялась фавором. Он хочет «утопить» Панина окончательно.

Итак, по версии Ростопчина, автор письма — Н.П. Панин. А «Цинциннат» — князь Н.В. Репнин, генерал-фельдмаршал, один из главных русских полководцев. А раз опальный дипломат и отставной фельдмаршал встречаются, то уж видится пугающий заговор. В таких случаях император скор на решения. 29 января 1801 года Павел I пишет московскому военному губернатору графу И.П. Салтыкову: «Открыл я, Иван Петрович, переписку… Панина, в которой титулует он князя Репнина Цинциннатом, пишет о некоторой мнимой тётке своей (которой у него однако же здесь никакой нет), которая одна только из всех нас на свете душу и сердце токмо и имеет, и тому подобные глупости. А как из сего я вижу, что он всё тот же, то и прошу мне его сократить, отослав подале, да… чтобы он вперед ни языком, ни пером не врал. Прочтите ему сие и исполните всё». Изумленный Панин заявил Салтыкову, что ничего подобного не писал. Московский губернатор доложил Государю. Через неделю, 7 февраля 1801 года взбешённый Павел I вновь пишет Салтыкову: «В улику… посылаю к вам копии с перлустрированных Панина писем, которыми извольте его уличить. И, как я уже дал вам и без того над ним волю, то и поступите…, как со лжецом и обманщиком».

Междутем слухи об этой истории пошли гулять по Москве. И тогда скромный чиновник коллегии иностранных дел Петр Иванович Приклонский обратился к другому любимцу императора — графу Ивану Кутайсову, бывшему брадобрею и камердинеру Павла I. Чиновник объяснял, что автор крамольного письма — он, а Цинциннатом назвал именно Н.П. Панина, поскольку многие называли графа «римлянином». Кутайсов, не питавший особой любви к другому фавориту — Ростопчину, доложил императору. Московская почта подтвердила, что письмо писано не рукою Панина. Разразился скандал. За три недели до гибели Павла I в опалу попал Фёдор Ростопчин. Теперь его выслали в Москву. Казалось, эта история была специально разыграна, чтобы служить иллюстрацией пословицы «Не рой другому яму…». Если же говорить всерьёз, она вновь показывала опасность использования перлюстрации в собственных целях людьми, неразборчивыми в средствах.

В ночь на 12 марта 1801 года Павел I был убит. На престол взошёл Александр I. Началась «либеральная весна», которая коснулась и ведения перлюстрации. Уже 12 апреля Главный директор почт Д.П. Трощинский сообщал московскому почт-директору Ф.П. Ключареву, что согласно распоряжению нового императора «внутренняя корреспонденция, производимая между собою частными людьми и особлива обитателями Империи здешней была отнюдь неприкосновенна и изъята от всякого осмотра и открытия, а что лежит до внешней переписки, в перлюстрации оной поступать по прежним предписаниям и правилам без отмены». Итак, перлюстрация сохранялась для дипломатической и частной зарубежной переписки.

Каковы же были к этому времени правила перлюстрации? Где она проводилась? Вернёмся на несколько лет назад. В 1795 году в царствие Екатерины II между Россией, Австрией и Пруссией был проведён третий раздел Польши. До 1918 года Речь Посполитая перестала существовать как самостоятельное государство. В состав Российской империи вошли обширные области с миллионами жителей. Власть не испытывала доверия к новым подданным. По предписанию князя А.А. Безбородко 25 июня 1795 года учреждались «секретные экспедиции» в губернских городах Минске и Изяславле (сейчас город в Хмельницкой области. — В. И.). Сюда были направлены четыре чиновника, «знающие искусство перлюстрации», а также «отпущены из С.-Петербургского почтамта нужные для сего дела инструменты и материалы». Главные указания состояли в следующем: пакеты, идущие в Петербург, «отправлять в тамошний почтамт, не касаясь к оным», прочие же письма следовало перлюстрировать, «сняв с них копии или же сочиня Екстракты, и те копии и Екстракты доставлять правившему должность генерал-губернатора». Под «Екстракгами» понималось краткое изложение содержания, говоря по-сегодняшнему, конспекты. Наиболее важный материал следовало направлять «Главному Директору почт для донесения Её Императорскому Величеству». В 1796 годутакие же тайные экспедиции были организованы при пограничных почтовых конторах в Бресте, Гродно, Радзивилове (в Ровен-ской обл.), а также в Вильно. Зато «яко уже не нужные» были ликвидированы службы перлюстрации в Минске и Изяславле. При просмотре корреспонденции требовалось обращать внимание на дела о контрабанде, финансовые операции («ввоз ассигнаций»), а «также и о всём том, что вредно узаконениям и государству вообще и частно», дабы «могли быть взяты надлежащие меры». Таким образом, к началу XIX века служба перлюстрации существовала в восьми пунктах империи: Санкт-Петербурге, Москве, Риге, Бресте, Вильно, Гродно, Палангене (Паланга) и Радзивилове.

Между тем, несмотря на либеральные мечтания Александра I, государственные интересы самодержавной монархии требовали, как можно более полных сведений о настроениях обывателей, особенно в неспокойных районах империи. Уже в декабре 1803 года было потребовано «иметь крайнее наблюдение» за перепиской с заграницей жителей западных губерний, перлюстрируя «все иностранные письма». Подозрительным должно было считать «все те, которые заключают в себе какое-либо свободное и непозволительное суждение на счёт Правительства, изъявляемое на него неудовольствие, злоумышленные сношения с иностранцами, условия или соглашения к скопам (возмущениям. — В. И.) потаённых партий, словом вето, что имеет вид наклонности к возмущению тишины и безопасности государственной». В результате секретные экспедиции появились в Белостокской и Подольской почтовых конторах. В июле 1809 года Александр I своим указом министру внутренних дел князю А.Б. Куракину предписал восстановить перлюстрацию в Минской губернской почтовой конторе, «обратив меру сию особенно на тех жителей губернии, кои наиболее привлекают на себя примечание Правительства». В ходе русско-турецкой войны 1806–1812 годов, когда русская армия вошла на территорию Дунайских княжеств, в сентябре 1810 года, по указу Александра I была учреждена секретная почтовая экспедиция в Яссах. Надо сказать, что по примеру своих предшественников Александр I занимался делами перлюстрации сам. Лишь на время своего отсутствия в столице он указал новому министру внутренних дел О.П. Козодавлеву в марте 1812 года передавать копии перлюстрированных писем председателю Комитета министров.

Ещё одним важным объектом наблюдения при проведении перлюстрации, о котором нам известно с конца XVIII в., были части российской армии, участвовавшие в военных действиях, а также жители занимаемых территорий. В январе 1799 г., готовясь к войне с Францией, в корпуса русской армии были направлены помощниками полевых почтмейстеров чиновники, имевшие опыт перлюстрации. Например, в корпус Б.П. де Ласси и в корпус А.Г. Розенберга помощниками почтмейстера 17 января 1799 были командированы из Главного почтового правления Е.И. Киммель и А.П. Штер. Как докладывал Николаю I Главноуправляющий Почтовым департаментом князь А.Н. Голицын после смерти А.П. Штера, тот находился в Главной квартире фельдмаршала А.В. Суворова «для секретного наблюдения за перепискою, проходившую чрез Полевой почтамт нашей армии». Во время заграничного похода русской армии 1805–1807 гг. также были созданы Полевые почтамты, почтмейстеры которых выполняли и функции перлюстраторов. Ещё до начала русско-турецкой войны 1806–1812 гг. последовало распоряжение Александра I 16 августа 1806 г. санкт-петербургскому почт-директору откомандировать к командующим армиями М.И. Голенищеву-Кутузову и И.И. Михельсону по полевому почтмейстеру с помощником «с нужным наставлением… так и по секретной части». 9 февраля 1808 г. началась очередная и последняя русско-шведская война. За несколько дней до этого, 31 января, командующий русской армией Ф.Ф. Буксгевден направил письмо министру внутренних дел князю А.Б. Куракину. В нём сообщалось о указании императора создать при Главной квартире полевую почту для приёма и отправки не только казённых пакетов, но и партикулярных (частных) писем. 11 февраля СПб. почт-директор Н.И. Калинин доложил министру о назначении полевым почтмейстером титулярного советника А. Гиб-нера, его помощником — титулярного советника Шишмарёва, о снабжении их всем нужным для работы Полевого почтамта, а «равно и вещами для секретного употребления» [курсив наш — В. И.]. По мере занятия русской армией шведских владений в Финляндии объем корреспонденции, проходившей через Полевой почтамт, быстро нарастал, поскольку шведские почтмейстеры теперь тоже должны были присылать почту в Полевой почтамт. Уже 14 марта 1808 г. Ф.Ф. Буксгевден просил А.Б. Куракина прислать ещё одного чиновника для Полевого почтамта. В результате в Полевой почтамт из Петербурга был направлен канцелярист Павел Эттер, «по знанию им иностранных языков».

Организация перлюстрации почты, идущей через Великое княжество Финляндское, и впоследствии оставалась в поле внимания российских властей. Организатором перлюстрации являлся финский почт-директор Ладо. Министр внутренних дел О.П. Козодавлев 1 октября 1811 г. сообщил финляндскому почт-директору Высочайшую волю о производстве перлюстрации в Финляндском почтамте. 23 декабря 1811 г. Александр I повелел финляндскому почт-директору «О всех делах чрезвычайных и тайне подлежащих» доносить непосредственно ему. 10 апреля 1812 года О.П. Козодавлев объявил почт-директору «монаршее удовольствие» и «Высочайшую волю», чтобы «он доносил министру внутренних дел не только по делам перлюстрации, но вообще и обо всех секретных своих наблюдениях». 18 мая последовал приказ «наблюдать строжайше за перепискою» шведских комиссаров, прибывших в Финляндию. При этом о производстве перлюстрации и других секретных поручениях почт-директору не должны были знать высшие чиновники Княжества Финляндского генерал-от-инфантерии Г.М. Армфельд, статс-секретарь барон Р.Х. Ребиндер и генерал-губернатор Ф.Ф. Штейнгель.

В 1812 г. полевые почтамты также начали создаваться за несколько месяцев до вторжения Наполеона в Российскую империю. Относительно кандидата в почт-директора для 1-й армии министр запросил литовского почт-директора А.И. Бухарского, ибо «сей последний служил при обоих моих предшественниках и даже при бывшем Главном директоре почт [Д.П.] Трощинском по секретной части, и совершенно всё то, что по оной в подобных сему случаях наблюдать потребно [знает]» [курсив наш — В. И.]. Во время военных действий 1812 г. служба перлюстрации читала письма сановников, военных. Можно отметить, что уже в это время появляются зачатки «алфавита», т. е. постоянного контроля за перепиской некоторых лиц на протяжении ряда лет. Во время заграничного похода русской армии 1813–1815 гг. встала задача контроля за перепиской не только военнослужащих, но и жителей государств, через которые проходили войска. Общее руководство перлюстрационной деятельностью во время заграничного похода осуществлял полевой инспектор почт полковник Ф.О. Доливо-Добровольский. В декабре 1814 г. он рапортовал, что, заведуя «почтовой секретной частью в Саксонии и прочих местах», направил чиновников Полевого почтамта в Лейпциг, Дрезден, Познань, Бромберг [Быдгощ], Плоцк и «другие значительные города» для наблюдения за перепиской. Уже 1 февраля 1813 г. Ф.О. Доливо-Добровольский ставил вопрос о направлении в Варшаву и другие крупные города русских почтмейстеров и необходимости иметь при Главной квартире ещё одного чиновника «совершенно знающего секретную почтовую часть». 23 мая 1813 г. был утверждён новый штат Полевого почтамта, в котором официально числился «чиновник по секретным поручениям». Одним из таких чиновников был А.Е. Баскаков, занимавшийся перлюстрацией ещё в ходе русско-турецкой войны. В результате в Петербург, например, поступали выписки из писем о положении дел во Франции, которые тщательно изучались: некоторые фразы подчёркивались в тексте, отчёркивались сбоку и т. п.

Война с Наполеоном, последующий поход русской армии в Европу, огромный рост международного авторитета России не только не остановили дела перлюстрации, но, напротив, способствовали его расширению. Хотя формально либеральный указ о запрещении читать переписку внутри страны не был отменён, на деле в нём появились различные изъятия. 28 декабря 1813 года министр внутренних дел О.П. Козода-влев в секретном послании управляющему Московским почтамтом, напоминая о неприкосновенности внутренней частной корреспонденции, тут же продолжал: «Из внутренней переписки… подлежат перлюстрации письма только тех лиц, о коих до сего были особые предписания от предместников моих и от меня, или впредь будут».

Власть теперь, главным образом, интересовали суждения и слухи «о правительстве и лицах в оном находящихся», факты злоупотреблений и притеснения частных лиц. Таким образом, перлюстрация приобретала некий благородный оттенок. В условиях, когда воровство чиновников было обыденным делом, когда в салонах пересказывали фразу Н.М. Карамзина «Воруют-с!», люди, вскрывавшие чужие письма, могли успокаивать свою совесть сознанием нужности этого занятия. Министр также вновь напоминал о сугубой секретности перлюстрации. «Надобно, — писал он, — чтоб никто не боялся сообщать через почту мысли свои откровенным образом, дабы в противном случае почта не лишилась доверия, а правительство сего верного средства к узнанию тайны». Для этого предлагалось все задержанные письма, копии и выписки, а также «рапорты по оным», когда надобность в них исчезнет, уничтожать, «так чтобы и следов сих дел не оставалось».

В последующие несколько лет весьма любопытна сохранившаяся переписка по делам перлюстрации министра внутренних дел с управляющим московским почтамтом Д.П. Ру-ничем. Особенно прекрасна здесь некая патриархальность поведения двух высоких чиновников. Министр не то что требует от подчинённого ему чиновника большего объёма сведений, а взывает к его опыту и дружеским чувствам. В одном из первых из них министр восклицал: «Неужели и любезный мой Дмитрий Павлович не может по соображениям своим обратить внимание на чью-нибудь переписку?… Я бы желал, чтобы вы… обратили на сие самое строжайшее и деятельнейшее внимание». Через пару лет он опять просил «любезного Дмитрия Павловича «обратить самое живейшее внимание» на перлюстрацию. Сановника особенно интересовало в тот момент, что и как говорят в Москве о иезуитах (за три недели до этого был издан указ Александра I о высылке иезуитов из обеих столиц. — В.И.), а «также и о других разглагольствованиях». Тут же почтмейстеру протягивался «пряник» в виде обещания показать его письмо вместе с перлюстрацией Александру I, ибо, подчёркивал министр, «моё правило — есть всё подобное доводить» до его сведения. А далее Осип Петрович «отворяет» подчинённому своё сердце, преисполненное любви к императору: «Сверх того, что я ему предан и люблю его от всего сердца, почитаю я для него нужным всё знать, что говорят и как рассуждают». Как тут не вспомнить, что О.П. Ко-зодавлев был не только важным чиновником, но и довольно известным литератором. В свою очередь, Д.П. Рунич жаловался начальнику на трудности выполнения «деликатной работы». Тут и осторожность многих москвичей, не доверяющих почте, и пересылка в огромном пакете на имя кого-либо из чиновников ряда писем разным людям, необходимость «снимать несколько обёрток и делать слепки со многих печатей» и невозможность долго задерживать корреспонденцию на почте, а в результате «малейшее остаётся на перлюстрацию время». Тем не менее Рунич заверял своего «покровителя», что не оставит «всех усилий» своих, чтобы «соответствовать… желаниям вашего превосходительства».

Таким образом, перлюстрация всё больше становилась инструментом политического розыска и политического контроля. Правительство желало знать, о чём действительно думают его подданные. Поэтому первой заботой было сохранение тайны этого предприятия. В такой ситуации даже высокие сановники нередко были вынуждены, получив в подчинение дело перлюстрации, выяснять у своих подчинённых правовые основы этого секретного занятия. Например, личный друг Александра I князь А.Н. Голицын, добавив к своим многочисленным постам должность Главноуправляющего Почтовым департаментом, просил литовского почт-директора сообщить ему «с которого времени, по каким предписаниям и на каковом основании и правилах» перлюстрация производится в подведомственных тому учреждениях. Подобное же донесение составил для князя санкт-петербургский почт-директор.

При новом императоре Николае I внимание к перлюстрации не уменьшается. А.Н. Голицын 2 мая 1826 г. доложил, что на тот момент перлюстрация производилась в Петербурге, Москве, Вильно, Брест-Литовске, Гродно, Каменец-Подольске и Радзивилове. 16 декабря 1826 г. Николай I утвердил «Положение для учреждения при Сибирском почтамте [в Тобольске] Секретной экспедиции» «для наблюдения за перепискою сосланных в Сибирь государственных преступников и их жён». Ещё два «чёрных кабинета» в Сибири были созданы повелением императора 5 июня 1834 г. в Тюмени и Иркутске. Новым толчком для расширения службы перлюстрации стали восстание в Польше 1830–1831 гг. и положение на Кавказе, который также стал местом ссылки для многих неблагонадёжных. Рост перлюстрации шёл по двум направлениям. Во-первых, увеличение объёма просматриваемой корреспонденции. Во-вторых, были созданы новые «чёрные кабинеты» в Минске, Киеве и в Тифлисе (Тбилиси). Перлюстрация в Минске существовала непродолжительное время во время польского восстания. По перлюстрированной переписке, докладывавшейся императору, возникли т. н. «меморандумы», т. е. таблицы, имевшие четыре графы: порядковый номер, от кого и к кому письма, содержание писем, что сделано. В это же время произошло важное усовершенствование в самом процессе перлюстрации. Одной из самых трудоёмких и сложных операций было изготовление поддельных печатей, которые следовало ставить на вскрытые почтовые пакеты после просмотра. В XVIII в. этим занимался резчик, использовавший воск, гипс и свинец. В начале XIX в. была создана специальная масса из серебряного порошка с амальгамой. В 1838 г. состоялся обмен опытом с венским «чёрным кабинетом». Австрийцам были переданы сведения о составе массы для снятия оттисков с печатей, а русская служба получила подробное описание процесса перлюстрации в Вене. Добавим лишь, что работа с этим составом была опасна для здоровья, поскольку масса эта содержала ртуть.

К этому времени произошли изменения в официальном статусе чиновников «чёрных кабинетов». До 1829 г. чиновники «чёрных кабинетов» скрывались под различными официальными наименованиями. 22 апреля 1828 г. был принят новый цензурный устав, согласно которому «Иностранные периодические сочинения всякого содержания, привозимые из-за границы по почте…, подлежат рассмотрению Отдельной цензуры, учреждённой при Почтовом ведомстве». Это стало основанием для секретного доклада князя А.Н. Голицына летом 1829 г. Николаю I «Об устройстве Секретной части». Здесь предлагалось непосредственное руководство перлюстрацией возложить на директора Почтового департамента, а «чиновников, по секретной части употребляемых» распределить под другими наименованиями гласных должностей: цензоров, переводчиков, служащих в экспедиции рестовых писем [отправляемых до востребования]. Последовало Высочайшее соизволение, данное «на Елагином острову 11 августа 1829 г.». Таким образом, всего теперь, "чиновников, по секретной части употребляемых", насчитывалось 33 человека, из них 17— в Санкт-Петербурге. Кроме этого, в Иркутске, Томске и Радзи-вилове перлюстрация была поручена почтмейстерам с прикомандированием в помощь к ним опытных чиновников. В Тифлисе перлюстрацией ведал полевой почтмейстер Отдельного Кавказского корпуса И.Ф. Васильковский. С 1830-х гг. перед перлюстраторами возникла новая проблема: пересылка из-за рубежа реальных или мнимых антиправительственных воззваний. Определился вопрос и с жалованьем. Чиновники перлюстрации теперь получали жалованье «по гласным своим должностям» и из секретных сумм, отпускавшихся на перлюстрацию. Перлюстрация дипломатических депеш оставалась в ведении министра иностранных дел. В МИДе три секретные экспедиции — шифровальная, дешифровальная и газетная (служба перлюстрации) — в 1828 году были объединены в Департамент внешних сношений. Ещё через 18 лет секретные службы в министерстве иностранных дел получили название «Особая канцелярия министерства», а её управление непосредственно подчинялось канцлеру.

В условиях перлюстрации того времени возникало непреодолимое препятствие между её целями и возможностями. Секретных чиновников прежде всего интересовала переписка людей известных, общественно значимых. Но сохранить от них тайну «чёрных кабинетов» было практически почти невозможно. К светскому обществу вполне применима фраза «круг тесен, потому что слой тонок». Таким его делало переплетение родственных и дружеских связей. Два родных брата, Александр и Константин Яковлевичи Булгаковы, московский и петербургский почт-директора, в 1820-е годы руководившие перлюстрацией, поддаваясь искушению, иногда делились с близкими знакомыми секретами, почерпнутыми из перехваченных писем. Особенно славился своей любовью к чтению чужих писем московский почт-директор. В результате в октябре 1823 года князь П.М. Волконский, покинувший перед этим пост начальника Главного штаба русской армии, писал из Парижа генерал-адъютанту, финляндскому генерал-губернатору А.А. Закревскому: «Прощайте, любезный друг, пишите ко мне почаще, через Булгакова, или по оказии, ибо, наверное, наши письма распечатывают на почте, хотя Булгаков нам и приятель, но обязанность его и, вероятно, приказания сие делать заставляют».

Казалось бы, перлюстрация становилась делом почти бесполезным. Но это далеко не так. Желание высказаться, эмоциональное возбуждение нередко брали верх. Известно, что весной 1824 года было перехвачено письмо Александра Пушкина из Одессы своему лицейскому товарищу Вильгельму Кюхельбекеру. Поэт, в частности, писал: «Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пёстрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма (атеизма. — В. И.). Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я ещё встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, что не может быть существа разумного, творца и правителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная». Это послужило одной из причин ссылки Пушкина из Одессы в семейное поместье — село Михайловское.

Письма великого поэта перлюстрировались и в последующие годы. Широкую огласку получила история с письмом Пушкина жене в апреле 1834 года, посланного им из Петербурга в Москву, куда отправилась Наталья Николаевна. Судя по дальнейшему ходу дела, его содержание было доложено Николаю I. Скорее всего, внимание Государя обратили следующие строчки: «Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку, второй меня не жаловал, третий хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю, от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка (сын поэта. — В.И.) будет ладить с порфирородным своим тёзкой (будущим Александром II. — В.И.), с моим тезкой (Александром I. — В.И.) я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями!»

О перлюстрации Пушкин узнал от Николая I. Убеждённый в своём предназначении быть Отцом своих подданных, император сделал замечание поэту по поводу письма к Наталье Николаевне. Пушкин был взбешён и не скрывал своего гнева. 16 мая он писал жене о беседе с домашним врачом по поводу её здоровья, замечая, что тот «входил со мною в подробности, о которых по почте не хочу тебе писать, потому что не хочу, чтоб письма мужа к жене ходили по полиции… На днях получишь письма по оказии (частным образом. — В. И.)». Случившееся не забывалось. Через две недели, 29 мая, поэт вновь замечал: «Лучше бы ты о себе писала, чем о Соллогуб (графиня Н.Л. Соллогуб, к которой Наталья Николаевна ревновала мужа. — В. И.), о которой забираешь в голову всякий вздор — на смех всем честным людям и полиции, которая читает наши письма». В следующем письме жене, 3 июня 1834 года, Пушкин посвятил случившемуся целый абзац, явно рассчитывая, что его мысли узнают в Зимнем дворце: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство буквально. Без политической свободы жить очень можно, без семейственной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя». Наконец, заканчивая большое письмо Наталье Николаевне 11 июня, поэт вновь упоминает об этой истории: «На того (Николая I. — В.И.) я перестал сердиться, потому что, в сущности говоря, не он виноват в свинстве его окружающем. А живя в нужнике, поневоле привыкаешь к… и вонь его тебе не будет противна, даром что джентльмен». Вообще этой истории Пушкин стремился придать наиболее возможное в тех условиях общественное звучание. Он не скрывал происшедшего от своих друзей. В январе 1836 года, то есть через полтора года после истории с перлюстрацией, Александр Сергеевич писал П.В. Нащокину: «Я не писал тебе потому, что в ссоре с московскою почтою». Но, конечно, гнев поэта ничего не изменил в деятельности «чёрных кабинетов».

Наоборот, в обстановке, когда общественная мысль билась над коренными вопросами русской жизни, рождая размышления П.Я. Чаадаева, славянофилов и западников, не забывая декабристов, верховная власть нуждалась во всеобъемлющей, простой и понятной государственной идеологии. Ею стала знаменитая формула: самодержавие, православие и народность. Она объединяла монарха и народ в единое целое. И перлюстрация находила здесь не только своё оправдание, но и предназначение. 30 ноября 1841 года Николай I ознакомился с докладом А.Н. Голицына, управлявшего Почтовым департаментом 23 года. В соответствии с идеологическими потребностями времени здесь содержался настоящий панегирик секретной службе почтовых чиновников: «перлюстрация имеет… целью доводить до сведения Вашего Императорского Величества о злоупотреблениях, совершаемых в разных частях государственного управления, как подчинёнными, так и начальственными лицами, о полезном или вредном влиянии распоряжений министров, о хороших или дурных качествах чиновников, находящихся в составе разных ведомств тайна перлюстрации есть исключительная принадлежность Царствующего. Она освещает Императору предметы там, где формы законов потемняют, а страсти и пристрастия совершенно затмевают истину. Ни во что не вмешиваясь, она всё открывает, никем не видимая, на всё смотрит, чрез неё Государь узнает сокровенные чувства подданных и нужды их, слышит и вопль невинного и замыслы злодея». Как в любой важной чиновничьей бумаге, здесь был ещё скрытый подтекст. Восхваление перлюстрации тут же содержало мысль, что для успеха её она «должна действовать свободно, безбоязненно, следовательно быть отделена от других министерств». Пакеты с перлюстрированной перепиской по-прежнему Главноначальствующий над почтовым департаментом представлял императору.

Перлюстрации придавалось настолько важное значение, что соучаствовать в этом деле приходилось и другим ведомствам. Один любопытный пример. С 1836 по 1853 годы в столице Османской империи Стамбуле имелась при российском посольстве почтовая экспедиция. Здесь скапливались письма как для отправки в Россию, так и пришедшие из неё для отправки в другие страны. Создание почтовой экспедиции было связано с редким пароходным сообщением между Стамбулом и Одессой. Но в результате крайне осложнилась работа «чёрного кабинета» в Одессе. При подходе парохода к порту у одесского почтамта уже выстраивалась очередь клиентов, и задержка в выдаче корреспонденции выглядела малооправданной и подозрительной. В результате в Стамбул был направлен под видом сотрудника министерства иностранных дел цензор Санкт-Петербургского почтамта Франц Иванович Маснер. Глава внешнеполитического ведомства канцлер К.В. Нессельроде распорядился, чтобы российский представитель лично отбирал для перлюстрации почтовые отправления в соответствии с инструкциями МВД. Маснер вскрывал отобранные письма, посол их читал и определял их дальнейшую судьбу. Если необходим был переводчик, то его разрешалось брать только из надёжных сотрудников посольства. К чести российского представителя Аполинария Петровича Бутенева, имевшего ранг чрезвычайного посланника и полномочного министра, он первоначально попытался под разными предлогами переложить эти обязанности на кого-либо из своих сотрудников. Но петербургское начальство этого не разрешило. Пожалуй, это единственный известный нам случай прямого участия российских послов в службе перлюстрации.

В феврале 1855 года скоропостижно ушёл из жизни Николай I. На престол взошёл Александр II. Началось, как писали современники и историки, время «оттепели», гласности, «Великих реформ». Но «чёрные кабинеты» свою деятельность не прекращали. Наоборот дело перлюстрации продолжалось и разрасталось. Во-первых, шёл процесс централизации. В январе 1867 года Александр II утвердил предложение министра почт и телеграфов графа И.М. Толстого о передаче перлюстрации в Варшаве, находившейся «в полном распоряжении наместника в Царстве Польском», в ведение министерства, чтобы усилить наблюдение «за проявлениями общественного мнения относительно последних коренных реформ в Царстве». С 1870 года в связи с передачей почтового ведомства в состав министерства внутренних дел «чёрные кабинеты» окончательно, вплоть до 1917 года, оказались в прямом подчинении министра внутренних дел. На протяжении многих лет ими непосредственно управлял почт-директор Санкт-Петербургского почтамта. В 1886 году управление Цензурой иностранных газет и журналов во всей Империи было впервые возложено на старшего цензора Цензуры иностранных газет и журналов при Санкт-Петербургском почтамте Карла Карловича Вейсмана.

Одновременно государственные интересы требовали расширения контроля за частной перепиской. Начавшийся процесс превращения аграрного общества в раннеиндустриальное, рост городов, строительство железных дорог, открытие всё новых учебных заведений повышали температуру общественной жизни. Проблески будущих социальных землетрясений уже слышались в российском обществе. Почтово-телеграфная связь в новых условиях была важнейшим средством общения членов нелегальных организаций. В конце 1875 года начальник III Отделения и шеф Корпуса жандармов А.Л. Потапов обратился к министру внутренних дел, указывая «на крайнюю необходимость в быстром и своевременном задержании на почте корреспонденции лиц, привлекаемых к делам политического характера, так как эта корреспонденция часто служит единственным вещественным доказательством преступных замыслов её авторов и указывает их соучастников». По докладу министра А.Е. Тимашева 3 января 1876 года Александр II разрешил Главноуправляющему III Отделением указывать лиц, за перепискою которых «иметь в перлюстрационных пунктах самое строгое секретное наблюдение», а выписки сообщать через министра внутренних дел. Сведения «о подозрительных телеграфных сношениях» было предписано собирать через директора телеграфов от начальников станций «без объяснения причин».

Экономическое развитие страны и политические реалии меняли географию перлюстрационных пунктов. В 1837 году была ликвидирована перлюстрация в Тобольске, Томске и Иркутске, как не представляющая интереса. В 1839 году «чёрный кабинет» из Радзивилова был перемещён в Житомир, «как место стоявшее тогда на пути из южных губерний в Варшаву». В 1840 г. была учреждена перлюстрация в Одессе. 2 мая 1848 г. государь дал согласие на восстановление перлюстрации в Радзивилове, поскольку через почтовую контору здесь проходила корреспонденция из Галиции, но в декабре 1859 года её упразднили. 29 января 1867 г. Александр II утвердил предложение министра почт и телеграфов графа И.М. Толстого о передаче перлюстрации в Варшаве, находившейся «в полном распоряжении Наместника в Царстве Польском», в ведение министерства. К концу 1870-х годов «вследствие неблагоприятного для него направления железных дорог» потерял своё значение Житомир. В июне 1878 года с дозволения Александра II было решено перевести «занимающегося там чиновника» в Киев, так как «там необходимо усилить надзор за местною частной корреспонденцией». Одновременно «вследствие особенного возбуждения умов преимущественно в университетских центрах» возникла необходимость образовать перлюстрацию в Харькове. В 1886 году ряд месяцев из-за отсутствия денег не работал перлюстрационный пункт в Тифлисе, созданный в 1840 году. Но поскольку «рациональное секретное наблюдение за стремлениями народонаселения» в этом крае было признано крайне важным, необходимые суммы всё же нашлись. В октябре 1889 года возник перлюстрационный пункт ещё в одном университетском городе — Казани. В связи с проведением Всероссийской промышленной выставки в Нижнем Новгороде Александр III в мае 1894 года дал согласие «на открытие временной перлюстрации в этом городе». В 1894 году секретных чиновников из Вильно перевели в Варшаву. Во второй половине XIX в. резко возрастает объём почтовой переписки и перлюстрации. За 1858–1859 гг. во всех «чёрных кабинетах» империи, кроме Варшавы, было вскрыто и прочитано более 106 тыс. писем и дипломатических депеш, за 1862–1863 гг. более 151 тысячи, за 1864–1865 гг. более 146 тыс. В среднем в день читалось более 200 писем. При этом подчёркивалось, что результат надзора «действителен в высшей степени и представляет осязательные результаты». Расширение масштабов работы потребовало привлечения особо надёжных почтово-телеграфных служащих. В Санкт-Петербурге это стало практиковаться с 1902 г., в Харькове с 1907 г., в Киеве и других пунктах с 1908 г. Ещё одной новой проблемой стало широкое использование революционерами различных видов шифрованной переписки. Рост революционной эмиграции и её связи с Россией повлекли организацию перлюстрации руководителем зарубежного политического розыска П.И. Рачковским с 1885 г. в Париже.

К началу XX века «чёрные кабинеты» оставались в восьми городах империи: Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве, Казани, Киеве, Одессе, Харькове и Тифлисе. Во второй половине 1908 г. перлюстрационный пункт в Казани был закрыт. Осенью 1905 года из-за боязни захвата секретных документов революционными массами был закрыт перлюстрационный пункт в Тифлисе. Его удалось восстановить лишь с января 1909 года на сугубо секретном положении. В Тифлис был направлен «для изучения восточных языков» коллежский секретарь В.К. Карпинский. Молодой, энергичный Владимир Константинович с апреля 1903 года служил в Цензуре иностранных газет и журналов, занимаясь перлюстрацией в Киеве и Одессе. После решения восстановить «чёрный кабинет» в Тифлисе была разработана многоходовая комбинация. Чиновник В.К. Карпинский официально, по прошению, был уволен от занимаемой должности. Затем на основании секретной переписки его причислили к Министерству народного просвещения без содержания. А уже затем направили в командировку в Тифлис. Там Карпинский при содействии руководителей местного жандармского управления подыскал квартиру недалеко от почтамта, подобрал надёжных помощников из почтово-телеграфных служителей и приступил «к полезной и нужной работе».

Перемены на троне требовали вводить в курс секретных дел нового императора. Поэтому сохранились доклады о деле перлюстрации в империи, датированные июнем 1882 и январём 1895 годов. Они рисуют задачи столь деликатного дела, его организацию и роль в поддержании политической стабильности в империи. В докладе от 5 июня 1882 года, в частности, говорилось: «Учреждение перлюстрации, или тайного досмотра частной корреспонденции, пересылаемой по почте, имеет целью представление государю Императору таких сведений о происшествиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи, и такой оценки действий влиятельных лиц, какие официальным путём не могли бы дойти до Его Величества. Достижение этой цели обусловливается полною независимостью перлюстрационной деятельности от каких бы то ни было властей, кроме императорской, ибо в представлении государю копий или выписок из корреспонденции, согласно Высочайшей воле, не стесняются никаким лицам [курсив наш — В.И.], как бы ни было оно высоко поставлено, и как бы оно ни было близко Особе Его Величества Производство перлюстрации… поручается весьма ограниченному числу чиновников, в коих положительно дознаны: 1) безграничная преданность Особе Государя, 2) безусловное сочувствие и повиновение установленному образу правления, 3) полное беспристрастие к родственным или общественным связям, 4) постоянная готовность к труду и к совершенному отчуждению себя не только от светских развлечений, но даже и от всякого общежития (общения. — В. И.), если служба того требует, 5) скромность, необходимая для ограждения перлюстрации от всякого оглашения перед лицами, непосвящёнными в тайну её существования, составляющую тайну Царствующего (Курсив документа. — В. И.) и, наконец, 6) нравственность, умственное развитие и образование, соответственные важной обязанности освещать перед монархом те случаи и обстоятельства, которые, по каким-либо соображениям государственных властей и отдельных лиц, могли бы быть затемнены или скрыты от Его Величества».

21 октября 1894 года на престол вступил последний российский император — Николай II. Через два с половиной месяца, 5 января 1895 года он заслушал доклад министра внутренних дел И.Н. Дурново «О перлюстрации». В основном, текст был переписан с доклада 1882 года. Из новых моментов указывалось, что «на обязанности перлюстрационной части лежит также задержание пересылаемых по почте прокламаций и листков противоправительственного и революционного содержания, а равно старание раскрывать деятельность и замыслы революционеров и других подозрительных в политическом отношении личностей, и вообще доставление Департаменту полиции сведении, дающих ему возможность успешно бороться с революционным движением в России». В этот же день министр внутренних дел получил от Государя следующую резолюцию: «Иван Николаевич. Повелеваю Вам принять из Главного казначейства сто семь тысяч рублей на известное мне употребление.

Пребываю к вам навсегда благосклонным. Николай».

И. Н. Дурново

Любое дело, как известно, требует денег, денег и ещё раз денег. Секретное дело, как известно, требует денег ещё больше. Не были исключением и «чёрные кабинеты». Расходы на перлюстрацию состояли из нескольких частей. Во-первых, на содержание личного состава и различные канцелярские расходы. Во-вторых, на поощрение чиновников в столь нужной государству деятельности. До 1882 года на «негласное жалованье» и небольшие канцелярские расходы отпускалось 92 тысячи рублей в год. Александр III утвердил секретный бюджет в 107 тысяч. С 1894 года Высочайшим соизволением на перлюстрацию пошло ещё 8 тысяч рублей «из секретных сумм, отпускаемых департаменту полиции». С 1910 года секретная сумма из средств Департамента полиции выросла до 28 тысяч. Как никак дело было общее, и Департамент полиции денег на чтение частной корреспонденции российских подданных старался не жалеть. К концу 1915 года общие учтённые расходы на перлюстрацию равнялись 163 338 рублей в год. Из них 108 376 рублей на содержание личного состава и на канцелярско-почтовые затраты, 24914 рублей на вознаграждение косвенных участников (почтово-телеграфных служащих), 9000 рублей на премиальные служащим перлюстрации по итогам года, 10300 рублей полагалось раздать в конце года косвенно причастным и ещё 10746 рублей шли на секретные добавочные пенсии, пособия вдовам и сиротам участников этой секретной службы.

Общее число чиновников перлюстрации к 1913 году было сравнительно небольшим, около 45 человек. Установить их всех персонально достаточно сложно. Дело в том, что все они состояли на официальной службе в цензуре иностранных газет и журналов, входившей с мая 1896 года в состав Главного управления почт и телеграфов министерства внутренних дел. При этом часть чиновников цензуры действительно занималась своими прямыми обязанностями — цензурой иностранных газет и журналов — и перлюстрации не касалась. Другая же, большая часть, в основном занималась перлюстрацией и по совместительству — цензурой. Тем не менее известно, что в Варшаве перлюстрацией занималось восемь чиновников, в Киеве — три, в Москве — восемь, в Одессе — шесть, в Санкт-Петербурге — четырнадцать, в Тифлисе (Тбилиси) — три. Нам удалось установить фамилии сорока одного перлю-стратора[1].

Общее руководство перлюстрацией до 80-х годов XIX века осуществлял почт-директор Санкт-Петербургского почтамта. Но у него было много других обязанностей. Поэтому с 1886 года эту роль выполнял старший цензор санкт-петербургской цензуры иностранных газет и журналов, который формально именовался помощником начальника Главного управления почт и телеграфов и одновременно напрямую подчинялся министру внутренних дел. Эту должность в течение сорока лет, с 1886 по 1917 годы, занимали три человека: тайные советники К.К. Вейсман, А.Д. Фомин и М.Г. Мардарьев.

Карл Карлович Вейсман с женой. Старший цензор СПб. почтамта. Глава службы перлюстрации в 1886–1891 гг.

Карл Карлович Вейсман представлял целую династию почтовых служащих. Его прадед начал службу в почтовом ведомстве в середине XVIII века. Дед и отец были почтмейстерами в г. Перново (Пярну). Карлуша закончил в возрасте 18 лет Перновское высшее уездное училище, а в 20 лет уже состоял чиновником, знающим иностранные языки, в санкт-петербургской цензуре иностранных газет и журналов. Чиновником он, видимо, был весьма добросовестным и через 17 лет стал старшим цензором. К концу службы грудь его украшало множество орденов (Св. Анны трёх степеней, Св. Станислава 2-й и 1-й степени, Св. Владимира 3-й степени, ордена Пруссии и Австрии). Он имел чин тайного советника. По «Табелю о рангах» это был чин третьего класса, равнявшийся генерал-лейтенанту. С 1887 года под его началом служил и единственный, из пятерых детей, сын Отто. В ноябре 1891 года К.К. Вейсман подал прошение об увольнении от службы «по расстроенному здоровью». Ему была пожалована пенсия 3310 рублей в год. Умер он в 1912 году, 75 лет от роду.

Через две недели после подачи прошения К.К. Вейсмана старший цензор А.Д. Фомин получил секретное предписание министра внутренних дел И.Н. Дурново: «Предлагаю Вашему Превосходительству… принять на себя управление почтовою цензурою и секретною частью не только в Санкт-Петербурге, но и над всеми подобными учреждениями в империи, по каковым делам Вы будете иметь непосредственно со мною сношения. Александр Дмитриевич Фомин, сын дворянина и генерала, закончивший привилегированное Училище правоведения, пришёл в цензуру почти в 40 лет, в конце 1884 года. Но зато уже через семь лет возглавил службу перлюстрации. Нёс он службу весьма добросовестно, особенно первые лет 20–25. Достаточно сказать, что за первые 15 лет в цензуре иностранных газет и журналов, по 1898 год, он только дважды брал отпуск: в 1885 году на 14 дней и в 1889 году на два месяца. Лишь с 1899 года он регулярно (раз в два года) отдыхал в течение двух месяцев за границей и в империи. Всего на государственной службе прослужил он 50 лет и 16 дней. Второго июня 1914 года его по болезни уволили в отставку с присвоением чина действительного тайного советника (чин 2-го класса). Это соответствовало генералу от инфантерии и предполагало обращение к Александру Дмитриевичу: «Ваше Высокопревосходительство». Распоряжением Николая II этому старому холостяку была установлена пенсия 5 тысяч рублей в год. Видимо, с Фоминым связана легенда о старичке, который на протяжении нескольких царствований, являлся к новому императору с докладом о перлюстрации в империи. На самом деле, эту миссию выполнял очередной старший цензор, докладывавший министру внутренних дел.

Реальное руководство делом перлюстрации в последние несколько лет ещё до отставки Фомина осуществлял Михаил Георгиевич Мардарьев. Подобно Вейсману, он прошёл в службе перлюстрации все ступеньки служебной лестницы, начав в 23 года, в 1881 году с чиновника, знающего иностранные языки. По словам самого Михаила Георгиевича, первые три года службы в отделении цензуры иностранных газет и журналов при Санкт-Петербургском почтамте он «ничего не знал» о существовании Секретного отдела, ибо «в эти две комнаты никто из лиц, не посвящённых в тайны перлюстрации, не имел доступа». После отставки Фомина в сентябре 1914 года министр внутренних дел Н.А. Маклаков направил Мардарьеву распоряжение: «Предлагаю Вам принять управлению цензурою иностранных газет и журналов и особою при ней частью в империи». Именно ему пришлось давать показания в июне-августе 1917 года по делам перлюстрации в Чрезвычайной следственной комиссии, созданной Временным правительством.

В популярной литературе существуют мифы о поголовном высшем образовании цензоров и их «весьма почтенном возрасте». На самом деле к 1914 году ни один из перлюстраторов не имел законченного университетского образования. Большинство имело за плечами различные училища или гимназии. Почти половина чиновников была в возрасте от 40 до 50 лет. Решающую роль при приёме на службу играли два обстоятельства: знание иностранных языков и политическая благонадёжность кандидата. В одной из докладных записок Мардарьев отмечал, что «для службы по цензуре… и по Особой части при ней знание хотя бы трёх европейских языков необходимо». Среди цензоров были настоящие полиглоты. Особенно выделялся Владимир Иванович Кривош. В одном из документов он писал: «Я владею французским, немецким, английским, итальянским, шведским, мадьярским (венгерским. — В.И), румынским, армянским, всеми славянскими, воляпюк (язык, подобный эсперанто. — В.И.) и эсперанто языками, читаю стенограммы всех главнейших стенографических систем на разных языках». В другом случае Кривош сообщал о владении им 24 языками!

Ещё более важным обстоятельством была политическая благонадёжность. На допросе в Ленинградском ОГПУ в ноябре 1929 года сын архитектора Роберт Швейер рассказывал: «Секретные чиновники в «чёрный кабинет» принимались исключительно старшим цензором и обязательно по рекомендации и под поручительство одного из чиновников кабинета… Я поступил по рекомендации бывшего старшего цензора Вейсмана Карла Карловича, который лично знал меня и мою семью… В редких случаях сотрудники в «кабинет» принимались из наиболее надёжных и проверенных цензоров гласной цензуры». Например, Мардарьев, не имевший человека, готового поручиться за него сразу, вспоминал, что лишь после трёхлетней службы в цензуре он «снискал к себе полное доверие почт-директора Шора (Владимир Федорович Шор был первоначально старшим цензором, а затем почт-директором Санкт-Петербургского почтамта и до 1886 года непосредственно отвечал за всю перлюстрационную службу в империи. — В. И.) и старшего цензора Вейсмана и, по приглашению Шора, принял участие в особом секретном отделе, занимавшемся перлюстрацией». Переход в особый отдел был обставлен целым рядом особых правил. «По принятии меня в число сотрудников, — рассказывал Михаил Георгиевич, — я, как и все другие, вновь поступавшие, дал клятву Вейсману хранить в совершенной тайне всё мне известное о перлюстрации» и «по распоряжению Вейсмана… тогда же представлялся министру внутренних дел», который в частности сказал новому сотруднику: «Тайна перлюстрации есть государева тайна». Стоит подчеркнуть, что поскольку это была государственная тайна, то внешне в служебном формуляре это никак не отражалось.

К началу XX века возникают настоящие «трудовые династии» на ниве перлюстрации. О.К. Вейсман, Н.В. Яблочков и Э.К. Зиверт — чиновники «чёрных кабинетов» начала XX века — были соответственно сыновьями старшего цензора Санкт-Петербургского почтамта К.К. Вейсмана, руководителей московской и киевской цензуры В.М. Яблочкова и КФ. Зиверта. Ставший сам старшим цензором и служивший в Москве и Одессе, действительный статский советник Ф.Б. Гольмблат шёл по стопам отца, действительного статского советника, старшего цензора петербургской цензуры в 70-е годы XIX века Б.Р. Гольмблата. Цензор Л. X. Гамберг был племянником жены К.К. Вейсмана. Брат Михаила Мардарьева Николай также служил по перлюстрации в Вильно, Казани и Киеве. Знакомство с архивными материалами создаёт впечатление, что в реальной жизни при всех строгих инструкциях родственные связи иногда играли более важную роль, чем хорошее знание иностранных языков. Например, в аттестате Эриха Зиверта об окончании Киевского реального училища по английскому, немецкому и французскому языкам стоит оценка «удовлетворительно», а попытка продолжить обучение в Киевском политехническом институте закончилась через полгода.

Действительный статский советник Гамберг Леопольд-Отто-Карл Христианович, младший цензор СПб. почтамта. Занимался перлюстрацией

Кроме официальной перлюстрации на местах процветала «местная самодеятельность». Руководители жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов привлекали к сотрудничеству начальников местных почтово-телеграфных контор для просмотра корреспонденции «неблагонадёжных» и подозрительных лиц. Начальник Воронежского ГЖУ в 1910 году просил о награждении почтового чиновника Соловьева «при посредстве которого получаются секретно для просмотра письма, идущие по указанным ему заранее адресам и чрез него же ведётся наблюдение за лицами почтового ведомства». Начальник Нижегородского охранного отделения в ноябре 1908 года обращался к директору Департамента полиции М.И. Трусевичу: «Вступив в исполнение должности в феврале сего года, я тогда же обратился с просьбой об оказании мне содействия в деле политического розыска к начальнику местной почтово-телеграфной конторы… Сергею Петровичу Орлову, который… оказывает мне весьма ценные услуги, как по перлюстрации, так и по выяснению других секретных сведений». Примеров подобных докладных можно было бы приводить достаточно много.

Пора рассказать теперь о том, как проходил процесс перлюстрации. Прежде всего, чьи письма отбирались для вскрытия? Согласно секретным правилам, безусловно, нельзя было вскрывать письма трёх человек в Российской империи: Государя императора, министра внутренних дел, начальника Третьего отделения, а после его упразднения директора Департамента полиции. Корреспонденция всех остальных подданных, в том числе и членов императорской фамилии, при необходимости могла быть прочитана. Известно, что в некоторых случаях новый министр внутренних дел обнаруживал в кабинете предшественника копии своих собственных писем предыдущих лет. О перлюстрации своих писем в начале XX века упоминал Великий князь Николай Михайлович, известный русский историк. По утверждению С.П. Белецкого, Николай II распорядился перлюстрировать корреспонденцию своего брата Михаила, находившегося в тот момент за границей. В период Первой мировой войны дополнительные средства были специально выделены пункту в Тифлисе для перлюстрации писем дяди царя, Великого князя Николая Николаевича, командовавшего в то время Кавказским фронтом.

Это приводило к любопытным казусам. Не возражая против практики перлюстрации своих писем, товарищ министра внутренних дел и командир Корпуса жандармов П.Г. Курлов, директор Департамента полиции в тот момент С.П. Белецкий жаловались Фомину и Мардарьеву на небрежное обращение с конвертами. В частности, П.Г. Курлов просил лишь об одном, «чтоб они не носили явных признаков вскрытия». В такой ситуации перлюстрация довольно широко использовалась в личных целях. По воспоминаниям государственного секретаря С.Е. Крыжановского, П.А. Столыпин распорядился распространить перлюстрацию «на членов… семьи, особенно брата Александра (Александр Столыпин — известный журналист. — В. И.) и брата жены, Алексея Нейгардта». Эта история имела своё продолжение. После гибели Столыпина в сентябре 1911 года Крыжановский и директор Департамента общих дел МВД А.Д. Арбузов вместе с Александром Столыпиным и Алексеем Нейгардтом разбирали в кабинете покойного его бумаги. Внезапно в одном из ящиков письменного стола Крыжановский увидел кипу списков с писем шурина премьера. Ситуация складывалась крайне неловкая, но государственному секретарю вместе с Арбузовым удалось незаметно сунуть «компромат» в кучу бумаг, подлежащих возвращению в МВД.

Вся перлюстрация делилась на «алфавит» и случайную выборку. «Алфавит» означал список лиц, чья корреспонденция подлежала обязательному просмотру. «Алфавит» составлялся, в основном, министром внутренних дел и Особым отделом Департамента полиции. По стране он, в разные годы, насчитывал от 300 до 1000 фамилий и адресов. В него входили деятели революционных, либеральных и монархических партий, редакторы газет и общественные деятели, депутаты Государственной думы, члены Государственного совета, придворные, генералы и т. д. При случайном отборе опытные почтовые работники обращали внимание на объём письма, почерк, адрес корреспондента и отправителя. Особый интерес вызывали письма, направленные в центры зарубежной революционной эмиграции (Женеву, Париж), адресованные «До востребования», надписанныет. н. «интеллигентным почерком» или на пишущей машинке. Существовало понятие «нюха», приобретаемого годами практики.

Как уже говорилось, до 1902 года письма отбирали сами сотрудники «чёрных кабинетов». Когда этим стали заниматься почтово-телеграфные служащие, они передавали их в «чёрные кабинеты» через доверенных сторожей или через одного из отборщиков. Особая ситуация на протяжении ряда лет была в Петербурге. Здесь отобранные письма сосредотачивались в экспедиции международной корреспонденции. Рядом с ней находилась небольшая комната, куда несколько раз в день в определённое время приходил дежурный по «чёрному кабинету». В капитальную стену, разделявшую эти помещения, был встроен особый шкаф. Он открывался при помощи специального железного кнута, расположенного у самого пола, и выходившего в оба помещения. В условленное время шкаф открывался с обеих сторон. В одну половину клали письма, передаваемые для перлюстрации, в другую — корреспонденцию, уже обработанную в цензуре. За несколько лет до революции экспедиция переехала в другое помещение и обмен теперь проходил особыми пакетами, которые носили сторожа цензуры.

Сам «чёрный кабинет» в столице располагался в главном здании Санкт-Петербургского почтамта. Здесь на третьем этаже находилась официально цензура иностранных газет и журналов. Её помещение делилось на две части. В первой половине из шести комнат, прихожей и кухни занимались цензурой иностранных газет и журналов. Отсюда можно было войти в кабинет главного цензора. За его спиной имелся встроенный в стену большой шкаф казённого типа. Это и был замаскированный проход в секретную часть цензуры. Она состояла из четырёх комнат, где работало в начале XX века 12–14 чиновников-перлюстраторов. Другой вход в секретную половину был возможен через кухню, где также имелся в стене подобный шкаф и постоянно дежурило несколько сторожей.

Каждый день в «чёрных кабинетах» вскрывалось от 100 до 500 писем при почтамтах Варшавы, Киева, Москвы, Одессы, Харькова, Тифлиса, и от 2000 до 3000 писем в Петербурге. Поступившую корреспонденцию надо было вскрыть, прочитать, при необходимости сделать выписки (так называемый «меморандум»), сфотографировать, проявить скрытый «химический» текст, расшифровать (если текст был зашифрован), вернуть в конверт, заклеить и вернуть на почтамт для дальнейшего следования по назначению. Вся эта работа предполагала теснейшее сотрудничество с особым отделом Департамента полиции. Разделение обязанностей не зависело от официальных чинов, а определялось приобретённой квалификацией. Например, Роберт Швейер и барон Федор Тизенгаузен специализировались на вскрытии и заклейке корреспонденции.

Конверты вскрывались особыми косточками, отпаривались паром, отмачивались в ванночках. В начале XX века два важных изобретения в технике перлюстрации сделал упоминавшийся выше Владимир Кривош. Во-первых, он предложил новый способ вскрытия писем с помощью специального аппарата наподобие электрического чайника. Теперь цензор в левой руке держал конверт над струёй пара, а в правой тонкую иглу, которой осторожно отгибал клапаны. Кстати, поссорившись с непосредственным начальством и будучи вынужденным в конце 1911 года уйти со службы, он поучал одну из своих знакомых, как избежать перлюстрации: «Письма заделывайте покрепче… приклейте синдетиконом бумажки под клапаны конверта внутри, а снаружи на конверте чёрным карандашом напишите свой адрес на карманах клапанов, от пара карандаш посинеет, можно скорее избегнуть вскрытия письма». Парадокс заключался в том, что данное письмо было перлюстрировано, а данная выписка стала дополнительной уликой против Кривоша, которого подозревали в передаче сведений о перлюстрации в прессу. Но пока Кривош служил, он рационализировал также технику изготовления состава для печатей, которые наносились особенно на дипломатическую почту. Всё тот же барон Ф.Г. Тизенгаузен, считавшийся лучшим специалистом по вскрытию дипломатической почты, вспоминал, что «до 1908 года при манипуляциях с подделками печатей практиковался состав серебряной амальгамы, а после по предложению Кривоша была введена медная амальгама, которая была и удобнее, и дешевле». За эти новации в 1908 году Кривош получил орден св. Владимира 4-й степени «за выдающиеся отличия». При этом он умудрился снять и сохранить у себя фотокопию с подлинника всеподданнейшего доклада о своём награждении. Между тем, по словам А.Д. Фомина, там было «неосторожно упомянуто о способах вскрытия корреспонденции» и, кроме того, имелась собственноручная помета Николая II «согласен».

Большинство писем после вскрытия задерживалось в «чёрном кабинете» не более двух часов. Содержавшие интересные сведения откладывались для снятия копий отмеченных мест. Такие копии назывались «меморандумы». Просмотренные письма заклеивались и в одном из уголков или на ребре ставился условный знак — точка (так называемая «мушка»), для того чтобы не подвергать письма вторичной перлюстрации. Письма с химическим текстом или с шифром фотографировались или отправлялись в Особый отдел Департамента полиции. После 1905 года особое внимание уделялось секретности пересылки материалов из провинции в Санкт-Петербург, Фомину или Мардарьеву. Копии и выписки вкладывались в конверт с надписью «Его Превосходительству С.В. Соколову». Этот конверт вкладывался во второй конверт с печатным адресом «В отдел доставки высочайшей корреспонденции» и отправлялся в Санкт-Петербург обычно от имени начальника местной почтовой конторы. Были даже указания отправлять секретные материалы в трёх конвертах, представлявших своеобразную «матрёшку». В этом случае, на самом верхнем конверте имелась надпись: «В канцелярию С.-Петебургского почт-директора», второй пакет адресовывался в цензуру иностранных газет и журналов и лишь на третьем конверте предлагалось надписывать фамилию адресата. При этом второй и третий пакеты надлежало запечатывать лично печатью местного старшего цензора. Подобные же меры предосторожности принимались при доставке выписок в Министерство внутренних дел. Один из секретарей министра внутренних дел рассказывал: «Ежедневно в кабинет министра подавался мною большой толстый конверт листового формата, запечатанный сургучной печатью с неизвестным мне гербом без инициалов. Сам я приходил на службу в девятом часу утра и уже находил этот пакет у себя на столе». На этом конверте типографской краской была напечатана фамилия министра. Секретарь был предупреждён, что вскрывать этот конверт он не имеет права. На деле внутри первого конверта имелся ещё один с короткой надписью «Его Сиятельству».

Перлюстрационные пункты с начала XX века трудились одновременно на несколько ведомств. На первом месте стоял Департамент полиции МВД, но получателями информации также выступали министерство иностранных дел, военное и морское. Этих заказчиков больше всего интересовала дипломатическая корреспонденция. Для вскрытия дипломатических баулов и пакетов из военного министерства были присланы копии ключей. С важных документов делались фотоснимки. Именно с дипломатической почтой был связан один из казусных случаев. Однажды чиновник, производивший перлюстрацию, уронил в дипломатический баул золотую запонку с монограммой «О.В.», не заметив этого. Почта была вновь запечатана поддельными печатями и отправлена по назначению. Каково же было удивление чиновника, когда через некоторое время опять вскрыв этот баул, следовавший в обратном направлении, он обнаружил свою запонку в целости и сохранности. Возможно, получатели корреспонденции решили, что запонку потерял один из дипломатов, отправлявший почту. Перлюстратор (это, как я считаю, был Отто Карлович Вейсман) с облегчением и удовольствием вернул драгоценный предмет на законное его место и поставил на баул новые поддельные печати.

Насколько полезна была перлюстрация для целей политического розыска? В докладах и памятных записках напоминалось о ряде крупных дел, открытие которых начиналось с прочтения частной корреспонденции. Уже в эмиграции бывший начальник Киевского губернского жандармского управления генерал В.Д. Новицкий вспоминал, как в 1883 году была задержана корреспонденция на имя одного из арестованных. С её внимательного прочтения началось дело польской нелегальной марксистской организации «Пролетариат». Благодаря прочитанному на санкт-Петербургском почтамте письму студента П. Андреюшкина своему приятелю в Харьков была арестована группа Александра Ульянова и сорвано готовившееся ими покушение на Александра III в марте 1887 года. Цензор Григорий Люби на протяжении 18 лет, вплоть до своей смерти в 1905 году, получал особые наградные в сумме 400 рублей в год.

Но поскольку перлюстрация была делом абсолютно секретным, следствие никогда не ссылалось на перехваченную корреспонденцию. Даже охранные отделения и жандармские управления на местах получали из Департамента полиции полученную с помощью перлюстрации информацию с пометкой «агентурные данные». Иногда это даже мешало привлечь к ответственности инакомыслящих, чтобы не раскрыть источник сведений. Характерна в этом плане история капитана пограничной стражи Н.А. Иванова. В августе 1872 года Александру II была представлена выписка из письма Н.А. Иванова петербургскому приятелю, штабс-капитану А.Г. Шебанову. Офицер не щадил ни правительство, ни местные власти. О императорской фамилии он писал в следующих словах: «Россия отдана на разграбление громадной шайке мошенников, облечённых властью. Солидарность всех членов этой разбойничьей банды покоится на соблюдении династических интересов». Одесскую полицию капитан именовал шайкой «воров и грабителей», поощряемой «жандармами и министром внутренних дел». По распоряжению Государя был направлен запрос, без указания причины, начальнику Одесского жандармского управления с просьбой дать сведения о Иванове и его отзыве о одесской полиции. Оказалось, что неблагонадёжный корреспондент — сын жандармского подполковника, а его родной брат — помощник начальника Курского ГЖУ. Сам Иванов — человек характера «вспыльчивого и довольно заносчивого». Но его характеристика одесских блюстителей порядка ничего необычного не представляет, ибо «сама полиция, — по словам начальника Одесского ГЖУ, — даёт повод подобным образом отзываться о ней… всем живущим в Одессе». В результате императору доложили, что за Ивановым установлен «негласный надзор».

В конце ноября 1872 года было перехвачено новое письмо капитана с ещё более резкими выражениями. Он, в частности, писал: «Мы, русские, настоящее тесто: нас месят и мнут, как угодно, а мы только кряхтим и почёсываемся… Пусть нам дадут свободу, пусть церковь не вмешивается в гражданский быт общества и пусть самоуправление получит возможность вести дело без вмешательства со стороны администрации, пусть, наконец, дадут, нам свободу мнения и слова». К меморандуму имеется приписка командира корпуса жандармов Н.В. Левашёва: «Высочайше поведено сообщить министру финансов (корпус пограничной стражи подчинялся министерству финансов. — В.И.) об удалении его (Иванова. — В.И.) из этой местности». В результате «злоязыкий» офицер был отчислен от должности, ему прекратили выплату жалованья и предупредили о скорой отставке без объяснения подлинной причины, но из Одессы удалить не решились. Но Иванов не унимался. Через год было перлюстрировано ещё два его письма. В одном из них была фраза о «глупом и близоруком» правительстве, а в другом он писал своему адресату: «Я нисколько не сомневаюсь, что у нас на почте вскрывают письма. Правительство наше или лучше сказать, та воровская шайка, которая захватила власть в свои руки, способно на всё гадкое». Резолюция Александра II на этой выписке явно отражала раздражение и даже некоторую усталость императора от неугомонного офицера: «Опять от известного нам Иванова? Придётся выслать его куда-нибудь подальше». Но решительный замах закончился ничем.

История службы перлюстрации императорской России закончилась в дни Второй российской революции 1917–1922 гг., в конце февраля 1917 года. Первое время после свержения режима цензоры по привычке ещё приходили на службу, но указаний от нового правительства не было. Уже в марте в провинции новая революционная власть вела допросы чинов перлюстрации. 19 июня 1917 года следователь Чрезвычайной следственной комиссии, созданной Временным правительством, начал первый допрос М. Г. Мардарьева. Приказом по Министерству почт и телеграфов от 10 июля 1917 года цензура иностранных газет и журналов была упразднена, а 38 её служащих с 16 марта 1917 года были оставлены «за штатом». Новое правительство России хотело придать перлюстрации исключительно законный характер. Но это стремление оказалось очень кратковременным. 25 октября 1917 года в результате очередного политического кризиса власть взяли большевики. После нескольких месяцев ведомственной неразберихи перлюстрация была поставлена на службу новой власти. Это была уже другая глава в её истории.

Анатолий Фомушкин Страницы истории филёрской службы политической полиции (1880–1917 годы)

Полицейская профессия агента наружного наблюдения относится к категории древнейших, она неразрывно связана с историей самой государственности, уходит своими корнями в далёкое прошлое. И всегда на службе государства находились люди, посвятившие себя добыванию тайным способом сведений о поведении отдельного лица (группы лиц), заподозренных в антигосударственной деятельности. По-разному называли этих людей, несущих свою нелёгкую и опасную службу и днём, и ночью, и в жару и холод, скрытно наблюдая за перемещениями наблюдаемых.

На Руси в XVII–XVIII веках их именовали лазутчиками (соглядатаями), позднее в России в XIX веке пришли на смену иностранные слова «агент», «шпион», «филёр», ещё позднее — «шпик». Этот ярлык был намертво прикреплён к полицейскому разведчику в дореволюционной России как презрительно-унизительная кличка, как ответная реакция наблюдаемых на крадущуюся «тень филёра за спиной», на неотвязную и опасную полицейскую ищейку. И до сих пор в кино, на телеэкране мы встречаем образы неких субъектов в «гороховом пальто» (по выражению великого сатирика М.Е. Салтыкова-Щедрина), неумело идущих по пятам за обязательно умным и ловким революционером, который чуть ли не поминутно их обманывает. В действительности же, как свидетельствует история борьбы царской охранки с революционным движением, подобная картина, мягко говоря, не вполне соответствует истине.

По нашему убеждению, филёры — «неусыпное око государево», несмотря на противоречивые морально-этические их характеристики, недостаточную «интеллигентность» и прочее, что единодушно отмечали современники, их деятельность, тем не менее, заслуживала более глубокого осмысления. Рассматривая вопросы эффективности службы наружного наблюдения, вполне уместно сослаться на мнение такого маститого руководителя розыска, как А.И. Спиридо-вич. В своей книге «История большевизма в России от возникновения до захвата власти» (1883–1903 — 1917) он писал: «Разъездные агенты и доверенные лица ЦК ездили по России, посещали наиболее интересные для партии пункты, но от поездок этих для партии было больше вреда, чем пользы. Почти всегда путешествующий в это время агент ЦК сопровождался наблюдением за ним «филёрами» какого-либо крупного розыскного органа, что вело к раскрытию и мест и лиц, которые разъездной агент должен был посетить, с которыми должен был повидаться…». При всём критическом отношении к позиции заинтересованности автора этих строк в защите чести жандармского мундира, при всей очевидной категоричности его выводов, нельзя не согласиться с тем, что филёры представляли собой значительную силу в отлаженном полицейском механизме.

Вообще о работе интересующей нас части этого механизма следует сказать, и не только с позиции противоборствующей охранке стороны, а и увидеть результаты таковой глазами нейтральных исследователей. В составе «Комиссий по охране, перевозке и разработке политических архивов», созданных в марте 1917 года, находились историки, юристы, журналисты. Именно благодаря остроте их восприятия и литературному мастерству мы можем слышать теперь их голоса издалека, их образное повествование об ошеломляющем, шоковом впечатлении от знакомства с жандармскими архивами. Вот, например, как пишет об этом один из членов упомянутой выше комиссии: «И только теперь — на раскопках погибшей империи абсолютизма видишь, под каким стеклянным колпаком и под каким зорким глазом всевидящего Аргуса протекала в те годы наша жизнь……Жандармы во всякую минуту знали, где мы находимся и с кем встречаемся и в кого мы веруем… Вы испытываете смешанное чувство подавленности и восхищения, какое испытывает человек, стоя перед стальной машиной, перед хитрым, точным и во всех частях целесообразным механизмом. Какое это было великолепное и стройное учреждение в неуклюжей и громоздкой бывшей империи российской, — учреждение совсем не бюрократическое, хотя убивающее жизнь, хотя и мертвящее, но само по себе совсем не мёртвое, и как это ни странно звучит, по-своему творческое».

Таких точных и метких оценок «охранного» труда можно было бы приводить не мало, но мы ограничимся ещё лишь одной из статьи В.П. Кранихфельда, опубликованной в журнале «Былое». Интересна эта статья, прежде всего, потому, что посвящена памяти В.Я. Яковлева-Богучарского, бывшего народовольца, участника революционных кружков, одного из первых редакторов журнала, на которого в 3-м Делопроизводстве департамента полиции было заведено дело № 497 об отставном поручике Василии Яковлеве. Кроме того, в статье приводятся данные о филёрском наблюдении. В. Краних-фельд, ознакомившись с делом, пишет: «Какое пристальное внимание к человеку! Куда Яковлев поехал; к кому заходил; что сказал; о чём написал в своём частном письме; что ему ответили на это письмо; какие у него существуют предположения и намерения — обо всём этом у департамента полиции имеются самые точные сведения, расположенные в образцовом хронологическом порядке. Как историк я не могу не оценить этого архивного богатства и той кропотливой и усердной тщательности, с какой она коллекционировалась и группировалась. Но, как гражданин… я с содроганием ощущаю человеческие слезы и человеческую кровь, которыми пропитаны плоды этого департаментского творчества… Какие, наконец, огромные суммы из государственной казны тратились на добывание этих материалов, когда, например, одна только поездка больного Яковлева-Богучарского из Москвы в Минеральные Воды летом 1895 года вызвала командировку по следам наблюдаемого шести филёров под командованием седьмого, опытного агента охранника Медникова». Видимо, большое значение придавала охранка наблюдаемому, если был выделен для поездки такой усиленный филёрский наряд, во главе с самим Е.П. Медниковым.

В вышеупомянутой статье есть и другой примечательный эпизод филёрской слежки за Яковлевым-Богучарским во время его приезда в Воронеж. Из дневника филёра: «25 августа 1895 года Яковлев (кличка "Борода") отправился на извозчике на квартиру Кранихфельда; через полчаса Яковлев вышел оттуда с запасным рядовым из купеческих детей Михаилом Ивановичем Гуровичем и поехал с ним в гостиницу "Гранд-Отель». Затем Гурович вышел проводить Яковлева», причём добросовестный филёр не преминул отметить, что расставаясь с Яковлевым, «Гурович остановился и проводил его долгим и пристальным взглядом». Интересно, что именно этот штрих вместе с некоторыми другими подробностями позволили Кранихфельду придти к выводу, что Гурович — агент царской охранки «Харьковец». «Тайные розыски, или шпионство, есть надёжнейшее и почти, можно сказать, единственное средство; для тайного розыска или шпионства употреблять людей хорошей нравственности, имена коих ни под каким видом или предлогом не должны быть известны; оные люди должны получать хорошее жалованье». Так излагал свою точку зрения выдающийся организатор и теоретик декабризма полковник П.И. Пестель в «Записках о государственном правлении».

Характер исполнения тайных полицейских функций органами МВД России за 115 лет своего существования (1802–1917) изменялся в соответствии с меняющейся политической и оперативной обстановкой, с учётом имеющихся средств. Однако на протяжении всей истории царской полиции практика использования наружного наблюдения, начиная от первичных, несовершенных его форм и методов в дореформенный период (до 1861 года) и кончая наивысшим развитием системы филёрской слежки в конце 1890-х и начале 1900-х годов, сохранялась неизменной.

В дореформенный период наружное наблюдение, преследуя узкие цели, применялось эпизодически, не существовало ещё профессионально организованной и чётко отлаженной оперативном слежки за подозреваемыми в антиправительственной деятельности. Об этом свидетельствуют, например, исследования историка И.М. Троцкого, который считает, что полицейское наблюдение в «центральной шпионской конторе» (так называл III отделение А.И. Герцен) вообще было поставлено примитивно. При этом автор констатирует ведущую роль наружного наблюдения в общей системе сыска, обращая одновременно внимание на «низкий уровень отчётов…», их донесения не выходили из пределов данных наружного наблюдения или сообщений о «толках» и «слухах». Никакой внутренней агентуры, дававшей впоследствии столько ценных для охранки сведений, не существовало. Подобную точку зрения разделяет исследователь Н.П. Ерошкин: «за годы борьбы с революционным движением совершенствовалась деятельность органов политического сыска. Ведущая роль в розыскных мероприятиях отводилась филёрской службе» (правда, агентов наружного наблюдения тогда так ещё не называли. — А. Ф.). Филёры выслеживали революционеров, устанавливали места их жительства, явки, связи, а затем, совместно с полицией, осуществляли мероприятия по провокации и аресту».

В книге «Революционеры 1870-х годов» (Сборник воспоминаний/ Сост. В.Н. Гинев. Л., 1986) так, например, выглядит описание провала конспиративной квартиры народников-«землевольцев» в Саратове в 1874 году: «… 22 мая Саратовское жандармское управление получило из Ярославля телеграмму с просьбой проследить, не появятся лив Саратове два лица, распространявшие в Ярославле запрещённые книги. В Саратове в мае 1874 года под видом сапожной мастерской была устроена брошюровальня, доставлявшихся из московской типографии И. Мышкина отпечатанных листов пропагандистских книг. Эта же мастерская служила главной явкой для приезжающих столичных революционеров…. После получения телеграммы жандармы стали следить за обитателями дома. Последние, кстати, обращали на себя внимание тем, что были мало похожи на сапожников. Первое же появление полиции в мастерской с целью проверки паспортов привело к провалу, была найдена книга Бакунина «Государственность и анархия». В приведённом сообщении конкретно не указаны методы слежки за «сапожниками», проводившейся жандармами. Однако из других источников известно, что с этой целью использовались жандармские унтер-офицеры, переодевавшиеся в штатское платье и пригодные для слежки по своим личным качествам. Об этом, кстати, вскользь говорит генерал А.И. Спиридович, не упоминая, когда именно «штатские филёры» заменили жандармских унтер-офицеров, эпизодически участвующих в наружном наблюдении. Косвенным доказательством факта использования унтер-офицеров для слежки, а также при арестах и обысках может служить, как нам кажется, известная картина И. Репина «Арест пропагандиста». Один из его участников — молодой человек в костюме с галстуком-«бабочкой» — по своему облику и манере поведения несомненно относится к категории первых филёров в российской провинции. Из воспоминаний старых революционеров-подпольщиков известно, что практика использования жандармских унтер-офицеров для наблюдения имела место не только в 1870-е, но и позднее, в 1890-е годы. Правда, по-прежнему, при этом сохранялся в провинции принцип своеобразной конспирации — идти по линии наименьшего сопротивления. Вот как описывается такая практика Ц.С. Зеликсон-Бобровской, которая после своего ареста в Харькове (1899) и почти годичного содержания в тюрьме, высылается на родину (г. Велиж, Витебской губернии) и попадает под негласный полицейских надзор: «…Пропадавшие до тех пор в Велиже от безделья, два жандарма-унтера очень, видно, мне обрадовались. Поочерёдно стали сидеть на лавочке возле дома родителей. Как ни трогательны были унтеры моего родного города в своей первобытной простоте, уйти при таких условиях незаметно было всё же трудно. Исчезновение моё было бы связано с большими неприятностями для родных».

Однако посмотрим, как обстояли дела в рассматриваемый период с полицейским наблюдением в столице империи. В воспоминаниях активных революционеров того времени мы не увидим слова «филёр», зато часто встречаются «шпионы», «шпики». Вот два наиболее характерные в этом отношении эпизода из описанной Г.В. Плехановым политической демонстрации 1876 года у Казанского собора. В первом примере говорится о крестьянине Якове Потапове — знаменосце на демонстрации, который был вынужден скрываться от полиции: «Потапов сел в конку, считая себя уже в безопасности. Но за ним следили шпионы. Пока он был не один, они держались на почтительном расстоянии, а когда спутники его удалились, шпионы бросились за конкой и, остановив её, арестовали Потапова». Во втором примере Г.В. Плеханов делится своими мыслями о конспирации в революционном движении и, в частности, о методах ухода от наружного наблюдения: «Проследить же на улице кого-либо из этих потрясателей [так автор здесь называет революционеров, потрясавших основы царизма. — А. Ф. ] было не так-то легко, потому что они на сей конец прибегали к особым мерам в виде проходных дворов, извозчика, внезапно взятого в таком месте, где другого извозчика не было, и где, таким образом, следовавший за потрясателем пеший шпион по необходимости должен был отстать от него, и пр., и пр.».

На интересующую нас тему рассказывает известный князь П.А. Кропоткин: «К концу 1873 года аресты участились… Мы потеряли Перовскую, Синегуба и двух других товарищей… Жандармы стали очень бдительными и сразу замечают появление студента в рабочем квартале. Среди рабочих шныряли шпионы и зорко следили за нами». Представляет интерес и другой эпизод из воспоминаний П.А. Кропоткина: «Я знал, что за моей квартирой (на Малой Морской) следят, но рассчитывал, что полиция явится с визитом поздно ночью и что поэтому, в сумерках, под вечер, мне удастся выбраться незаметно. Стемнело, и когда я собирался уходить, одна из горничных шепнула мне: "Вы бы лучше вышли по чёрной лестнице". Я понял её, быстро спустился вниз и выбрался из дома. У ворот стоял только один извозчик. Я вскочил на дрожки, и мы поехали по направлению к Невскому проспекту. В начале за мной не было погони, и уже думал, что всё обстоит благополучно, но вдруг, уже на Невском, около Думы, я заметил другого извозчика, который гнался за мной вскачь и вскоре стал обгонять нас. К великому изумлению, я увидел на дрожках одного из арестованных ткачей, а рядом с ним какого-то неизвестного мне господина». Далее следует описание ареста Кропоткина.

Конечно, у нас могут возникнуть вопросы по поводу этого последнего фрагмента воспоминаний. Например, случайна ли подсказка горничной о выходе через чёрный ход? И какова её истинная роль? Случайно ли на улице стоял одинокий извозчик? Ведь полиции был хорошо известен князь Кропоткин и его революционный опыт, чтобы не закрыть наблюдением запасной выход из квартиры. Так или иначе, но мы видим из вышеизложенного, что в начале 1870-х годов в Петербурге в отличие от провинции существовало активное противостояние революционных сил и профессионально уже сложившегося филёрского аппарата III Отделения. К началу 1890-х годов особенно успешно работали филёры в Москве. Именно опыт московской филёрской службы, её успехи убедили руководство Департамента полиции в необходимости укрепления, дальнейшего расширения и совершенствования службы наружного наблюдения в империи. Так, созданный в 1894 году при Московском охранном отделении так называемый «летучий отряд» из 30 наблюдательных агентов действовал весьма успешно на доброй половине территории страны. В 1901 году численность отряда была увеличена до 50 человек, на их содержание отпускалось 31 800 рублей. Причём большая часть его сотрудников была откомандирована во вновь организованные в разных городах охранные отделения, а 20 человек вошли в состав летучего отряда при Департаменте полиции.

Вскоре, однако, выявились недостатки постановки розыскного дела, т. к. командированные филёры «нередко делались предметом для установления их личности со стороны местных властей и иногда даже подвергались задержанию». Встал даже вопрос о расформировании «летучего отряда». Но министру внутренних дел П.Н. Дурново был представлен мотивированный доклад против этого шага. Отмечалась целесообразность спешной посылки в условиях революционного подъёма опытных и никому неизвестных наблюдательных агентов в местности, где нет охранных отделений. Подчёркивалось при этом, что там жандармские унтер-офицеры ведут дела наблюдения в то время, как они хорошо известны местному населению. Указывалось далее, что при отсутствии летучего отряда в указанных выше случаях приходится прибегать к услугам агентов из других охранных отделений, что, во-первых, ослабляет работу этих отделений, а во-вторых, «охранное отделение в собственных интересах старается посылать людей худшего сорта и малонадёжных, хотя серьёзное обстоятельство в таких случаях требует именно лучших сил». В докладе превозносились особо ценные личные качества филёров бывшего летучего отряда — люди давно служащие (некоторые служили более 20 лет), прошедшие хорошую школу, дисциплинированные, хорошо знающие многих революционных деятелей и могущие вести наблюдение самостоятельно. Наконец, обосновывались затраты на повышенное финансирование летучего отряда вышеприведёнными свойствами филёров и «необходимостью хорошей оплаты их полезного и опасного труда». В результате, «летучий отряд» был сохранён и официально прикомандирован к петербургскому охранному отделению.

К началу XX века наружное наблюдение уступило свой приоритет в розыскной работе внутреннему (агентурному) проникновению в революционные круги. Тем не менее, масштабы филёрской работы продолжали расти. Применялась массированная слежка, дававшая неплохие результаты. Вместе с тем, ряд исследователей отмечает снижение уровня эффективности наружного наблюдения, что стало особенно заметно к концу первого десятилетия XX века. Произошло это по ряду причин. Прежде всего, не могла не сказаться смена руководства службы, в связи с уходом в отставку знаменитого «заведующего наблюдением всея империи» Е.П. Медникова. Не могла остаться бесследной и громкая огласка методов и приёмов филёрской слежки в результате ознакомления с «Инструкцией», опубликованной В. Бурцевым в своём журнале «Былое» в 1909 году. Эта «Инструкция» эсерами была широко тиражирована (стоимость одного экземпляра копии — 20 копеек) ещё в 1908 году. Значительно возросло противоборство революционеров с охранкой на основе применения более совершенных способов выявления наружного наблюдения и отрыва от слежки. Как нам кажется, мозаика из хорошо обкатанных приёмов её ведения, приносивших неизменный успех в прошлом, исчерпала себя к тому времени. Наконец, сказывался низкий общеобразовательный и культурный уровень («неинтеллигентность») значительной части филёров, карьера которых в значительной мере зависела от врождённых качеств личности, а к такой категории можно было отнести немногих. Нельзя отрицать и таких явлений, как пьянство, пристрастие к разным азартным играм и сомнительным удовольствиям. Недаром в воспоминаниях бывшего охранника мы находим следующую исповедь: «Как в среде писцов, так и в среде филёров наблюдалась целая вереница людских качеств, начиная от откровенной подлости и кончая полным в нравственном отношении безличием».

И тем не менее, несмотря на все эти издержки, добываемые филёрами сведения представляли для Департамента полиции большую ценность. Штат агентов наружного наблюдения неуклонно возрастал. В 1906 году, как писал начальник Петербургского охранного отделения А.В. Герасимов, в его штате было 600–700 человек, из них — более 200 филёров. Эти цифры однако не подтверждаются историками. Например, 3. И. Перегудова указывает, что наибольшее число филёров было в столицах и городах с рабочим населением и студенчеством: в Баку — 12 человек, Вильно — 15, Екате-ринославе — 15, Енисейском охранном отделении — 12, Иркутском — 30, Киевском — 25, Лифляндском — 24, Минском — 12, Нижегородском — 12, Одесском — 15, Пермском — 12, Саратовском — 15, Тифлисском — 30, Томском — 20, Финляндском — 20, Харьковском — 15, Эстляндском — 16. В случае необходимости к работе по наружному наблюдению привлекались жандармские унтер-офицеры, хотя это и не рекомендовалось. По данным С.А. Воронцова, общее число агентов наружного наблюдения не превышало 1000 человек на всю империю.

Дальнейшее качественное совершенствование уровня филёрской работы находилось в прямой зависимости от создания современной технической базы и вооружения филёров новейшими техническими мобильными средствами наблюдения, оповещения и связи. В 1915 году на совещании под председательством товарища министра внутренних дел И.М. Золотарёва рассматривались вопросы «о современном положении политического розыска, о причинах его упадка и способах поднятия на надлежащую высоту». Однако времени на эти мероприятия история уже не оставила. 27 февраля 1917 года стало днём падения самодержавия в России. 10 марта 1917 года Временное правительство упразднило институт филёров.

Кто же становился филерами до 1917 года? Каковы были их обязанности, материальное обеспечение, приёмы деятельности, методы обучения? На все эти вопросы мы и постараемся ответить. «Запоминайте лица, костюмы, походку людей, которые будут приходить в эту квартиру. Людей, похожих друг на друга, — нет, каждый имеет что-нибудь своё, вы должны сразу поймать это своё в человеке — в его глазах, в голосе, в том, как он держит руки на ходу, как, здороваясь, снимает шапку. Эта служба прежде всего требует хорошей памяти». (Из первых советов опытного филёра своему молодому напарнику). Слово «филёр» происходит от французского fileur — выслеживать — агент тайной полиции, ведущий наблюдение за каким-либо лицом или лицами. (БСЭ. изд. 2-е. т. 45.). К этой полицейской профессии, как известно, издавна сложилось негативное отношение со стороны большей части интеллигенции и рабочих в дореволюционной России. При одном только слове «филёр» сразу же возникали ассоциации с презрительным «шпик».

Приложили свою руку к очернению образа филёра и писатели, которым эта профессия казалась аморальной, а сами филёры рисовались сплошным скопищем тупых исполнителей, хамов, пьяниц и вообще деградированных личностей. Так, М. Горький в одной из своих повестей изобразил главного героя, Евсея Климкова, предавшего двоюродного брата, любимую девушку, в кругу себе подобных ущербных личностей и, в конце концов, довёл процесс его морального падения до самоубийства. В. Каверин также рисует, как сейчас говорят, мерзопакостную картину филёрской работы и даже их внешнего облика: «За подпольщиками охотились филёры — так назывались сыщики, служившие в охранном отделении министерства внутренних дел. Зимой, в лютый мороз они часами топтались на месте, подсматривая в окна и отмечая в своих записных книжках, что такой-то пришёл к такому-то в таком-то часу. Некоторых филёров знали в городе, и мне казалось, что, несмотря на приличный вид — котелок и длинное пальто, — они всё-таки готовы к тому, что кто-нибудь может плюнуть им в лицо или толкнуть, не извинившись». Особую же ненависть к филёрству питали, по вполне понятным причинам, революционеры-подпольщики, которые непосредственно испытывали за собой постоянную, неотступную, неотвязную слежку. А «тень филёра за спиной», конечно же, предвещала близкий арест, тюрьму, каторгу, ссылку.

Функциональные обязанности филёров регламентировал § 10 «Инструкции по организации наружного (филёрского) наблюдения»: «Наружное наблюдение устанавливается за известной личностью с целью выяснения её деятельности, связей (знакомства) и сношений. Вследствие этого недостаточно «водить» одно данное лицо, а надлежит выяснить лиц, с которыми оно видится и чьи квартиры посещает, а также и связи последних». В § 14 Инструкции содержатся и некоторые уточнения обязанностей филёра: «При посещении наблюдаемыми домов, следует указывать, помимо улиц, ещё номер владения и фамилию владельца, если нет №, а равно, по возможности и квартиру (ход, этаж, флигель, балкон и т. д.)». Добавим к этому ещё и то, что филёру нужно было хорошо запомнить и записать в дневнике приметы каждого встретившегося знакомого наблюдаемого, описать точно места этих встреч, указать время, всего происходящего на объекте наблюдения и прочее. И всё это нужно было делать скрытно от посторонних взоров независимо от времени суток и погоды, и в многолюдных местах, где с одной стороны удобно следить, но также легко и потерять наблюдаемого, и в малолюдных переулках и тупиках на городских окраинах, где каждый встречный как на ладони.

Кроме всех прочих буднично-бытовых, лично неприятных для всякого нормального человека невзгод и лишений филёрская профессия, в определённом смысле, являлась откровенно опасной. Известно, что в период революционных событий 1905 года филёрам впервые выдавали личное огнестрельное оружие. Известен, например, случай из практики ведения наружного наблюдения заведующим этой службы одного из охранных отделений — Райским. Он удачно загримировался под старика-продавца яблок, выстоял в воротах одного дома три месяца и выследил квартиру боевиков. В момент ликвидации группы произошла перестрелка, в которой было убито 5 человек, из них 2 филёра. Райский благополучно уцелел, спасшись тем, что во время стрельбы тихо пролежал под пулями на земле. Учитывая, что «даже российские верноподданные всегда относились к сыску с брезгливостью» и настроение толпы, опознавшей филёров, становилось обычно резко агрессивным по отношению к ним, последние часто избегали посещения рабочих кварталов, в особенности расположенных за заставой. Как пишет Т. Владимирцев: «Обыкновенно они доводили наблюдаемого до заставы и, грустно поглядев ему в след, поворачивали обратно… Но в городе, в интеллигентной буржуазной толпе главных улиц, филёры чувствовали себя гораздо свободнее». Об одном из нападений на филёра, начавшего наблюдение в районе знаменитой своей историей Смоленской школы за Невской Заставой, сообщает революционер из рабочих И.В. Попов: «…Однажды в школе появился немолодой долговязый тип. Он пытался заводить разговоры с учениками, но его никто не знал, и разговоры не клеились…». Далее автор воспоминаний говорит, что в этом «типе» опознают шпика, который вчера увязался за слесарем Александровского завода дядей Васей, и тот еле ушёл от него дворами и переулками. Молодёжь решила проучить шпика и, дождавшись окончания вечерних занятий в школе, находившейся в глубине тёмного двора, трое учеников устроили засаду за дощатым сараем. «Когда шпик поравнялся с сараем, Коля из-за угла ловко накрыл его пиджаком, двое «провожатых» скрутили руки, а мы заткнули рот, чтобы не шумел». Ну а что последовало потом, можно себе представить и, как пишет автор, шпик больше не появлялся. В связи с изложенным следует привести и такой отрывок из воспоминаний начальника Петербургского охранного отделения А.В. Герасимова: «Летом 1906 года один из филёров был убит на окраине города революционерами. Остальные пытались устроить совещание и выработать требования, чтобы их не заставляли ходить в рабочие предместья, особенно по ночам… Дело едва не дошло до стачки филёров. Конечно, я со всей решительностью добился тогда полного подчинения, и больше разговоров о таких требованиях не возникало».

В общем, филёрская служба была, что называется, не сахар, и особенно тогда, если наблюдаемый не вёл регулярный образ жизни, а, например, целый день, рыская по городу, отдыхал и обедал у знакомых. Вот тогда бедные филёры (обычный наряд 2 человека), изголодавшиеся и измученные беготнёй и длительными стоянками в неудобных для наблюдения местах, в конце концов нарушали медников-скую заповедь: оставляли объект без наблюдения и уходили в трактир обедать. Представим себе будни губернского охранного отделения, в штате которого, скажем, не считая городовых, исполнявших роль служителей, насчитывалось около 120 сотрудников, из них филёров около 60 человек и писцов-канцеляристов — 40–50 человек, остальные — офицеры и чиновники. Как свидетельствовал М. Ширяев, сын полицейского, попавший в архив Охранного отделения в качестве писца после окончания городского училища по протекции дяди-жандарма, его коллеги часто половину дня бездельничали, даже коротали время за игрой в карты. Но по его же свидетельству филёры никогда не отдыхали, им всегда, говорил он, находили работу, даже если она была совершенно бесполезна. И за это даже сами писцы платили им презрением:

— Собачья ваша служба, — говорили они. — Верно, собачья, как есть собачья, — соглашался усталый, измученный филёр, проглатывая в полицейском буфете рюмку водки.

Филёр нередко привлекался в качестве свидетеля на суде по делам участников революционных митингов, демонстраций. При этом часто встречались в судебных документах та кие формулировки: «Такой-то по показанию задержавшего его офицера кричал «Ура!» или «находился в группе лиц, окружавших флагоносца» и т. д., но всегда со ссылкой: «по показанию филёра такого-то». По поводу допросов филёров в судах имеется немало свидетельств. Так, например, жандармский подполковник Порошин с согласия Московского охранного отделения допрашивал в качестве свидетеля в 1894 году агента наружного наблюдения Терентия Бибика: Можно предположить, что это была вынужденная мера, ибо для создания «перспективного дела», кроме данных агентуры, были необходимы и другие установленные законом сведения. Во время этого допроса, который производился в присутствии товарища прокурора Московского окружного суда А.А. Лопухина, следователь в графе протокола допроса «Звание моё» отметил: «Вольнонаёмный филёр Московского охранного отделения». Одной из функциональных обязанностей филёра являлось участие в аресте кого-нибудь «без шума и в укромном месте», то есть в негласном задержании.

Вместе с тем, филёр часто привлекался к производству арестов и обысков. Это, несомненно, было наиболее опасным делом для филёров, даже во времена политического затишья. Дело заключалось в том, что довольно много имелось фактов вооружённого сопротивления при арестах. Об одном из таких случаев вспоминал начальник Киевского охранного отделения А.И. Спиридович: «Однажды вечером пришедшие с наблюдения филёры доложили, что в квартиру наблюдаемого политехника [то есть студента политехнического института] проведён был с каким-то свёртком, по-видимому, студент, которого затем потеряли, что сам политехник много ходил по городу и, зайдя под вечер в один из аптекарских магазинов, вынес оттуда довольно большой пакет чего-то. С ним он отправился домой, прокрутив предварительно по улицам, где ему совершенно не надо было идти. Пакет он нёс свободно, точно сахар. В ворота к себе он зашёл не оглядываясь, но минут через пять вышел без шапки и долго стоял, куря, видимо, проверяя. Уйдя затем к себе, политехник снова вышел и снова проверил, нет ли чего подозрительного. Но, кроме дремавшего извозчика да лотошника со спичками и папиросами, никого видно не было… Их-то он и не узнал. Эти данные были очень серьёзны, политехник конспирировал больше, чем когда-либо. Он очень нервничал. Его покупка в аптеке и усиленное заметание затем следа наводили на размышление. Затем он два раза выходил проверять. Значит, он боится чего-то, значит, у него происходит что-то особенно важное, не как всегда. Переспросили филёров, и они признали, что есть что-то особенно “деловое" в поведении политехника. Извозчик, который водил его целый день, особенно настаивал на этом. Часа через два наряд полиции с нашим офицером бесшумно проник во двор, где жил политехник. Офицер стучится в дверь политехника — молчание. Стук повторяется — опять молчание. Отдаётся приказ работать слесарю. Раз, два, здоровый напор — и дверь вскрыта мгновенно. Наряд быстро проникает в комнату. Кинувшийся навстречу с парабеллумом в руке белокурый студент без пиджака сбит с ног бросившимся ему под ноги филёром. Он обезоружен, его держат. Два заряженных парабеллума переданы офицеру. Начался обыск».

Надо подчеркнуть, что опасность, подстерегавшая филёра как во время производства обысков, так и особенно при арестах на улицах с поличным, всегда им сопутствовала: поэтому в охранном отделении предпочитали посылать на это именно филёров как бывших солдат. О количестве привлекаемых филёров к арестам и обыскам свидетельствует следующий пример, приводимый участницей революционного движения Е. Штейман: «…10 апреля 1903 года в доме № 7 по Апраксину переулку была арестована нелегальная типография, принадлежащая Петербургскому комитету «Искры»… Вся свора шпиков, полицейских и жандармов во главе с [П. С.] Статковским вошла в типографию. — Э, да тут целая мастерская! — воскликнул Статковский. Всех нас рассадили по углам, приставив к каждому по шпику» (всего было задержано 5 человек — А. Ф.). Об участии филёров в арестах в Москве в 1906–1908 годах упоминает и такой известный революционер-большевик, как О.А. Пятницкий: «…только открыл дверь, как ворвались пристав, шпики, околоточные, городовые, дворники». Автор этих записок приводит и другой факт участия филёра в своём аресте: «Перед третьим звонком в вагон вошёл шпик, который, как я уже заметил, следил за мной. За несколько часов до отхода поезда я его встретил в городе, но отделался от него. Знал ли он, что я еду в тот день, или случайно очутился на вокзале, где он меня увидел, осталось для меня неясным. Вслед за шпиком в вагон вошёл жандарм. Последний прямо направился ко мне…». О. Пятницкий допускает, как видно из текста, «случайность» в нахождении наблюдавшего за ним филёра на вокзале. Это вызывает сомнение, скорее всего, филёр после утери наблюдаемого предпринял меры для его розыска.

Кроме участия филёров в арестах, им порой поручалось, казалось бы, осуществление и совсем уж несвойственных функций. Об этом, например, мы узнаем из повести об известном петербургском потомственном путиловце-болыпевике И.И. Газа. Указывается такой эпизод, относившийся по времени к 1912 году:

«Листовки появились в новомеханической мастерской. Начальство переполошилось. Переодетый под рабочего шпик бегал по цеху, рылся под верстаками». Любопытны записки тогда молодого жандармского офицера П.П. Заварзина, прикомандированного в 1899 году к Киевскому жандармскому управлению о своём первом участии в обыске политического поднадзорного. Ему довелось участвовать в массовой операции (137 обысков) по ликвидации революционных групп в канун подготовки революционерами уличной демонстрации. Обратим особое внимание на роль и количество филёров в операции и поведение одного из них. «Было собрано около 100 городовых, все жандармские унтер-офицеры Управления и 10 человек филёров из местного Управления, переодетых городовыми. В операции участвовали также 12 филёров из "летучего отряда" Медникова». «Ко мне подошёл городовой (на обыск назначался наряд из 3–4 человек) и сказал, что он — московский филёр, назначенный, чтобы указать мне студента, указанного в ордере без фамилии (кличка "Хмурый"), за которым он вёл наблюдение. Фамилию студента не удалось выяснить, так как он проживал в квартире, где жили ещё 4 студента…. 2 часа ночи… Дворник оказался расторопным, знающим хорошо всех жильцов. Об интересующем нас человеке он сказал: "Стало быть Лебедев вам нужен. К нему постоянно всякая шушера ходит, блондин косоглазый он". Филёр подтвердил эти приметы…. Филёр быстрым движением приподнял тюфяк у ног спящего на постели человека и вынул оттуда револьвер; жандарм так же быстро провёл рукой под изголовьем, посадил Лебедева на кровать. Многие революционеры на случай обыска, собираясь оказать сопротивление, держали заряженный револьвер под матрацем у ног своих, в том расчёте, что при внезапном пробуждении, человек приподнимается и ему удобнее протянуть руку к ногам, нежели к изголовью».

Как видно, профессия филёра была трудна и опасна. Поэтому особое внимание обращалось на подбор кадров.

Эти вопросы регламентировались «Инструкцией начальникам охранных отделений по организации наружного наблюдения» и «Инструкцией по организации наружного (филёрского) наблюдения» 1907 года. Так, в п. 1-м указано: «Для несения наружной (филёрской) службы выбираются строевые запасные нижние чины, предпочтительно унтер-офицерского звания, не старше тридцати лет. Преимущество при удовлетворении условиям, изложенным ниже, отдаётся окончившим военную службу в год поступления на филёрскую службу, а также кавалеристам, разведчикам, бывшим в охотничьей команде, имеющим награды за разведку, отличную стрельбу и знаки отличия военного ордена».

В п. 2-м: «Филёр должен быть политически нравственно благонадёжным, твёрдый в своих убеждениях, честный, трезвый, смелый, ловкий, развитой, сообразительный, выносливый, терпеливый, настойчивый, осторожный, правдивый, откровенный, не болтун, дисциплинированный, выдержанный, уживчивый, серьёзно и сознательно относящийся к делу и принятым на себя обязанностям, крепкого здоровья, в особенности с крепкими ногами, с хорошим зрением, слухом и памятью, такою внешностью, которая давала бы ему возможность не выделяться из толпы и устраняла бы запоминание его наблюдаемыми». В п. 3-м: «Филёрами не могут быть лица польской и еврейской национальности».

Этот принцип комплектования кадров наглядно иллюстрируется при ознакомлении со списком нижних чинов Московского охранного отделения (март 1917 года). Эти сотрудники в соответствии с опубликованным оповещением новой власти добровольно явились в городскую думу, где и были арестованы. Впрочем, большинство из них было освобождено от какой-либо ответственности. Лица, подлежащие по возрасту воинской службе, направлялись в распоряжение военных комиссаров. В указанном выше списке значится 73 человека: писцы, участковые полицейские надзиратели, их вокзальные помощники, казначеи, делопроизводители и более 30 филёров. Срок службы последних исчисляется от нескольких месяцев до 10 лет. Были и ветераны: например, Третьюхин М. С., 40 лет, служил 13 лет извозчиком-филёром; Осьмин Н. Е., 37 лет, был филёром 9 лет и 10 месяцев и т. д. Что касается графы «национальность», то она такова: большинство русские, 2 украинца, 2 белоруса, 1 татарин и 1… еврей (?) — Фрейер Иосиф Иосифович, 36 лет, служил 1 год и 6 месяцев филёром. Объяснение этому исключительному факту нарушения строжайшей инструкции объяснялось просто — Фрейер 8 лет работал в полицейском буфете (!).

Некоторые данные по этому поводу уже упоминались. В дополнение можно сообщить следующее. Обычное жалованье филёра составляло около 50 рублей в месяц. Прослужившим более одного года полагалась надбавка от 10 до 20 рублей. Наиболее опытные агенты внешнего наблюдения (знание иностранных языков, опыт работы по наиболее видным деятелям революционного движения, старшие филёры) получали от 100 до 120 рублей. Доставались, хотя и редко, награды за успешное выполнение служебных обязанностей. Сумма таковых не превышала 100–120 рублей, в исключительных случаях — 500 рублей. Командировочные расходы при иногородних поездках оплачивались из расчета 2 руб. 50 коп. — 3 руб. в сутки. Если учесть при этом право бесплатного проезда, то ездить было выгодно. Именно это обстоятельство во многих охранных отделениях было причиной установления очерёдности таких поездок. Конечно, в этом порядке (небескорыстно, как правило) участвовал сам заведующий наружным наблюдением. Как уже указывалось, филёру возмещались расходы на транспорт при выполнении им своих «проследок». Сохранился, например, документ, свидетельствующий о понесённых транспортных расходах двух филёров, которые вели наблюдение за Г.Е. Распутиным. На их донесении значилась приписка: «Бычков, 60 коп. трамвай и 90 коп. извозчик. Осминин, 60 коп. трамвай, 50 коп. извозчик». Если сравнивать уровень материальной обеспеченности филёров с современными параметрами «Продовольственной корзины», то можно признать, что этот уровень был вполне достаточный.

Для иллюстрации данного утверждения, можно привести цены на промышленные и продовольственные товары и услуги, существовавшие в Санкт-Петербурге в 1899 году:

Костюм хорошего качества — 8 руб.

Пальто — 11 руб.

Часы швейцарского производства — 10 руб.

Обед в трактире — 20 коп.

Суп с вермишелью — 09 коп.

Мясо тушёное с картофелем — 08 коп.

Каша гречневая — 02 коп.

Однако вопросы вознаграждения филёров за их ответственную и становившуюся всё более опасной работу в условиях усилившейся революционной ситуации в стране не могли не волновать Департамент полиции. Указывалось на факты тревожного положения с филёрской службой на местах, одной из причин которых являлась слабая заинтересованность сотрудников в дальнейшем прохождении службы. В частности, отмечалось, что данные ревизий и сообщений из местных охранных и жандармских подразделений свидетельствуют об уходе опытных филёров со службы именно из-за возросшей опасности их профессии и остававшимся прежним уровнем вознаграждения. Филёры как вольнонаёмные служащие не пользовались никакими служебными правами, не обеспечивались никак и их семьи в случае потери кормильца. Существовавшая же 20 % льгота для агентов наружного наблюдения при посещении ими публичного дома, разумеется, была слабым утешением.

Особую заботу о повышении статуса филёров с целью закрепления их на службе и привлечения в их ряды вполне благонадёжных в нравственном отношении лиц проявил директор Департамента полиции М.И. Трусевич. В докладной записке от 16 ноября 1906 года на имя министра внутренних дел он полагал целесообразным зачислить наиболее опытных и преданных своему делу филёров на государственную службу, что кроме всего прочего позволит оказывать на них дисциплинарное воздействие. Учитывая сложившуюся до этого времени практику зачисления филёров на должности околоточных надзирателей, городовых, урядников, стражников в ряде охранных подразделении, министр разрешил эту проблему. В результате уже в первой половине 1907 года приказом московского градоначальника А.А. Рейнбота в резерв московской городской полиции поступило 237 старших и младших филёров с выплатой содержания из сумм Департамента полиции. При этом, разумеется, филёры несли только им присущие обязанности, формы не надевали, в списках полицейской стражи не значились.

Что же касается сумм Департамента полиции, идущих на содержание филёров из указанной выше категории, то эти средства черпались из пятимиллионного фонда, за счёт которого содержались охранные отделения и другие учреждения Департамента, а также дворцовая агентура, охраняющая царя во время его поездок. Этот фонд и порядок расходования сумм по § 5 (секретные расходы), на «известные его императорскому величеству потребности», не подлежали оглашению. Они подлежали только контролю царя. Эти суммы выдавались директору Департамента авансом. Отчёт об указанных суммах представлялся ежемесячно министру внутренних дел для утверждения. Государственный контроль к этому никакого отношения не имел. У министра также имелся в безотчётном распоряжении денежный фонд в 54 тысячи рублей. И, наконец, существовал, так называемый «рептильный» фонд (150 тысяч рублей), из которого Департамент оплачивал расходы на российскую и заграничную прессу в целях формирования благоприятного общественного мнения в Европе (опубликование статей о значении 300-летия дома Романовых, о поездках царя, о важных событиях в России и пр.)

На руки филёрам как агентам наружного наблюдения выдавались особые именные билеты с фотокарточкой. Как правило, предъявитель документа был снят в костюме, белой рубашке, с галстуком «бабочкой». Хотя не исключались и другие варианты экипировки. Эти билеты предъявлялись филёрами при необходимости чинам наружной полиции, если требовалось содействие последних при аресте наблюдаемого. При себе у филёра имелась и «Памятная книжка» (дневник) для записей действий, поведения поднадзорных лиц по ходу слежки.

Образец, приводимой ниже «Памятной книжки» принадлежал филёру Орловского охранного отделения в 1894 году.

Памятная книжка для записывания лиц, состоящих под надзором полиции с 14-го июня 1894 года.

Внешний вид подлинника представляет небольшую тетрадку в 7₁₆ листа писчей бумаги, напоминающую тетрадки школьников. По всей видимости, она была переплетена, но переплёт оборван с целью, вероятно, носить книжку в кармане. Записи сделаны тщательно, канцелярским почерком, чисто и разборчиво, но, как увидит читатель, совершенно безграмотно. Всего в списке значится 11 человек поднадзорных.

Вот одна из записей (стиль и орфография сохранены): «7 августа. В бчасов утра к квартире Ивана Петровича Белоконского были поданы пара лошадей в 8 часов утра Белоконский выехал в деревню, того же числа в 11 часов дня возвратился обратно в г. Орел, от Подводчика я узнал, что Белоконский ездил в Плещеевскую волость где пробыл неболее двух часов». Можно, конечно, отметить невысокую грамотность филёра, но гораздо важнее для него было умение заводить знакомства с лицами, окружавшими поднадзорного, получая от них сведения; аккуратность и неутомимость.

По неписаной традиции филёр, давая кличку наблюдаемому при первом сним знакомстве, являлся как бы его «крёстным отцом». Он ведь ориентировался при этом на внешний вид своего подопечного, на выражение его лица, на походку, на места проживания, излюбленного посещения и прочее. В целях лучшего запоминания филёрами кличек группы наблюдаемых, принадлежащих к определённой профессии, организации или к одной и той же социальной группе, именовались всегда «родственными» псевдонимами. Так, например, лицо, принадлежащее к профессиональному союзу булочников, могло именоваться: «Жареный», «Пареный», «Сухарь» и т. д. Учитывая, что филёр не имел права знать имени и фамилии наблюдаемого, кличка последнего должна, как уже указывалось, быть наиболее подходящей для данного лица и, как некоторые говорили, прилипла бы к нему, как банный лист. С введением в действие Инструкции в 1908 году практика присвоения кличек наблюдаемым стала регламентироваться пунктами 16,17, 18, 19.

Обобщая требования этих пунктов Инструкции, можно сформулировать следующее: кличку каждому лицу, вошедшему в наблюдение, давать краткую (из одного слова) и чтобы по ней можно было судить, относится она к мужчине или женщине. Каждый наблюдаемый должен иметь одну кличку, характеризующую его внешность или выражающую впечатление от неё. Вот несколько образцов филёрских кличек, которые даны весьма известным лицам: Григорий Распутин — «Тёмный»; агент-провокатор Евно Азеф — «Филлиповский» (от названия кондитерской поставщика императорского двора Филлипова); А.Ф. Керенский — «Скорый» (по походке); Е.Д. Стасова — «Длинная» (по росту); редактор журнала «Былое» В.Л. Бурцев — «Кашинский» (по месту жительства в доме Кашина); редактор журнала «Голос минувшего» С.П. Мельгунов — «Плисовый» (по одежде); М. Горький — «Миндаль»; С. Есенин — «Набор»; миллионер П.П. Рябушинский — «Кошелёк»; Б.В. Савинков — «Театральный»; В.Н. Фигнер — «Берёзовая» и так далее.

В художественной литературе и кинофильмах внешний вид филёра обычно укладывается в бытующее до сих пор расхожее мнение о его одежде: длинное пальто, котелок и… тросточка. Правда, писатели-классики демонстрируют при этом действительное знание того, о чём пишут. Так, М. Горький в упоминавшейся нами ранее повести описывает эпизод перевоплощения одного из опытных филёров: «…Он оделся в чёрное пальто, барашковую шапку, взял в руки портфель, сделался похожим на чиновника…; человек в поддёвке, в картузе, надвинутым на лоб, с рыжей бородкой (он же в другой ситуации)». Об одежде филёра говорится в общих чертах в Инструкции: п. 8 «Одеваться филёр должен согласуясь с условием службы, обыкновенно же так, как одеваются в данной местности жители среднего достатка, не выделяясь своим костюмом вообще и отдельными его частями (так же ботинки) в частности из общей массы жителей». Инструкция предписывает также в целях конспирации использовать различные виды форменной одежды, п. 24 «Во избежание провалов, и вообще для конспиративного наблюдения рекомендуется иногда одевать филёров посыльными, торговцами, газетчиками, солдатами, сторожами, дворниками и т. п., смотря по местности и надобности». В инструкции достаточно подробно регламентирована деятельность конного филёра. По поводу его одежды говорится лишь в общих чертах: «Филёр-извозчик по внешности, костюму, равно как и его экипаж, ничем не должен отличаться от извозчиков-профессионалов или кучеров собственных экипажей».

Определённые сведения об одежде агентов наружного наблюдения можно почерпнуть из воспоминаний старых революционеров-подпольщиков. Так, например, в одном из них можно прочесть следующее: «Судя по костюму, шпики зарабатывали достаточно прилично. Одежда их состояла зимой из хорошего пальто с каракулевым воротником и такой же шапки, лаковые сапоги с высокими галошами и обязательно перчатки». О спецгардеробе филёров документальных данных на обнаружено, некоторые сведения об этом получены из художественной литературы. Так, писатель Ю.В. Давыдов упоминает о «выворотных» пальто и двойных кепках, идея применения которых, как утверждает автор, принадлежала чинам французской полиции. В книге эта информация передаётся от лица «главного стража» «Народной воли» А.Д. Михайлова: «А я на том бульваре (речь идёт об адмиралтейском здании, где квартировали в 1880-е годы филёры) другую особь видел… Седой, высокий, усы тоже седые… Котелок, пальто с иголочки. Некая французская знаменитость… наставником его выписали из Парижа: наших доморощенных учить. Говорят, старается, шельма. Велел на запасные фуражки раскошелиться и на пальто двойного покроя. Юркнул в подворотню, вскочил в подъезд, пальтишко вывернул, шапчонку переменил — извольте-с: я не я. Ловко?»

Об использовании гримов в инструкции нет никаких упоминаний. Возможно, поэтому в провинциальных охранных отделениях в 1908–1910 годах к гриму филёры прибегали редко. Так, в известных нам записках охранника, читаем следующее: «В N-ской охранке употребление накладных усов и бороды давно уже было заброшено. Наблюдаемые, из более осторожных, оглядываясь, прежде всего обращали внимание на шедших за ними бородатых людей, и филёр имел гораздо более филёрский вид, если был гладко выбрит». Прервём здесь эти рассуждения, чтобы продолжить дискуссию о целесообразности применения накладной бороды, которая менее соответствует «филёрскому виду». Сошлёмся на мнение по этому поводу другого автора из числа поднадзорных, который стал объектом наблюдения в поезде. Внешность филёра здесь рисуется так: «Небольшой по росту мужчина, в котелке, с козлиной бородёнкой». Что касается головного убора — котелка, то, как уже отмечалось, он часто встречается при описании внешности филёра. Однако, заметим, что этот вид головного убора в своё время был весьма распространён среди определённой (состоятельной) части населения и не жаловался рабочими, а автор упомянутых выше слов принадлежал к революционерам из рабочих. Что же касается «козлиной» бороды, то она, конечно, была заметной, броской приметой.

Продолжим теперь повествование Т. Владимирцева о применении грима в N-ском охранном отделении: «Грим заменили более совершенные приёмы слежки: филёры вместе с жёнами и детьми, имели вид зажиточного прогуливающегося семейства, надевали разного рода форму, в рабочих кварталах меняли мягкие шляпы на запасные засаленные картузы, для придания себе интеллигентности носили пенсне с простыми стёклами и т. д.». Некоторое представление о возможных формах экипировки даёт групповая фотография, где каждый филёр (Крылов, Воеводин, Куликов) одет в соответствии с характером полученного наряда. «В редких случаях, при назначении филёра на неподвижный пост, т. е. к воротам дома, в приёмную банка (посыльный), на угол улицы употребляли театральный грим. Подкрашивая филёра и придавая ему соответствующий случаю вид, но всяких волосяных украшений избегали». Несмотря на приведённые выше мнения автора записок, грим, судя по отрывочным данным, использовался достаточно активно в столичной филёрской службе. Иначе и быть не могло, ибо, применение грима в сыскном деле в России восходит к весьма ранним временам. Именно об этом можно составить определённое мнение, прочитав статью Л. Халютина о делах знаменитого на всю страну в 30—40-е годы XIX века московского сыщика Г.Я. Яковлева. Вот несколько интересных, на наш взгляд, авторских характеристик своего героя: «Яковлев был удостоен всех орденских знаков, какие можно было иметь в его чине… Он от природы был щедро наделён особенной способностью, или шестым, так сказать, чувством, для преследования преступников, распознавания их в толпе по одной наружности и поимке их… Яковлев был наделен не только особенными способностями, но и крепким здоровьем, необходимым сыщику. Для него не только не было тягостно, но даже составляло приятное занятие переодеваться в разное платье, а иногда в рубище, в парике и с подвязанной бородой часто обходить в ночное время отвратительные убежища нищеты, разгула и преступлений…».

Сохранилась ещё одна интересная запись о применении филёрами грима, принадлежащая П.П. Заварзину во время прохождения им службы в Кишинёве в 1903 году. Речь идёт о Иване Онуфриевиче Головине, лет 40, среднего роста, шатене, с большой шевелюрой, небольшими усами, без бороды — бывшем филёре Петербургского охранного отделения. Он теперь был вне филёрского дела, являлся хозяином конспиративной квартиры, где принималась особо ценная агентура самим начальником охранного отделения. В своё время, Головин наблюдал за видными революционерами: Савинковым, Гершуни, Засулич, Лениным. А теперь он ходит «на работу в город», как он выражается, редко, преимущественно для выяснения лиц и «разговоров» с дворниками и обывателями. Представлявший Заварзину этого человека, сдававший ему дела Л.Н. Левендаль, заметил при этом: «Головин любит переодеваться и изображать Лекока. И хотя это уже в политическом розыске рекомендуется только в исключительных случаях, тем не менее такая работа иногда полезна». Обратите внимание на эту фразу: «это уже в политическом розыске рекомендуется только в исключительных случаях…». Вспомним, что в Инструкции, вышедшей несколько лет спустя после описываемого эпизода, не было регламентаций по гримированию и подробностей по использованию спецгардероба. Теперь становится понятным, что этим занимались только высокопрофессиональные филёры. Головин принадлежал к ним, и, несмотря на то, что он не занят филёрской работой непосредственно, он бережно хранит свой прежний реквизит.

У Головина в открытом шкафу висела различная одежда: обмундирование жандарма, полицейского, почтальона, железнодорожника, местного крестьянина, рабочего, торговца и лохмотья нищего. В сундуке имелись: костыли и маленькая платформа на колесиках, на которую усаживался Головин, изображая безногого бедняка. Наконец, в коробке было несколько тщательно разглаженных париков и бород. «Жена моя, Марья Капитоновна, — сказал Головин, — подчас одевается торговкой и с корзиной овощей или каких-либо пустяков ходит с чёрного хода на квартиры и заводит знакомства с прислугой интересующих нас лиц». Это знакомство с семейным филёрским подрядом произвело на Заварзина большое впечатление. Он пишет: «Впоследствии мне пришлось убедиться, что Головин был сыщиком-фанатиком, предприимчивым и опытным знатоком своей профессии. Он принадлежал к разряду тех людей, которые делают всё хорошо, обдуманно и законченно, но которых утомляет однообразная, будничная работа. Я настолько ценил его, что позднее перевёл его вслед за собою в Варшаву, а затем в Москву, где его и его жены деятельность была шире и где они работали уже с помощниками».

О перевоплощении филёров, выработанном долгим опытом охранки, говорит и следующий пример. Когда небезызвестный монах Илиодор был сослан в январе 1911 года в Новосильский монастырь, охрана его была поручена московскому охранному отделению подлинную ответственность его начальника П.П. Заварзина. Он отправил туда лучших филёров. Однако толпа поклонниц монаха видела во всяком новом лице шпиона и ревниво охраняла своего «батюшку». И в этих условиях через 2–3 дня Илиодор сам под руку ввёл в храм одного из филёров и, представив его своим поклонницам, просил не обижать его своими неосновательными подозрениями. Но, несмотря на ловкость филёров, Илиодор обманул наблюдение и скрылся в Царицыне, а Заварзину пришлось расстаться со своим местом. О высоком профессионализме филёров неоднократно вспоминали известные руководители полицейского сыска А.В. Герасимов и А.И. Спиридович. Конечно, нужно учитывать при этом их ведомственную заинтересованность. Любопытны воспоминания генерала Герасимова о своём первом знакомстве с Евно Азефом, который впоследствии оказал своему новому шефу неоценимые услуги в качестве секретного сотрудника: «Когда мы начали искать настойчиво следы людей, готовивших покушение на [П. Н.] Дурново, мы знали, что за его домом ведут наблюдение террористы, переодетые извозчиками… и политическая полиция давно вела наблюдение за постоялыми дворами, где жили извозчики. Содержатели этих дворов должны были постоянно информировать полицию о всех извозчиках, которые по своему образу жизни, по внешнему виду, по поведению бросаются в глаза и кажутся подозрительными. В результате тщательного наблюдения, один из филёров заметил такого "странного" извозчика, который останавливался неподалёку от дома, где жил Дурново и весьма упорно оставался на этом дежурном пункте. Через некоторое время удалось установить ещё двух "извозчиков", наблюдавших за Дурново и сносившихся между собой. Над этими тремя наблюдателями мы установили своё контр-наблюдение, которое обнаружило, что все эти три "извозчика" поддерживают связь с четвёртым лицом, которое явно играет роль руководителя всей группы.

…Один из старых филёров, руководивший наблюдением за этой группой террористов, постоянно называл в своих ежедневных рапортах этого четвёртого — "наш Филипповский". Я вызвал его для объяснения и тот мне доложил, что знает четвёртого из наблюдаемых давно. Лет 5–6 назад ему показал того в Москве Е. Медников в кондитерской Н.Д. Филиппова {отсюда и имя "Филипповский"). По словам Медникова, этот наблюдаемый — один из самых важных и ценных секретных сотрудников. Поразительное известие. И необъяснимый случай: Департамент полиции ничего не знает о нём. Но в то же время, показания опытного и преданного филёра игнорировать абсолютно невозможно. И я решил взять быка за рога и выяснить вопрос в личном объяснении с самим "Филиппо-вским". Я отдал приказ немедленно арестовать его, но так, чтобы этот факт остался незамеченным для других террористов и вообще не получил огласки, — и доставить его ко мне. В охранном отделении доставленный туда в закрытой пролётке арестованный предъявил паспорт на имя инженера Черкеса и весьма был возмущён его задержанием, грозя прессой и ссылаясь на именитых друзей. Я дал ему выговориться, а затем коротко сказал: «Все это пустяки. Я знаю, вы раньше работали в качестве нашего секретного сотрудника. Не хотите ли поговорить откровенно? «Филипповский-Черкес» был чрезвычайно поражён: «О чем вы говорите? Как это пришло Вам в голову?». «Это безразлично, — ответил я, — Скажите: да или нет?». «Нет, — сказал он, но это «нет» прозвучало неуверенно».

Далее Герасимов описывает дальнейший ход развития событий. Он приказал водворить «Филипповского» в одну из одиночных камер охранного отделения. После 2 суток содержания на скудном арестантском пайке арестованный запросил свидание и признался в сотрудничестве. Однако подробности согласился рассказать в присутствии Петра Ивановича Рачковского, своего прежнего начальника. (Рачковский прежде заведовал загранагентурой, а в то время был советником начальника Департамента полиции. — А.Ф.). «Филипповский» согласился продолжать сотрудничество с полицией, запросив жалованье в 5000 рублей за несколько месяцев после утраты связи с Рачковским. В дальнейшем «Филипповский» ежемесячно получал 1000 рублей. Он сообщил первый об убийстве П.М. Рутенбергом и рабочими попа Г. Гапона на одной из дач в Озерках, где после месячных поисков был найден его труп. О своей дальнейшей работе с этим выдающимся провокатором Герасимов пишет так: «Азеф оказался моим лучшим сотрудником в течение ряда лет. С его помощью мне удалось в значительной мере парализовать деятельность террористов». Действительно, трудно даже сейчас оценить смертельную игру на два фронта этого выдающегося агента тайной полиции России и одновременно руководителя Боевой организации эсеров, члена ЦК этой партии. Азеф непосредственно руководил убийством министра внутренних дел В.К. Плеве и Великого князя Сергея Александровича, брата царя Александра III. Загадка Азефа до сих пор служит предметом изучения специалистов и во многом содержит неоднозначные оценки.

О высоком профессионализме старшего филёра Телепова из Московского охранного отделения, выполнявшего ответственное задание по наблюдению в сложных условиях пригородной местности, свидетельствует следующий пример. В 1911 году охранное отделение частично ликвидировало опасную анархическую группу Савельева. Был арестован бывший военный моряк Филиппов, сознавшийся, что принимал участие в убийстве трёх морских офицеров во время восстания на броненосце «Потемкин», в дальнейшем совершил ряд крупных ограблений и убийств помещиков. Было установлено, что главная квартира группы находилась в Брянске у приятеля Филиппова, проживающего в небольшом собственном доме на окраине, где он имел бондарную мастерскую, а его жена занималась приусадебным огородом. В Брянск были посланы четыре опытных филёра, которые должны были приспособиться к местным условиям, поступить на работу на один из заводов и постараться поселиться вблизи бондаря. Наблюдение за ним предполагалось вести после работы и по праздничным дням. Имелось в виду и систематическое посещение трактира, где бывает бондарь и где, следовательно, могут иметь место интересные встречи.

Дача, на которой был найден труп Г.Гапона

Самая ответственная задача ставилась Телепову. Он должен был изображать беглого солдата, поступить куда-нибудь на подённую работу и, посещая трактир, постараться познакомиться с бондарем. Телепову это вскоре удалось, и он выяснил, что бондарь во хмелю разговорчив. Знакомство их укрепилось, когда бондарь узнал о «беглом солдате». В трактире была зафиксирована и первая встреча бондаря (им оказался Иван Малив) с молодой женщиной, передавшей ему синий платок, в который были завёрнуты какие-то вещи. Причём Малив, уходя, на ходу, поздоровался с Телеповым, которому удалось передать женщину в наблюдение своему филёру. Местожительство женщины было установлено, а сама она, судя по приметам (вздёрнутый нос), была похожа на разыскиваемую «Курносую Таню». Знакомство Телепова с Маливым продолжало развиваться, что дало возможность старшему филёру в полной мере проявить свою проницательность и наблюдательность. Он пишет начальнику охранного отделения: «Хотя Малив уверяет, что он постоянно живёт в Брянске и уже много лет никуда не выезжал, но я этому не верю, так как полагаю, что Малив — прибежавший с Дальнего Востока матрос. Я полагаю так потому, что однажды, сидя в трактире, Малив случайно обнажил правую руку, на которой я заметил татуировку дракона, которые себе обыкновенно делают матросы, плавающие в китайских водах Затем, походка бондаря «морская» и он сутулится, шляпу носит как моряк — назад. И, наконец, когда бондарь курит, то выбрасывают слюну далеко от себя, что привыкают делать курящие моряки, чтобы не плевать на палубу, а за борт».

Далее содержится описание ареста и обыска Малива и его сожительницы «Курносой Тани», у которых были обнаружены закопанные в землю на огороде и в погребе все необходимые компоненты для изготовления бомб и нелегальная литература. Успех обысков стал возможен благодаря участию знаменитой полицейской собаки Треф со своим дрессировщиком из охранного отделения, чиновником Дмитриевым, и опять-таки с помощью старшего филёра Телепова. А дело было так. Доберман-пинчер получив пробу запаха жены Малива, в течение 2 часов безрезультатно вёл поиск в огороде. Тогда в дело вступил Телепов, вспомнив, что однажды в трактире он увидел испачканные землёй руки Малива, значит, нужно дать Трефу пробу запаха самого Малива. Последний был доставлен к месту обыска, и собака быстро нашла зарытый в землю бочонок и затем в погребе спрятанные вещи и ценности убитой помещицы. Что же касается ранее сообщённых предположений Телеповым о действительной профессии Малива, то они полностью подтвердились. Под именем бондаря скрывался военный моряк Куличенко, бежавший из Владивостокской тюрьмы.

Подобных примером можно было приводить много. Поэтому бесспорным является заключение о высокопрофессиональной работе филёров по важным делам. В этих случаях наблюдение велось усиленными нарядами, с различными ухищрениями, чтобы скрыть сам его факт от наблюдаемого. Филёры хорошо знали устоявшиеся в многолетней практике правила конспирации. Например, то, что два человека всегда вызывают меньше подозрений, чем одиночка. Поэтому в филёрском наряде бывали и женщины, иногда даже бравшие с собой детей. Парным бывал и конный пост филёров. Для закрытых постов снимались комнаты. На вокзалах дежурили филёры, знавшие наблюдаемых в лицо. Причём один из филёров, как правило, переодевался в жандармскую форму и дежурил около билетной кассы и т. д. Применялось и негласное фотографирование с использованием фотоаппарата в виде свёртка-покупки. В частности, тайное фотографирование производила, например, филёрша Хомутова в 1906 году в Ростове-на-Дону. Во всяком случае, когда наблюдаемые были искушены в вопросах конспирации и часто проверялись, филёры были предельно внимательны и демонстрировали тонкую, продуманную работу, чаще менялись (пункт 35 Инструкции). Обращают на себя внимание и факты частого упоминания в дневниках об утере объекта. Объясняется это тем, что п. 35 Инструкции разрешал оставлять объекта без наблюдения, если создавалась угроза провала, когда наблюдаемый замечал даже «осторожное наблюдение». Именно поэтому филёры не рисковали, не утрачивая при этом свой «имидж».

Основные элементы филёрской «политучебы» изложены в п. 3 Инструкции. «Вновь поступающему филёру должно быть разъяснено: что такое государственное преступление, что такое революционер; как и какими средствами революционные деятели достигают своих целей; несостоятельность учений революционных партий; задача филёра — наблюдение и связь его с внутренней агентурой; серьёзность принятых филёром на себя обязанностей и необходимость безусловно правдивого отношения к службе вообще, а к даваемым сведениям в особенности; вред от утайки, преувеличения и вообще ложных показаний, причём ему должно быть указано, что только совокупность безусловно точно передаваемых сведений ведёт к успеху наблюдения, тогда как искажение истины в докладах и стремление скрыть неудачи в его работе, наводят на ложный след и лишают филёра… возможности отличиться». О ритуале приведения филёров к присяге гласит п. 4: «Когда молодых филёров наберётся несколько, попросить в отделение священника и привести их к присяге на верность службы». В Инструкции в п. 5, особо подчёркивалась необходимость тщательного отбора филёрских кадров: «Принимать филёров надо с большой осторожностью, при сомнении новичка испытать, выдержав его при отделении недели две без поручений по наблюдению, стараясь за это время изучить его характер, на основании данных общения его с другими служащими. При всех достоинствах чрезмерная нежность к семье или слабость к женщинам — качества с филёрской службой несовместимы и вредно отражаются на службе. Ему в первый же день службы должно быть внушено, что всё, что он слышал в отделении, составляет служебную тайну и не может быть известно кому бы то ни было». Далее в этом пункте предлагается система изучения филёром своего города с ежедневным письменным докладом о результатах этого ознакомления: «Во время испытания новичка нужно посылать для детального изучения города: знать проходные дворы, трактиры, пивные, сады, скверы с их «ходами», отход и приход поездов, пути трамвая, место стоянки извозчиков, таксу их; учебные и другие заведения, время занятий; фабрики и заводы; время, начало и окончание работы; формы чиновников и учащихся и т. п. Полученные в этой области филёрами познания он должен представлять ежедневно в письменном виде заведывающему наблюдением, для суждения о степени пригодности его к филёрской службе».

О том, как реализовывались на практике эти наставления, наглядно отображено в уже упоминавшейся книге Т. Владимирцева: «В филёры шли раньше простые рядовые, потом, когда предложение со стороны охранки понизилось, — запасные унтера. Первый месяц службы молодой филёр торчал в сборной, ничего не делая, и прислушивался к докладам старых служак. В это же время он яростно, до седьмого пота, изучал "Инструкцию наружного наблюдения". «Если наблюдаемый свернул за угол, необходимо высчитать, сколько он может пройти шагов до того времени, когда дойдёт до угла филёр, и если за углом его не видно — взять в наблюдение обе линии домов, на расстоянии, равном высчитанному», — зубрил недавний солдат. Или, вернувшись к началу, опять начинал: «Филёру с первых дней его службы должно быть внушено, что он призван на защиту престола и отечества и что его священный долг не жалеть всех своих сил для охранения общественного спокойствия и государственной безопасности…». Иным это казалось гораздо труднее воинской словесности, и они утешались только тем, что, по уверению сослуживцев, всё это потом легко свободно забыть».

По прошествии месяца филёра уже выпускали на улицу под руководством одного из наиболее опытных товарищей, и через полгода новый филёр приобретал и знания, и привычки. Т. Владимирцев в своих записках указывает о следующих рекомендациях по запоминанию внешнего вида наблюдаемого в процессе внешкольного обучения — «необходимо запомнить облик наблюдаемого, на мгновение закрыть глаза, представить наблюдаемого в своём воображении, потом, открыв их, проверить, сходен ли этот воображаемый облик с действительным и, если не сходен, — проделать это несколько раз до полного запоминания, а если сходен, — запомнить одну часть туалета наблюдаемого, лучше всех выдающуюся, и следовать за ним, не выпуская из глаз, в густой толпе различая его фигуру по замеченной части туалета». Упомянутые рекомендации соответствуют изложению в несколько иной редакции в п.п. 11, 12 Инструкции: п. 11 «Дабы приобрести навьжи быстро (с первого взгляда) запоминать наблюдаемого, надо пользоваться всякими удобными случаями для практики в запоминании на лицах из наблюдаемых. Посмотрев на таковые, филёр, отвернувшись в другую сторону или закрыв на минуту глаза, должен представить себе все приметы этого лица и проверить, таким ли является лицо в действительности»; п. 12 «Приметы должны быть замечаемы в следующем порядке: лета, рост, телосложение, лицо (глаза, нос, уши, рот и лоб), растительность на голове и прочее, цвет, длина волос, и особенности в одежде, походке или манерах. Для более точного определения цвета волос, филёрам показать пример на живых лицах».

Возвращаясь к вопросу обучения филёров, необходимо подчеркнуть, что руководство Департамента полиции, понимая первостепенную важность сведений, получаемых от внутренней агентуры, не считало возможным умалять достоинства данных наружного наблюдения. Напротив, прилагало всё время серьёзные усилия, чтоб расширить круг деятельности филёров, настаивая, что «именно благодаря наружному наблюдению, умело поставленному, оно могло во многих случаях достигнуть весьма успешных результатов в своей борьбе с различными революционными организациями; наружным наблюдением без содействия даже иногда внутренней агентуры раскрывались опаснейшие предприятия революционных кружков, излавливались пропагандисты противоправительственных учений, накрывались тайные типографии, захватывались транспорты революционной литературы, фабрики взрывчатых веществ, в корне подрывались террористические акты и т. п.». Однако, Инструкции и реальная жизнь имеют существенные отличия. Поэтому наряду с достоинствами, Департамент находил в агентах наружного наблюдения и довольно много существенных недостатков, в том числе и у руководителей филёрской службы. Например, в рапорте генерала А.В. Герасимова о результатах инспекторской проверки Киевского охранного отделения в 1903 году сказано, что «господа офицеры совершенно не занимаются агентурной работой, а её ведёт начальник отделения и старший филёр Демидюк». Далее инспектор сообщал, как он экзаменовал этого руководителя, задавая вопросы по знанию им партийных уставов и, не слыша ответов правильных, спросил: «А что такое анархия?». И когда Демидюк ответил: "Не знаю" генерал приказал ему «уйти вон».

П.А.Столыпин

Руководство Департамента поэтому кроме обстоятельной инструкции, признавало необходимым озаботиться серьёзным обучением и воспитанием филёров. Особенно внимательно отнёсся к этому вопросу Департамент полиции во времена П.А. Столыпина, когда появилась даже идея основания специальной школы для филёров. В связи с этим заведующий Особым отделом Департамента полиции обратился 5 июля 1907 года к начальникам охранных отделений с циркуляром, в котором содержалась просьба сообщить «наиболее интересные и поучительные примеры успешного проведения филёрами наблюдения». Циркуляр обязывал начальников отделений одновременно сообщить своё мнение о постановке дела обучения филёров, «в коих благодаря проявленной филёрами личной инициативы и сообразительности, наблюдение, несмотря на особую трудность обстановки, достигало намеченных целей, а равно и примеры отрицательного характера, где наблюдение проваливалось от неумения филёра уйти от рутинных приёмов и применить тот или другой чисто сыскной приём. Интересны также случаи и приёмы задержания филёрами выдающихся преступников, их находчивости при вооружённых сопротивлениях, во время производства обысков и т. п…, не изволите ли признать возможным со своей стороны не отказать сообщить Ваши соображения о том, как должно быть поставлено дело обучения филёров, чтобы они не ограничивались рутинными приёмами неотступного наблюдения, а сделались настоящими филёрами, которые, пользуясь тонкими нитями наружного наблюдения, умели бы найтись во всякой обстановке и не останавливались в случае надобности и перед чисто сыскными приёмами»[2].

Этот циркуляр вызвал со стороны начальников охранных отделений целый ряд сообщений, с большими подробностями характеризующими службу филёров и полицейских надзирателей по наружному наблюдению. Начальники отделений иногда обстоятельно развивали свои соображения об организации подготовки филёров, характеризовали собственную практику и порой приводили рассказы самих филёров. Перед нами развёртывается яркая картина тех усилий, которые прилагались по всей России к установлению сложной системы наружного наблюдения. Особенно в этом отношении важными являются сообщения начальника Московского охранного отделения полковника М.Ф. фон Коттена, (впоследствии — генерал-майора), который с достоинством признавал, что его отделение было «школой для филёров», так что его ученики разбирались нарасхват другими охранными отделениями. «При выборе людей, — докладывал фон Коттен, — я обращал внимание на умственное развитие; затем обращал внимание на: 1) возраст, выбирая по возможности людей не старше 30 лет; 2) рост, безусловно не принимая людей высокого роста и отдавая предпочтение лицам ниже среднего роста; 3) зрение, выбирая людей с хорошим зрением (практика показала, что гоняться за особенно острым зрением бесполезно, так как и из лиц, обладающих довольно слабым зрением, выходили прекрасные филёры), 4) отсутствие каких-либо явных заметных физических недостатков, как например, хромота, горбатость и т. п., как показала практика, лучшие филёры вырабатывались из казаков, мелких торговцев, приказчиков и тюремных надзирателей».

Набранных таким образом людей фон Коттен тренировал сперва в так называемом «комнатном обучении», которое он описывает: «Теоретическое обучение начиналось с заучивания того порядка, в котором мною требовалось изложение примет, дабы не было беспорядочного изложения…, вроде следующего: «шатен, в резиновой накидке, среднего роста, с бородой, в руках палка, лет 27, носит пенсне, худощавый». С этой целью я требовал, чтобы приметы излагались в следующем порядке: пол, лета, рост, телосложение, цвет волос, национальность; в дальнейшем я требовал изложения, начиная сверху вниз, сначала физические приметы, затем приметы одежды, а именно: длина и волнистость волос, лоб, брови, глаза, нос, усы, подбородок или борода, особые приметы, как то: сутуловатость, горбатость, хромота, кособокость, беременность и т. д.; одежда — головной убор, верхнее платье, брюки, ботинки или галоши; особые приметы, пенсне, палка, зонтик, муфта, сумочка и пр. Для облегчения запоминания мною была изготовлена большого формата таблица, на которой вышеприведённый порядок был изображён с помощью наклеенных букв, а для облегчения усвоения — таблицы с характерными носами и ушами. При этом обучаемым параллельно объяснялась примерная терминология, которой следует придерживаться при описании примет; так, например, я требовал обозначения цвета волос словами: брюнет, шатен, блондин, рыжий, седой, и не допускать употребления слов: каштановый, темно-русый, светло-русый и т. п.; обозначения роста словами: высокий, средний, малый, не допускать большой, низкий и пр.

Далее я последовательно вызывал каждого из обучаемых на середину комнаты и заставлял остальных описывать письменно его приметы, причём добивался однообразия в оценке отдельных примет, т. е. того, чтобы, если вызванный был, например, шатен, выше среднего роста, то чтобы все обучаемые обозначали его приметы именно этими терминами, а не называли его тёмным блондином, среднего роста или высокого роста. После некоторой практики в письменном изложении примет я вызывал двух из обучаемых и заставлял одного из них словесно описывать приметы другого, а затем предлагал кому-нибудь из остальных обучаемых указать на ошибки в сделанном описании. Этот приём вызывал всегда очень живое и внимательное отношение к делу обучаемых. Далее я заставлял описывать приметы кого-либо из отсутствующих лиц, принадлежащих к составу Отдела, и теми же приёмами добивался точного описания его примет. Затем я переходил к ознакомлению обучаемых с различными формами одежды, наиболее часто встречающимися при ведении филёрского наблюдения, особенно с формами учащихся в высших учебных заведениях, с каковой целью у меня были изготовлены особые картонные таблицы, на которых были прикреплены отличительные части каждой формы, а именно: значки на фуражках, петлицы, наплечные знаки, пуговицы, а далее на той же таблице были написаны цвета околышей, цвета воротников, брюк и кантов.

Наконец, я приступал к обучению так называемому "взятию по приметам". С этой целью я вызывал двух-трёх человек в соседнюю комнату и приказывал им описать приметы того или другого из оставшихся в сборной комнате их товарищей (каждому — разного). Составленные ими описания я приносил в сборную (оставляя писавших в другой комнате) и, прочтя какое-либо описание, предлагал одному из обучаемых решить, чьи приметы описаны. Кстати заметить, что при этом приёме обучения я иногда ограничивался описанием лишь физических примет, не допуская описания одежды как примет переменных. Если вызванный пытался "угадать" по двум-трём первым приметам, я доводил его до такой приметы, которая резко не подходила к названному им лицу, и этим заставлял признать ошибочность ответа. Первое время дело продвигалось слабо, но через пять-шесть занятий некоторые из обучаемых стали безошибочно определять лицо, чьи приметы им были прочитаны. Тогда я перешёл к описанию таким же образом примет лиц, служащих в Отделе, но в данное время отсутствующих, не говоря здесь ли это лицо или нет и вскоре добился того же результата. Иногда решения бывали очень оригинальными: отвечающий говорил, что, "по-видимому", хотели описать такого-то, но в такой-то примете ошиблись».

Рядом с «комнатным обучением» шла, по терминологии фон Коттена, «практическая подготовка», которая тоже представляется весьма любопытною по своим подробностям. «Практическую подготовку, — рассказывает фон Коттен, — я вёл, посылая обучаемых наблюдать за мною или за кем-либо из опытных филёров, причём последнему внушалось первое время ходить спокойно по улицам, делая лишь изредка так называемые "проверки", т. е. внезапно поворачиваясь в обратную сторону, делая остановки за углами, и т. п. После того, как обучаемые приучались ходить, не напирая на наблюдаемого, последнему приказывалось замешиваться в толпу, переходить с конки на конку, ездить на пароходах, курсирующих вдоль реки и каналов, пользоваться проходными дворами и проч., постепенно усложняя применяемые для «сбрасывания наблюдения» приёмы. Все это проходилось лишь в общих чертах, преследуя цель только ознакомить обучаемых с наиболее характерными приёмами наблюдения, а затем обучаемые посылались уже и в настоящее наблюдение на вокзалы. При вечерних докладах, каковые я принимал всегда лично, обучаемым разъяснялось, правильно ли они поступали в том или ином случае; объяснялись признаки, по которым можно было догадываться о месте жительства наблюдаемого и о том, приезжий лион или постоянный столичный житель; как определить, случайная ли встреча произошла у него или заранее условленная; тяжёл ли свёрток, несомый наблюдаемым или лёгок; в каких случаях можно бросить своего наблюдаемого, и когда филёр обязан сделать это; как поступать в случае потери наблюдаемого. Независимо от того мною производилась проверка на постах лично или через заведующего наблюдением и опытных филёров и наблюдение старых филёров за молодыми без ведома последних (это имело значение и для контроля над представляемыми счетами)… Кроме того, так как мои надзиратели ежедневно обходили все свои гостиницы и меблированные комнаты, проходя таким образом по весьма большому числу улиц, то мною был установлен порядок, что каждый из них при ежедневном приходе в Отдел, давал справку, кого из филёров и где он видел и при каких обстоятельствах, т. е. стоящими на месте, идущими, или едущими, что также служило и для проверки денежных счетов.

Для поддержания интереса к занятиям мною широко практиковалась система мелких наград в 1–5 рублей, а иногда и штрафы. Понятно, что все вышеперечисленные приёмы обучения применялись не строго в такой последовательности, как описано: комнатное обучение чередовалось с практическими, и кроме того, к каждому последующему вопросу программы я старался переходить естественным путём, по мере встречи на практике того или иного вопроса, хотя бы этим и нарушалась вышеприведённая последовательность». Столь же сложная система педагогических приёмов применялась и при обучении второй категории агентов наружного наблюдения, полицейских надзирателей; эту отрасль охранной педагогики фон Коттен поручил своему помощнику, С.К. Загоровскому, который, по его аттестации, являлся «в полном смысле мастером этого дела». Как видно из записки, фон Котген всё своё внимание сосредотачивает на чисто деловой стороне сыска, на обучении филёров таким приёмам, при помощи которых они с большим успехом могли бы обнаружить те или иные проекты действий «революционных организаций».

Ряд начальников охранных отделений видел главный элемент в обучении филёров в практических занятиях, которые один из руководителей прямо называл «натаскиванием». Без этого натаскивания обойтись, по мнению охранных педагогов, было невозможно, так как филёры в большинстве случаев не отличаются интеллигентностью и служат из-за материальных выгод. Некоторые начальники охранных отделений утверждали, что центральное управление не может подготовить людей, пригодных для всяких местных условий, и скорее приучит своих филёров к известным рутинным и шаблонным приёмам. С особенной категоричностью восстал против специальной филёрской школы начальник Рижского охранного отделения Н.И. Балабин, который писал Департаменту: «Воспитание и выучка филёра должны лежать исключительно на заведующем наружным наблюдением, — конечно, если последний на своём месте. Учреждение особой школы для филёров нахожу совершенно излишним. Обучение филёров может быть только практическое, показом на месте… Я положительно убеждён, что школа филёров, кроме вреда, ничего не принесёт, теоретическое преподавание серьёзной подготовки не может дать, но воспитает в людях привычку к шаблону и даст почву для непослушания старшим (ответы: «нас так учили»)».

Придавая такую высокую ценность выучке практического свойства, некоторые из охранных педагогов останавливались на вопросе о моральном воспитании филёров и с пафосом говорили о возвышенном предназначении филёров и о тех прекрасных нравственных свойствах, которыми должны обладать эти «гороховые пальто». Так, начальник Харьковского охранного отделения П.К. Попов писал: «Относительно общей постановки дела обучения филёров считаю нужным высказать своё мнение, что помимо сноровки и способов наблюдения крайне желательны занятия с филёрами на тему о нравственной подкладке их службы, необходимо им внушать, что служба их вовсе не позорна, как многие из них думают, а наоборот, спасает жизнь многих людей, предотвращает злодеяния преступных лиц; в особенности это необходимо оттенять, когда будут при ликвидациях взяты бомбы, оружие и другие предметы для террористической деятельности революционеров, и таким образом воспитать в сознании филёров чувство долга, полезности их деятельности, а не только материальные соображения, по которым ныне большинство из них служит… Кроме этого необходимо доказать филёру, что он полезен для страны, и вообще вести разговоры на эти темы. Прежде в этом, может быть, и не было особой надобности, но теперь, когда везде говорят о политических делах, нужно, чтобы филёр служил сознательно, чтобы никакой агитатор не мог сбить его, чтобы филёр знал, что он приносит пользу государству, а не вред, и в чем эта польза заключается; чтобы филёр знал, что скрывает свою профессию только для пользы службы, а не из-за стыда за профессию, и первый долг развивать в филёре честность и откровенность и не допускать лжи и строго поддерживать дисциплину. Принимать в филёры нужно с большим разбором, чтобы увольнять как можно реже. Прослуживший непродолжительное время и уволенный, узнав технику наблюдения, может разгласить, тогда как прослуживший долгое время секретов не продаст, так как проникнут преданностью делу и дисциплиной. Вновь принятое лицо в филёры необходимо оставить на некоторое время при отделении по поручениям, но отнюдь не возлагать обязанности служителя при канцелярии, так как прислужники, как показал опыт, всегда выходят хуже в служебных отношениях не прислуживающих. Кроме того, обязанность прислуги и обращение к нему не только начальствующих лиц, но и канцелярских служащих по имени, унижает нравственно. Если скажут: "нужно выработать филёра, частная же его жизнь и нравственные качества ни при чём" — ошибаются, так как человек безнравственный и плохой в частной жизни будет и плохим филёром. Филёра нужно приохотить к делу, чтобы он рвался к делу и исполнял свои обязанности разумно и охотно, так как только разумной настойчивостью он может достичь благоприятных результатов».

Начальники охранных отделений помимо высказанных мнений по поводу организации учёбы с филёрами сообщили немало примеров их умелой и находчивой работы. Почти все руководители заявили, что проектируемый сборник примеров Департамента полиции принесёт большую пользу. Особо обстоятельным в этом плане было мнение начальника саратовского охранного отделения А.П. Мартынова, который писал: «Составление сборника "Исторических примеров" из практики филёрского наблюдения нельзя, конечно, не признать отвечающим самой настоятельной в том необходимости; молодой филёр, из правильно сгруппированных, по соответствующим группам фактов, конечно, легче всего усвоит те "известные" уже приёмы наблюдения, которые иначе он будет вырабатывать самоучкой, доходя до необходимости применения их в собственном опыте, что поведёт к различным частичным неудачам. С той стороны сборник, конечно, принесёт свою и большую пользу. В настоящее время роль этого сборника выполняется, так сказать, изустной передачей, в разговорах, общих обсуждениях, рассказах старших филёров, заведующего наружным наблюдением и других старших и начальствующих лиц».

Что касается примеров филёрских «проследок», то их авторами были и такие старые опытные служаки, как Сачков. «В конце 1891 года, в город Кострому, — рассказывал Сачков, — были командированы филёры Московского охранного отделения для поимки известного государственного преступника [М. В.] Сабунаева, который в то время вёл усиленную пропаганду по всему Поволжью. Поимка его была тем выдающаяся, что он более двух лет вёл пропаганду на берегах Волги и был неуловим. В Костроме он жил в глухой местности, дом стоял в середине сада, окружённый забором, и проживал не в доме, а на чердаке этого дома; чердак имел четыре слуховых окна, выходящих в сад, изнутри чердак закрывался люком; идти к нему на обыск полицией, мало было шансов застать его дома, поэтому была устроена засада из четырёх филёров, так как [М.В.] Сабунаев получал обед или чай из другой квартиры. С темнотой вечера сели в засаду, около 7 часов вечера горничная другой квартиры пронесла два стакана чаю, где жил Сабунаев, т. е. на чердак, а через некоторое время пришла и забрала их порожними. Этим мы воспользовались и прошли на чердак, где было совершенно темно и невозможно было двигаться вперёд, но Сабунаев до того растерялся, что никакого сопротивления не сделал; с Сабунаевым был другой мужчина, который впоследствии оказался чиновником губернского правления, он тоже проживал вместе с Сабунае-вым. Тут же мы их обоих обыскали, нашли в сундуке пять париков, два револьвера, после чего один из филёров дал знать в жандармское управление, и через 30 мин. приехал наряд полиции. В эту ночь было сделано шестнадцать обысков и все с хорошими результатами. Всем наблюдением руководил Медников».

Письмоводитель Саратовского охранного отделения вспоминал: «В бытность мою полицейским надзирателем Московского охранного отделения мне было поручено (приблизительно в 1900 г. в марте) задержать на улице нелегального еврея, по указанию филёров, когда он выйдет со сходки (у Мясницких ворот). В 12 ч. ночи упомянутый еврей вышел оттуда и направился к Сретенке, усиливая с каждой минутой шаг и постоянно оглядываясь по сторонам и назад. Медлить было нечего, надо было арестовать, чтобы не упустить, но этого я сделать не мог, так как начальником было сделано приказание вывести его в безлюдное место и тогда лишь только задержать — боялись, что публика может отбить его. Нелегальный шёл все быстрее и быстрее, и мы с филёром стали отставать. Тогда мы решили, во что бы то ни стало, арестовать его, не допустить до Сретенки и, быстро догнав его, взяли за руки, сказав ему, что приказано доставить в охранное отделение; еврей оказал сопротивление, вырываясь от нас; быстро собралась толпа. Еврей стал кричать, что его ни за что тащат сыщики в охранку; просил публику, в которой было 2–3 студента, помочь ему отбиться, но в это время он уже был втискан нами в сани нашего извозчика. Толпа обступила нас, требуя дать ей объяснение, по какому поводу задерживаем "ученика". Тогда я обратился к публике со словами: «Господа, оставьте нас ради Бога в покое, разве вы не видите, что он помешанный и бредит сыщиками? Ведь он — сын нашего хозяина, и мы его ищем 4 дня. Мать и отец в отчаянии". Из публики послышались разного рода комментарии, извозчик же наш, улучив минуту, погнал, и мы благополучно доставили его в отделение».

Начальник Рижского охранного отделения Н.И. Балабин сообщал: «8 января 1906 года были получены сведения о том, что несколько членов рижской боевой организации собираются ограбить транспортную контору "Надежда". Двум филёрам приказано было вести наблюдение и своевременно дать знать воинской части, находившейся в засаде в ближайшем доме. В шестом часу вечера, 9 января, к дому, в котором расположена контора "Надежда", явились восемь молодых людей и стали ходить взад и вперёд. Местные условия были чрезвычайно невыгодны для наблюдения, и филёрам только и оставалось гулять вместе с боевиками. Последние скоро обратили внимание на филёров и стали за ними наблюдать, затем окружили филёров с разных сторон, так что им уже не было возможности уйти. В это время проходила по тротуару какая-то девица. Филёры сделали вид, что именно её они и ожидали. Как только она подошла к дверям конторы, филёры остановили её и стали дружески с нею беседовать. Этот манёвр был так удачно исполнен, что боевики сразу успокоились и перестали обращать внимание на филёров, а затем в 8 час. 30 мин. вечера один за другим вошли в контору. Вслед за ними туда вошла, по условному знаку филёров, воинская часть, и 4 боевика были задержаны, прежде чем они успели проникнуть в контору. У них были отобраны топор, пистолет и свеча. Остальные четыре успели убежать и, преследуемые филёрами и солдатами, вскочили во двор синагоги, где трое было задержано, а четвёртый, пытавшийся бежать, застрелен».

Начальник Ярославского охранного отделения А.А. Гинсбург писал о случае, «когда филёрами была проявлена особая сообразительность и обдуманная осторожность»: «В конце мая 1907 г. мною были получены агентурные сведения о нахождении в селе Балабанове, в 13 вёрстах от Рыбинска, тайной типографии рыбинской организации РСДРП, типография должна была помещаться в особом подполье в церковном доме, занимаемом дьяконом Восторговым. Для разработки этих сведений, а частью и для проверки их мною командированы были два филёра отделения, которые, почти не показываясь днём на улицах села и объяснив любопытным о цели своего прибытия в село Балабаново закупкой хлеба для хозяина-подрядчика, в течение почти двухнедельного срока, по ночам из-за изгороди огородов наблюдали за домом дьякона Восторгова. Несколько раз наблюдению удалось заметить приезд на лодках к селу молодых людей со свёртками, а также подозрительный свет в светёлке дома, который появлялся в неурочное ночное время, и, наконец, ими было обращено также внимание на промелькнувший раза два огонёк в нижних отдушинах дома. Все эти мелочные данные в связи с указаниями агентуры и дали мне возможность ликвидировать в ночь на 6 июня типографию названной выше организации».

Начальник Варшавского отделения Варшавского жандармского управления железных дорог В.В. Тржецяк привёл такой эпизод: «В 1905 году, летом получены были от местной заграничной агентуры указания на то, что какая-то слушательница С.-Петербургских женских курсов выехала в Москву с целью организовать убийство б. московского градоначальника барона [Г.П.] Медема, и других начальствующих лиц, причём имелось лишь указание на то, что личность эта будет жить в Петровском парке. Собранными справками установлено было несколько курсисток, проживающих в Петровском парке, причём учреждённое за ними наблюдение вполне точно указало, что личности эти не имеют никакого отношения к местным революционным организациям. По прошествии шести недель от Департамента полиции получены были указания на то, что полученные сведения могут относиться к известной революционерке [З.В.] Коноплянниковой. В числе наблюдаемых лиц, действительно, оказалось лицо, соответствующее приметам Коноплянниковой, и имевшее кличку наблюдения "Семейная". Дальнейшее наблюдение за Семейной не дало положительных результатов и дало лишь установить, что Семейная умышленно конспирирует своё пребывание в Москве и проживает по чужому паспорту. Вскоре наблюдаемая из Петровского парка переехала в Москву и в течение 2 недель переменила шесть квартир. В виду этого наблюдение за Семейной было усилено. Вскоре она выехала в г. Саратов. Выехавшими агентами было, между прочим, установлено, что по приезде в Саратов она поселилась у студента Морозова, у которого безвыходно пробыла двое суток. На третий день одним из агентов наблюдения замечен был рано утром, на рассвете, студент Морозов, выходящий из своей квартиры. По местным условиям и во избежание провала наблюдавший за ним агент не мог сопровождать Морозова и вынужден был находиться от него на весьма значительном расстоянии. Выйдя за город, Морозов отправился в близлежащий лес, и наблюдающий агент вскоре вполне отчётливо слышал вдали звук от какого-то взрыва. Эти результаты наружного наблюдения дали уже вполне точные указания на то, что Морозов производил опыты со взрывчатыми веществами, и что Семейная прибыла к нему за получением таковых. Вскоре Семейная, с корзиною в руках выехала из Саратова в Москву. В виду этого приступили к ликвидации всех результатов наблюдения и произведены были одновременно аресты и обыски по всей группе, причём в Саратове у студента Морозова в квартире обнаружена была полная мастерская взрывчатых снарядов. Так как по приезде в Москву Семейная, посетив некоторых серьёзно наблюдаемых лиц, выехала немедленно в Смоленск, то арест её был осуществлён в подъезде, причём при ней обнаружена была корзина, привезённая из Саратова, в которой находились в разобранном виде метательные снаряды. Одновременно с этим были арестованы в Москве и Саратове все лица, с коими имели сношения Семейная и Морозов».

5 июля 1907 года заведующий Особым отделом предложил в ближайшее время организовать специальные курсы подготовки филёров. Известно, что созданная по этому поводу особая комиссия по реорганизации наружного наблюдения под председательством руководителя Петербургского охранного отделения А.В. Герасимова рассматривала эти вопросы. Однако в ноябре 1909 года предложение о создании школы филёров было отклонено. Вместе с тем в целях дальнейшего совершенствования филёрской службы было выработано пять инструкций по наружному наблюдению. Работа филёров становилась всё сложнее и потому, что их подопечные также совершенствовали своё искусство уходить от наблюдения. Между агентами наружного наблюдения и революционерами шёл бесконечный поединок, в котором победы одной из сторон сменялись поражениями и неудачами. В связи с этим уместно вспомнить, что верный страж «Народной воли» А.Д. Михайлов брал уроки конспирации у староверов-бегунов, в частности, по организации конспиративных квартир («пристаней»). По словам писателя Ю. Давыдова, «Эти самые «пристани» содержались и в домах под лестницами, и в двойных кровлях, иногда в каморах за двойной стенкой в избе….Есть деревни, где все дома соединены потайными ходами, и последний дом имеет подземный ход в сады, перелесок, овраг». Особое внимание в деле совершенствования навыков конспирации революционерами-подпольщиками уделялось противоборству службе наружного наблюдения.

Известно также, что Ф.Э. Дзержинский, проживая в начале 1900-х годов в Кракове под именем Доманского («Юзеф»), систематически проводил занятия с партийными функционерами по борьбе с охранкой. При этом каждый раз подчёркивалось, что «конспирировать надо уметь не во имя революционных романтизмов, а для того, чтобы обезопасить от провалов товарищей». На этих занятиях использовался дневник слежки детективов из частного агентства Пинкертона за русским писателем В.Г. Короленко, когда тот был в Америке. На примере этого дневника Дзержинский разбирал действия филёров, знакомил слушателей с принципами слежки, ставил практические задачи. Так, функционерам, транспортирующим нелегальную литературу в Варшаву, предлагалось продумать пути «отрыва» от филёров. Вырабатывались традиции контрнаблюдения. «Гляди влево, гляди вправо, оглядывайся назад, не поворачивая головы», — это правило подпольщиков наряду с другими неизменно присутствовало в их жизни. В числе других правил конспирации были и такие: «Особенная осторожность нужна на улице. Никогда не оглядывайся… Даже если чувствуешь, что явная опасность, если «сели на хвост» — ни в коем случае не проявляй беспокойства… Заметил — затирай след срочно….Есть множество способов замести след: затесаться в толпу, воспользоваться дворовыми лазейками и проходными дворами, вскочить на ходу в трамвай, в конку или на извозчика, а потом на ходу же спрыгнуть. Хорошо уходить через чёрный ход чайной или трактира… Поэтому город надо знать так, чтобы ориентироваться в нём с закрытыми глазами». Многие из подпольщиков и легальных революционеров владели искусством ухода от наружного наблюдения. Вот эпизод из жизни депутата Государственной думы А.Е. Бадаева: «Ранним утром он вышел из дома. Оглянулся, идя по улице, — ну, конечно, под стенами крались две тени… Пошёл он совсем в другую сторону, пробежал через пару проходных дворов, несколько остановок. Проехал, вскочив на ходу, трамваем. Спрыгнул тоже на ходу, увидев между домами холодно блеснувшую гладь Невы. Вот и берег… Глянул ещё раз через плечо: размытые утренним туманом из-за угла амбара выскочили две фигуры — метрах в ста пятидесяти. А вот и то, что он искал: наполовину вытащенная на берег одинокая лоцманка. И весла лежат на дне. Бадаев столкнул лодку на воду, вскочил в неё и вставил весла в уключины. Сел на скамейку и мощными гребками направил лоцманку к противоположному берегу. За спиной между кучами мусора метались две фигуры».

Руководители политической полиции всегда воздавали должное мастерству конспирации в деятельности профессиональных революционеров, выделяя, в частности, умение обнаружить за собой установленное наружное наблюдение и методы отрыва от него. В этом отношении видное место занимал Н.Э. Бауман, агент «Искры», делегат II съезда РСДРП. Вот один из эпизодов его противодействия филёрам, описанный С. Мстиславским. 9 января 1902 года наблюдаемый прибыл в Воронеж в 11 часов 10 м. киевским поездом {о его приезде охранка знала). Опустим некоторые подробности поведения Н. Баумана на самом вокзале, не представляющие особого профессионального интереса, а последуем за Николаем Эрнестовичем при выходе его с вокзала: «…отойдя от вокзала шагов 20, он остановился и незаметно бросил взгляд назад, на выходящих с вокзала. Ничего подозрительного не заметил. Мимо него вереницей проезжали извозчики. Остановил одного из них. Разместившись в пол-оборота, чтобы можно было наблюдать за ехавшими сзади, указал вознице маршрут следования. Не доезжая метров сто до губернской управы, Бауман отпустил извозчика. Затем дважды прошёл по улице взад и вперёд, проверяя нет ли за ним "хвоста". Убедившись в полной безопасности, быстро направился к земской управе, где у "искровцев" была одна из конспиративных явок. (Вряд ли автор этого текста мог достаточно аргументировать "полную безопасность" Н. Баумана только после того, как тот лишь дважды прошёлся по улице! — А.Ф.). Выйдя из управы, Бауман заметил подозрительного человека (значит наше недоумение, высказанное выше, было справедливым. — А.Ф). Какая-то непонятная тревога охватила его. Долго не раздумывая, он пошёл по 2-й Острогожской улице. Невдалеке показалась конка. Когда она поравнялась с ним, он на ходу вскочил в вагон. Проехал немного, потом больше часа, на всякий случай, заметал следы, бродя по самым глухим и малолюдным улицам города. На Верхне-Стрелецкой улице проходным двором вышел в какой-то переулок. ("Какой-то переулок", "бродил по самым глухим улицам" — это свидетельство, что Н. Бауман не знал хорошо этот чужой для него город, а значит, наблюдавшие за ним филёры имели перед ним преимущество. — А.Ф.).

В распоряжении Баумана в Воронеже был ещё один надёжный конспиративный адрес на Б. Дворянской улице. Туда он и направился. Подходя к нужному дому, взглянул на часы — стрелки показывали ровно четыре. (Напомним, что он приехал в 11 ч. 10 м. — А.Ф.}. Прежде чем войти в подъезд, Николай Эрнестович решил ещё раз осмотреться. Впереди ничего подозрительного. Сзади же вновь мелькнула знакомая фигура. Стало ясно — за ним следят… На этот раз оторваться от преследователей ему удалось не скоро. Пять часов блуждал он по улицам Воронежа, и всё это время, словно тень, за ним следовали филёры, попеременно сменяя друг друга. Вконец измотанный Бауман предпринял отчаянный шаг. В одном из проходных дворов он незаметно юркнул в дверь какого-то строения. Это оказалась оранжерея. Пришлось обратиться за помощью к находившемуся там дворнику, который не без личной корысти укрыл его от шпиков (пришлось отдать часы и 5 рублей)… Филёры виновато доложили начальству, что Бауман в 9 часов вечера у кадетских корпусов утерян». Далее автор текста указывает, что Бауман решил немедленно оставить Воронеж, но он, конечно, не отправился на вокзал, где его безусловно ждали потерявшие объект наблюдения филёры. Он уезжает в расположенный недалеко г. Задонск. Однако вскоре Бауман был арестован. Таким образом, на этот раз «дуэль» с филёрами не была им окончательно выиграна. Основная причина этого в том, что агент охранки предупредил о его приезде, а киевские филёры сопровождали его до Воронежа, ну и отобранный наряд опытных филёров, находясь в хорошо изученном, своём городе, сделал всё-таки своё дело.

О том, что Департамент полиции придавал большое значение аресту Баумана, свидетельствует переписка между Особым отделом и Воронежским губернским жандармским управлением: «…этот господин первостепенной важности. Берегите — крепко». Возвращаясь к вопросу о высоком профессионализме Н. Баумана как революционера-подпольщика, следует отметить, что в своём родном городе — Москве — удача в поединке с филёрами чаще сопутствовала ему. И это при том, что называется, игра велась неравная, так как полиция заранее знала о нелегальном приезде Баумана и фамилию владельца его подложного паспорта, некоего коммерсанта Земпфега. Последний 24 декабря 1903 года остановился в гостинице «Париж», и филёры дали ему кличку «Парижский». В этот день усердно отрабатывали свой хлеб четверо сотрудников полиции. Письменный отчёт их круглосуточного наблюдения за Бауманом вряд ли мог удовлетворить начальство. Слишком осторожным, а точнее опытным, оказался подпольщик. Удалось проследить лишь, что «Парижский» в 11 ч. дня вышел из гостиницы и направился в Коммерческий пер., где встретился с неизвестной барышней. Вместе они пошли по Петровке, на Селезнёвскую улицу, затем постояли минут 5 и вскоре простились. Оставшись один, Бауман направился по 2-му Мариинскому переулку в Александровский переулок, отсюда в Екатерининский парк. На Садовой улице сел в конку, доехал до Сухаревской башни. Здесь и был утерян. Всего около часа находился он под наблюдением, а затем сумел оторваться от «хвоста». Годы подпольной работы и строжайшей конспирации выработали в Баумане обострённую наблюдательность и особую осторожность. Поэтому он быстро сумел заметить слежку. Рисковать не имело смысла, поэтому он решил сменить местожительство.

25 декабря 1903 года оставались считанные дни до прихода Рождества. Филёры в этот день с точностью до минуты отметили время выхода Баумана из гостиницы. Затем проследили, как у церкви Козьмы и Дамиана он взял извозчика, доехал до дома Берга и остановился. Через проходной двор вошел в «парадную № 28–43 указанного дома по Петрове-ригскому переулку, откуда взят не был». По свидетельству филёров, накануне наблюдаемый имел встречу с неизвестной барышней. Оказалось, что это была гражданская жена A. М. Горького — Мария Федоровна Андреева, укрывавшая Баумана несколько дней на квартире действительного статского советника Желябужского — её бывшего мужа. В упомянутую квартиру приходил с визитом обер-полицемейстер Д.Ф. Трепов, и вряд ли кто из полицейских мог предположить, что там скрывается опасный политический преступник. Затем М.А. Андреева прятала Баумана на квартире у своего друга B. И. Качалова — актёра Художественного театра. Позднее Бауман был перепрятан стараниями М.Ф. Андреевой в ещё более безопасное место — подмосковное имение фабриканта C. Т. Морозова. В связи с ожидаемым приездом из-за границы жены Баумана — К.П. Медведевой — охранное отделение приняло все меры, чтобы через неё установить места укрытия скрывшегося от наблюдения Баумана. За представительницей слабого пола следовало семь полицейских, поочерёдно сменявших друг друга. В докладных «сохранились» для истории и их фамилии, это были: Яковлев, Князев, Бойков, Коченов, Линев, Спиридонов, Храмко.

Упомянутые филёры во 2-й день пребывания Медведевой в Москве (19 января 1904 года) зафиксировали после её посещения часовни Иверской божьей матери (по-видимому, здесь находилась конспиративная явка социал-демократов) дома Надеждина в 1-м Зачатьевском пер., дома Толмачева в Коммерческом пер., дома Мазинга в Мало-Знаменском пер. (кв. связного «искровцев» В.П. Ногина) и дома Серебряковой в Богословском пер. Именнотам и был вэтот день Н.Э. Бауман. Но на этот раз он опять ускользнул от наблюдения. За ним теперь пошла настоящая охота. 22 января филёры проследили появление Баумана в доме Селиной во 2-м Благовещенском пер. в Хамовниках. Теперь он получил кличку «Селинский». Летом 1904 года Н. Бауман проводил в Москве огромную подпольную работу. Во избежание ареста ему приходилось постоянно менять явки, имена, конспиративные адреса.

Сохранившиеся дневники филёров об этом свидетельствуют. Вот некоторые записки из них. 12 июня 1904 года: «В дом Тоболкина по Царскому проезду в 5 ч. 45 м. дня пришла Длинная (Е.Д. Стасова) со свёртком в трубку и вслед за ней приехал неизвестный господин. В 6 ч. 30 м. вечера на Царском проезде встречен Бауман и трамваем доехал до Садовой. Пошёл в Колокольников пер. в дом Сорокина в парадное 23–27, откуда через 5 м. вышел. У Сухаревой башни сел в конку, доехал до Церкви Троица Капельки, пошёл проходным двором, где утерян». Однако долго уходить от этой охоты Бауман не мог, он вместе с женой в июне 1904 года был арестован. 8 октября 1905 г. Бауман был освобождён из Таганской тюрьмы с подпиской о невыезде из города. Конечно, сразу после выхода из тюрьмы он был взят под наружное наблюдение, которое, как известно, было поручено опытному филёру. Любопытно, что в ходе инструктажа этого филёра, в порядке исключения из существующего железного правила — незнания филёром настоящей фамилии наблюдаемого — ему сообщили её («чтобы знал, с кем придётся иметь дело»).

О тяжёлом чувстве ощущения постоянного преследования свидетельствуют следующие строки из воспоминаний известного революционера-подпольщика Е.Д. Стасовой: «Кочевье из города в город. Явки. Меблированные комнаты. Ночёвки в квартирах товарищей. Или в квартирах незнакомых людей, куда тебя определили на ночлег. Приём не всегда радушный. Иногда отчуждённо-вежливый, а бывает, и недружелюбный, когда хозяин всем своим видом показывает, что постоялец ему в тягость. Питание всегда всухомятку, беготня по незнакомым улицам в незнакомых городах, стук в чужие двери, звонок в неизвестную квартиру… И всё время в напряжении: как бы не привести за собой "хвоста", не возбудить интерес к своей персоне». О том, как велось постоянное наблюдение, дают представление материалы обеих сторон. Вот, например, отрывок из дневника наблюдения летом 1904 года за Л.М. Кни-пович: «29 июля — "Смоляная" (кличка дана по имени улицы, где впервые была обнаружена наблюдаемая — А.Ф.) вышла из квартиры Широких в 12 часов дня и поехала в город (кв. Широких на Шлиссельбургском пр., д. 8). Зашла в помещение страхового об-ва компании "Надежда". Вышла оттуда через час. После чего отправилась на Сампсониевский пр., но у д. 50 повернула назад и пошла в д. 27 по Саратовской ул. Как негласно дознано, она посетила кв. 10, в которой проживает Тена Яков Видеман, 32 лет, слесарь на з-де Леснера, известный как участник рабочих кружков Выборгского р-на. Пробыв в квартире 20 мин., наблюдаемая поехала за Невскую заставу и снова осталась ночевать в кв. Широких, причём перед посещением Видемана и после того вела себя весьма осторожно»; «30 июля — "Смоляная"… выбыла по Варшавской железной дороге на ст. Преображенская. В 6-ти вёрстах от станции на даче Байкова "Смоляная" осталась ночевать. На означенной даче проживают: жена надворного советника Аполинария Ив. Книпович, вдова коллежского советника Елизавета Вас. Крупская и дочь действительного статского советника Лидия Мих. Книпович… Так как вести наблюдение за дачей Байкова по условиям места было невозможно, то наблюдение за появлением неизвестной велось в 2-х местах: у кв. Широких и на Варшавском вокзале». Обратим внимание на скупую запись: «…вела себя весьма осторожно», — однако филёры свою задачу выполнили.

А наружное наблюдение, как подчёркивали многие из революционеров, постоянно, из года в год усиливалось. Участник трёх революций, депутат IV Государственной думы Ф.И. Самойлов вспоминал, что «бдительное око» охранки сопровождало его повсюду. Куда бы он ни ездил, ему неизменно сопутствовала пара «телохранителей», следовавшая за ним подобно тени. О том, насколько сложным делом являлось освобождение революционера от этих «телохранителей», говорит следующий пример из практики, работавшей в военной организации большевиков («военке») В. Владимировой в 1908 году: «Слежка продолжается 2–3 дня, пришлось никуда не ездить, а, часами путешествуя «с конвоем», возвращаться домой. На 3-й день слежки я решила от неё избавиться во что бы то ни стало. Особенно трудно это было сделать с неотступно дежурившим при мне все 3 дня юрким чёрненьким филёром. От всех шпиков, кроме чёрненького, я после долгих поездок в этот день избавлялась. Стою, дожидаюсь трамвая, он тоже. Трамвай подходит, все кидаются к нему. Я резко поворачиваю и вскакиваю в трамвай, идущий в противоположную сторону. Осмотрела все: вагон, площадки — сыщика нет. Вагон несётся с колоссальной скоростью. Вышла на переднюю площадку, нагнулась, смотрю — он висит, так скорчившись на лесенке, что его и не видно. В этот миг я было отчаялась от него избавиться. Показала его кондуктору, тот хотел его арестовать за незаконное местопребывание, я же скорее бежать… Смотрю — через два квартала он меня догоняет. Так я проходила весь день. Под вечер я зашла к двум Марусям (бестужевкам, жившим в угловом доме, с несколькими ходами в разные улицы). Дом служил гостиницей… Тут я пробыла до глубокой ночи и потом ушла, выйдя в другую улицу. Так я избавилась от слежки».

О жестоком прессинге агентов наружного наблюдения вспоминал и известный эсеровский террорист, писатель Б.В. Савинков. Он, в частности, описывал такой случай: «Я приехал в Петербург утром. Я не знал, следят ли за мной или мне удалось скрыться от наблюдения. До вечера я не замечал за собой филёров. Вечером же, около 7 часов, я, выходя из Зоологического сада, заметил извозчика-лихача, который, не предлагая мне сесть, медленно тронулся за мной. Я прошёл на Зверинскую улицу, он поехал за мной вслед, я свернул в Мытнинский переулок, он немедленно свернул за мной. Так следил он около часа. На Церковной я круто повернул назад и пошёл ему прямо навстречу. Он на моих глазах повернул лошадь и, усмехнувшись, сказал: "Ну что же, барин, смотрите". Я понял, что меня арестуют. Я вышел на Большой проспект Петербургской стороны; тот, обогнав меня, поехал по направлению к Введенской улице. Я взял извозчика и велел ему ехать на Большой проспект Васильевского острова. Я помнил, что посредине его есть бульвар, и решил воспользоваться им, чтобы скрыться. На Тучковом мосту я услышал за собой крупную рысь. Я обернулся. Мой лихач догнал меня. На Большом проспекте я на ходу выскочил с извозчика и, перебежав бульвар, скрылся в Днепровском переулке. Весь расчёту меня был в том, что лихач с лошадью не может пересечь бульвар, а должен его обогнуть. Таким образом я выиграл несколько минут. Я свернул в Академический переулок, прижался к стене какого-то дома и ждал. Прошло полчаса. Кругом не было ни души… На Большом проспекте Петербургской стороны живёт мой товарищ по гимназии. Я позвонил ему и попросился на ночлег. Однако утром, как оказалось, дом был окружен полицией. Было ясно, что меня всё-таки проследили».

Ознакомление с упомянутым эпизодом из жизни известного террориста вызывает, конечно, ряд вопросов. Во-первых, почему «извозчик» вёл сопровождающее жёсткое наблюдение. Во-вторых, почему вёл его вопреки установленному правилу сам, без помощи филёра. Впрочем, последнего Савинков мог и не заметить. Нередко воспоминания революционеров свидетельствуют о непонимании ими задач наружного наблюдения. В мемуарах известного большевика Иосифа Пятницкого есть такой эпизод. В 1905 году он находился в Берлине. Слежка велась, видимо, силами русской заграничной агентуры. «Для того чтобы вернее и быстрее отделаться от шпиков, я зашёл к одному товарищу, вместе с которым отправился в национальную картинную галерею. Выходя оттуда, я увидел длинного человека, прятавшегося за деревом и беспокойно кого-то высматривающего. Я сразу обратил на него внимание. Мы с товарищем направлялись по Унтер-ден-Линден (лучшая улица Берлина). Высокий тип шел за нами. Подходим к Тиргартену и там вскакиваем в первый попавшийся трамвай с передней площадки. Тогда я уловил момент, когда он брал трамвайный билет, и благополучно соскочил на полном ходу с трамвая, после чего перебежал по менее людным улицам. Я был уверен, что освободился от длинного шпика, но ошибся: он выскочил вслед за мной, и ноги у него оказались не менее прыткими, чем у меня. Шпик был несколькими головами выше меня и шёл рядом со мной, как самый лучший друг. Он всматривался в моё лицо и смеялся… Я продолжал быстро двигаться, он со мной. Тогда я зашёл в ресторан. Он и там меня не покинул. Наконец я решил пойти пешком к моему зубному врачу, хотя это очень далеко. Всю дорогу шпик шёл рядом со мной. Я чуть не лопнул от досады. Зубному врачу я рассказал о нахальном шпике и попросил помочь мне незаметно выбраться от него… После долгих поисков врач нашёл ход в соседний двор, откуда я мог уже спокойно двинуться, куда мне было нужно… Должен сказать, что немало слежек я пережил на своём веку, но не могу вспомнить без содрогания того длинного шпика, который путешествовал рядом со мной через весь Берлин. До сих пор я вижу его жёлтое, нагло смеющееся лицо».

Что же, это сопровождающее, сковывающее наблюдение достигло цели: психологический прессинг здесь налицо. Известно также, что О. Пятницкий опоздал на свою очередную конспиративную встречу. Обратите внимание, автор этого эпизода, эмоционально описанного в 20 строках, пять раз упоминает слово «длинный» применительно к филёру. Что же, кадровая служба так неудачно подобрала по росту подобного кандидата? Нет, конечно. Это, скорее всего, тот «брандер» (по выражению А.В. Герасимова), который специально служит для проведения подобных «силовых» наблюдений: «Для этой цели у нас имелись особые специалисты, настоящие Михрютки: ходит за кем-нибудь прямо, можно сказать, носом ему в зад упирается. Разве только слепой не заметит. Уважающий себя филёр на такую работу не пойдёт никогда, да и нельзя его послать: и испортится и себя кому не надо покажет». Эф-фемизм охранки «пускать брандера» означал использование, во-первых, тактики «отпугивания» молодых участников кружков и организаций от революционной работы, тактики своеобразной профилактики лиц, не представлявших интереса для дальнейшего розыска. Во-вторых, подобный «силовой» филёрский прессинг приклеивался, как мы видим, и к опытным подпольщикам, если необходимо было сковать их деятельность на определённом этапе.

Среди указанной выше категории особо выделяются своими нелицеприятными воспоминаниями о встречах с филёрами лица с относительно небольшим революционным опытом и недостаточными навыками конспирации. Некоторые из них при этом не без самодовольства пишут в своих мемуарах, как они «раскусывали» полицейскую слежку. Это, по нашему мнению, нуждается в комментариях. Вот одно из таких воспоминаний. Большевик В.В. Рябиков (псевдоним — Младенец-старший), описывая свой первый этап подпольной работы в городе Симбирске, якобы всегда замечал наличие за собой слежки, особенно около своего дома. Вместе с тем он допускает явный примитивизм в отображении эпизодов ухода от наружного наблюдения. Те же оценки превалируют и при описании периода его нелегальной деятельности в Самаре. По словам автора, он часто выигрывал психологические «дуэли» с филёрами. Использовался при этом один и тот же приём — внезапное приближение к филёру, идущему сзади (за углом перекрёстка, в проходном дворе) и лобовой вопрос: «Кто ты такой? Почему за мной следишь?». Правда, в дальнейшем, при описании своего подполья в Казани, он вынужден констатировать: «Шпики казанские оказались много умнее симбирских, и борьба с ними была труднее. Они держались вдалеке, иногда за целый квартал, так что не всегда можно было заметить и, кроме того, часто менялись».

Во-первых, «шпики казанские», конечно, не были «умнее шпиков симбирских». Именно потому, что главными филёрами в службах наружного наблюдения при охранных отделениях этих городов были одни и те же вышколенные «птенцы гнезда Евстратия Павловича Медникова» — бывшие филёры «летучего отряда». Они знали своё дело досконально и не позволили бы халтурить своим подопечным в процессе слежки. Во-вторых, Рябиков неправильно оценил ситуацию, так как в Симбирске охрана имела дело, как он сам говорит, с начинающим подпольщиком. В этом случае обычно использовалась тактика отпугивания, устрашения. Это, если угодно, был элемент своеобразной профилактики. А вот в Казани, когда подпольная деятельность этого революционера вступила в новую фазу, здесь уже имела место другая тактика в ведении слежки.

Откровенное признание своего поражения в столкновении с филёрами присутствует в воспоминаниях активной революционерки-подпольщицы Ц.С. Зеликсон-Бобровской. Находясь в Ярославле в 1903 году на нелегальном положении, она решила срочно покинуть город, обнаружив за собой слежку. Забрав кроме своего поддельного паспорта еще три таких же других, она так описывает свой поспешный отъезд в Питер: «До вокзала из квартиры… шла разными проходными путями и как будто дошла благополучно. На всякий случай села поближе к двери, чтобы в случае надобности выскочить, если замечу кого-нибудь подозрительного из соседей. Стала присматриваться. В моем купе вагона 2-го класса положительно все физиономии были доброкачественные, и я как-то сразу успокоилась. По пути непринуждённо принимала участие в разных дорожных разговорах. Между прочим, разговаривала с одним пассажиром, на вид лет 50, похожим на купца. Он то и дело извлекал из тяжёлого домашнего чемодана котлеты, пирожки, всякую домашнюю снедь, которую уплетал за обе щеки. В промежутках между едой и разговорами почитывал газету "Русские ведомости". Каково же было моё удивление, когда по приезде в Питер, села в вагон конки и передо мной в соседнем вагоне вдруг мелькнула физиономия этого господина. Это обстоятельство сразу взволновало меня. Когда у Садовой улицы сошла, чтобы проверить свои опасения, то услышала, что кто-то меня догоняет и над моим ухом шепчет: «Барышня, барышня, пожалуйте в охранное отделение».

Перечень примеров, иллюстрирующих постоянную бескомпромиссную и жестокую борьбу революционеров с полицейской службой наружного наблюдения, можно было бы продолжать ещё долго. Далеко не всегда выигрыш в этих ежедневных, ежечасных «дуэлях» был за наблюдаемыми, ибо перевес сил, конечно, был на стороне филёров. Однако, как известно, одними полицейскими мерами было невозможно предотвратить гибель царского режима, обречённого в силу сложившихся социально-экономических и политических условий развития общества и государства.

Зинаида Перегудова Организация службы секретной агентуры

Использование секретной агентуры в общественном и революционном движении было одним из важнейших средств российской полиции в борьбе с теми, кто покушался на устои самодержавия. Политическая полиция придавала огромное значение приобретению, использованию и сохранению секретной агентуры. Однако, по сравнению с организацией службы наружного наблюдения, постановка службы внутреннего наблюдения отличалась значительно большей сложностью. Может быть, отчасти поэтому вплоть до возникновения массового революционного движения ведущее место в политическом розыске играла служба наружного наблюдения и перлюстрация. Появление на рубеже веков и особенно в период первой русской революции влиятельных политических партий, профсоюзов и других общественных организаций потребовало от полиции перенести главный акцент своей деятельности на службу внутреннего наблюдения.

И нет ничего удивительного в том, что наиболее дальновидные представители политического розыска, хорошо знавшие революционную среду и революционное движение, а именно начальник Московского охранного отделения С.В. Зубатов, заведующий заграничной агентурой П.И. Рачков-ский, сотрудник Московского охранного отделения, а затем Департамента полиции Г.М. Трутков считали необходимым обратить особое внимание на развитие секретной агентуры. В своих донесениях и записках они указывали на сложность получения информации от околопартийной среды в силу конспиративности партийных организаций.

П.И. Рачковский в записке «Об условиях деятельности русской политической полиции», составленной в 1902 году, отводил секретной агентуре «первенствующее место», считая, что при правильной постановке её она будет не только сообщать те сведения, что происходят в революционных организациях, но и «влиять на них в желательном смысле». Он доказывал, что «во всех смыслах» это важное и нужное дело, что и при производстве дознаний его результаты будут более продуктивными, когда дело «внутренней агентуры станет на надлежащую высоту». Он писал, что надо немедленно приступить к «правильной организации внутренней агентуры, чтобы этим способом учредить рациональный и вполне достигающий своей цели надзор за всеми оппозиционными элементами в столицах и во всех выдающихся культурных центрах империи». «Таким образом, — подытоживал он, — Департамент полиции будет получать точные и всесторонние сведения о положении революционного движения из всех пунктов, и розыскная деятельность не будет основана только на удаче, как до сих пор, но приобретёт строгую систему».

В сентябре 1903 года обоснованию этой же идеи была посвящена докладная записка другого видного, но менее известного деятеля политического розыска царской России Г.М. Труткова. Говоря о сложностях политического розыска, он писал: «Русская социал-демократия, революционная по своим средствам и целям, выставила стройную и сплочённую конспиративную организацию и выдвинула во многих городах целый ряд самоотверженных борцов, часто фанатиков революционного социализма». Автор говорил о трудностях проникновения в эту организацию, о том, что «революционная среда оказалась прочно организованной, действовавшей в полном согласии со своими центральными органами». «Необходимо, — заявлял он, — создать систему борьбы с противоправительственным течением, при которой органы политического розыска могли бы подняться не только до уровня, выставляемого противоправительственным движением, но стать выше этого уровня». В связи с этим ставилась задача «найти критерий оценки этого уровня», выяснить силы противника и найти, «что даёт ему такую мощь и жизнеспособность, несмотря на постоянные преследования».

Губернские жандармские управления, которые по своему служебному долгу обязаны были работать с секретной агентурой, часто пренебрегали этой работой. Во всяком случае, проводимые ревизии довольно часто констатировали, что работа губернских жандармских управлений по политическому розыску находилась не на должном уровне. Офицеры ГЖУ без особого желания относились к работе с секретной агентурой, смотрели на эту работу свысока, с пренебрежением. У некоторых офицеров не хватало не только желания, но не было и достаточного опыта. Интересны результаты ревизии Тифлисского ГЖУ, проведённого в 1902 году жандармским офицером А.И. Спиридовичем. В своём отчёте он писал: «Агентурные силы управления составляют два постоянных сотрудника, освещающих круг железнодорожных рабочих, и полуинтеллигент, вращающийся в городской среде. Кроме того, есть ещё рабочий и женщина-интеллигентка, работающая по мере надобности, отдельно… В качественном отношении агентура, даже по словам заведующего… не может быть названа хорошей». «И действительно, продолжает автор донесения, помимо недостатков в доставляемых сведениях, на основании которых дан подобный отзыв, пришлось узнать следующие характерные факты, едва ли известные заведующему: один сотрудник, работая на управление, даёт в то же время сведения железнодорожным жандармам. Другой ведёт себя крайне неосторожно, одевается слишком хорошо для рабочего и считает возможным раскланиваться на гулянье в саду с жандармским офицером». Несмотря на то, что Департамент полиции также постепенно обзаводился агентурой, он не имел достаточного опыта и навыков для руководства ею.

Лучше была поставлена работа в Петербургском, Московском и Варшавском охранных отделениях. Московское охранное отделение по сравнению с Петербургским и Варшавским было более деятельным и активным. Во многом это определялось кадровым составом сотрудников, той методикой, по которой они действовали. У них была собственная, основанная на более богатом опыте и профессионализме школа. Заметными фигурами в этой школе были начальник Московского охранного отделения Н.С. Бердяев и его ученик С.В. Зубатов. Уже упоминаемый А.И. Спиридович, начавший свою службу в Московском охранном отделении, отмечал, что «Московское охранное отделение того времени занимало исключительное положение среди розыскных органов России». Он особенно подчёркивал, что «успехи по преследованию революционеров были достигнуты… через тех членов революционных организаций, которые по тем или иным побуждениям давали политической полиции сведения о деятельности своих организаций и их отдельных членов. [Они] назывались у политической полиции "сотрудниками", у своих же шли под именем "провокаторов"». Примером профессионализма московской полиции может служить «Дело о Лахтинской типографии» народовольцев, организованной в 1894 году в Петербурге, а затем переведённой в дачный посёлок Лахту. Она была выдана известным секретным сотрудником Департамента полиции М.И. Гуровичем. 3 июля 1896 года С.Э. Зволян-ский, директор Департамента, в письме к Зубатову сообщал: «Вполне удачная ликвидация народовольческой типографской группы в С.-Петербурге находится, в значительной мере, в зависимости от умелого и внимательного руководства деятельностью секретного агента Департамента, который большую часть времени находился под вашим непосредственным воздействием». Широко известна деятельность другого сотрудника Московского охранного отделения А.Е. Серебряковой, которая имела охранные клички «Субботина», «Дама Туз». В среде охранников, между собой, её звали «Мамочка». Её стаж сотрудничества с Московским охранным отделением насчитывал 24 года. Более пятнадцати лет сотрудничала по идейным соображениям с политическим розыском России 3. Ф. Жученко-Гернгросс, служба которой также началась в Москве.

Организация работы с секретной агентурой была возложена на Особый отдел Департамента полиции. На местах эти задачи решались сначала ГЖУ, а затем розыскными частями и охранными отделениями. В период революции 1905–1907 годов вопрос о приобретении агентуры во всех слоях общества встал с особой остротой. В изданных в этот период циркулярах даются рекомендации по приобретению агентуры и по «заагентуриванию» арестованных. Все мероприятия, которые были проведены с этой целью, начиная с лета 1905 года и особенно весны 1906 года, были рассчитаны не только на сиюминутный эффект, но и на то, чтобы заложить основы политического розыска на будущее. 18 и 25 июля 1906 года цир-кулярно всем ГЖУ была разослана телеграмма, касающаяся срочного приобретения секретной агентуры. Только с января по июль 1906 года расходы на секретную агентуру в 31 губерниях России достигли 69 655 руб. 35 коп. На оплату ее труда охранка не скупилась. Особенно крупные суммы получали агенты заграничной агентуры. Предательство Я. А Житомирского оценивалось в 250—2500 марок, Л.Д. Бейтнера — до 750 руб. Московские агенты получали следующие суммы: М.И. Бряндинский — от 100 до 630 руб., А.И. Лобов — от 100 до 750 руб., Р.В. Малиновский — до 500 руб. и выше, А.А. Поскребухин — до 200 руб. Но таких высокооплачиваемых агентов было не более трёх десятков, около 50 человек получали плату в среднем 60—150 рублей. Остальные — от трёх до 60 рублей. Часть сумм, которые правительство выделяло Министерству внутренних дел, могла им расходоваться безотчётно и не подлежала оглашению.

В этот же период Штаб корпуса жандармов и Департамент полиции издают целый ряд циркуляров об усилении наблюдения за жизнью железнодорожных служащих и рабочих, их бытом, разговорами, появлением среди них агитаторов. В циркуляре за №2 9489 говорилось о том, что вследствие усиленной революционной пропаганды среди железнодорожных служащих и живущих в полосе отчуждения, признаётся необходимым привлечь к борьбе с революционным движением также и жандармскую железнодорожную полицию в целях организации совершенно секретного агентурного наблюдения и своевременного обнаружения террористических групп и прекращения агитации среди железнодорожных служащих и расположенных в черте отчуждения войск, снабжать «агентурными кредитами в размере соответственно их деятельности». Приказом по корпусу №2 145 на начальников ЖПУ железной дороги возлагалась работа по политическому розыску, давались указания о порядке его ведения. Первым пунктом приказа было: «Каждый начальник, безусловно, обязан иметь в своём распоряжении секретных сотрудников или вспомогательных агентов». Далее указывалось, что «через секретного сотрудника в полной мере осуществляется политический розыск и наблюдение в районе отделения». Крестьянские выступления заставили Департамент полиции обратить внимание на насаждение агентуры в сельской местности. В апреле 1906 года директор Департамента в деловой переписке указывал на усиливающуюся пропаганду среди крестьян и о «малоуспешности» борьбы с этим видом революционной деятельности, а также о том, что местные власти «часто бывают не в достаточной степени осведомлены о действительном положении агитации в сельских местностях». В этом же документе он писал о необходимости создания внутренней агентуры среди крестьян. Более 40 начальников губернских жандармских управлений получили из Департамента полиции в июле 1906 года предписание «безотлагательно» доставить в Департамент сведения о том, «какие меры приняты для организации в целях надлежащей осведомлённости» о революционном движении среди крестьян, какими способами пользуются для получения сведений об этой среде, о положении с агентурой». Многие начальники ГЖУ в своих донесениях отмечали сложность этой работы, которая усугублялась тем, что односельчане хорошо знают друг друга, и новое лицо с определёнными обязанностями сразу себя сможет обнаружить. Некоторые начальники ГЖУ предлагали для работы по розыску увеличить число доверенных лид среди крестьян, организовать систему мелких торговцев в виде книгонош, коробейников.

Обеспокоенный слабым исполнением июльского циркуляра, директор Департамента в сентябре 1906 года заготавливает ещё одно циркулярное письмо для рассылки начальникам ГЖУ. В нем говорилось: «Я просил… озаботиться приобретением серьёзных сотрудников среди крестьян, войска и террористов, открыв Вам на сей предмет усиленный денежный кредит… прошу сообщить для доклада министру, что принято». Об огромном значении, которое придавалось вопросу приобретения секретных сотрудников в этот период говорит тот факт, что обобщающий циркуляр об усилении розыскной деятельности издаётся никем иным, как министром внутренних дел П.А. Столыпиным. В нём была изложена целая программа борьбы с силами революции. Один из ключевых моментов циркуляра — указание на необходимость приобретения секретных сотрудников не только в революционных организациях и профессиональных союзах, но и в «крестьянских поселениях», учебных заведениях, благотворительных организациях, редакциях газет, журналов, в книгоиздательствах. Особое внимание уделялось «заагентуриванию руководящих деятелей революционных организаций».

Начальникам только что созданных районных охранных отделений 10 февраля 1907 года был послан целый комплекс нормативных материалов и в их числе — «Инструкция по организации и ведению внутреннего наблюдения». Это был первый обобщающий нормативный документ, который затрагивал всю совокупность вопросов, связанных с деятельностью органов политического сыска. Инструкция по организации и ведению внутреннего секретного наблюдения состояла из 41 пункта. В Инструкции подробно указывалось, какими качествами должен обладать заведующий политическим розыском и определялись его взаимоотношения с секретным сотрудником. В ней также говорилось о необходимости знать положение дел в революционном движении, программы революционных партий, напоминалось о недопустимости провокационных приёмов, ставились задачи инструктирования секретных сотрудников. «Искусство ведения успешного политического розыска, — говорилось в Инструкции, — достигается только «безусловно честным отношением к делу и пониманием целей розыска, а не погоней за отличиями, открытием и арестом отдельных средств пропаганды». Указывалось, что «секретные сотрудники должны состоять членами одной из революционных организаций (о которых они дают сведения), или по крайней мере тесно соприкасаться с серьёзными деятелями таковых, так как только тогда сведения их будут ценны».

В Инструкции разъяснялись вопросы оплаты секретных сотрудников, способы их приобретения, говорилось о необходимости иметь их в каждой партийной организации, причём не одного (для проверки достоверности их сведений), о хранении в строгой тайне и с соблюдением особой осторожности сведений, даваемых сотрудниками, о проверке этих сведений. Между секретным сотрудником и ведущим его офицером исключалась «официальность и сухость». Сотрудник должен был быть расположен к своему руководителю и доверять ему. Подробно указывалось, как поступать в случае ареста членов организации и самого сотрудника, о необходимости согласования с последним своих действий. На случай, если по тем или иным причинам сотрудник переставал работать, в Инструкции говорилось: «Расставаясь с секретным сотрудником, не следует обострять личных с ним отношений, но вместе с тем, не ставить его в такое положение, чтобы он мог в дальнейшем эксплуатировать лицо, ведающее розыском, неприемлемыми требованиями».

Инструкция 1907 года подвергла коренной ревизии пункт 10 «Временного положения об охранных отделениях» 1904 года, который гласил: «Более важные секретные агенты должны быть известны директору Департамента полиции. Об их приобретении начальники отделений представляют директору Департамента частными письмами, без чиновников и занесения в журнал отделения, сообщая при этом имена, отчества и фамилии агентов, а равно сведения о их звании и общественном положении, с указанием избранных для агентов псевдонимов, под каковыми они затем и могут быть упоминаемы в официальной секретной переписке с Департаментом, если для упоминания об агенте встретится особая надобность». Это было большим просчётом авторов «Положения» и привело к тому, что при вскрытии переписки директора Департамента с пометкой «лично» (что практиковалось в некоторых отделениях) имена части секретных сотрудников становились известны работникам канцелярий. Это нередко способствовало «раскрытию» секретной агентуры и даже её провалам. Примером могут служить сведения, обнародованные бывшими сотрудниками Московского и Варшавского охранных отделений М.Е. Бакаем и Л.П. Меньщико-вым. В Инструкции 1907 года данный пункт был изложен в следующей редакции: «Никто, кроме лица, заведующего розыском, и лица, могущего его заменить, не должен знать в лицо никого из секретных сотрудников. Фамилию сотрудника знает только лицо, ведающее розыском, остальные же чины учреждения, ведущего розыск, имеющие дело со сведениями сотрудника, могут в необходимых случаях знать только псевдоним или номер сотрудника. Чины наружного наблюдения и канцелярии не должны знать секретного сотрудника и по кличке. Он им должен быть известен лишь, как действительный революционный деятель по кличке наружного наблюдения, если он вошёл в сферу последнего». В другом параграфе Инструкции (18) говорилось: «Секретные сотрудники ни в коем случае не должны знать друг друга, так как это может повлечь за собою "провал" обоих и даже убийство одного из них».

С этого времени руководители политического розыска при подписании документа вписывали от руки или впечатывали на своей машинке (в уже подготовленное сообщение) кличку секретного сотрудника или давали её шифром. Однако нарушения были, в связи с чем уже несколько позднее вышел циркуляр за подписью вице-директора Департамента полиции С.Е. Виссарионова, в котором напоминалось: «Многие розыскные органы, представляя в Департамент полиции данные о действительном имени, отчестве, фамилии, звании секретных сотрудников, обозначают таковые обыкновенным способом на пишущей машинке, вследствие чего эти сведения становятся известными всем служащим канцелярии названных органов. Находя означенный способ сообщения упомянутых сведений хотя бы и в Департамент полиции нарушением основных требований конспирации, Департамент полиции просит вас, Милостивый Государь, в будущем во всех случаях, когда упоминаются действительные сведения о личности секретного сотрудника, таковые обозначались бы лично шифром». И это было отнюдь не дежурное напоминание.

Если проследить переписку местных учреждений политического розыска с Департаментом полиции, то выясняется, что такую ошибку практически допускали только представители с окраин. Что касается столичных учреждений и, безусловно, самого Департамента полиции, то такого они себе не позволяли. Инструкция о работе с внутренней агентурой, о которой речь шла выше, впервые была опубликована в 1941 году под грифом «Для служебного пользования» в книге «Заграничная агентура Департамента полиции» (М., 1941). В публикации не было ссылки на источник и предполагалось, что Инструкция была создана до 1911 года. Что касается авторства, то публикаторы писали: «Некоторые особенности дела, в котором она хранится, дают основание говорить, что в её разработке принимал участие [П. И.] Рачковский…». В ходе работы над статьёй «Царская охранка и провокация» [Лурье Ф. М., Перегудова З.И. Царская охранка // Из глубины времён. СПб., 1992. С.51–83] авторам удалось установить точную дату документа — 1907 год. Располагая черновиками по подготовке Инструкции и вышеназванных Положений, мы смогли также установить их авторов. Работа над документами велась под руководством директора Департамента полиции М.И. Трусе-вича. К рецензированию материалов был привлечён начальник Московского охранного отделения Е.К. Климович, который внёс много поправок и дополнений. Одним из основных разработчиков был А.М. Еремин, прикомандированный в то время к Департаменту полиции.

Казалось бы, Инструкция и Положения в достаточной степени вводили представителей политического розыска в курс их работы. Однако жизнь подбрасывала новые и новые сюжеты и заставляла уточнять и дополнять некоторые положения, приводить их в соответствие с накапливавшимся опытом. Основным инструментом, при помощи которого велась разъяснительная и руководящая работа Департамента, были циркуляры. Для контроля за деятельностью руководителей политического розыска на местах по работе с секретной агентурой в 1907 году был издан циркуляр № 2567, в котором им предписывалось один раз в три месяца представлять заведующему Особым отделом Департамента сведения об агентуре. Теперь требовалось указывать только псевдоним агента, размен вознаграждения, время приступления к исполнению обязанностей, в какой организации состоит, какое положение занимает, с приложением копий дневников с агентурными сведениями. Впоследствии, когда пошла волна разоблачений секретных сотрудников, эти требования были несколько изменены. Департамент уже просил сообщить более краткие сведения, так как подробные сообщения, плюс диалог, описание встреч, — все это в случае потери донесения могло привести к разоблачению сотрудника.

В циркуляре Департамента полиции от 4 октября 1907 года давались весьма специфические указания относительно способов приобретения секретных сотрудников: «Пользуясь разногласиями и колебаниями в партийных организациях, начальники различных учреждений должны ныне же принять самые энергичные меры к приобретению новых сотрудников, стремиться заручиться содействием серьёзных представителей, а не мелких кружковых деятелей, а вместе с тем использовать означенное переходное состояние в том смысле, чтобы продвинуть своих сотрудников ближе к центрам организаций». О «правильном использовании» имеющейся агентуры писал в циркуляре 30 октября 1907 года № 136287 П.Г. Курлов, указывая на недопустимость использования секретных сотрудников в качестве наблюдательных агентов, что частенько практиковалось особенно в провинциальных ГЖУ и охранных отделениях, и что могло привести к провалу сотрудника. В циркуляре говорилось, что «Департамент полиции просит… принять к точному и неуклонному руководству вышеуказанное соображение, имея постоянную заботу о сохранении на возможно более продолжительное время секретных сотрудников, приобретение которых всегда сопряжено с большими трудностями». В циркуляре от 16 мая 1908 года за № 131395 назывался круг лиц, из которого могут вербоваться сотрудники. «Лучшим» элементом для «вспомогательной агентуры» являются содержатели чайных и колониальных лавок: они отлично знают, что делается кругом на 20–30 вёрст, и, получая небольшое постоянное вознаграждение, могут быть очень полезны, особенно для установок. Вторым подходящим элементом будут крестьяне-лентяи, проводящие всё время в чайных. Вообще содержание таких вспомогательных агентов обойдётся недорого — 5—10 рублей в месяц, а пользу они могут принести, особенно в виде опорных пунктов для командированных филёров… Могут быть полезны волостные и сельские писаря, но содержание их обойдётся дороже, да и население относится к ним не с полным доверием и много от них скрывает».

Несмотря на все принимавшиеся меры, материалы Департамента полиции свидетельствуют о серьёзнейшихтрудностях с приобретением секретных сотрудников. Это подтверждают, в частности, периодически проводившиеся Департаментом полиции ревизии охранных отделений и ГЖУ. Так, в отчёте о ревизиях ряда губерний в 1907–1908 годах его автор ротмистр Васильев писал об инертности руководителей политического розыска, их неумелости, желании вести спокойную жизнь. В отчёте по проверке агентуры в Вологодской губернии говорилось: «Как оказалось, никакой секретной агентуры ни у начальника местного ГЖУ, ни у местной полиции совершенно не имеется. Полковник [В. М.] Ламзин объяснил, что, приняв управление около года тому назад, он не получил от предшественника своего ни одного секретного сотрудника». Автор говорит о том, что в губернии 2000 высланных, 500 человек — в Вологде, но колония ссыльных «весьма сплочённая, строго законспирированная и заагентурить кого-либо просто невозможно». Подобное повторялось и при последующих проверках и ревизиях, и эта ситуация потребовала от Департамента новой серии циркуляров. В одном из них говорится: «…бывали случаи, что господа жандармские офицеры не могли представить сведения о количестве имеющихся в распоряжении их (секретных. — 3. П.) сотрудников, кличках и положении последних в партии. В виду сего Департамент полиции считает себя вынужденным обратить внимание… на подобное печальное явление и рекомендовать на будущее время иметь свидания со всеми сотрудниками».

Особенно избегали работы с секретной агентурой в ЖПУ железных дорог. Некоторые из них так и не смогли привыкнуть к обязанностям иметь секретную агентуру. В циркуляре, подписанном товарищем министра внутренних дел П.Г. Курловым, в связи с этим констатировалось: «Опыт показал, что гг. начальники отделений сначала относились к новому для них делу, в сущности составляющему главнейшую их обязанность, чисто формально, стараясь держать одного-двух сотрудников "для вида", а затем постепенно дошло до того, что в настоящее время агентура, не только партийная, но и вспомогательная, у начальников отделений — явление исключительное». Курлов вновь требовал от начальников ЖПУ железной дороги приобретения агентуры «под личную ответственность». При этом Департамент полиции не гнушался прямыми угрозами в адрес недостаточно активных чинов. Так, в циркуляре от 16 июня 1912 года за подписью директора Департамента полиции С.П. Белецкого и заведующего Особым отделом А.М. Еремина указывалось: «…если в каких-либо жандармских отделениях вовсе не будет… агентуры или агентура эта окажется недостаточно удовлетворительной, то Департамент полиции будет входить к министру внутренних дел с докладами о несоответствии таких начальников отделений с занимаемыми должностями».

Следует отметить, что в отличие от губернских жандармских управлений в районных охранных отделениях подобное «небрежение» было скорее исключением, а не правилом. Однако число секретных сотрудников распределялось очень неравномерно и зависело, в основном, от усердия руководства и от политической ситуации в регионе. Наибольшее число секретных сотрудников было в Московском охранном отделении, слабее дело было поставлено в Петербурге. Московская агентура также отличалась солидным стажем работы, она давала серьёзную информацию, Департамент полиции буквально «выезжал» на сведениях из Москвы. Со временем характер циркуляров по поводу приобретения и использования секретных сотрудников меняется, и они становятся более целенаправленными. Настаивая на активизации работы с ними, Департамент полиции требовал установить наблюдение за теми или иными конкретными партийными организациями, определёнными лицами, предстоящими съездами, конференциями, их делегатами.

Серия разоблачений секретных сотрудников в 1908–1909 годах В.Л. Бурцевым, поставила органы политического розыска в довольно сложное положение: многие секретные сотрудники, боясь раскрытия, стали менее активны, некоторые на время уходили от работы, обвиняя своих руководителей в плохом хранении тайн сотрудничества. Ярким документом, характеризующим положение с розыском в этот период, явился циркуляр Департамента от 5 февраля 1909 года за № 123244, в котором указывалось: «Последовавшим благодаря известным условиям разоблачения услуг, оказанных делу розыска инженером Евно Азефом, может с вероятностью вредно отразиться на приобретении новых и даже, быть может, на сохранении некоторых функционирующих сотрудников. Ввиду сего Департамент считает необходимым прежде всего разъяснить, что правильно поставленная внутренняя агентура является одним из самых сильных средств борьбы с революционными выступлениями и предприятиями, а потому дальнейшее её сохранение и развитие представляется необходимым. В случаях же замеченных колебаний в сотрудниках ввиду раскрытия роли Азефа надлежит указать сомневающимся сотрудникам, что розыскные органы сумели сохранить втайне работу Азефа в течение 16 лет, и она огласилась лишь при совершенно исключительных условиях предательства, и что властями приняты все меры к полному обеспечению тайны работы сотрудников». В целях сохранения агентуры в циркуляре напоминалось о необходимости строго внушить сотрудникам недопустимость проявления или инициативы в революционных предприятиях и о вовлечении ими в таковые своих единомышленников (имелась в виду тактика провокации).

Вопрос о «провокаторах», о провокационной деятельности секретной агентуры настолько сложен, что требует специальных изысканий. Здесь же можно лишь сказать, что позиция Департамента полиции и министерства внутренних дел по этому вопросу не оставалась неизменной. Не было и единства взглядов по отношению к провокаторству внутри Департамента и министерства внутренних дел. (Эти разногласия существенно влияли на постановку всей розыскной работы Департамента, что, в частности, признавалось, в свидетельских показаниях деятелей ДП на допросах в Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК). Одновременно Департаментом издаётся ряд циркуляров, напутствующих руководителей политического розыска на устройство судьбы разоблачённых сотрудников, на характер отношений с ними. Содержится просьба не направлять расконспирированного сотрудника в Департамент, а попытаться устроить его в другое ГЖУ или охранное отделение, а в случае тяжёлого положения постараться, исходя из его заслуг, содержать несколько месяцев. Для повышения эффективности розыскной работы Департамент полиции предпринимал ряд мер по укреплению кадрового состава ведущих сотрудников как в самом Департаменте полиции, так и в учреждениях, подотчётных ему. Всё чаще начальниками охранных и районных охранных отделений, розыскных пунктов назначаются молодые, только что окончившие жандармские курсы офицеры, «рвущиеся в бой». Именно они выступали в качестве главной ударной силы в борьбе с революционными организациями после отката революции 1905–1907 годов. «Обскакав» генералов-руководителей ГЖУ по премиям и наградам, они в то же время стали основной мишенью для покушений со стороны террористов.

В 1910 году по инициативе А.М. Еремина в Особом отделе создаётся секретная агентурная часть, которая призвана была специально заниматься работой с секретной агентурой. Еремин пытается выяснить пути поступления к В.Л. Бурцеву информации о секретных сотрудниках. Но Бурцев был достаточно конспиративен.

28 февраля 1910 года Департамент полиции рассылает начальникам губернских жандармских управлений, охранных отделений и жандармско-полицейских управлений железных дорог циркуляр:

«В Департамент полиции поступают указания, что в основанную эмигрантом Бурцевым "Следственную Комиссию" всё чаще и чаще доставляются сведения о состоящих у разных розыскных органов секретных сотрудниках, причём в распоряжение этой Комиссии пересылаются подлинники или копии с документов сотрудников. Сообщая об изложенном и находя, что подобное явление дезорганизует дело политического розыска и подвергает жизнь многих секретных сотрудников опасности со стороны революционеров, Департамент полиции просит сосредоточить всё внимание на служащих во вверенном Вам розыскном пункте с целью выяснения лиц, передающих документы». Однако перехитрить Бурцева Департаменту полиции так и не удалось.

С приходом Еремина розыскная деятельность Департамента, по крайней мере на уровне самого Департамента, резко активизировалась. Помимо засылки секретных сотрудников местные жандармы начинают применять метод дискредитации наиболее сильных и активных деятелей, распуская о них ложные слухи и выводя из игры ценные партийные кадры. Одним из тех, кто оказался жертвой такого рода тактики, явился видный функционер РСДРП В.И. Орловский. Даже спустя несколько лет после того, как он был заподозрен в связи с охранкой и был выслан в Иркутскую губернию, один из ссыльных — социал-демократ, бывший член Государственной думы А.В. Калинин писал члену Государственной думы большевику Н.Р. Шагову: «Пусто, холодно кругом, нечем заполнить пустоты душевной. Ссылка измельчала, местами даже загрязнилась. Нервозность на почве безработицы и недоедания повышена до невероятности. Кроме этого, политическая ссылка кроет в себе массу лиц или имеющих, или имевших соприкосновение с охранным отделением. С месяц тому назад, например, наша Тулуновская ссылка открыла ещё одного ссыльного провокатора, некоего Орловского, работавшего в революционных организациях под кличкой «Никифора» и провалившего целый ряд организаций». На основании изучения материалов Департамента полиции, Московского охранного отделения автору удалось доказать, что все обвинения против Орловского не имели под собой никаких оснований. К сожалению, дальнейшая судьба Орловского после ссылки мне неизвестна.

Е.Азеф

Подобный же случай произошёл на Кавказе, когда, оберегая своего сотрудника, местная полиция делала всё, чтобы избежать его провала. В результате подозрение пало не на настоящего секретного сотрудника, а на находившегося с ним в дружеских отношениях Виссариона Мгеладзе. Жизнь последнего находилась в опасности, так как товарищами по организации было вынесено решение его устранить. Только по счастливой случайности вскоре выяснилось, что подозрение это не имело под собой никаких оснований. Интересен случай с секретным сотрудником заграничной агентуры Л.М. Эваленко (Еваленко). «Американский Азеф» — так окрестили его журналисты. Долгие годы проживая в Америке, он имел тесную связь с политическим розыском России, освещая приезд русских революционеров в Америку, деятельность российской революционной эмиграции. Для утверждения своего положения он предпринял (не без участия Департамента полиции) переиздание в Нью-Йорке на русском языке «Капитала» К. Маркса. Исследовательница этого вопроса А.В. Уроева в своей книге пишет: «Это издание представляло собой точную копию издания Полякова за исключением мелких типографских деталей. Титульный лист книги воспроизведён точно, сохранена и дата издания — 1872 год. Перепечатка была сделана в тот период, когда издание 1872 года стало уже библиографической редкостью… Однако из всего тиража было распространено лишь незначительное количество экземпляров, вероятно несколько десятков». Несмотря на эту маскировку, Эваленко всё же через несколько лет был разоблачён как секретный сотрудник.

Руководствуясь инструкциями и циркулярами Департамента полиции, власти на местах порой также издавали свои циркуляры и разработки по политическому розыску. Так, начальник Московского охранного отделения М.Ф. фон Коттен издал целый ряд циркуляров, которые развивали отдельные положения инструкции и циркуляров Департамента полиции. В одном из них, в, частности, настоятельно указывалось на необходимость приобретения вспомогательных секретных сотрудников. В циркуляре от 17 мая 1908 года подчёркивалось, что в отличие от основных секретных сотрудников, вспомогательные сотрудники должны «приискиваться из благонадёжной части населения». Его преемник на этом посту П.П. Заварзин пошёл значительно дальше и стал инициатором подготовки и издания инструкции Московского охранного отделения по организации и ведению внутренней агентуры. Инструкция была составлена с использованием основных положений департаментской инструкции 1907 года. Но в отличии от неё Московская инструкция давала больше конкретных советов для работы и общения с секретными сотрудниками, направлению их деятельности. Она состояла из пяти разделов. В марте 1911 года инструкция оказалась в Министерстве внутренних дел, затем была передана заведующему Особым отделом Департамента полиции Еремину. Инициатива не была одобрена. Резолюция Еремина гласила: «Доложено 14 марта. Г[осподин] Директор приказал увед[омить] полковника] Заварзина, что до свед[ения] Его пре[восходительст] ва дошло, что им издана литографированным путём инструкция] по организации] и ведению внутренней агентуры, представляющая из себя с незначительной [перефразировкой] копию изданной Департаментом п[олиции] в 1907 г. инструкции по организации] и ведению внутреннего] (агентурного) наблюдения, с которой при рассылке было воспрещено снимать копии и которая была послана лишь начальникам] РОО для личного руководства при разъяснении офицерам оснований ведения внутренней агентуры. Ввиду этого Департамент полиции] предлагает представить объяснения, на каком основании полков[ник] Заварзин позволил себе без ведома и разрешения ДП составить и распространять означенную инструкция и [составить] подробный отчёт о том, сколько экземпляров её было отпечатано и кому именно разослано».

Как мне представляется, создание инструкции было ответом на возникшие в ходе работы вопросы, требовавшие разъяснения, и составлена она была профессионально. Однако Еремина как службиста и человека военного возмутила «самодеятельность» подчинённого. Сыграло роль, видимо, и то, что он опасался рассекречивания такого рода документации в случае, если бы эта практика получила распространение. Следует отметить, что все попытки Департамента полиции добиться в 1907–1910 годах укрепления секретной агентурной сети путём более щедрого финансирования и повышения требовательности к руководителям розыска сыграли определённую роль только на короткий период. Ревизия розыскных органов, проведённая в октябре 1911 года под руководством вице-директора Департамента С.Е. Виссарионова, констатировала «упадок агентуры». Составленный им доклад так и назывался «Об упадке агентуры и о способах к поднятию политического сыска». 29 октября 1911 года доклад был направлен товарищу министра внутренних дел. В докладе Виссарионов указывал, что розыскная работа переживает кризис и выдвигал целый ряд причин, которые тормозят её развитие. Автор детально останавливался на кадровом составе работников, как на местах, так и в центре. Причём, одной из причин «упадка» он считал «переживаемый политический момент», когда разоблачения агентуры, а также деятельность бывших служащих Департамента и охранных отделений — Меньшикова, Бакая, Гагмана «нанесли непоправимый вред», возбудили в «наличных сотрудниках недоверие к розыскным органам, неуверенность в тех лицах, которым оказывали услуги». Но и сам Департамент полиции не всегда был на высоте, ставя порой в сложные условия своих подопечных — начальников РОО и ГЖУ. Стремясь держать в поле зрения деятельность активных партийных центров и используя для этой цели секретную агентуру, Департамент шёл на нарушение им же созданных инструкций, подталкивая своих секретных сотрудников на активное участие в революционной деятельности. Примеры тому — Р.В. Малиновский, А.С. Романов, М.И. Бряндинский, которым вследствие этого удалось приблизиться к «партийным верхам». О «вольном» отношении собственного предписания свидетельствует и то, что при создании в 1907 году РОО и новых охранных отделений все инструкции были посланы только руководителям этих структур. В то же время часть начальников ГЖУ в тех районах, где не было розыскных пунктов, продолжала заниматься розыскной деятельностью, не имея в руках основных руководящих документов, получая порой от Департамента полиции лишь циркуляры в развитие незнакомой им инструкции.

Хотя вопрос о состоянии политического розыска был основным в работе Департамента полиции, реакция министерства на доклад С.Е. Виссарионова была неспешной. Только в конце ноября-декабря 1912 года в Петербурге состоялся съезд руководителей политического розыска. На этом совещании рассматривалось много вопросов, в очередной раз осуждались провокационные приёмы, применяемые в розыске. Основное внимание было уделено пересмотру приёмов розыска. Было высказано много нареканий на несоответствие ряда утвердившихся приёмов изменившимся «формам проявления революционного движения». В связи со всем этим было принято решение усовершенствовать имеющиеся инструкции, пересмотреть все циркуляры, издававшиеся Департаментом полиции с 1881 года и действовавшие до сих пор. По подсчётам Департамента полиции их было не менее 250. Под руководством вице-директора Департамента полиции С.Е. Виссарионова создаётся группа по рассмотрению накопившихся вопросов в целях переработки и совершенствования указанных нормативных документов. Однако приход к руководству всей системы политического розыска в январе 1913 года В.Ф. Джунковского, занявшего пост товарища министра внутренних дел, заведующего полицией, привёл к фактической приостановке работы Комиссии. Исходя из своих представлений об этике розыскной работы, В.Ф. Джунковский настоял на ликвидации секретной агентуры в средних учебных заведениях и в армии. Другие полицейские чины считали, что этим был нанесён удар по делу политического розыска. Как отмечалось выше, им же был поставлен вопрос об упразднении охранных и районных охранных отделений. В связи с этими реорганизациями всем ГЖУ возвращались целиком их функции по политическому розыску. Поэтому встал вопрос о пересмотре введённых в действие в 1907 году Положений о районных охранных отделениях и об охранных отделениях и действующей инструкции по работе с секретной агентурой.

Очевидно, наиболее подходящей кандидатурой для составления пересмотра инструкций был бы А.М. Еремин, но его осложнившиеся отношения с директором Департамента С.П. Белецким привели к переходу Еремина в июне 1913 года на должность заведующего жандармским управлением в Финляндии. Новый заведующий Особым отделом М.Е. Бро-ецкий пишет директору: «… эту ответственную работу, в интересах всесторонней и широкой разработки столь необходимого руководящего материала представлялось бы необходимым поручить одному из гг. жандармских офицеров, основательно практически знакомому с постановкой розыска на местах и обладающему положительными теоретическими знаниями о строении и деятельности современных революционных партий и организаций». Кролле систеллатизации имеющегося материала надо было разработать новое Положение об оставшихся районных охранных отделениях, их отношениях с Департаментом полиции, ГЖУ и розыскными пунктами. В конце концов эта работа была поручена подполковнику В.Э. Энгбрехту, состоявшему в резерве при Петроградском ГЖУ. В декабре 1914 года данная работа была им закончена и представлена в Департамент полиции. Это был большой материал, состоящий из трёх инструкций, указателей, списка циркуляров, предлагавшихся к отмене. Самыми важными документами были следующие инструкции: «Инструкция Департамента полиции по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях»; «Инструкция Департамента полиции по организации и ведению наружного наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях»; «Свод правил на ведение политического розыска и отчётности по розыску в жандармских и розыскных учреждениях». Материал был дан под общим заголовком «Наказ по ведению политического сыска». Вся представленная документация была послана на заключение полковнику П.К. Попову, который в это время переходил с должности начальника Петербургского охранного отделения на должность штаб-офицера для поручений при министре внутренних дел.

Приходится констатировать, что судьба этих документов до сих пор остаётся неясной. Подполковник Энгбрехт, назначенный на новую должность, к этой работе больше не вернулся, не удалось разыскать заключение Попова. На требование вернуть материалы в Департамент в телефонном разговоре со служащим Департамента в январе 1915 года Попов ответил, что документы возвращены директору ДП. В ГАРФе имеются черновики работы Энгбрехта, а также неполная машинописная копия той части «Наказа», выполненная в 1952 году, которая озаглавлена «Инструкция Департамента полиции по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях». Возможно, что инструкция была разослана для обсуждения и не была утверждена. Вполне возможно также, что инициативу по созданию документа перехватил П.К. Попов, считавший себя (да так считал и не он один] крупным специалистом в деле политического розыска. Практически весь подготовленный Энгбрехтом материал перешёл к нему. В сентябре 1916 года министерство внутренних дел, исходя из необходимости «ввести во всех розыскных органах министерства внутренних дел единообразные приёмы розыскной работы и отчётности по розыску», поручило Попову подготовить соответствующий проект «Наказа». Наказ был подготовлен, он состоял из 15 глав, называвшихся отделами, которые, в свою очередь, делились на разделы и параграфы. Вместе с таблицами и формами отчётности «Наказ» содержал 268 страниц машинописного текста и касался всех нюансов работы политической полиции, отдельная глава была посвящена организации работы с секретной агентурой.

Бросается в глаза, что в сравнении с предыдущими инструкциями в «Наказе» Попова существенно расширяется круг организаций и лиц, подлежащих наблюдению. Кроме участников революционного движения упоминаются воинские части, сельская администрация, железнодорожные и почтовые служащие, просветительские общества, учащиеся средних и высших учебных заведений, масоны, сектанты и т. д. Пожалуй, самой важной частью «Наказа» был Отдел VI — «Организация и ведение внутреннего наблюдения». В общей части раздела давалась характеристика различных категорий секретной агентуры: секретные сотрудники, вспомогательные агенты, осведомители, штучники, розыскные агенты (цензур-щики, установщики, справщики). Здесь же говорилось о приобретении агентуры и о её видах — сельская, ученическая, железнодорожная, воздухоплавательная и т. д. Совершенно новыми главами документа были VIII — «Охрана лиц от покушений» и IX — «Работа розыскных учреждений по делам военного шпионажа». 28 ноября 1916 года проект «Наказа» был представлен товарищу министра внутренних дел. В конце представленного материала Попов давал список использованных им источников. Наряду с документами 1907 года были упомянуты материалы совещания 1912 года, циркуляры последних лет. Одновременно Попов упоминает «Свод правил по политическому розыску», составленный в Департаменте полиции в 1913 году. Очевидно, Попов имеет в виду материалы, представленные в своё время Энгбрехтом. То ли умышленно, то ли по незнанию он упоминает 1913, а не 1914 год. Эта оговорка, как кажется, лишний раз доказывает, что материалы Энгбрехта не имели распространения и едва ли были использованы в розыскной работе.

Вопрос о судьбе инструкций 1914 и 1916 годов, составленных Энгбрехтом и Поповым, не так прост, как может показаться. В своё время П.Е. Щёголев, возглавлявший Комиссию по разбору дел Департамента полиции, после Февраля 1917 года досконально просмотрел материалы Департамента по политическому сыску и опубликовал целый ряд работ по этим материалам. Он пришёл к следующему заключению: «Все руководящие указания Департамента полиции по производству розыска и дознаний были собраны генерал-майором Отдельного корпуса жандармов Петром Ксенофонтовичем Поповым и подготовлены им к печати. К сожалению, для исследователей истории политического розыска этот труд Попова не дошёл до нас ни в одном экземпляре». Мне удалось найти тезисы «Наказа» Попова, подписанные им самим, и полный экземпляр «Наказа». В настоящее время этот материал стал доступен исследователям.

Подводя итог сказанному о деятельности Департамента полиции по организации работы с секретной агентурой, следует констатировать, что политический розыск не развивался по восходящей линии: подъёмы чередовались спадами. И решающими факторами здесь являлись изменения в кадровом составе работников и политическая обстановка в стране и отдельных регионах. Этот вывод подтверждается запиской последнего заведующего Особым отделом Департамента полиции И.П. Васильева. Допрошенный в мартовские дни 1917 году Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, он представил 21 марта в ЧСК записку, озаглавленную «О провокационной деятельности некоторых розыскных деятелей». Давая общую оценку деятельности Департамента полиции, Васильев писал: «Быть может, здесь уместно будет сказать, что дело политического розыска после революции 1906–1907 годов пришло в значительный упадок… Исключение составляет время заведывания Департаментом Трусевичем и Курловым… Окончательно розыск захирел, — продолжает Васильев, — благодаря отмене при генерале Джунковском агентуры в войсках, но с подъёмом общественного движения в 1915–1917 годах… розыск "оживился" вследствие того, что движение происходило не при прежней конспиративной обстановке, вышло из подполья, каковое обстоятельство дало возможность даже мелкой агентуре быть в курсе течения событий». Несмотря на предвзятый характер некоторых оценок, содержащихся в записке, в целом его выводы достаточно адекватны.

Образцы донесений жандармских унтер-офицеров

Зинаида Перегудова Деятельность русской политической полиции за рубежом (заграничная охранка 1883–1917 годов)

С ростом революционной эмиграции, с созданием русских революционных колоний за рубежом перед органами политического розыска встала задача создания эффективной службы наблюдения за деятельностью российских революционеров в целом ряде стран Европы и США. Третье отделение в своё время посылало своих агентов за рубеж для наблюдения за отдельными лицами. Оно также дало большие полномочия начальнику Варшавского жандармского округа по налаживанию службы и контролю за эмигрантами в пограничных районах. Ему переводились средства на организацию и оплату этой работы. Определённое время III отделение, а затем Департамент полиции пользовались информацией русских консулов в Париже, Вене, Берлине, Лондоне, Бухаресте, Нью-Йорке. Однако такого рода разрозненная информация чем дальше, тем меньше устраивала власти. На необходимость создать специальную службу наблюдения за русской политической эмиграцией за рубежом указывал и Лорис-Мел иков. В апреле 1880 года им были командированы за рубеж сотрудники Верховной распорядительной комиссии (ВРК) М.Н. Баранов (во Францию) и В.М. Юзефович (в Пруссию). Им было дано задание собрать сведения о русской политической эмиграции, проверить работу агентов Третьего отделения, составить проект её реорганизации, ознакомиться с деятельностью местной полиции. Результаты проверки показали убогость, примитивность, малоэффективность деятельности агентов русской полиции. Их сведения были «порой отрывочны, противоречивы, лживы». Тогда же были предприняты попытки создать русскую секретную службу при парижской префектуре. Но это начинание было неудачным. Иностранцы, не зная русского языка, давали некоторые сведения о личной жизни политической эмиграции, а не об их замыслах и разговорах. Как пишет историк И.В. Оржеховский в своей книге «Самодержавие против революционной России» (М., 1982): «В начале 80-х годов XIX века центр русской заграничной агентуры в Париже переместился на улицу Гренель в помещение русского посольства, а общее руководство и наблюдение за организацией политического сыска во Франции было возложено на русского посланника в Париже князя Н.А. Орлова». Однако наладить эту службу и централизовать её было нелегко.

В июле 1883 года директор Департамента полиции В.К. Плеве и товарищ министра внутренних дел П.В. Оржев-ский, стремясь поставить розыск за границей на должную высоту, изучив материалы и опыт предшественников, посылают в Париж для организации политического розыска во Франции надворного советника П.В. Корвин-Круковского. С его назначением было создано специальное подразделение Департамента полиции — заграничная агентура, которая вошла в историю как «Заграничная охранка». Статус Корвин-Круковского был определён удостоверением, выданным директором Департамента Плеве, в нём указывалось, что он «облечён доверием Департамента полиции и дружественным России державам предлагается оказывать ему содействие при исполнении им своего поручения». С созданием заграничной агентуры Департамента выявились все неудобства существования за рубежом «Священной дружины», которая была расформирована, а часть её агентов была принята в заграничную охранку. Состав агентуры был небольшим. В качестве секретных сотрудников работали русские, которые входили в эмигрантские круги и освещали их деятельность. Служба же наружного наблюдения состояла из иностранцев: Барлэ, Риан, Росси, Бинт. Первое время руководство этой службой было поручено французу Александру Барлэ. Последний был известен товарищу министра внутренних дел П.В. Оржевскому, и при организации заграничной агентуры он предлагал пригласить его на службу для заведования агентами центральной парижской агентуры. Несколько позднее во главе наружного наблюдения становится коллежский регистратор В. Милевский. С этого времени к службе наружного наблюдения стали привлекаться русские филёры.

Корвин-Круковский обосновался в Париже в помещении Российского посольства на улице Гренель, 79. Несмотря на определённые неудобства нахождения политической полиции в дипломатическом учреждении этот адрес Заграничной охранки сохранялся до её ликвидации в 1917 году. В.К. Агафонов, член партии эсеров, принимавший участие в работе Комиссии по разбору архива Парижского бюро Заграничной агентуры в 1917 году, писал о своих впечатлениях от посещения «Штаба» заграничной охранки: «Заграничная агентура помещалась в нижнем этаже русского консульства в Париже и состояла из двух небольших комнат. Одна — в два окна, другая имела одно окно, за решётками. Первая комната — канцелярия: вдоль её стен стояли высокие, до самого потолка, шкафы с делами, здесь же находились две шифоньерки с каталогами, шкаф со старыми делами, агентурными листками, альбомами фотографий революционеров. Альбомы были большие и маленькие. Часть альбомов, видимо, предназначалась для надобностей самой заграничной агентуры, в них было помещено несколько сот фотографий революционеров. А маленькие альбомчики, так называемые карманные, предназначались для агентов наружного наблюдения. В них было 20–30 фото революционеров, главным образом, террористов. В комнате стояли три письменных стола с пишущими машинками на них и массивный несгораемый шкаф. Вторая комната была кабинетом. Великолепный письменный стол красного дерева с роскошными бронзовыми канделябрами и другими украшениями, диван, кресло, стулья красного сафьяна и два больших портрета царя и наследника… Вот он, тот центр, — пишет Агафонов, — откуда невидимая рука направляла свои удары в самое сердце русской политической эмиграции; здесь плелась паутина, окутывающая нас и наших товарищей тысячью тонких, но крепких нитей; здесь… совершались сатанинские искушения, и слабые или уже развращённые становились окончательно предателями…».

С именами В. Агафонова и С.Г. Сватикова, комиссара Временного правительства, связаны первые исследования по истории Заграничной охранки с использованием её архива. В течение нескольких месяцев они с другими членами Комиссии разбирали и исследовали материалы. В 1918 году Комиссия прекратила работу, а архив остался в распоряжении последнего российского посла в Париже В.А. Маклакова. В 1926 году он тайно вывез документы в США и передал их на хранение в Стэндфордский университет. При сдаче документов были оговорены условия передачи и хранения материалов. Согласно контракту, подписанному с Гуверовским институтом, Маклаков передавал материалы в 16 опечатанных деревянных ящиках. Так они должны были храниться. Их можно было вскрыть и сделать достоянием гласности только спустя три месяца после смерти Маклакова. Перед отправкой документов в США Маклаков подписал документ, в котором говорилось, что материалы «Заграничной охранки» им сожжены. В июле 1957 года после установленного Маклаковым срока было сообщено общественности о месте хранения архива заграничной агентуры. Появление документов стало сенсацией в архивном мире.

Стоит отметить, что определённая часть этих документов имеется в подлиннике и в фонде Департамента полиции ГАРФа. Объясняется это тем, что в Парижском бюро оставались вторые экземпляры и черновики документов. Первые же экземпляры, как правило, направлялись в Департамент полиции, где они и хранились наряду со всеми другими материалами. Историкам, очевидно, интересно знать, что в настоящее время ГАРФ располагает также копиями фонда, хранящегося в Гувере. Документы Гувера интересны прежде всего теми первичными материалами, которые служили основой для составления докладов и отчётов, направлявшихся в Департамент. К числу таких документов относятся агентурные листки со сведениями, получаемыми от секретной агентуры наружного наблюдения, финансовая отчётность, расписки в получении денег. Большой интерес представляют личные дела служащих Заграничной агентуры. Заграничная агентура была непосредственно связана с 3-м делопроизводством Департамента полиции, а после 1898 года — с Особым отделом. Вся отчётность, переписка Заграничной агентуры направлялась в указанную структуру. Отсюда же получали инструктивные письма, предписания, сведения о финансировании. В этих структурах Департамента полиции и отложились документы, связанные с историей Заграничной агентуры. Дела сформированы по городам и странам, откуда поступала информация, а также, в исключительных случаях, по адресатам.

П.И. Рачковский (третий слева)

Так же как организация самого Департамента, становление службы Заграничной агентуры заняло несколько лет. Корвин-Круковский не был удачной фигурой для такой должности. Посланный в 1884 году за рубеж сотрудник 3-го делопроизводства Департамента К.Г. Семякин по возвращении составил доклад, в котором указывал, что Круковский делом не интересуется, не понимает его и даже не даёт себе труда разбирать письма, доставляемые ему Барлэ, заваливая всяким хламом Департамент. Кроме того, были отмечены и финансовые нарушения. Семякин предлагал провести реорганизацию в 3-м делопроизводстве и в Заграничной агентуре. Летом 1884 года с большими трудностями и сложностями удалось отстранить Корвин-Круковского от работы. На освободившуюся должность был приглашён П.И. Рачковский, находившийся в это время в распоряжении Департамента полиции и выполнявший отдельные его поручения. С этого момента Рачковский становится заметной фигурой в российском политическом розыске. Выученик Судейкина, человек хитрый, умный, беспардонный, он насаждает свои методы розыска. И это всё сходит ему с рук: его авторитет, зарплата, награды неуклонно поднимаются.

Помимо Парижского бюро информации о зарубежных организациях продолжала поступать от российских консулов в Париже, Вене, Берлине, Лондоне, Бухаресте, Нью-Йорке прямо в Департамент полиции. Постепенно, по мере организации отделений Заграничной агентуры, сведения начинают поступать непосредственно от них или из Парижа от Рачков-ского. Некоторые агенты, находившиеся на службе Департамента в разных странах Европы и Америки, предпочитали в первые годы сноситься с Департаментом самостоятельно. Часть из них просто боялась посредничества. К таким лицам можно отнести давнишнего знакомого Департамента секретного сотрудника Эваленко (Еваленко) Александра (Канона) Марковича.

Первое время Рачковский активно берётся за налаживание работы. Он резко увеличивает состав секретной агентуры, работавшей в эмигрантских кругах в Париже, Швейцарии, Италии, стремится сосредоточить руководство зарубежной агентурой в своих руках, расширить сеть пунктов за рубежом. Подобная централизация, однако, выдерживалась последовательно не всегда, так как во многих случаях было удобнее и целесообразнее иметь прямые связи с Департаментом полиции. Определённую самостоятельность в своей деятельности сохраняла Заграничная агентура в Лондоне. Напрямую давал сведения об эмигрантах и особенно об анархистах генеральный консул России в США А.Э. Оларовский. В 1889 году при Рачковском начала действовать агентура на Балканском полуострове. Её деятельность распространялась на Румынию, Болгарию, Сербию, Австро-Венгрию. Долгое время Балканской агентурой управлял Александр Моисеевич Вейсман, бывший секретный сотрудник жандармского управления Одессы (впоследствии его сменил В.В. Тржецяк). Вейсман все свои донесения и материалы направлял в Департамент. Исходя из того, что в этот период в Болгарии, Сербии, Румынии находилась большая группа народовольцев, Вейсман считал, что в интересах дела целесообразно иметь «горячую линию» между ним и Департаментом. В Департамент от него поступают перлюстрированные письма Е. Лазарева, А. Теплова, В. Дебогория-Мокриевича, Ф. Волховского, Н. Чайковского, Л. Гольденберга и других к И.Н. Кашинцеву, проживавшему в Болгарии. Одновременно идут донесения и информация о болгарских революционерах Димитре Благоеве и И. Загу-банском. Кроме того, в Департамент поступали сведения и из российского консульства в Софии. Вейсман достаточно долго проработал на Балканах, имея большое влияние как в политических, так и в дипломатических кругах. Однако нарушения финансовой отчётности, организация фиктивного покушения на жизнь болгарского князя Фердинанда (из карьерных соображений) стоили ему должности.

В 1884 году была организована агентура в Галиции, а несколько позже, в 1900 году — в Берлине. Имея навыки журналистской работы, Рачковский быстро сошёлся с парижскими журналистскими кругами, с помощью которых начал помещать в парижской прессе статьи, направленные против российской революционной эмиграции. В борьбе с нею он применяет явно провокационные методы, заимствованные у своего учителя Судейкина. Известны проведённые Рачков-ским провокации, связанные с разгромом народнических типографий в Женеве. Чтобы ещё более утвердить своё положение и дать возможность сблизиться России с Францией, был задуман и осуществлён чудовищный план мнимого покушения на Александра III. На средства, данные Рачковским, его секретным сотрудником Ландезеном (А.М. Гартингом) была устроена лаборатория по изготовлению бомб. Когда работа наладилась, сведения о мастерской были сообщены французской полиции. Ландезен скрылся, и его осудили заочно. Его «товарищи» были осуждены и понесли наказание. «Открытие» полицией мастерской дало повод французским властям в 1890 году организовать шумный процесс по делу русских террористов. В. Агафонов в своей книге «Заграничная охранка» пишет: «Этой провокацией Рачковский не только возвысил свой авторитет в Министерстве внутренних дел и избавился от личных беспокоивших его парижских эмигрантов, но и сумел завязать солидные связи в политических кругах Парижа». К этому времени относится его знакомство, перешедшее позже в дружбу, с французский президентом Лубэ.

Ландезен (1861 — после 1918) ещё в годы студенчества, во время учёбы в Петербургском горном институте стал секретным сотрудником Петербургского охранного отделения по освещению студенческого движения. Тогда он носил фамилию Геккельман. Однако его поведение вызвало подозрение у сокурсников, и ему срочно пришлось выехать в Ригу, где он поступил в Политехнический институт. Но и здесь ему не повезло, он опять попал под подозрение. В 1884 году он едет в Швейцарию и поступает в Цюрихский политехникум. За рубежом он живёт под фамилией Ландезен. Вскоре он знакомится с Рачковским и становится его сотрудником. Однако он снова меняет фамилию, принимает православие и сотрудничает с Рачковским как Гартинг Аркадий Михайлович. Между Рачковским и Гартингом полное взаимопонимание. Вскоре он становится ближайшим помощником Рачковского, его правой рукой. В 1900 году Рачковский добивается согласия немецких властей на присутствие в Берлине российской полиции и ставит во главе Берлинской агентуры Гартинга.

Рачковский активно налаживал связи с иностранной полицией и обслугой домов, где жили эмигранты. В числе его доверенных лиц оказываются почтальоны, консьержи. «Энергии и изворотливости Рачковского, казалось, не было предела, — пишет В. Агафонов. — Это был прирождённый сыщик, комбинатор и авантюрист». В последние годы перед отставкой Рачковский всё больше втягивается в политику и интриги, занимаясь вопросами, которые не входили в его компетенцию. В то же время до выполнения непосредственных служебных обязанностей не всегда доходили руки. Он добился того, что получаемое им жалование было выше, чем у директора Департамента полиции (соответственно 12 и 10 тысяч рублей). В июне 1902 года Рачковский был отправлен в отставку, а его место занял Л.А. Ратаев. Причиной отставки послужили служебные упущения, а также резко отрицательный отзыв о Филиппе Вашо, французе, лечившем императрицу Александру Федоровну.

А.М. Гартинг с семьёй

Ратаев стремился расширить секретную агентуру в городах, где наблюдался приток русской эмиграции. 22 декабря 1902 года Ратаев писал А.А. Лопухину, директору Департамента, делясь своими планами: «По части секретных сотрудников я полагаю не придерживаться строго рамок Лондона, Парижа и Швейцарии, а предполагаю раскинуть сеть несколько шире. Уже мною лично приобретено трое сотрудников: один добавочный для Парижа (специально для наблюдения за русской столовой), одного — для Мюнхена и одного я полагаю послать в Бельгию, где в Брюсселе и Льеже образовалось порядочное гнездо. Из числа прежних сотрудников не все ещё перешли ко мне, но перейдут с отъездом П.И. [Рачковского. — 3. П.] из Парижа». Более чем через месяц Ратаев в донесении в Департамент (28 января 1903 года) не только сообщал о своих планах, но и о тех трудностях, с которыми он столкнулся в результате упущений своего предшественника: «По приезде в Париж, — писал он, — я попал в очень тяжёлое положение. По моей долголетней службе я сразу понял, что способы ведения дела моим предместником значительно устарели и совершенно не способны к современным требованиям Департамента. Как я уже писал, наиболее слабым пунктом оказалась Швейцария, а между тем я застал момент, когда центр и, можно сказать, пульс революционной деятельности перенесён именно туда…».

Что касается самой агентуры, то Ратаев считал, что она «также весьма и весьма нуждается в реорганизации и освежении. Во-первых, она сильно распущена и набалована… Я убедительно просил и прошу на первый год оставить неприкосновенной ту сумму, которая отпускалась П.И. Рачковскому. Будьте уверены, что я её расходую с надлежащей экономией…». Одновременно он считал, что центр революционной эмиграции, как указано было выше, перемещается в Бельгию и Швейцарию. Поэтому можно ликвидировать Балканскую и Берлинскую агентуры. Возможно, что эти агентуры действительно уже утратили своё значение, возможно, что здесь присутствовали и личные мотивы. (Заведующим Берлинской агентурой оставался Гартинг, ставленник Рачковского). Ратаев явился инициатором подготовки и заключения русско-германского полицейского протокола он 14 марта 1904 года о мерах борьбы с анархизмом. Но он имел слишком мало времени, чтобы укрепить свои позиции в заграничной охранке. С возвращением Рачковского в систему политического розыска (в июле 1905 года) была восстановлена Берлинская агентура, а Ратаев был смещён со своего поста.

Заведующим заграничной агентурой в августе 1905 года был назначен А.М. Гартинг. Период руководства заграничной агентурой Гартингом был временем, когда политическая эмиграция увеличилась за счёт отъезда за рубеж большого числа руководящего состава как социал-демократического, так и эсеровского движения. Все съезды, конференции, совещания освещались как секретной агентурой, выезжавшей в качестве делегатов, так и заграничной секретной агентурой и службой наружного наблюдения. О том, как удавалось заграничной агентуре доставать партийные документы, может свидетельствовать эпизод из истории V съезда РСДРП. В списке среди делегатов значился секретный сотрудник заграничной агентуры Я.А. Житомирский. Он был избран в протокольную часть съезда. О первых днях съезда он информировал Гартинга. Съезд открылся 30 апреля, а 4 мая заведующий Заграничной агентурой Гартинг уже даёт в Департамент первое сообщение о съезде и пишет о необходимости выезда его самого в Лондон для «помощи агентуре». Съезд закончил свою работу 19 мая, а 26 мая Гартинг представляет в Департамент полиции подробный отчёт на 100 страницах (!) о пятом съезде РСДРП, описывая организацию съезда, открытие съезда, останавливаясь на работе каждого дня, даёт краткую характеристику выступающим, коротко излагая содержание выступлений. К отчёту прилагался список членов ЦК, кандидатов в члены ЦК на случай провала, список установленных участников съезда (на 163 человека), финансовый отчёт ЦК, отчёт об издательской деятельности ЦК и даже секретный отчёт о расходовании полученных от Саввы Морозова 100 тыс. рублей, а также принятые съездом и отклонённые резолюции. Направляя эти материалы, Гартинг писал, что отчёт составлен сотрудником, который «много потрудился в период этого съезда» и оказал «весьма серьёзные услуги во время своей последней поездки в Россию». Основываясь на этом, Гартинг просит для него награду в размере 1500 рублей. По моим предположениям, этим сотрудником являлся Житомирский, который, имея доступ ко всем документам съезда, после его окончания в течение одной ночи скопировал все документы.

Серия разоблачений секретной агентуры, проведённых В.Л. Бурцевым, задела и работников Заграничной охранки. Всё ближе подбирался Бурцев к фигуре Гартинга. В немецкой газете «День» от 7 июля 1909 года появилась статья, в которой доказывалось, что Геккельман, Ландезен и А.М. Гар-тинг — одно и то же лицо. Это разоблачение вызвало большой шум в российской и зарубежной прессе. Во французском парламенте разразился скандал. Ж. Клемансо на запрос социалистов ответил, что во Франции нет иностранной полиции. Перед органами политического розыска России встал вопрос о правомочности дальнейшего существования Секретного заграничного бюро в Париже. Российскому правительству надо было срочно что-то делать, чтобы не подводить своих друзей из французской полиции и правительства и постараться всё оставить на своих местах. Сложность ситуации была также в том, что некоторые агенты наружного наблюдения не вызывали доверия. После разоблачения Гартинг исчез из Парижа. Его обязанности временно исполняли В.И. Андреев и Долгов.

В ноябре 1909 года в Париж приехал статский советник Александр Александрович Красильников, ставленник товарища министра внутренних дел П.Г. Курлова и его многолетний компаньон. В его задачу входило осуществлять общее руководство работой заграничного бюро и контроль за деятельностью офицеров, служивших в Парижском бюро. Старшим из них был подполковник А.В. Эргардт, непосредственно руководивший секретной агентурой. Полученные Красильниковым полномочия правительство стремилось законспирировать. В официальных документах указывалось, что он командирован «Министерством внутренних дел за границу для сношений с местными властями и российскими посольствами и консульствами». Изучив постановку розыскной работы, Красильников разрабатывает предложения по реорганизации службы наружного наблюдения. В лояльности секретной агентуры Красильников был уверен. Это в основном были русские подданные, часть которых прошла службу в качестве секретных сотрудников ещё в России. Некоторые из них имели революционное прошлое и в случае их своеволия могли быть привлечены к уголовной ответственности. Часть сотрудников сами изъявили желание работать и материально были заинтересованы в своей службе. Вопрос о необходимости расширить круг секретной агентуры его не беспокоил.

Намного сложнее было с иностранцами, служившими в качестве филёров — агентов наружного наблюдения. С активизацией деятельности В.Л. Бурцева по разоблачению секретной агентуры они стали присматриваться, а не продать ли повыгоднее имеющуюся у них информацию?! Такие случаи стали не единичными. Перешёл на сторону Бурцева агент наружного наблюдения итальянец Леоне. Предлагал Бурцеву документы другой агент — Жоливе. В своё время были предприняты шаги по конспирации российской заграничной службы. Была организована «Розыскная контора Биттара-Монена», которая в действительности являлась филёрской службой заграничной охранки. В эту «контору» механически перешли все агенты, ранее состоявшие на службе в заграничной охранке России. Они все знали, что в действительности все это камуфляж. И в случае дезертирства или задержания они объявляли, что находятся на службе российского правительства.

В числе первых мер, предпринятых Красильниковым, было запрещение пропускать филёров в здание посольства, что практиковалось ранее. Он потребовал от агентуры прекращения посылки всяких донесений и корреспонденции на адрес посольства, сообщив, что «Императорское посольство как дипломатическое учреждение полицейским делом и розыском не занимается и никаких агентов не содержит». В своём докладе, направленном в Департамент, Красильников писал: «Агенты наружного наблюдения, отлично осведомлённые о том положении, в которое поставлена агентура, далеко не являются людьми, верными своему долгу, способными сохранить служебную тайну; наоборот, большинство из них, за малым исключением, к числу которых следует отнести, главным образом, англичан, готовы эксплуатировать в личных интересах не только всё то, что им могло сделаться известно, но и самый факт нахождения их на службе у русского правительства…. Агенты наружного наблюдения находятся на службе Департамента полиции, хорошо Департаментом оплачиваются, а между тем, в силу существующих условий, приходится с ними считаться, постоянно имея в виду, что каждый из них не только может, но и вполне способен при первом случае поднять шум, вызывать инцидент, поставить заграничную агентуру в затруднительное положение». Далее Красильников пишет, что ему постоянно приходится считаться «с риском вызвать неприятную историю в случае неповиновения или мести провинившегося агента, являющегося, как и все его товарищи, носителем служебных тайн и личным участником нелегальной деятельности заграничной агентуры». Красильников предложил создать частное розыскное «бюро на средства Департамента полиции, во главе которого поставить достаточно проверенных доверенных лиц». Как писал Красильников, частное бюро по закону может исполнять какие-либо поручения российского правительства и, таким образом, к России не будет никаких претензий в связи с тем, что во Франции функционирует русская полиция. В Департаменте полиции заводится дело «О реорганизации Парижского бюро заграничной агентуры». Предложения Красильникова рассматриваются, решаются все удобства и неудобства реорганизации, финансовые возможности, степень доверия к лицам, которые останутся на службе. В связи со сменой директоров Департамента, товарищей министров, заведующих полицией, решение вопроса затягивается.

Одновременно Департамент проявляет большую озабоченность положением дел в Заграничной агентуре и со своей стороны предпринимает меры, направленные на укрепление состава секретной агентуры за рубежом. Заведующий Особым отделом А.М. Еремин в докладной записке, направленной 29 октября 1911 года товарищу министра внутренних дел, писал: «…Для успеха политического розыска и, в частности, для достижения большей осведомлённости розыскных органов необходима дружная совместная работа Департамента полиции, местных розыскных учреждений и заграничной агентуры». Указывая на то, что последние разоблачения лишили Департамент полиции «ценной агентуры» и «возбудили в наличных сотрудниках недоверие к розыскным органам», Еремин особо обращал внимание на партию эсеров, боясь новых террористических актов. «При современном положении партии социалистов-революционеров, — писал он, — на местах в подавляющем большинстве работа приостановилась; известны лишь лица или ранее работавшие по партии социалистов-революционеров или готовые вступить на эту работу при удобном моменте, но не проявляющие активной деятельности». «Усиление Заграничной агентуры путаем перевода с места не может быть сделано быстро, — продолжал Еремин, — одновременно с нескольких пунктов, так как форсированный наплыв из России эмигрантов и стремление их проникнуть вглубь не пройдут незамеченными: их проследят и при малейшей неосмотрительности их провалят. Следовательно, работа в этом направлении должна производиться медленным осторожным темпом. В этом отношении Департаментом уже сделано несколько шагов: мы можем насчитать до 5 лиц, направленных за границу». «Вторым средством к усилению Заграничной агентуры, — добавлял Еремин, — служит приобретение за границей сотрудников, но за последние годы этот способ встречает значительные затруднения. Опыты в этом направлении дали отрицательные результаты и, кроме того, при частом повторении могут вызывать запрос в Палате депутатов. Тем не менее подполковнику Эргардту рекомендовано мною разобраться о более осведомленных эмигрантах социалистах-революционерах и о намеченных лицах [2–3] донести Департаменту, указав, представляется ли возможность войти с ними в единение местными средствами или потребуется командирование кого-либо для этой цели из России. Кроме того, тому же штаб-офицеру предложено озаботиться проведением в заграничную делегацию имеющейся в его распоряжении боковой агентуры по партии социалистов революционеров. С целью достижения большей осведомлённости о деятельности группы [Б. В.] Савинкова, [Н. С.] Климовой и отдельных социалистов-революционеров с боевыми наклонностями учреждено в широких размерах наружное наблюдение за ними, заведена цензура за их перепиской наряду с боковым агентурным освещением». В заключение Еремин писал: «К изложенному имею честь присовокупить, что Департаментом более года тому назад было сделано обращение к розыскным органам о направлении агентуры за границу, но на этот клич отозвались весьма немногие, большинство же, видимо, опасались расстаться с ценной агентурой. Необходимо повторить призыв, но надо заинтересовать лиц, расстающихся с агентурой, иначе отклика не последует, самое же водворение агентуры продолжать вести под контролем Департамента».

Как видим, работа по усилению заграничной агентуры продолжалась, и, однако, всё более серьёзным препятствием являлась разоблачительная деятельность В.Л. Бурцева и его агентов, создание им особой Следственной комиссии. Его разоблачения были настолько ощутимы, что поиск агента Бурцева, который доставлял ему сведения, шёл активно. Даже заподозрен был сотрудник парижского Бюро, заведующий канцелярией Сушков. Красильников в своём докладе на имя директора Департамента полиции уже в 1913 году сообщал: «Жизнь заграничной агентуры ознаменовалась рядом провалов, являвшихся результатом не оплошности самих сотрудников или лиц, ведущих с ними сношения, а изменой лица или лиц, коим доступны, по их служебному положению, дела и документы, относящиеся к личному составу агентуры вообще и заграничной в особенности. Обращает на себя ещё внимание то обстоятельство, что в начале года имели место только единичные случаи таких провалов… С осени провалы усилились, и в настоящее время они приняли эпидемический характер».

В сентябре — октябре 1913 года заведующий Особым отделом Департамента М.Е. Броецкий находился в Париже по поручению товарища министра внутренних дел В.Ф. Джунко-вовского. В связи с предстоящей реорганизацией он должен был проверить эффективность, знания, опыт секретной агентуры Заграничного бюро. По результатам проверки им был составлен достаточно объёмный доклад почти на 100 страницах с характеристикой каждого сотрудника, который состоял на службе, и был ему представлен. Доклад Броецкого — исключительно интересный документ, до сих пор почти невостребованный историками. Учитывая эти обстоятельства, я сочла целесообразным включить в текст довольно пространные его фрагменты. В этот период в Заграничной охранке числилось 23 секретных сотрудника. По партии эсеров — 11 чел., анархистов-коммунистов — 4 чел., Бунду — 1, социал-демократии Латышского края — 1, Дашнакцутюн — 1 чел., специально за Бурцевым наблюдали 2 человека. Все они жили вне Парижа, и для беседы с Броецким были вызваны в Париж. После 1884 года это был, по видимости, второй случай, когда представитель центрального учреждения высшего ранга приехал с инспекторской проверкой. В данном случае решалась судьба каждого секретного сотрудника. По результатам этой проверки были даны оценки и рекомендации — далее пользоваться этим сотрудником или расстаться в связи с некомпе-тенцией и малой эффективностью. В своём докладе Броецкий в видах конспираций давал только охранные клички секретных сотрудников, указав при этом, что «действительные фамилии их мной не записаны».

Большое впечатление на него произвели несколько сотрудников, которым он дал высокие оценки. Сотрудника «Шарни» Броецкий назвал «выдающимся». Стаж сотрудника — 12 лет. «Посильная денежная помощь сотрудника членам партии, — писал Броецкий, — а также некоторая материальная поддержка по изданию партийного органа "Знамя труда" дают "Шарни" возможность быть в курсе положения всех дел в партии и её предположений, а давнее пребывание в рядах партии — умственное развитие, зрелый возраст, твёрдый характер создали ему уважение членов партии». Броецкий сообщает, что их беседа длилась два часа. «"Шарни" является вполне осведомленным и правдивым сотрудником, стоящим весьма близко к лицам, руководящим партией, и может быть отнесён к разряду выдающейся агентуры». Вознаграждение «Шарни» — 2500 франков в месяц. «Происходит "Шарни", по-видимому, из интеллигентной, благовоспитанной семьи; замечается некоторая тяжесть неудачной супружеской жизни». Под этой кличкой скрывалась Мария Алексеевна Загорская. Она действительно пользовалась уважением и авторитетом в организации эсеров, которые не подозревали о её двойной жизни. Руководил ею сам заведующий Заграничной агентурой Красильников, который был, к тому же, её большим другом.

Броецкий отметил также деятельность другого секретного сотрудника в партии эсеров — «Жермена», считая его «весьма серьёзным, опытным и развитым», (под этой кличкой работал И.Л. Абрамов. — 3. П.). «Как сотрудник, — пишет он, — "Жермен", несомненно, представляет крупную величину… Он отлично образован и прекрасно говорит». В докладе даётся характеристика также секретного сотрудника, работающего под кличкой «Николь». Это был Масс Александр Михайлович (Тодарисович). Он показался ему «весьма серьёзным партийным деятелем», несмотря на «сравнительной молодой» возраст. Броецкий добавляет: «Как революционер "Николь" является партийным карьеристом, стремящимся занять возможно высокое положение в революционной среде, а как сотрудник имеет превратное представление о своей роли… "Николь" может быть признан весьма полезным сотрудником, но требующим, во избежание провокационной деятельности, зоркого наблюдения и твёрдого руководства». Хорошее впечатление на него произвёл и сотрудник Корбо» (Якобсон Герш Нухимович), но, в связи с павшим на последнего подозрением в партийных кругах, он временно отошёл от работы. Здесь же Броецкий сообщает о достаточно интересной проверке, которую устроили эсеры «Корбо» по предложению Бурцева. По договорённости с Б.В. Бартольдом — крупным представителем эсеровской партии, с которым «Корбо» был в близких отношениях, было решено «послать на какие-либо инициалы письмо, в которое вложить два волоска и затем поручить "Корбо" получить это письмо и доставить» Бартольду. При доставлении письма Бартольду волосков не оказалось, т. к. «Корбо» его предварительно перлюстрировал.

Но не все сотрудники произвели должное впечатление на Броецкого. О сотруднике «Мон», который также находился около Бартольда, Броецкий сообщал: «…какими-либо серьёзными сведениями "Мон" не располагает, с партийной жизнью, по-видимому, не знаком, связями не обладает и служит лишним балластом для заграничного бюро». Считает, что от этого сотрудника надо избавиться. Это была достаточно авантюрная личность. Его знали, как Высоцкого Михаила Сергеевича. Жил он по паспорту Савнори Петра Францевича. Настоящая же его фамилия была Куранов Михаил Сергеевич. Ещё «более бесполезным», с его точки зрения, и «притом лживым» оказался секретный сотрудник «Лежен». «Весьма выгодное впечатление произвёл секретный сотрудник "Скос"», — пишет Броецкий. Под его кличкой скрывался Андрей Гаврилович Де-метрашвили, который был хорошо знаком с членами местных эсеровских групп и анархистами, знаком с Бурцевым и даже предлагал «похитить» его архив, в чём охранка не нуждалась, так как около Бурцева были другие лица.

При проверке состава секретной агентуры Броецкий убедился, что в своей основе состав секретных сотрудников очень сильный, люди убеждённые и преданные своей работе, многие из них имеют не одно высшее образование. Так, работавший по партии анархистов-коммунистов «Космополит» — развит, осведомлён «в революционном отношении», владеет семью (!) языками, «должен быть причислен к выдающимся сотрудникам». Другой сотрудник по этой организации «Шарль» тоже заслужил положительную оценку: «Полная его осведомлённость об их деятельности (анархисты-коммунисты. — 3. П.) и планах и правдивость должны служить основанием для того, чтобы признать его весьма полезным и ценным секретным сотрудником». Иной отзыв был дан об Альберте Михайловиче Цугармане (Орлове), кличка «Сименс». Броецкий его назвал не секретным сотрудником, а «простым осведомителем» с сомнительной правдивостью.

Из секретных сотрудников, освещающих Российскую социал-демократическую рабочую партию, Броецкий выделил «Доде». Под этой кличкой скрывался старейший член партии еще с искровского периода Яков Абрамович Житомирский. Он начал оказывать услуги политическому розыску с 1901 года, «будучи указан» Гартингу Берлинской полицией как лицо, «знакомое с членами Берлинской эмигрантской группы». Эта группа вела активную революционную деятельность, Берлинские власти выселили из города всех членов этой группы, в том числе и Житомирского. Он переехал в Париж и примкнул к Парижской группе социал-демократов большевиков. Как объяснил «Доде» в разговоре с Броецким, «в настоящее время состоит председателем этой группы, все дела группы разрешаются по его указаниям и согласно его советам». «Деятельность группы проявляется в чтении рефератов, в устройстве балов для сбора средств на издание и распространение подпольной литературы…». По словам «Доде», члены Государственной думы, входящие в состав социал-демократической фракции, являются в революционном отношении довольно ограниченными личностями, коих необходимо ещё образовывать, дабы возможно было надлежащее использование их партией в качестве легальных возможностей. Во всяком случае, названные члены Государственной думы приносят партии некоторую пользу тем, что издают газеты и благодаря этому проповедуют социал-демократические идеи… Наконец, они содержат квартиры, представляющие собою место явок прибывающих в столицу политических деятелей. Что касается группы Ленина, находящейся в Кракове, указывает Броецкий со слов «Доде», то таковая имеет постоянное общение с Парижской группой, причём Ленин весьма часто обращается в Парижскую группу за материальной помощью для дела организации транспортировки в Россию нелегальной литературы, водворяемой преимущественно контрабандистами. «Доде» известен, между прочим, тем, что в 1908 году имел в своём распоряжении около двух десятков пятисотрублёвых кредитных билетов из числа ограбленных революционерами в Тифлисе на Эриванской площади во время перевозки почтового транспорта. Деньги эти были даны ему лицами, причастными к этому грабежу, для обмена на другие денежные знаки. Выполнение этого поручения представляло собою большие затруднения, так как номера ограбленных кредитных билетов были сообщены во все кредитные учреждения Европы, которые этих денег для размена не принимали. Воспользовавшись тем обстоятельством, что один из кредитных билетов удалось разменять в банке одного из незначительных курортных городов Германии, в коем «Доде» прожил несколько месяцев и был известен там как врач, каковой, однако, билет банк, заметив свою ошибку, возвратил ему при особой переписке, «Доде» передал эти билеты бывшему вице-директору Департамента полиции действительному статскому советнику С.Е. Виссарионову в бытность «его превосходительства» в 1909-году в Париже, причём представил группе весьма правдоподобное объяснение, указав, что, опасаясь, в виду неудачного размена билета, преследований полиции, сжёг их; в подтверждение этого «Доде» вручил группе отрезанные будто бы им от кредитных билетов уголки, которые в действительности были высланы Департаментом полиции, когда в группе возник об этих деньгах вопрос.

Этот случай дал группе основание заподозрить «Доде» в присвоении указанных денег, ввиду чего для разрешения сего вопроса была составлена особая комиссия, реабилитировавшая «Доде». Несмотря на это, Бурцев считает «Доде» подозрительным человеком, чувствует, что дело о кредитных билетах носит какой-то «провокационный» характер, но в чём именно заключается предательство со стороны «Доде», не может уяснить себе и потому опасается открыто обвинять «Доде» в партийной измене, тем более, что «Доде» снискал себе полное доверие со стороны Парижской группы большевиков, является вполне независимым человеком как издатель имеющего широкое распространение медицинского журнала и предоставляющий в редакции этого журнала многим бедным партийным деятелям честный труд. Ввиду указанного выше партийного положения «Доде», — пишет Броецкий, — осведомлённости, связей и знания партийной жизни его надлежит отнести к разряду весьма ценных и выдающихся сотрудников, вполне заслуживающего того вознаграждения в размере 2000 франков, которое он получает».

«Продолжительное время служит помощью в деле розыска и секретный сотрудник "Ней"», — отмечал Броецкий. Под этой кличкой скрывался Гудин Василий Григорьевич, бывший студент Петербургского технологического института. С 1901 по 1905 год он являлся сотрудником Петербургского охранного отделения. Затем был передан заграничной агентуре и поселился в городе Льеже. «Среди революционных деятелей, — пишет Броецкий, — "Ней" выдаёт себя за социал-демократа большевика, в действительности же является убеждённым монархистом. По его словам, в Льеже существует эмигрантская колония, насчитывающая в своих рядах около 2000 человек и разделяющаяся на группы социал-демократов, социалистов-революционеров, анархистов и членов польской социалистической партии. Состоя секретарём и библиотекарем группы социал-демократов, "Ней" сплотил возле себя членов этой группы и приобрёл известность не только среди них, но и во всей эмигрантской колонии как лицо, у которого каждый вновь прибывший эмигрант может собрать нужные ему сведения и получить руководящие указания… По своему положению в революционной среде, осведомлённости, правдивости "Ней" может быть отнесён к разряду вполне удовлетворительных и полезных секретных сотрудников. Доставляя уже 12 лет сведения по розыску, "Ней", очевидно, тяготится своим положением и указывает на то тяжёлое состояние духа, которое он испытывает в силу необходимости мыслить, как монархист, одно, а высказывать, как искусственный революционный деятель, другое. Несмотря на это, "Ней" далёк от отказа в сотрудничестве, считая таковое делом безусловно полезным для родины. По происхождению "Ней" русский, получает он за свой труд вознаграждение в размере 400 франков».

Как было сказано выше, около Бурцева находились два секретных сотрудника заграничной агентуры. Один из них носил кличку «Матис» (Зиновьев Александр). В своём докладе Броецкий очень подробно описывает внедрение последних в революционную среду. «Матис» ранее состоял секретным сотрудником отделения. Для укрепления своего положения в партии и «создания более прочного революционного положения» он в это время был привлечён к политическому дознанию по сфабрикованному полицией делу. До рассмотрения дела в судебном порядке полицией был организован его побег из тюрьмы и из России. Прибыв за границу, он поселился в Париже, вошёл в состав заграничной агентуры. Заведённое на него дело в Москве было прекращено. Как сообщил в беседе с Броецким «Матис», поскольку он является дальним родственником революционера Павла Крякова, состоявшего во время студенчества в дружеских отношениях, с одной стороны — с Бурцевым, а с другой — с Азефом, то он, «Матис», по прибытии в Париж был подвергнут всестороннему допросу Бурцевым, В.К. Агафоновым, Гнатовским и Я.Л. Юделевским для определения, не соединено ли его появление в Париже с какими-либо провокационными целями. Ввиду того, что ничего подозрительного в отношении «Матиса» выяснено не было, Бурцев приблизил его к себе и стал давать ему разные поручения по обнаружению в Париже русских розыскных органов и выяснению личного состава секретной агентуры. Прекрасно инструктируемый руководящим им подполковником Эргардтом и весьма преданный последнему, «Матис» предварительно доклада Бурцеву о выполнении поручений сообщает об этом подполковнику Эргардту и поступает согласно его указаниям.

Таким образом, предварительно доставления Бурцеву перехватываемых им по приказанию сего последнего писем некоторых лиц, интересующих названного эмигранта, письма эти доставляются подполковнику Эргардту. Затем, например, когда «Матис» по приказанию Бурцева вёл наблюдение за подполковником Эргардтом, то об этом последний был своевременно осведомлен, и наблюдение никаких результатов не дало. Когда подполковнику Эргардту, в период слежки за ним, настоятельно было необходимо вывезти вещи из своей квартиры, за которой по приказанию Бурцева усиленно наблюдал Леруа (бывший филёр заграничной агентуры, перешедший к Бурцеву. — 3. Л.), то «Матис» пришёл на помощь тем, что в день перевозки вещей отвлёк Леруа по какому-то делу в другую часть города, и новая квартира семьи подполковника Эргардта осталась невыясненной. «Матис» свидетельствует, что Бурцев в настоящее время страдает полным отсутствием средств, но надеется в скором времени получить 10 тысяч франков, которые обещал ему какой-то профессор из Санкт-Петербурга. Общение с Бурцевым «Матис» имеет почти ежедневно если не лично, то потелефону, причём при полном отсутствии денег у Бурцева, старается к нему не заходить, так как Бурцев бесцеремонно достаёт у него из кармана кошелёк и берет деньги, которых затем не отдаёт. «Ввиду приносимой пользы в специальном вопросе по освещению деятельности Бурцева, осведомлённости, развитию и правдивости, "Матиса" надлежит отнести к разряду весьма полезных секретных сотрудников; получаемое вознаграждение в сумме 500 франков "Матис" вполне заслуживает».

Вторым лицом, представленным к Бурцеву, был секретный сотрудник «Бернард» (Верецкий Н. Н.). В беседе с Бро-ецким он не дал никаких определённых сведений о своей фамилии и своём прошлом, не указал это и подполковнику Эргардту при поступлении на службу. Предложил свои услуги «Бернард» сам. Сведения он начал давать с февраля 1913 года. По его объяснению, он находится за границей уже четыре года, знаком с Бурцевым и последний год «занимается у него тем, что переписывает написанные Бурцевым неразборчивым почерком его статьи, предназначенные для печатания в газете "Будущее", помогает Бурцеву в наведении справок по его личному архиву. Архив Бурцева представляет собой большой книжный шкаф, наполненный разного рода переписками». Но наиболее ценные материалы, как сообщил «Бернард», «Бурцев хранит в квартире какого-то француза». В последнее время «Бернард» дал сведение о том, что Бурцева посетила какая-то дама, которая была у него впервые. Заключает это «Бернард» из того, что когда он, «Бернард», на её звонок вышел в переднюю отворить дверь, то дама спросила его, он ли Бурцев. Услыхав женский голос, Бурцев вышел в переднюю и, поздоровавшись с дамой, увёл её в отдельную комнату, закрыв за собою дверь. Из отрывочных слов разговора дамы с Бурцевым, услышанных из другой комнаты, «Бернард» заключил, что она доставила Бурцеву письмо, которое служило дополнением к письму, полученному Бурцевым ранее от её мужа. Так как присланное мужем дамы письмо послужило содержанием написанной Бурцевым для очередного номера «Будущего» статьи о товарище министра внутренних дел генерал-майоре Джунковском, то доставление дамой дополнительного письма послужило основанием к задержанию выпуска названной газеты [так в тексте] вследствие необходимости в дополнении указанной статьи. Насколько «Бернард» мог заключить из разговора Бурцева с упомянутой посетительницей, последняя стоит близко к лицам, служащим или в Департаменте полиции, или в Петербургском отделении по охранению общественной безопасности и порядка, или, наконец, в ведомстве Дворцового коменданта…». По мнению «Бернарда», Бурцев «находится в сношениях с кем-либо из служащих Департамента полиции или Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице, так как получает сведения, которые затем облекаются в действительность». «Как лицо, специально дающее сведения о деятельности Бурцева, — пишет Броецкий, — и значительно осведомлённое о таковой, "Бернард" может быть признан вполне удовлетворительным секретным сотрудником. Получает он вознаграждение в сумме 500 франков и таковое вполне заслуживает».

Сообщение «Бернарда» о некоей даме, посетившей Бурцева, насторожило Департамент полиции. Кто бы мог это быть? Стали проверять, кто из представителей политического розыска мог быть в это время в Париже? Оказалось, что выезжал А.В. Герасимов, бывший начальник Петербургского охранного отделения вместе со своей супругой. Жили они в Париже инкогнито по паспорту на другое имя. Заподозрили их. Даже попытались через петербургскую полицию проникнуть в квартиру Герасимова, чтобы заполучить фотографию его жены. Но предположения не подтвердились.

В своём докладе Броецкий отмечал, что непосредственные руководители секретной агентуры подполковник А.В. Эр-гардт и ротмистр Ф.О. Люстих правильно организуют работу агентов. Все секретные сотрудники, за исключением воспитанников высших учебных заведений, «заняты каким-либо специальным трудом, доставляющим им средства к жизни, и не живут исключительно на те деньги, которые получают за доставление сведений. Что касается отношений к агентуре лиц, руководящих ею, то таковые вполне нормальны благодаря этому у агентуры развита откровенность, правдивость, а также преданность к лицам, отбирающим от неё сведения. Отношения между лицами, ведущими агентуру, также во всех отношениях прекрасны. Для свидания с некоторыми только сотрудниками, преимущественно служащими весьма продолжительное время, существует конспиративная квартира… В ней также «происходят встречи по делам службы коллежского советника Красильникова и подполковника Эргардта». Проверкой, проведённой М.Е. Броецким, практически было дано добро на реорганизацию заграничной агентуры.

Красильников оставался официальным лицом, представителем министерства внутренних дел, присланным для связи с местными властями и российскими посольствами. Предполагалось, что его руководство работой заграничной агентурой будет осуществляться через подполковника Эргардта. Однако в то же время, судя по отчётности, он продолжал «вести» «Шарни»-3агорскую, очевидно, в связи с их личными отношениями. В непосредственном его распоряжении также оставались агенты для охраны высокопоставленных лиц, пребывающих за границей. Положение Красильникова в Париже было легализировано. Что касается службы наружного наблюдения, заведующим которой был Биттар-Монен, то, как и предполагал ранее Красильников, она упразднялась. Всем агентам было сообщено о её ликвидации, им были выданы пособия, взяты расписки, что они не имеют претензий к своим руководителям. Биттар-Монен оставался на службе в качестве чиновника «для исполнения разного рода отдельных поручений по отношениям с чинами французской полиции, по текущим делам».

Однако некоторые из уволенных не удовлетворялись выданными пособиями и продолжали искать подходы к российским полицейским властям, требуя помощи и содействия. В этой связи представляет интерес письмо агента наружного наблюдения, работавшего в Италии. Поскольку в этом письме содержится не только просьба о материальной помощи, но раскрывается и облик агента, есть смысл частично его привести. «Ваше превосходительство! Имею честь изложить Вашему Превосходительству нижеследующее: я поступил на службу в русскую полицию два года тому назад. Причины, заставившие меня вступить на этот путь и покинуть моё весьма выгодное коммерческое положение, были постоянные ко мне обращённые просьбы и также хорошие условия вознаграждения… Я убеждён, что Ваше Превосходительство не захочет покинуть верного служащего, посвятившего Вам все свои силы и, повторяю, свою честность, и найдёте возможность дать мне в какой найдёте лучшей форме справедливое вознаграждение и помочь уехать в Южную Америку, чтобы трудом своим создать себе новое положение. Давая мне вознаграждение, Вы, я надеюсь, учтёте значительную стоимость дорожных расходов и что мне будет стоить начать новую работу в стране, где я человек чужой. Прошу Ваше Превосходительство принять выражение моей горячей благодарности и глубокого уважения. Артур Фрументо».

Службу наружного наблюдения решили организовать на иных началах. На средства Департамента полиции было создано частное розыскное бюро, называвшееся по имени его «владельцев» — «Бинт и Самбэн». Генрих Бинт и Альберт Самбэн — бывшие агенты наружного наблюдения. Бюро вполне легально могло заниматься розыскной деятельностью, принимая заказы как от отдельных лиц, так и государственных учреждений. Деятельность бюро осуществлялась под контролем А.А. Красильникова. Связь с Красильниковым и встречи на конспиративных квартирах осуществлялись только этими двумя липами. Агенты бюро не должны были предполагать даже, что они находятся на службе российского правительства. Число агентов службы наружного наблюдения было сокращено. Были приняты в бюро «Бинт и Самбэн» немногим более половины прежнего состава. Вместе с руководителями их было 18 человек, достаточно испытанных и доказавших свою преданность российскому правительству. Сам Генрих Бит был «старослужащим» заграничной агентуры. Первоначально с 1878 года он служил инспектором парижской полиции. В 1881 году поступил на службу в качестве наблюдательного агента в «Святую лигу» («Священную дружину»). По упразднении её он перешёл на службу в заграничную агентуру в период её становления. Красильников, рекомендуя Департаменту полиции Г. Бинта и А. Самбэна, писал: «32-летняя служба Бинта в заграничной агентуре даёт основание отнестись с доверием как к личной его честности и порядочности, так и к его розыскному опыту, созданному многолетней практикой не только во Франции, но и в других государствах Европы: Германии, Италии, Австрии. Кроме того, по натуре своей несколько тщеславный, Бинт наиболее подходит к предстоящей ему роли». В качестве компаньона Красильников предлагал Альберта Самбэна (Самбена) «на порядочность, скромность и честность которого тоже вполне можно положиться».

Стоит отметить, что опыт Бинта использовался при наблюдении и охране членов царской семьи, высокопоставленных российских деятелей во время их пребывания за рубежом. Бинт участвовал в охране совместно с агентами российской, французской, немецкой полиции во время поездки за рубеж Николая II, Великого князя Владимира Александровича, Великого князя Николая Николаевича (младшего). В материалах его фонда, хранящегося в ГА РФ, сохранилась переписка с германской полицией об охране Столыпина и его семьи во время их поездки в Германию. Как и в России, так и за рубежом охрана высокопоставленных лиц осуществлялась службой наружного наблюдения, а с 1906 года её осуществляли ещё и филёры Дворцовой охраны.

Однако были ситуации, когда за членами царской фамилии устанавливалась не только охрана, но и наблюдение. Так, сохранились документы, свидетельствовавшие о наблюдении в Париже за княгиней Е.М. Юрьевской, морганатической женой Александра II. Особо тщательное наблюдение было установлено осенью 1912 года за Великим князем Михаилом Александровичем. Связано это было с ухудшением состояния здоровья наследника Алексея во время пребывания царской семьи в Спале, в случае смерти которого Великий князь Михаил становился наследником престола. Узнав об этом, Великий князь и его гражданская жена Н.С. Вульферт поспешили оформить свои отношения. Они знали, что в России им обвенчаться не удастся и срочно выехали за рубеж.

Групповой снимок членов дворцовой охраны, агентов заграничной агентуры Департамента полиции, немецкой полиции, принимавших участие в охране царской семьи во время её приезда в Дармситадт

Специально для наблюдения за ними был послан за границу генерал А.В. Герасимов с широкими полномочиями вплоть до ареста Великого князя! Впоследствии в книге воспоминаний, написанной за рубежом, Герасимов сообщал: «В моё распоряжение поступило 4 или 5 филёров нашего Парижского отделения во главе со старым испытанным работником последнего Г. Бинтом. Я дал им соответствующие инструкции. За Великим князем удалось установить точное наблюдение… При всех поездках и выходах Великого князя сопровождали агенты. Особенно обязаны они были следить за посещением Великим князем церквей. Если бы в церковь отправились одновременно и Великий князь, и госпожа Вульферт, агенты должны были немедленно сообщать об этом мне, и я должен был мчаться для того, чтобы выполнить высочайшую волю относительно ареста Великого князя». Однако миссия Герасимова не увенчалась успехом. Дезориентированный нанятой им прислугой в доме Великого князя, он выехал в Ниццу, в то время как Великий князь с Вульферт выехал в Вену, где обвенчался в сербской церкви.

В целом же Бинт вполне оправдал оказанное ему доверие. В фонде Г. Бинта, поступившем в Советский Союз после его смерти в 1929 году, и в составе Пражского архива из Чехословакии имеются списки русских подданных, живших в Париже, за которыми велись наблюдение, обзоры деятельности русской и польской эмиграции за 1915,1916 годы, материалы филёрского наблюдения за В.И. Лениным, М.М. Литвиновым, Д. 3. Мануильским, Ю.О. Мартовым, Л.Д. Троцким. Сохранились записные книжки Бинта с его пометками и донесения его агентов. Здесь же документы, связанные с наблюдением за Великим князем Михаилом Александровичем и Н. Вульферт, и их фотографии, выполненные агентами. Будучи одним из самых старых сотрудников заграничной агентуры, он имел тесные связи и достаточно хорошие контакты со всеми её руководителями уже после их отставки. После октября 1917 года Г. Бинт работал на Советскую Россию вплоть до 1925 года.

В период Первой мировой войны деятельность заграничной агентуры приобрела несколько иное направление. Специальным распоряжением министра внутренних дел А.Д. Протопопова по просьбе графа П.А. Игнатьева (начальника русской контрразведки в Париже) Красильникову было дано поручение заняться некоторыми вопросами, связанными с военной контрразведкой. В связи с военным временем приходилось выполнять обязанности военной цензуры. Вся эта работа проводилась заметно сузившимся кругом секретных сотрудников, так как большая часть из них была призвана в армию. Чем дальше, тем больше заграничная охранка требовала к себе внимания. В то же время руководство Департамента, перегруженное массой других дел, не находило времени на руководство ею.

А.Д. Протопопов

В этой связи представляют интерес показания одного из последних руководителей Департамента полиции Е.К. Климовича, данные им в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (ЧСК) 19 марта 1917 года: «Это совершенно бесполезное, дорогостоящее и съедающее наш бюджет учреждение, — говорил он, предполагая, что охранка стоила 150 000 рублей в год (один только Красильников получал около 14 тысяч), — Красильников представлял по существу, на мой взгляд, пустое место, он плохо разбирался в получаемых им сведениях… иногда Департамент полиции страшно озадачивал своими донесениями. Видно было, что человек присылает целую кипу сведений, в которых он разобраться не может, которые нас волнуют и тревожат, и пугают, и мы должны посылать ему запросы, выяснять обстоятельства дела. У меня было желание его сменить».

Рассматривая донесения и материалы заграничной охранки последних лет её существования, нельзя сказать, что она не справлялась с поставленными перед ней задачами. Многое зависело от организации работы и тех лиц, которые её возглавляли. И надо помнить, что в период войны круг деятельности её сузился в плане борьбы с революционным движением и принял несколько иное направление. Красильников действительно давал в Департамент большой фактический материал без аналитических записок, подробно описывая деятельность и жизнь российской эмиграции и, очевидно, считая, что отбором и анализом посылаемой документации должен заниматься Департамент полиции. Но в словах Климовича, сказанных о заграничной охранке, сквозит и ещё определённое недоброжелательство к Красильникову, ставленнику товарища министра внутренних дел Курлова. Да и оклад Красильникова был «бельмом» на глазу Департамента. Никто из бывших руководителей заграничной охранки не получал такого оклада, который превышал на 4 тысячи рублей оклад директора Департамента (его начальника)!