Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи

Анатолий Фомушкин Главный филёр Российской Империи Е.П. Медников

Удивительна судьба этого незаурядного человека: самородка, прошедшего тернистый путь от самых низов полицейского сыска и достигшего высочайшей вершины на жандармском небосклоне. Его головокружительная карьера на поприще наружного наблюдения являлась постоянным предметом зависти многих высокопоставленных чинов Департамента полиции. Вместе с тем столь же многим он внушал уважение своим высочайшим профессионализмом.

Евстратий Павлович, по имеющимся данным, родился в декабре 1856 года. Он происходил из ярославских торговцев, отличавшихся смекалкой, пронырливостью и хитростью. Степенный и трезвый образ его жизни определялся принадлежностью к старообрядцам, не допускавшим употребления вина и табака. Но на протяжении нескольких десятилетий ничто не предвещало его будущей поистине всероссийской известности, пусть в узком кругу специалистов политического розыска. После солдатской службы, которую он закончил унтер-офицером, Евстрат обосновался в Москве. Служил городовым, полицейским надзирателем, имел свой домик и приусадебное хозяйство. Всё как у сотен и тысяч подобных ему. В конце 80-х годов XIX века Медников был принят на службу в Московское охранное отделение рядовым филёром. Опять же ничего необычного здесь не было. Агентами наружного наблюдения охотно брали бывших солдат.

Но здесь произошла его встреча с Зубатовым. Бывший участник революционных кружков, Сергей в возрасте 22 лет был завербован тогдашним начальником Московского охранного отделения ротмистром Н.С. Бердяевым как платный агент внутреннего наблюдения. Уже через три года, в 1889 году агент стал легальным чиновником Департамента полиции и помощником Бердяева. В 32 года, в 1896 году Сергей Васильевич Зубатов был назначен начальником Московского охранного отделения. У нового руководителя было множество свежих идей по реформированию политического розыска, в том числе и наружного наблюдения. Вскоре после своего назначения Зубатов создаёт «Особый отряд наблюдательных агентов» (летучий отряд филёров) для осуществления слежки и производства арестов не только в Москве, но и в Одессе, Петербурге и Харькове. Руководителем этого подразделения и стал Е.П. Медников. Талант руководителя позволил Зубатову не обращать внимания на формальные помехи: низшее образование, малый чин и тому подобные препоны. Выбор оказался исключительно удачным. Уже в самом начале своей деятельности «летучий отряд» провёл ряд успешных операций, сделавших имя Медникова известным в кругах Департамента полиции. Так, 24 июня 1896 года в одном из пригородов Петербурга была ликвидирована нелегальная типография. Операции предшествовало плотное наружное наблюдение. Его осуществляли 15 опытнейших филёров — половина состава «летучего отряда». Ради истины заметим, что Зубатов распорядился направить в столицу такие силы лишь после получения от провокатора М.И. Гуровича достоверных сведений о существовании типографии.

Будущий жандармский генерал А.И. Спиридович так описывал свою первую встречу с Медниковым в помещении Московского охранного отделения (Гнездниковский пер., 5): «Навстречу поднимается упитанный, среднего роста штатский, полное здоровое румяное лицо, борода, усики, длинные русые волосы назад, голубые спокойные глаза… Голос спокойный, певучий, немного простоватый». Знавшие Медникова сходились на том, что своим выдвижением он обязан природному уму, смётке, хитрости, трудоспособности и настойчивости. К наружному наблюдению он относился как к работе, которую следовало выполнять добросовестно, используя навыки торговца, солдата и охотника. Для рядовых филёров он был своим, понятным для них человеком, умевшим разговаривать на их языке. В результате Медников создал свою, как говорили тогда, «Евстраткину» школу.

Филёры знали, что их начальнику невозможно «вешать лапшу на уши». И если он при проверке финансовых отчётов говорил спокойно: «Скидай полтинник: больно дорого платишь извозчику», то агент «скидал», зная, что, во-первых. Ев-стратий Павлович прав, а во-вторых, всё равно всякие споры бесполезны. Вот как передавал тот же мемуарист сцену приёма Медниковым сообщений от филёров: «Двенадцать часов ночи. Огромная низкая комната с большим дубовым столом посредине полна филёров. Молодые, пожилые и старые, с обветренными лицами, они стоят кругом по стенам в обычной позе — расставив ноги и заложив руки назад.

Каждый по очереди докладывает Медникову данные наблюдения и подаёт затем записку, где сказанное отмечено по часам и минутам, с пометкой израсходованных по службе денег. — А что же Волк? — спрашивает Медников одного из филёров. — Волк, Евстратий Павлович, — отвечает тот, — очень осторожен. Выход проверяет: заходя куда-либо, также проверку делает, и опять-таки и на поворотах, за углами тоже иногда. Тёртый. — Заклёпка, — докладывает другой, — как заяц, бегает, ничего не видит, никакой конспирации, совсем глупый… Медников внимательно выслушивает доклады про всех этих Заклёпок, Волков, Умных, Быстрых и Галок… Он делает заключения, то одобрительно кивает головой, то высказывает недовольство. Вот он подошёл к филёру, любящему, по-видимому, выпить. Вид у того сконфуженный, молчит, точно чувствует, что провинился. — Ну что же, докладывай! — говорит иронически Медников. Пугаясь и заикаясь, начинает филёр объяснять, как он наблюдал с другим филёром Аксёновым за "Куликом" как "Кулик" зашёл на "Козихинский переулок, дом № 3, да так и не вышел оттуда, не дождались его".

— Так-таки и не вышел, — продолжает иронизировать Медников.

— Не вышел, Евстратий Павлович.

— А долго ты ждал его?

— Долго, Евстратий Павлович.

— А до каких пор?

— До одиннадцати, Евстратий Павлович.

Тут Медников уже не выдерживает больше. Он уже знает от старшего, что филёры ушли с поста около 7 часов, не дождавшись выхода наблюдаемого, почему он и не был проведён дальше. А у "Кулика" должно было состояться вечером интересное свидание с "приезжим" в Москву революционером, которого надо было установить. Теперь этот неизвестный "приезжий" упущен.

Побагровев, Медников сгребает рукой физиономию филёра и начинает спокойно давать зуботычины. Тот только мычит и, высвободившись, наконец, головой, всхлипывает: "Евстратий Павлович, простите, виноват". "Виноват, мерзавец, так и говори, что виноват, говори прямо, а не ври! Молод ты, чтоб мне врать. Понял, молод ты! — с расстановкой отчеканил Медников. — Дур-р-рак! — и ткнув ещё раз, больше для виду, Медников, уже овладевший собой, говорит спокойно: по пятёрке штрафу обоим! А на следующий раз — вон, прямо вон, не ври! На нашей службе врать нельзя. Не доделал — ви-нись, кайся, а не ври!"». В этой сценке весь Медников: с его уровнем образования и воспитания, с его понятиями о долге и службе.

В 1902 году покровитель Медникова С.В. Зубатов был переведён в Петербург и вскоре стал заведующим Особым отделом Департамента полиции. Видимо, не без помощи последнего Евстратий Павлович также перебрался в столицу и был назначен «заведующим наружного наблюдения всея России». По высочайшему повелению бывший унтер-офицер был удостоен личного дворянства (стал надворным советником — чин седьмого класса). Его оклад составлял 6000 рублей в год, что превышало жалованье многих чиновников гораздо более высокого звания. Вслед за Медниковым стали делать карьеру и многие из его сотрудников и учеников. С организацией в 1902 году новых охранных отделений (розыскных пунктов) по всей стране часть филёров Московского отряда была откомандирована в эти подразделения руководителями службы наружного наблюдения. Около 20 человек были переведены в столицу и вошли в состав «летучего отряда» при Департаменте полиции.

Сохранилась переписка Медникова этого периода с рядом руководителей местных охранных подразделений и заведующими служб наружного наблюдения. Она свидетельствует о небывало возросшем авторитете Евстратия Павловича. Бывшие его филёры сохраняли верность своему учителю и в своих подробных донесениях сообщали не только о своём участке работы, но и вообще о всём, что делалось по розыскной части на местах. В результате создалась своеобразная ситуация, когда начальники охранных отделений и розыскных пунктов нередко подпадали под бдительный контроль и надзор Медникова. В результате они тоже предпочитали вести с ним частную переписку. Направляя доклад директору Департамента полиции, эти люди одновременно посылали письмо Медникову.

Кроме чувства определённой зависимости, было и другое: уважение к профессионализму. Об этом в эмиграции вспоминал жандармский генерал П.П. Заварзин. Прослуживший в корпусе жандармов 20 лет, руководивший в своё время Гомельским и Одесским розыскными пунктами, Кишинёвским, Варшавским, Донским и Московским охранными отделениями, он впервые познакомился с Медниковым в 1903 году по случаю назначения на должность начальника Кишинёвского охранного отделения. Почти через 30 лет Заварзин так описывал Медникова: «Совершенно неинтеллигентный человек, малограмотный, бывший филёр из унтер-офицеров, употреблявший простонародные выражения, вынесенные из родной деревни… С первых же слов и объяснений о технике филёрского наблюдения мне стало ясно, что это чрезвычайно тонкий и наблюдательный человек, мастер своего дела, воспитавший целое поколение филёров, отборных и втянутых в работу». Руководители розыска на местах в письмах Медникову сообщали о своих успехах, просили совета и поддержки. Например, уже не раз упоминавшийся А.И. Спиридович 12 апреля 1903 года (он был в это время начальником Киевского охранного отделения) телеграфировал Медникову: «Ночью на 11-е в Бердичеве обыскано 32 квартиры, арестовано 30 чел., у восьми поличное». Подробности полковник сообщал письмом: «Дорогой Евстратий Павлович! На 11-е произведена в Бердичеве ликвидация… филёры очень трудную работу, по отзывам Игнатия Николаевича [один из его помощников. — А. Ф.], выполняли отменно хорошо».

О работе филёров и вообще о деятельности Саратовского охранного отделения после Первого мая 1903 года писал Медникову его начальник М.П. Бобров: «Глубокоуважаемый Евстратий Павлович! Позволяю себе обратиться к вам с покорнейшей просьбой. Дорогие моему и вашему сердцу филёры радуются, что, не взирая на трудности розыскной службы в г. Саратове, осложняющейся отсутствием дворников, скверною постановкою дела ведения домовых книг и привычкою местных жителей выстраивать по нескольку десятков флигелей во дворе чужого дома, имеющего с флигелями одну и ту же нумерацию, но различные книги, — нам удалось таки вырвать как главных руководителей революционного движения, так равно и предупредить подготовлявшуюся на 1-е Мая демонстрацию». Далее автор подробно перечислял населённые пункты, где происходили «ликвидации», упоминал конкретные успехи филёров Чебанова, Курдюкова, задержавших 30 апреля «главного агитатора среди рабочих А. Киреева». Последний нёс на себе воззвания, призывающие к празднованию 1-го Мая. При выходе из дома он начал подтягивать брюки, оборачиваться и тем самым «дал возможность решить, что он вынес всё оттуда». В письме также выделены филёры Широков, Егоров, Гудушкин (конный агент наружного наблюдения), захватившие с воззваниями столяра А. Филиппова, который «намеревался убить каждого, кто посмеет к нему подойти». При обыске у Филиппова изъяли револьвер «Смит и Вессон» с пятью боевыми патронами. Применить оружие он не успел из-за филёра Гудушкина, перерезавшего ему дорогу.

Характерным для того времени и среды общения является конец письма. «Изложенные результаты, в связи с прежней деятельностью чинов отделения, дают мне смелость обратиться к вам, дорогой Евстратий Павлович с ходатайством о поощрении «начальническим способом» [перечисляются названные выше филёры], так равно и остальных чинов отделения, в равной мере потрудившихся на пользу нашей трудной деятельности. Позволяю себе рассчитывать, что об изложенном вы доложите, как его превосходительству г-ну директору Департамента, так и глубокоуважаемому Сергею Васильевичу [Зубатову], перед которым и поддержите моё ходатайство».

Письма самого Медникова руководителям наружного наблюдения также весьма ярко свидетельствуют о его недюжинных деловых и хозяйственных качествах. Вот что он, в частности, писал своему давнему знакомому, заведующему наружным наблюдением Одесского охранного отделения Никите Тимофеевичу Сотинкову (стиль, орфография и синтаксис нами сохранены — А. Ф.): «Тимофеевич, т. к. за наружное наблюдение отвечает департамент, то и организацию наружного наблюдения взяли на себя, для чего наметили достойных людей заведывать названным наблюдением в розыскных отделениях, т. е. старших филёров, которые ведут наблюдение, черновые дневники, пишут согласно правил дневники, заведующему наружным наблюдением в империи, то и старшим вменяется в обязанность и выбирать на службу в своё отделение людей, а также распределять им жалованье, а также проверять счета расходным деньгам, израсходованным по делам службы. Примерно на Одесское отделение полагается 25 человек наблюдательных агентов (теперь филёрами не называют), которые получают жалованье 1500, т. е. на округ по 50 р. в месяц, да ещё полагается 4500 на 25 ч. на расходы, т. е. по 15 р. в месяц. Эта сумма отпущена на 25 ч., но надо сообразоваться, всем жалованья по 50 р. равно тратить нельзя, то надо делать так: тебе сто, следовательно уже 10 чел. получают по 45, Байкову 60 р., ещё двоим 45 р.; Я думаю, надо принимать сперва на 30 р., потом добавлять лучшим по 5 р. в полугодие, но держать цифру всегда с остачей, экономя от жалованья. По моему надо так 5 ч. на 30 р., 5 на 35 р., 5 на 40 р., 5 на 45 р., а остальные на большем содержании, а лучшим надо тотчас добавлять. Из 25 двоих держи для справок по городу, вроде полицейских надзирателей, но всецело в твоём распоряжении, т. е. работают по установкам и под твоим руководством, и кроме этого ничего не должно быть.

Теперь расходы полагаются по 15 р. на каждого, но не надо так делать, чтобы эти 15 р. и давать офицерам на руки, а пусть они делают так, как мы в Москве. При приёме на сведениях пишут, сколько кто затратил в течение дня, и в итоге не должно превышать 15 р. на каждого, т. е. у кого будет 7 р., у кого 15 р., а у кого и 25 р., но у кого и совсем будет мало.

Вот этот расход надо вести равномерно и аккуратно, в каждом месяце тратить не более 375 р., т. е. ежедневно 12 р. 50 к.

Так сделай список на каждый день и отмечай ежедневно графы, ты будешь иметь итоги и будешь знать, сколько у тебя остаётся экономии. Когда много будь потороватее, а когда в обрез, тогда поскупее, и всегда у тебя должен быть запас экономии рублей в 100 для экстренных надобностей, или в усиленное время подольше давать на расходы.

А жалованье у тебя в год полагается 1250 р., то ты сделай список людям и веди на эту сумму жалованье, т. е. как сказано выше по расчёту, дабы хватило и с остачею рублей 20 до 1250 р. В таком роде ты всегда будешь в курсе своих денег, будешь лавировать превосходно, даже из остатка от экономии можно выдавать хотя к Рождеству награды людям.

Людей представляй начальству к зачислению молодых, красивых, развитых, умных и прямо из военной службы, т. е. самых дисциплинированных; если будут хороши, то и на первое время должен дать не 30 р., а 35 р., как лучшему. Будут хорошие филёры — будешь сам лучше работать, значит по заслугам и награда».

Из этого письма видно, что Медников, заботясь о делах службы, умел при этом не забывать и о своих личных интересах. Поэтому не будем скрывать, что разные люди по-разному отзывались о Евстратии Павловиче. Некий чиновник, скрывавшийся под псевдонимом А. П., писал: «Медников ранее был содержателем трактира, затем простым городовым и наконец, филёром… Нажил на службе большое состояние. Сожительствовал с бывшей сотрудницей Екатериной Григорьевной». Даже А.И. Спирвдович, так восхищавшийся Медниковым, не удержался от критических слов по поводу его хозяйственно-финансовых дел: «В ведении Медникова находился и извозчий филёрский двор, где было несколько выездов… У Медникова на руках была касса… Все расчёты у него… Работая за десятерых и проводя нередко ночь в отделении на кожаном диване, он в то же время не упускал своих частных интересов. Под Москвой у него было именьице с бычками, коровками и уточками, был и домик, было всё. Рабочие руки были даровые, — делай, что хочешь». Видимо, в этих суждениях была тоже своя доля истины.

Любопытно также, что после смещения Зубатова в 1903 году Медников продолжал нести свою службу при нескольких министрах: Плеве, князе Святополк-Мирском, Булыгине, Дурново и Столыпине. Звёздная карьера Евстратия Павловича оборвалась в 1909 году. Он заболел душевной болезнью. Такое необычное заболевание для человека его происхождения и биографии некоторые авторы связывают с историей Л.П. Меньшикова. Леонид Петрович ряд лет был близким Евстратию Павловичу человеком. Он прослужил в охранке 20 лет. Арестованный в 1887 году как участник одной из революционных организаций. Леонид дал откровенные показания. Его освободили и вскоре по ходатайству всё того же Зубатова зачислили филёром в Московское охранное отделение.

Вскоре выяснилось, что новый сотрудник обладает «бойким пером» и его перевели в канцелярию. Здесь он занимался анализом агентурных донесений, составлял обзоры и доклады для Департамента полиции. В 1905 году Леонид Петрович идёт на решительный шаг: в анонимном письме руководству партии социалистов-революционеров он сообщил о провокаторской деятельности Азефа и Н.Ю. Татарова. Эсеры в тот момент не поверили этому. В 1906 году Л.П. Меньщиков вышел в отставку, с пенсией 1300 рублей в год. Но душевная ломка продолжалась. В 1909 году он покинул Россию, встретился с В.Л. Бурцевым — знаменитым «охотником» за провокаторами, и расшифровал 275 тайных агентов охранки. Скандал был грандиозный.

Это было тяжёлым потрясением для Медникова. В связи с болезнью его уволили на пенсию. Но прожил он после этого недолго и умер 2 декабря 1914 года в одной их психиатрических клиник Петербурга.

Анатолий Куканов Сергей Васильевич Зубатов

С.В. Зубатов в истории политического розыска дореволюционной России — фигура примечательная во многих отношениях. С одной стороны, он по праву отнесён к числу наиболее ярких, самобытных и влиятельных охранных деятелей, «столпов политического сыска»[3], с другой — ему отведена не менее «весомая» роль в развитии системы полицейской провокации («сверхпровокатор»), а в рабочем движении — тактики «полицейского социализма», вошедшей в историю под названием «зубатовщины».[4] Вот почему, на наш взгляд, представить объективные, исчерпывающие характеристики «многоликого» Зубатова весьма сложно.

Зубатов, действительно, был фигурой неординарной. Выходец из «обер-офицерских детей»[5], не имея связи в обществе, он своим упорством, умом завоевал авторитет и положение, пройдя путь от канцелярского служащего («коллежского регистратора») до надворного советника[6]. В ранней молодости Зубатову не чужды были социалистические увлечения[7]. Гимназистом он принимал участие в нелегальных кружках учащейся молодёжи [8], а в 1882 году был даже исключён из седьмого класса 5-й Московской гимназии за неблагонадёжность[9]. Эта близость к революционным кругам сыграла большую роль в его дальнейшей карьере.

С. В.Зубатов

Недоучившийся гимназист Зубатов устроился на работу в качестве библиотекаря в известную на всю Москву частную библиотеку А.Н. Михиной. Библиотека находилась на Тверском бульваре и пользовалась большой популярностью среди интеллигентной молодёжи[10]. В 1883 году Зубатов женится на владелице библиотеки, дочери отставного полковника Александре Николаевне Михиной[11], вместе с которой создаёт благоприятные условия для занятий «московских вольнодумцев». Знавшие его в тот период отзывались о нём, как о человеке умном, интеллигентном, энергичном, бескорыстном и обаятельном. Сам Зубатов считал себя «писаревцем», «культурником-идеалистом», а свою библиотечную деятельность — сугубо «реформаторской» [12]. Непосредственно в народовольческих кружках он не состоял, но некоторые услуги им оказывал. Поскольку за молодёжью, посещавшей библиотеку, сотрудниками Московского охранного отделения осуществлялось наблюдение, то вскоре была зафиксирована и «посредническая» роль Зубатова. Уже в конце 1883 года он впервые был арестован, а затем выпущен под залог.

В 1885 году начальник Московского охранного отделения жандармский ротмистр Н.С. Бердяев, под угрозой высылки, склонил Зубатова к сотрудничеству в качестве негласного осведомителя. А уже в следующем — 1886 году — его официально оформляют как платного агента внутреннего наблюдения охранного отделения. В этом же году Зубатов был перемещён полицией на должность телеграфиста 3-го разряда на Московскую центральную телеграфную станцию, а затем работал на станциях «Славянский базар» и «Окружной суд»[13]. О точной дате своего сотрудничества с охранным отделением, как и мотивах, побудивших к нему, Зубатов длительное время не высказывался. Лишь спустя 20 лет, в письме к В.Л. Бурцеву, он впервые напишет, что его визит в охранное отделение состоялся 13 июня 1886 года. Именно там ему, якобы, «раскрыли глаза», каким образом «революционерами-читателями» была превращена библиотека «в очаг конспирации» (как утверждал Зубатов, в тайне от него самого. — А. К.). Со стороны Зубатова последовали соответствующие «ответные» действия. «Я, — пишет Зубатов, — дал себе клятву бороться впредь всеми силами с этой вредной категорией людей, отвечая на их конспирацию контр-конспирацией, зуб за зуб… Охранное отделение тут же предложило мне и практический способ осуществления моих намерений. Он показался мне чересчур исключительным, но, обсуждая зрело этот план, я нашёл его вполне достигающим цели и открывающим даже широкие перспективы для положительной деятельности»[14].

В личном фонде Зубатова сохранилась записка, в которой мотивация к сотрудничеству объясняется уже не «мстительностью», а вполне зрелыми, устойчивыми идейными его соображениями. «Летом 1886 года, — пишет Зубатов, — я был вызван в Московское охранное отделение, где начальником последнего было предложено мне поступить в сотрудники отделения. Прежде чем дать согласие, у нас было с ним подробнейшее объяснение как относительно моих, так и его действий… Начальник отделения был крайне удивлён, что я целям революционеров никогда не сочувствовал и не сочувствую, с большинством посещавших библиотеку не знаком…, а потому я был очень рад доказать фактически, что я стоял на стороне существующего порядка и никогда не был противоправительственным человеком, почему и согласился быть сотрудником отделения» [15].

Работа Зубатова в качестве секретного сотрудника продолжалась около трёх лет[16]. Известный деятель освободительного движения, один из основателей партии социалистов-революционеров М.Р. Гоц сложившуюся ситуацию в революционном движении в эти годы характеризовал следующим образом: «Это было вообще ужасное время. «Народная воля», истекшая кровью, несомненно шла быстрыми шагами к своему окончательному разложению, но это ещё не вошло в сознание действующих революционеров. Им казалось, что всё дело только в новой концентрации сил при старых организационных принципах и тактических приёмах. Однако сил становилось всё меньше и меньше, а наряду с громадными провалами 1884 года, страшную разрушительную работу совершила получившая начало от «дегаевщины» деморализация в революционных рядах. В одной Москве за 1884–1885 годы насчитывалось несколько крупных провокаторов… Я думаю, это время захватило и Зубатова»[17].

По свидетельству М.Р. Гоца, первой крупной выдачей Зубатова был арест весной 1886 года Соломона Пика и Софьи Гуревич, возглавлявших один из народовольческих кружков в Москве [18]. В октябре 1886 года «стараниями» Зубатова за решёткой оказались уже сам М.Р. Гоц и М.И. Фондаминский. Через некоторое время Зубатову посредством своих близких связей с М.Л. Соломоновым, удалось «выудить» таких крупных «нелегалов», представлявших остаток тогдашней народовольческой организации, как В.Г. Богораз, В.А. Данилов, С.М. Коган. Чтобы скрыть источник постоянных арестов, Зубатов вскоре был вынужден отдать в руки полиции и самого Соломонова. 5 февраля 1887 года был арестован шестнадцатилетний Леонид Меньщиков, впоследствии крупный чиновник Департамента полиции. В 1911 году, находясь в эмиграции, он опубликовал открытое письмо министру внутренних дел П.А. Столыпину, в котором, вспоминая свой арест, писал: «С самого начала моего сидения в тюрьме в мою душу закралось подозрение, что я сделался жертвою доноса. Очень скоро выяснилось, что я и многие другие были арестованы вследствие предательства одного молодого человека… Это был С.В. Зубатов»[19].

2 мая 1887 года московская полиция арестовала около 200 молодых людей[20]. Эта грандиозная облава, опять же, производилась не без помощи Зубатова. В декабре этого же года Зубатов «раскручивает» очередное дело — группа студентов Московского университета занималась распространением повести Л.Н. Толстого «Николай Палкин». Текст повести без ведома Толстого попал к М.А. Новосёлову (известному ученику писателя. — А. К.), был им нелегально отгектографирован. На основании агентурных указаний Зубатова последовал арест Новосёлова, М. Тимерина, Л.Н. Маресса и ещё нескольких человек[21]. Лишь вследствие непосредственного вмешательства Л.Н. Толстого, Новосёлов в феврале 1888 года был освобождён под гласный надзор полиции[22]. Однако и сам Зубатов в данном деле попал в весьма деликатную ситуацию — как члена «нелегального кружка» (в который он вошёл по указанию охранного отделения. — А. К), его вместе с другими арестованными привлекают к дознанию при московском губернском жандармском управлении и вызывают на допрос. Между директором Департамента полиции и московским генерал-губернатором идёт переписка о том, чтобы в ходе процесса ни в коем случае не допустить разглашения подлинной роли Зубатова. К тому же необходимо было решить вопрос его дальнейшей службы, так как в связи с привлечением к дознанию, с телеграфа Зубатов был уволен[23].

27 ноября 1888 года Зубатов подаёт прошение министру внутренних дел с ходатайством об определении на государственную службу с причислением к МВД и откомандированием в распоряжение московского обер-полицмейстера. В январе 1889 года он был официально зачислен в штат Московского охранного отделения. «Роль революционера мною сыграна, — резюмировал итоги своей «деятельности» Зубатов, — Цель достигнута»[24]. Несколько иначе эти итоги обобщает М.Р. Гоц: «Зубатов был самым обычным агентом-провокатором, "только более ловким и интеллигентным, чем другие» [25].

Благодаря исключительным способностям, огромной работоспособности Зубатов быстро продвигался по службе: простой филёр — чиновник особых поручений — с 1894 года помощник начальника Московского охранного отделения, а с 1896 года — её начальник[26]. Обычно бывших «секретных сотрудников» на высокие официальные посты в политической полиции не назначали. Начальником же охранного отделения Зубатов стал и вовсе «вне правил», так как он не был жандармским офицером. Несмотря на повседневную занятость, Зубатов много читал специальной, общеобразовательной и революционной литературы, выходившей как в России, так и вне её. Коллега Зубатова П.П. Заварзин писал: «Зубатов был одним из немногих правительственных агентов, который знал революционное движение и технику розыска. В то время политический розыск в Империи был поставлен настолько слабо, что многие чины его не были знакомы с самыми элементарными приёмами той работы, которую они вели, не говоря уже об отсутствии умения разбираться в программах партий и политических доктринах. Зубатов первый поставил розыск в Империи по образцу западноевропейскому, введя систематическую регистрацию, фотографирование, конспирирование внутренней агентуры и т. п.»[27]. По мнению генерала А.В. Герасимова, Зубатов навсегда остался в жандармской среде «белой вороной», хотя внутренне, как редко кто, сроднился с её деятельностью и наложил на неё глубокий отпечаток[28]. Отдаёт должное Зубатову в этом вопросе и историк Б.П. Козьмин: «Конечно, выдающимися знаниями и блестящим образованием он не отличался; его умственный кругозор не был широк. Однако, его начитанность и наличность у него интереса к книге, столь редкие в людях его профессии, стоят вне сомнения» [29].

Виртуозно владея тактикой и техникой розыска, Зубатов сумел нанести ряд ощутимых ударов «противоправительственным» организациям не только в Москве, но и за её пределами. Он превратил Московское охранное отделение в «академию», «кузницу кадров». Молодые офицеры, поступавшие под его начало, проходили великолепную школу практического профессионального обучения, более эффективную, чем курсы министерства внутренних дел. Многие из учеников Зубатова (А.П. Спиридович, П.П. Заварзин, Н.Н. Аплечеев и др.) стали впоследствии видными деятелями политической полиции. Зубатов ввёл много нового в технику политического розыска — фотографирование всех арестованных, дактилоскопию, разработал системы наружного и внутреннего наблюдения. Основой розыска он считал «внутреннюю» агентуру. Как отмечает Л.П. Меньщиков, агентура была его «Символом Веры». По мнению Л.А. Ратаева, Москва (т. е. Московское охранное отделение. — А. К.) в те времена считалась школою секретной агентуры и наружного наблюдения[30].

Хрестоматийной в буквальном смысле стала формула работы с агентурой, сформулированная Зубатовым: «Вы, господа (внушал он своим подчинённым офицерам отделения. — А. К.), должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите её, как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы её опозорите»[31]. Не изменились взгляды Зубатова в этих вопросах и в дальнейшем. В своём письме к ВЛ. Бурцеву в марте 1908 года он пишет: «агентурный вопрос (шпионский — по терминологии других) для меня святое святых… сношения с агентурой — самое радостное и милое воспоминание. Больное и трудное это дело, но как же при этом оно и нежно»[32].

Самым трудным делом — вербовкой агентуры — непосредственно занимался сам Зубатов. Организуя массовые аресты, он старался получить в свои руки «живой материал для обработки». Вот как описывает зубатовскую «технологию» вербовочной работы с арестованными революционер и историк Б.М. Фрумкин: «Зубатов действовал на них тем, что вёл беседы на самые различные темы в непринуждённом тоне, далёком от тона допроса. Искусно разыгрываемым увлечением, заражающей искренностью он вовлекал в беседу и собеседника. Многим арестованным… казалось, что тут происходит просто столкновение двух миросозерцании, и они горячо отстаивали свою точку зрения и роковым образом приходили к тому, что излагали всё, что касалось их личной революционной деятельности. Обыкновенно эти беседы велись свободно и не протоколировались, но, когда договаривались до исповеди, Зубатов окатывал ушатом холодной воды, предлагая изложить эти показания письменно, причём давал обещание, что никаких карательных последствий эти показания иметь не будут»[33].

Жертвами обаяния «зубатовского красноречия» стали многие революционеры. Однако, достаточно серьёзные «поражения» на этом фронте терпел и Зубатов. В апреле 1900 года были осуществлены массовые аресты членов «Партии политического освобождения России». В ходе допросов, Зубатова особенно подкупило «искренностью и серьёзностью» письменное «признание» Григория Гершуни. Последний был освобождён, но в последующем именно он стал «грозным» руководителем Боевой организации партии социалистов-революционеров. Вот уж действительно, «талантливый революционер искусно обманул талантливого охранника»[34].

Значительная роль в деятельности московской охранки принадлежала наружному наблюдению, которым руководил друг Зубатова — Е.П. Медников[35]. Талантливый самоучка, выходец из крестьян, Медников сумел воспитать целое поколение филёров-профессионалов. Филёры «медниковской школы» ценились очень высоко. В Москве появились пешие и конные филёры, извозчичий филёрский двор. По инициативе Зубатова был создан «особый отряд наблюдательных агентов» («летучих филёров»), во главе с Медниковым. Выполняя задания Департамента полиции и непосредственно Зубатова, филёры отряда преследовали революционеров практически по всей стране[36].

Говоря о заслугах Зубатова перед охранкой, вместе с тем нельзя не отметить, что именно при нём в политический розыск прочно вошли провокаторские приёмы. Широко используя агентуру, Зубатов как начальник Московского охранного отделения, планировал и проводил в жизнь любые, угодные ему варианты «разрешения» мероприятий революционеров: либо давал подпольной организации «спокойно» развиваться, выжидая пока «изготовят метательный снаряд» или «поставят» типографию, либо с помощью своих «сотрудников» активно подталкивал к «действиям». «Что касается его планов в отношении революционеров, — писал А.В. Герасимов, — то тут Зубатов, наряду с задачей перетягивания на сторону своих идей отдельных улавливаемых душ из революционной среды и вербовки их на роль тайных агентов, стремился наиболее непримиримых революционеров, не поддававшихся его увещеваниям, толкать влево, в радикализм, террор, рассчитывая таким образом их скорее и легче обезвредить и ликвидировать»[37]. Так, в 1895 году Зубатов при непосредственном участии своей сотрудницы З.Ф. Гернгросс-Жученко, фактически спровоцировал дело «московского террористического кружка» И.С. Распутина, якобы готовившего покушение на Николая II[38]. За это Зубатов получил, «вне правил», орден Св. Владимира. Суть зубатовской системы наиболее ярко выражена в телеграмме, посланной в апреле 1894 года им и Н.С. Бердяевым руководителю заграничной агентуры П.И. Рачковскому в Париж («друзья» спешили поделиться своей радостью с коллегой по поводу ликвидации крупной подпольной организации. — А. К): «Вчера взята типография, несколько тысяч изданий и 52 члена партии "Народного права". Немного оставлено "на разводку"»[39]. Именно к этому стремился Зубатов — ликвидируя революционные организации, всегда оставлять несколько человек «на разводку», сохранять «розыскной эмбрион», дабы иметь возможность снова и снова организовать провокации и зарабатывать себе новые награды и отличия.

Осенью 1899 года в московском охранном отделении под руководством Зубатова прошёл стажировку один из крупнейших провокаторов Е.Ф. Азеф, в ходе которой он, по свидетельству А.Л. Ратаева, «познакомился на деле с некоторыми тонкостями техники наружной службы и практическими вопросами агентурной деятельности»[40]. В этом же году Зубатов внедрил Азефа в Северный союз социалистов-революционеров, что позволило вскрыть полностью состав и связи Союза, а в 1901 году ликвидировать его типографию в Томске[41]. Весьма красноречив пример отношений Зубатова и Азефа, описанный Л. Меньшиковым: «30 апреля 1901 г. я (Меньщиков. — А. К.) был приглашён в кабинет начальника охранного отделения; там, кроме Зубатова, был и его "котик" (Медников — А. К.). "Сфабрикуйте, пожалуйста, нам документик, я плохо знаю эти формальности", — сказал Зубатов и подал паспортную книжку с готовым штампом и подписью пристава 2-го участка Тверской части. Под диктовку начальства я заполнил чистые страницы бланка, и фальшивый вид на жительство, на имя инженера Азефа, ратника ополчения второго разряда, скоро был готов. Азеф, не имевший права жительства в столице, получал таковое. С помощью поддельного документа полиция соблюдала требование закона»[42]. Некоторое время в подчинении у Зубатова работала и другой крупный провокатор — А.Е. Серебрякова[43]. В 1898 году Зубатов направил её в революционный «Красный Крест», благодаря чему в апреле 1903 года была разгромлена социал-демократическая группа «Южный рабочий»[44].

Как известно, начало XX века ознаменовалось в России подъёмом революционного движения. К тому времени Департамент полиции в основном расправился с остатками народовольческих кружков и сосредоточил своё внимание на «грозной и могущественной социал-демократической организации. С возникновением РСДРП борьба с революционным движением становится особенно трудной»[45]. Дополнительно осложнило борьбу с антиправительственным движением выход на широкую политическую арену партии социалистов-революционеров. Покушение 2 апреля 1902 года на министра внутренних дел Д.С. Сипягина вызвало в буквальном смысле смятение в правительственных кругах, накалив и без того сложную внутриполитическую обстановку [46]. «Впечатление, произведённое в рядах правительства выстрелом Балмашева, — писал А.И. Спирвдович, — было потрясающим. Власти в полном смысле слова не знали, что, как, откуда и почему»[47].

Д.С. Сипягин

По мнению Зубатова, в этой обстановке местные органы политического розыска были «бессильны противостоять нарастающему движению». Вот почему Зубатов одним из первых поднял вопрос о необходимости реформирования системы политического розыска в масштабе всей России. В архивном деле «О профессиональном рабочем движении» в Москве имеется записка от 16 августа 1901 года относительно создания наблюдательных пунктов. Её автором признан Зубатов[48]. В записке отмечалось, что жандармская сила в составе более 200 филёров и 1200 вахмистров и унтер-офицеров «должна была быть организована сообразно задачам розыска». Для этого следовало отказаться от командировок Летучего отряда филёров в целях наблюдения за революционерами, а в местностях с развитым революционным движением учредить «постоянные наблюдательные посты» во главе с жандармским офицером. Зубатов хотел, в отличие от охранных отделений, которые превратились «как бы в городские жандармские управления с многочисленными административными функциями», создать органы, способствующие «живому боевому делу» [49].

Новый министр внутренних дел, В.К. Плеве, после своего назначения отправился на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Туда же он вызвал и Зубатова, чтобы обсудить с ним, как наиболее авторитетным руководителем охранного отделения, предстоящую реформу розыскных органов, расстановку кадров и выбор городов, где предполагалось эти органы непосредственно учредить. В дальнейшем Зубатов представил В.К. Плеве специальную записку по этим вопросам[50]. «Зубатов, — пишет в своих воспоминаниях А.В. Герасимов, — настаивал на образовании в крупнейших пунктах особых охранных отделений, совершенно не подчинённых жандармским управлениям. Раньше эти последние концентрировали в себе все функции: наблюдение, арест, дознание, расследование после ареста и пр. По плану Зубатова, наиболее ответственная часть этой работы — все дело политического розыска до момента ареста революционеров включительно — изымалось из ведома жандармского управления подтем предлогом, что и люди его, и методы работы консервативные, отсталые, не идущие в ногу с требованиями времени. Весь этот розыск передавался в ведение охранных отделений, руководить которыми должны были молодые жандармские офицеры из числа учеников Зубатова, согласно его теориям и директивам»[51].

В.К. Плеве

Активность Зубатова в разработке реформы проявилась и в вопросе подготовки проекта «Инструкции членам, состоящим в распоряжении директора Департамента полиции, по заведыванию охранными пунктами». Инструкция состояла из 17 параграфов с подробной регламентацией организации и деятельности пунктов. Зубатов включил туда пункт, согласно которому полиция, наблюдая за рабочими и крестьянами, должна содействовать «изысканию законных средств к устранению в их среде каких-либо недоразумений, могущих вызвать нарушение общественной безопасности и порядка»[52]. То есть, он пытался провести в жизнь идею установления «попечительства» полиции, подготавливая базу для легализации общественного движения в широких масштабах. Но эта инструкция была отклонена. Причину следует искать не в каком-то её «несовершенстве». Дело в том, что Зубатов старался решить прежде всего розыскные задачи. Плеве же желал не только усилить политический розыск, но и укрепить административную власть.

В августе 1902 года по инициативе директора Департамента полиции А.А. Лопухина, Зубатов назначается чиновником особых поручений 6-го класса сверх штата Министерства внутренних дел, а в октябре этого же года (после перевода Л.А. Ратаева на должность руководителя заграничной агентуры) — заведующим Особым отделом Департамента полиции. Как известно, Ратаев не любил Зубатова, но и он не преминул поздравить его с новым назначением. 18/31 октября 1902 года он писал Зубатову из Парижа: «Дорогой Сергей Васильевич. Вчера я получил известие, которое меня и поразило, и сильно обрадовало. Поразило потому, что по положению вещей оно было совершенно неожиданно, а обрадовало, так как осуществилось то, что я признавал безусловно необходимым и естественным». Далее шла приписка: «Вы с Евстратом (Медниковым. — А. К.) окрылите Особый отдел выше облака ходячего. Давай Вам Бог»[53].

Авторитет Зубатова в глазах Плеве был очень высок. В беседе с С.Ю. Витте он заявил, что «полицейское спокойствие государства в руках Зубатова, на которого можно всегда положиться»[54]. Приняв руководство отделом, Зубатов объявил, что намерен превратить Департамент полиции во «всероссийскую охранку»[55]. Следует признать, что во многих отношениях эта цель была достигнута. В августе 1902 года было утверждено «Положение о начальниках розыскных отделений». Они были наделены административными правами (Зубатов отводил им роль «неофициального должностного лица», несущего службу «конспиративного характера»). «Положение» определяло общую направленность организации и деятельности розыскных отделений, значительно расширив полномочия их начальников. На основании циркуляра Департамента полиции № 5200 от 13 августа 1902 года в Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе и Харькове были учреждены розыскные отделения.

К февралю 1903 года в России существовало три охранных и 14 розыскных отделений. Помимо восьми розыскных отделений, учреждённых в августе 1902 года, такие органы возникли в Симферополе, Нижнем Новгороде, Ростове-на-Дону, Полтаве, Кишинёве и Житомире. Большое внимание уделялось организации внутреннего и наружного наблюдения. При непосредственном участии Зубатова были разработаны две инструкции: «О ведении секретной агентуры» и «Инструкция филёрам Летучего отряда и филёрам розыскных и охранных отделений»[56]. А.И. Спиридович отмечал, что до 1902 года таких специальных инструкций вообще не было, а работа с агентами строилась на основании «охранного обычая» [57]. По инициативе Зубатова был значительно обновлён кадровый состав Особого отдела. Познакомившись вплотную с работой Департамента полиции, он пришел к выводу, что одними чиновниками-«законниками» — юристами, которые работали в Особом отделе, справиться с задачей постановки политического розыска не удастся. При нём, впервые в качестве сотрудников, в Особом отделе появились жандармские офицеры. Часть из них уже приобрела опыт розыскной работы в Москве[58]. Уместно отметить, что подчинённые боготворили Зубатова, испытывали к нему глубочайшее уважение. Его любили, абсолютно доверяли и, даже когда поддержание каких бы то ни было отношений с ним могло стоить карьеры, друзья и бывшие подчинённые, как правило, не рвали с ним связи.

Зубатов завершил начатую ещё Ратаевым реорганизацию Особого отдела: были дополнительно созданы два подразделения — «столы», которые отвечали за работу охранных отделений и службу наружного наблюдения. Заведовали этими «столами» Л.П. Меньщиков и Е.П. Медников[59]. В эти годы Особый отдел, как по значению поставленных перед ним задач, так и по объёму делопроизводства и числу сотрудников, становится главным структурным подразделением Департамента полиции. По мнению бывшего чиновника Варшавского охранного отделения М.Е. Бакая, с Зубатовым был связан и резкий рост объёма перлюстрации переписки. «Начиная с 1902 года, — пишет он, — когда дело политического розыска по всей России перешло к Зубатову, перлюстрированных писем начало поступать так много, что стало необходимо завести для успешного ведения дела целый штат чиновников»[60]. Кроме официальных рычагов управления охранными отделениями, Департамент полиции в эти годы имел и неофициальные. «Руководящие директивы по розыску, — вспоминал впоследствии А.И. Спиридович, — шли по Зубатову, филёрская же служба практиковалась по Медникову… Своеобразно, но впервые Департамент полиции взял в свои руки все нити политического розыска в стране»[61]. Оценивая деятельность охранных отделений за год (с осени 1902 по сентябрь 1903 года) чиновник Департамента полиции Г.М.Трутков писал, что прошедший год по добытым новыми розыскными органами результатам должен быть по справедливости назван «самым блестящим в истории розыска»[62].

Являясь принципиальным сторонником и защитником российского самодержавия, Зубатов постоянно искал пути и средства сохранения монархии перед лицом надвигавшейся опасности. Он понимал, что репрессивные меры уже не достигают цели в применении к массовому революционному движению. Зубатов приступает к выработке новой тактики борьбы, вылившейся в своеобразную систему русского «полицейского социализма». Основы этой тактики были сформулированы в докладной записке, поданной 8 апреля 1898 года на имя обер-полицмейстера Москвы Д.Ф. Трепова. Для обоснования своих взглядов Зубатов использовал идеи тред-юнионизма, «легального» марксизма, «экономизма» (Э. Бернштейна, П.Б. Струве, В. Кулемана, П. Рузье, Г. Геркнера, В. Зомбарта и др.). Суть записки выражалась в том, что Зубатов предлагал рабочим решать все вопросы через монарха и правительство, развивать профсоюзное движение, избегать участия в политической деятельности. Задача первостепенной важности состояла, по его мнению, в том, чтобы фактами попечительства вырвать народ из-под влияния революционеров, завоевать его доверие, изолировать рабочий класс от интеллигенции, как носительницы просвещения и передовых взглядов. «Его умственному взору, — писал А.В. Герасимов, — рисовалась перспектива "социальной монархии", соединения царя с рабочим народом — при котором революционная пропаганда теряла подсобой всякую почву»[63].

Зубатов надеялся, что для достижения поставленной цели достаточно на средства МВД создать сеть легальных рабочих организаций, напоминающих западноевропейские профсоюзы, и назначить в них лидеров — людей, преданных монархическому строю и Департаменту полиции. «Настоящий момент, — писал Зубатов, — настолько тревожен, деятельность революционеров настолько интенсивна, что для борьбы со злом требуется дружная систематическая работа сопричастных движению ведомств. Принцип разложения и разъединения правительственных органов в то время, когда боевой лозунг революционеров — объединение… никоим образом не может гарантировать безусловной скорой победы над социальной демократией» [64]. Получив одобрение и поддержку московских властей в лице генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича и обер-полицмейстера Д.Ф. Трепова, Зубатов приступил к реализации своих идей. С теоретическим их обоснованием и пропагандой в одиночку он справиться не мог, поэтому решил обратиться к редактору «Московских ведомостей» Л.А. Тихомирову, бывшему народовольцу[65]. Одновременно были организованы воскресные «чтения» для рабочих в Историческом музее, в которых участвовали профессора и доценты Московского университета, а также практики-кооператоры И. X. Озеров, А.Э. Ворс, В.Э. Дэн, А.А. Мануйлов, В.И. Ануфриев, Н.Ф. Егерский и др. В лекциях излагались теория и история профсоюзов Великобритании, практика фабричного законодательства зарубежных стран, деятельность касс взаимопомощи.

В 1901–1902 годах под контролем Зубатова в Москве были созданы «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве», «Совет рабочих механического производства Москвы», «Общество взаимной помощи текстильщиков» и др. общей численностью около 2000 человек. Во главе движения Зубатов поставил М.А. Афанасьева, Ф.А. Слепова, Н.Т. Красивского [66] — завербованных им бывших членов социал-демократической организации «Московский рабочий союз» (разгромленной в 1896 году. — А. К). По инициативе и под руководством Зубатова аналогичные объединения рабочих были созданы в Одессе, Киеве, Минске, Николаеве, Харькове[67].

Используя завербованных в 1898–1900 годах членов Бунда, Зубатов для борьбы с ним в июне 1901 г. инспирировал создание «Независимой еврейской рабочей партии». «Независимовцы» действовали в Минске, Вильно, Ковно (Каунас), Киеве, Екатеринославе, Одессе. Их возглавляли агенты Зубатова Г.И. Шаевич, М.В. Вильбушевич, доктор философии писатель Ю.Н. Волин[68]. К работе в своих организациях Зубатов привлёк архиепископа Можайского Парфения, архимандрита Афанасия, настоятеля Казанского собора в Петербурге протоиерея Ф.Н. Орнатского, выступавших с промонархическими проповедями.

Перебравшись в Петербург, Зубатов не терял надежды осуществить свой замысел по легализации рабочего движения[69]. Именно здесь, в Петербурге, при создании своей самой известной рабочей организации — «С.-Петербургского общества взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве» — Зубатов впервые начинает непосредственно сотрудничать со священником церкви Петербургской пересыльной тюрьмы Г.А. Гапоном. Сохранились записи Зубатова, из которых следует, что Гапон был завербован не им, а навязан ему в качестве соглядатая подполковником Я.Г. Сазоновым из Особого отдела Департамента полиции и лишь волею судеб оказался одним из подручных Зубатова по формированию легальных рабочих организаций[70]. Как известно, пути Зубатова и Гапона в дальнейшем разойдутся, по инициативе последнего будет создано общество «Собрание русских фабрично-заводских рабочих в С.-Петербурге»[71]. События 9 января 1905 года ознаменуют не только трагический конец деятельности Гапоновского «Собрания», но и в целом всей тактики «полицейского социализма» в российском рабочем движении.

Священник Георгий Гапон (сидит в центре) с группой рабочих

В.К. Плеве не понимал зубатовских нововведений и не верил в них. Для него, как сторонника жёсткой репрессивной политики, зубатовские теории были чрезмерно тонки. Ещё более прямолинейными были признания ряда коллег Зубатова по охранке. Так, начальник киевского ГЖУ генерал В.Д. Новицкий, узнав о зубатовской идее создания контролируемых рабочих кружков, совершенно искренне зачислил Зубатова в ряды «тайных революционеров»[72]. Деятельность Зубатова среди рабочих вызвала протесты предпринимателей, что привело к конфликту между министерством финансов и МВД. С.Ю. Витте заявлял о своей решительной поддержке фабричной инспекции, однако и он как министр финансов вследствие мощной защиты Зубатова со стороны Великого князя Сергея Александровича и Д.Ф. Трепова, «ничего существенного к уничтожению этой затеи сделать не мог»[73]. Создание Зубатовым рабочих союзов не совпадало также и с интересами губернской бюрократии, что вызвало существенное противодействие им со стороны местной власти [74]. Крупные московские предприниматели на встрече в Москве 26 июля 1902 г. также не поддержали Зубатова. Они открыто заявили, что не понимают обеспокоенность Департамента полиции положением в рабочем движении, так как рабочие на тот период составляли всего лишь 1 % от населения России[75].

Летом 1903 года в Одессе началась забастовка, в которой активно участвовали рабочие из зубатовской организации. Забастовка распространилась на весь юг России. В июле руководитель забастовки, агент Зубатова Г. Шаевич, был арестован, другие зубатовские активисты не удержали рабочих от выступлений с политическими требованиями. История эта дошла до Зимнего дворца и вызвала неудовольствие монарха. Почувствовав опасность, Зубатов в поисках защиты обратился к С.Ю. Витте и стал уговаривать последнего повлиять на Плеве, ибо «мракобесная политика» министра внутренних дел тяжело скажется на судьбе всей России[76]. Витте конфликтовал с Плеве, но, видимо, в тот момент не пожелал обострять отношения. Тогда Зубатов обратился к редактору газеты «Гражданин» князю В.П. Мещерскому, который в своё время поддерживал кандидатуру Плеве на пост министра и вёл на этот счёт переписку с царём. Однако Мещерский, явившись к Плеве, рассказал ему о заговоре Зубатова и его визите к Витте. После этого Плеве искал только предлог, чтобы расправиться с «зарвавшимся» подчинённым, и случай не замедлил представиться: Зубатов рассказал в частном письме о разговоре царя с одесским градоначальником. Ведавший перлюстрацией при Плеве А.С. Скандраков препроводил письмо министру. Интрига с Плеве послужила главной причиной устранения Зубатова из Департамента полиции: Зубатов был обвинён в попустительстве стачечному движению на юге России и в Закавказье, а также в разглашении государственной тайны[77].

Расправа последовала в исключительно грубой форме: Плеве вызвал Зубатова к себе и в присутствии командира Отдельного корпуса жандармов В.В. фон Валя назвал его действия «предосудительными». Состоялось бурное объяснение, Зубатов отвечал очень резко. «Орёл», как в Департамента полиции негласно величали Плеве подчинённые, был взбешён. Зубатова отстранили от должности и арестовали. Выпущенный из-под стражи, он отправился к Мещерскому, рассказал о случившемся и, тыча в себя пальцем, сказал: «Вот так делают Балмашевых» [78].

Зубатову были даны сутки на сборы и передачу дел. Он был выслан из Петербурга и отправлен в двухмесячный отпуск. С 20 августа 1903 года, несмотря на категорический запрет, Зубатов установил связи с бывшими сотрудниками и агентами, за что в октябре 1903 года был выслан во Владимир, а 17 ноября этого же года высочайшим приказом по гражданскому ведомству — уволен со службы, «согласно прошению», с запрещением участвовать в политической деятельности, жить в столицах и столичных губерниях[79]. Впоследствии Зубатов писал: «Выдержать 15 лет охранной службы при постоянных знаках внимания со стороны начальства, при громких проклятиях со стороны врагов, не без опасности для собственной жизни: и в итоге получить полицейский надзор — это ли не беспримерно возмутительный случай служебной несправедливости»[80].

Наблюдатели за Зубатовым свидетельствовали, что он ведёт замкнутый образ жизни, «предан царю и престолу». 30 ноября 1904 года с него были сняты все ограничения в выборе места жительства и увеличена пенсия до 5000 рублей в год. Друзья приветствовали его с этой монаршей милостью. Он живёт периодически во Владимире и в Москве [81]. В письме к В.Л. Бурцеву, Зубатов сообщает: «Живу я здесь (во Владимире. — А. К) анахоретом, абсолютно не имея знакомых в городе, зарывшись в книги и газеты и переживая таким образом "вторую молодость". Кроме близких родных, никто ко мне не заезжает. При всём том я почтительно отклонил лестные для меня приглашения возвратиться к делам, сделанные мне по очереди князем П.Д. Святополк-Мирским, Д.Ф. Треповым, и графом С.Ю. Витте»[82]. Находясь в отставке, Зубатов активно переписывался со своими близкими друзьями. Преданным ему остается Е.П. Медников и другие бывшие сослуживцы (среди них Д.Ф. Трепов, А.И. Спиридович. — А. К.). Его письма-реплики периодически появляются в «Гражданине» кн. В.П. Мещерского[83]. Письма со всей очевидностью свидетельствуют о том, что Зубатов продолжал придерживаться своих убеждений. Символичен в этом отношении некий «жизненный итог», сформулированный Зубатовым в одном из своих писем: «Моя продолжительная и бессменная служебная деятельность, с массою людских встреч и предложений, привела меня к убеждению, что вся политическая борьба носит какое-то печальное, но тяжёлое недоразумение, не замечаемое борющимися сторонами. Люди отчасти не могут, а отчасти не хотят понять друг друга и в силу этого тузят один другого без милосердия. Между тем и с той, и с другой стороны в большинстве встречаются прекрасные личности»[84].

После Февраля 1917 года представители новой власти захватили архив Московского охранного отделения, с соответствующими документами, уличающими и непосредственно Зубатова. Он понимал, что суда в этом случае ему не избежать. Укрыться в Европе он также не мог — вряд ли эмигранты «простили» бы ему «охранные заслуги». События, можно сказать, загнали его в угол. Зубатов покончил с собой (застрелился. — А. К.) 15 марта 1917 года, через две недели после отречения Николая II от престола.

Анатолий Куканов А.А. Лопухин — жертва обстоятельств или сознательный диссидент?

18 января (1 февраля) 1909 года в Петербурге произошло событие, ошеломившее многих не только в России, но и в других европейских странах: по обвинению в принадлежности к революционному сообществу был арестован и препровождён в тюрьму «Кресты» Алексей Александрович Лопухин, занимавший с 9 мая 1902 года по 4 марта 1905 года пост директора Департамента полиции[85]. В специальном правительственном сообщении от 19 января указывалось, что Лопухин привлечён в качестве обвиняемого и заключён под стражу на основании результатов расследования, которые свидетельствовали о предоставлении им партии социалистов-революционеров доказательств против Е.Ф. Азефа как секретного агента Департамента полиции, «известные Лопухину исключительно по прежней его службе в означенной должности»[86]. Кадетская «Речь» в этой связи писала: «Заключение в тюрьму лица, которое ещё недавно занимало столь ответственный и столь политический пост, как должность высшего руководителя государственной полиции, не имеет за собой прецедентов в новейшей русской истории» [87].

Правая печать посчитала поступок Лопухина «предательством», либеральная — ценным обличием порочных провокационных методов деятельности политической полиции, неожиданно смелым для бывшего главного полицейского чиновника. Предположений по поводу истинных мотивов поведения Лопухина, как и обобщающих оценок его службы в Департаменте полиции в то время было высказано немало[88]. Не снижается интерес к «загадке» Лопухина и у современных исследователем политического розыска дореволюционном России[89].

Вместе с тем, обобщая столь внушительный информационный массив, трудно не согласиться с выводом исследователя К.Н. Морозова о том, что мотивы поведения Лопухина, «сдавшего» Азефа, и для современников, и для историков так и остались достаточно тёмными [90]. На наш взгляд, «дело Лопухина» это своего рода апогей в постепенном развитии глубокого противоречия между Лопухиным как личностью, с одной стороны, и системой политического розыска, её корпоративной моралью — с другой. Не случайно, отдельные наши современники относят Лопухина к числу первых диссидентов в рядах охранки[91].

А.А. Лопухин (1864–1928) происходил из старинного дворянского рода, который вёл своё начало от легендарного косожского князя Редеди, жившего на рубеже X–XI веков. Из этого же рода вышла дочь боярина Федора Лопухина Евдокия, ставшая женой Петра I[92]. Несомненный интерес вызывают материалы исследования родственных связей А.А. Лопухина, осуществлённого историком А.В. Островским. В них представлены не только именитые сановники, но и лидеры либеральной оппозиции, а также известные деятели революционного движения[93]. Отец будущего директора Департамента полиции — Александр Алексеевич сделал стремительную карьеру по судейскому ведомству. Начал он мировым судьёй первого призыва, затем в столице последовательно занимал должности председателя окружного суда, а с декабря 1877 года — прокурора Петербургской судебной палаты. На последнем посту он впал в немилость, так как по мнению властей не справился с задачей обвинения по одному из самых громких судебных процессов того времени — по делу В.И. Засулич (31 марта 1878 года) [94]. После этой «неудачи» он был направлен в Варшаву председателем судебной палаты, но вскоре ушёл в отставку и занялся адвокатурой.

Архивные документы свидетельствуют о постепенном имущественном оскудении рода Лопухиных. В формулярном списке А.А. Лопухина при назначении его на должность директора Департамента полиции значилось, что у его родителей имеется во Владимирском уезде 600 десятин, в Орловском уезде 150 десятин земли и дом в городе Орле стоимостью около десяти тысяч рублей. Если бы он и унаследовал какую-то часть этих земель (в семье, кроме него, было ещё четыре сына), то всё равно стал бы лишь мелкопоместным дворянином.

Женитьбой на княжне Екатерине Дмитриевне Урусовой (сестре князя Сергея Дмитриевича Урусова, Бессарабского и Тверского губернатора, товарища министра внутренних дел, впоследствии члена I Государственной думы) Лопухин своего имущественного положения не укрепил. Лопухины имели двух дочерей: Варвару и Марию, родившихся соответственно 24 августа 1889 года и 9 августа 1895 года. В окружении Лопухиных отмечали исключительную порядочность Екатерины Дмитриевны, которая позитивно влияла и оказывала моральную поддержку мужу. С.Д. Урусова и его сестру знали, как людей прогрессивных взглядов. Они оказали значительное влияние на формирование у Лопухина умеренно-либеральных взглядов, во многом способствовали его продвижению по службе[95]. Должную принципиальность Екатерина Дмитриевна проявила и в вопросе публичного разоблачения Азефа [96].

Вместе с тем, к «оскудевшим» по способностям, по уму, по воле к житейской борьбе Лопухиных, конечно же, нельзя было отнести. Все они отличались большой долей честолюбия, в особенности Алексей Александрович. После учёбы в орловской гимназии (где он, кстати, учился вместе с П.А. Столыпиным[97]), Лопухин в двадцать два года закончил юридический факультет Московского университета и с 1886 года был зачислен на службу по ведомству министерства юстиции. За 16 лет беспрерывной службы он сделал головокружительную карьеру — от кандидата на судебные должности при Тульском окружном суде до прокурора Харьковской судебной палаты, от коллежского секретаря — до действительного статского советника. Должности Лопухина чередовались с завидной быстротой и последовательностью: с декабря 1890 года — товарищ прокурора в Рязанском окружном суде; с ноября 1893 года — аналогичная должность в Московском окружном суде (здесь он впервые близко сходится с С.В. Зубатовым); с октября 1896 года — прокурор Тверского окружного суда, а в июне 1899 года перемещен прокурором Московского окружного суда. И наконец, в апреле 1900 года он назначается прокурором Санкт-Петербургского окружного суда. В связи со вспышкой крестьянских волнений в Полтавской и Харьковской губерниях и необходимостью рассмотрения большого количества политических дел, Лопухин в феврале 1902 года назначается исправляющим должность прокурора Харьковской судебной палаты[98]. За годы службы в судебных органах и органах прокурорского надзора Лопухин зарекомендовал себя высокопрофессиональным юристом, прогрессистом и либеральным законником. За отличия в службе он имел ордена: святой Анны 2-й и 3-й степени и святого Станислава 2-й степени; болгарский орден «За гражданские заслуги» 1-й степени; Большой Офицерский крест итальянского Ордена Короны; сербский орден Святого Саввы 1-й степени [99].

В 1901 году от министра внутренних дел Д.С. Сипягина поступает первое предложение Лопухину оставить министерство юстиции и стать вице-директором Департамента полиции. Лопухин отвечает решительным отказом, так как не приемлет сугубо полицейские методы тогдашнего директора ДП С.Э. Зволянского. Поворотным пунктом в карьере Лопухина стал май 1902 года, когда он неожиданно для своего ближайшего окружения принимает предложение только что назначенного министра внутренних дел В.К. Плеве занять пост уже директора Департамента полиции[100]. Сей «странный союз» радикала и либерала в то время объяснялся многими двойственно. С одной стороны, назначение Лопухина расценивалось в чиновничьих кругах как «заигрывание» Плеве с либералами, своеобразный жест примирения с ними. С другой — определённой политической наивностью Лопухина, искренней убеждённостью в том, что Плеве не только на словах, но и на практике поддержит предложенную им программу реформирования системы политического розыска в стране.

Министр внутренних дел неоднократно публично заявлял, что от Лопухина он ожидает прежде всего реальных шагов по обеспечению в деятельности полицейского ведомства более строгого соблюдения закона. Сам же Лопухин, обосновывая своё решение, позднее писал: «Хотя я по существу и не считал себя пригодным для руководительства политическим розыском, но принял эту должность потому, что министр указывал на необходимость целого ряда реформ, вытекающих, по его мнению, из недостатков существующей системы розыска политического, которые, по его мнению, сводились к упразднению охранного отделения, реформе полиции и к передаче политических дел на рассмотрение суда»[101]. В качестве важнейших фигурировали следующие меры: 1) уменьшить количество местных охранных отделений в целях усиления роли Департамента по непосредственному руководству деятельностью секретных сотрудников (агентов); 2) ограничить процедуры политических расследований строгими рамками закона; 3) положить конец односторонним «административным» мерам воздействия, подвергая задержанных лишь наказаниям, предусмотренным законодательством. Лопухин утверждал, что в соответствии с этими изменениями Плеве также обещал отменить «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» от 14 августа 1881 года, предоставлявшее «особые» полномочия местным властям при задержании подозреваемых революционеров и расследовании их дел [102].

Однако, как показали уже ближайшие месяцы совместной работы Плеве и Лопухина, их союзу была уготована «печальная участь». И если Плеве занял позицию открытого игнорирования обещанной им поддержки программы реформ Лопухина[103], подкрепляя её время от времени заявлениями о своих личных ошибках в новом директоре Департамента полиции, то последний откровенно заявил князю С.Д. Урусову о том, что «Плеве его предал»[104]. Таким образом, согласие Лопухина возглавить Департамент полиции было глубоко ошибочным и имело для него роковые последствия. В данном случае карьера действительно «перевесила» убеждения, а личное честолюбие явилось определяющим аргументом[105]. Личная неприязнь между Плеве и Лопухиным усугублялась и объективным характером накопившихся к этому времени «полицейских проблем». В стране надвигалась революция, однако полицейское ведомство явно не поспевало за динамикой развития революционного движения. С особой наглядностью это проявилось в снижении эффективности «Положения» от 14 августа 1881 года, которое вводилось властью на три года как «печальная необходимость». Однако задача «водворения полного спокойствия и исключения крамолы» в реальности так и осталась неисполнимой.

В организационном отношении политическая полиция также находилась в «половинчатом» состоянии. Дело в том, что Отдельный корпус жандармов был и остался воинским формированием, плохо вписавшимся в невоенное в основе своей министерство внутренних дел. Несмотря на то, что жандармерия и Департамент полиции были объединены подчинением одному лицу — товарищу министра, заведующему полицией, а на Департамент полиции было возложено руководство жандармерией по обнаружению и расследованию преступлений, корпус в значительной мере оставался независимым. Лопухин по этому поводу писал: «Организация и воздействие на личный состав принадлежат командиру корпуса и его штабу, а руководство деятельностью — Департаменту полиции; первым присвоена вся власть без права вмешательства в существо деятельности жандармов, вторым — направление этой деятельности без власти»[106].

12 августа 1902 года Плеве утвердил «Положение о начальниках розыскных отделений», которое преследовало цель не только усилить политический розыск, но и укрепить административную власть. «Положение» определяло общую направленность организации и деятельности розыскных отделений, расширив полномочия их начальников, включая право ознакомления со следственными материалами губернских жандармскихуправлений, а в чрезвычайных ситуациях — право самостоятельно принимать решения. 13 августа Департамент полиции направил начальникам ГЖУ циркуляр № 5200, на основании которого в Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе и Харькове были учреждены розыскные отделения [107]. 26 и 27 сентября 1902 года в Департаменте полиции под председательством Лопухина прошло совещание начальников вновь созданных учреждений, на котором был разработан «Свод правил, выработанных в развитие утверждённого господином министром внутренних дел 12 августа текущего года "Положения о начальниках розыскных отделений"»[108].

По мнению Лопухина, учреждение охранных отделений было вызвано тем, что согласно «Положению» от 14 августа 1881 года, общей полиции был предоставлено право ареста «по основательному подозрению» наравне с жандармами. Вследствие этого полиция «нуждалась в специальных органах, каковыми и стали охранные отделения». Лопухин считал, что, если бы полиция в деле преследования государственных преступлений была подчинена жандармерии, местная административная власть, вследствие независимого положения жандармов, несмотря на ответственность за положение в губернии, не смогла бы влиять на полицию. Поэтому охранные отделения «должны были явиться коррективами… к исключительному положению корпуса жандармов среди местных учреждений». Начальники отделений находились теперь в непосредственных сношениях с губернаторами и градоначальниками, что значительно повышало их административную роль. Расширялась и осведомительная база розыскных отделений: губернаторы и градоначальники обязывались информировать начальников отделений обо всех революционных явлениях, а те, в свою очередь, информировали губернаторов и градоначальников о ходе розыска.

Создание охранных отделений сильно поколебало принцип жандармской исключительности. Не подчинявшиеся раньше никому, кроме штаба и командира корпуса, начальники губернских жандармских управлений обязаны были выполнять требования начальников охранных отделений и даже допускать их к своей переписке. О том, как относились жандармы к охранникам, можно судить по воспоминаниям начальника киевского губернского жандармского управления генерала В.Д. Новицкого: «Злоба не только начальников жандармских управлений, но и вообще офицеров корпуса дошла до ужасающих пределов ненависти к своему шефу и Департаменту полиции, образовавшему филиальные жандармские управления в губерниях в лице ненавистных охранных отделений»[109].

В течение двух лет, сотрудничая с Плеве, Лопухин волей-неволей участвовал в осуществлении реакционного курса внутренней политики, что сказалось на его репутации в кругах либеральных деятелей. После ареста Лопухина в некоторых газетах говорилось о его прямой или косвенной ответственности за репрессивные акции Плеве. Однако многие газеты в то время, а позже ряд мемуаристов отмечали его попытки изменить методы деятельности Департамента полиции.

Прежде всего, нельзя не отметить настойчивое стремление Лопухина искоренить провокацию как метод деятельности полиции. Позднее Лопухин говорил: «В России, при существовании революционных организаций, полиции обойтись без агентуры совершенно невозможно. Для меня весь вопрос сводился к тем границам, в которых агентура может существовать и действовать»[110]. В одной из своих директив начальникам охранных отделений он предписывал уделить особое внимание тому, чтобы агенты не участвовали в политических преступлениях.

Неоднозначно были оценены и кадровые изменения, осуществляемые по инициативе Лопухина. Л.А. Ратаев, бывший глава Особого отдела Департамента полиции, назначенный Лопухиным вместо П.П. Рачковского заведующим заграничной агентурой, утверждал, что проведённые Лопухиным перестановки в кадровом составе были губительны для организации в целом. Большой ошибкой, по его мнению, стал перевод С.В. Зубатова и Е.П. Медникова в Петербург (в Департамент полиции), это повлекло значительное ослабление Московского охранного отделения [111].

Как известно, в 1903 году прошли крупные рабочие стачки в Одессе, Киеве, Николаеве. Лопухин лично посетил эти города и составил докладные записки, в которых обвинял местные власти в небрежности и некомпетентности, а хозяев заводов — в полном безразличии к насущным нуждам рабочих[112]. Особая позиция Лопухина не могла не раздражать Плеве. Кадетская «Речь» писала: «Плеве был недоволен тем, что Лопухин не мог навести должного порядка в деятельности заграничной агентуры». Но всё-таки главная причина — упорное стремление Лопухина провести в различных докладных записках мысль об опасной с точки зрения верхов предреволюционной обстановке в стране. Слишком дорога была для Плеве «честь мундира», ибо, как свидетельствует С.Ю. Витте, он «готов был задушить всякого, кого он мог заподозрить в способствовании его уходу с министерского поста»[113].

Кратковременное пребывание после убийства Плеве на посту министра внутренних дел П.Д. Святополк-Мирского во многом было связано с особенностями «правительственной весны». Лопухин посоветовал новому министру подать царю докладную записку о действительном положении в стране, но Святополк-Мирский уклонился от подобного шага. Тогда Лопухин представил в Комитет министров «Докладную записку» от своего имени, которая в январе 1905 года и была рассмотрена на заседании Комитета [114]. В своей записке Лопухин с тревогой отмечал, что правительство в борьбе с революционным движением встало на путь беззакония и произвола. В этой связи, недовольство охватило такие слои населения, которые были всегда опорой порядка и власти. «На почве этого недовольства, — писал Лопухин, — самые ужасные проявления революционной деятельности подпольных кружков перестали вызывать хотя бы слабую реакцию. Общество, чуть ли не с одобрением, стало относиться к убийству тех, в лице коих, в его глазах, воплощались и чиновничье безразличие к насущным потребностям государства и народа и господство власти над законом, власти сильной только для преследования и бессильной для созидания, начавшей терять меру справедливости»[115].

Падение Святополк-Мирского в определённой степени предопределило и падение Лопухина. Убийство боевиками-эсерами Плеве и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича в придворных кругах связывали с упущениями директора Департамента полиции. Огромное впечатление на власти и общество произвела смерть В.К. Плеве. «Строго посещает нас Господь гневом своим», — писал Николай II[116]. Д.Ф. Трепов, получив телеграмму об убийстве 4 февраля 1905 года Великого князя Сергея Александровича, ворвался в кабинет директора Департамента полиции А.А. Лопухина и, бросив ему в лицо: «Убийца!», хлопнул дверью [117] (в своё время Лопухин отказался ассигновать дополнительно тридцать тысяч рублей, которые Трепов просил у него на организацию охраны великого князя). Ничего подобного в истории этого учреждения ранее не бывало. 4 марта 1905 года Лопухин был перемещён на должность эстляндского губернатора, что считалось оскорбительным понижением. 24 мая 1905 года Лопухин передал дела Д.Ф. Трепову, получившему при А.Г. Булыгине пост товарища министра внутренних дел, заведующего всеми политическими делами империи, командира корпуса жандармов. Многие современники отмечали личную неприязнь во взаимоотношениях между Лопухиным и Треповым, поэтому резкое служебное повышение последнего создавало реальную опасность для Лопухина. «Я знал, — отмечал А.В. Герасимов, — что у него (Лопухина. — А. К) были конфликты с Д.Ф. Треповым и П.И. Рачковским, а затем и со Столыпиным, и я находил, что по отношению к нему правительство поступило нелояльно. Он был единственным директором Департамента полиции, за которым даже не сохранили оклада. Он был, естественно, огорчён и обижен, и всё это делало понятным враждебное направление его мыслей»[118].

Разрушенная взрывом карета В.К. Плеве

15 октября 1905 года в Ревеле (Таллин) вспыхнул погром. Лопухин, не надеясь на войска и полицию, решился на отчаянный поступок: он предложил создать народную милицию из рабочих. На переговорах представители рабочих выдвинули встречное предложение — освободить из тюрьмы своих товарищей, арестованных в первые дни погрома. Лопухин, прекрасно осознавая факт превышения своих полномочий, а также его последствия, всё-таки пошёл на выполнение этого требования. Подобными мерами Лопухин сумел избежать массовых беспорядков, однако, в Петербурге такие действия сочли недопустимыми для губернатора. По высочайшему повелению в конце октября 1905 года Лопухина уволили «по прошению», но без указания каких-либо причин. Увольнение не было окончательным — до 1 августа 1906 года Лопухин состоял ещё «причисленным» к министерству внутренних дел и получал денежное содержание по 500 рублей в месяц[119].

Жизнь Лопухина в отставке, как правило, не привлекает внимание исследователей, хотя была достаточно разнообразна. Вот лишь несколько примеров. В конце 1905 — начале 1906 годов С.Ю. Витте пытался использовать его для переговоров с «центральными еврейскими организациями», чтобы «добиться от них воздействия на еврейские массы в смысле воздержания последних от участия в революционном движении»[120]. Кроме того, в этот же период Лопухин, по свидетельству С.Ю. Витте, рассматривался даже в качестве кандидата на пост министра юстиции [121]. Тогда же Лопухин принял личное участие в громком и публичном разоблачении деятельности Департамента полиции, связанной с печатаньем погромных листовок[122]. Оказавшись не у дел, Лопухин просился в адвокатуру, но по понятным причинам не был принят[123], затем пытался наладить контакты с кадетами и даже предлагал им свои услуги по организации своеобразного партийного «департамента полиции». Опасаясь провокаций, кадеты от его услуг отказались[124]. Имеются также сведения, дающие основания предполагать, что в начале 1908 года он совместно с В.П. Обнинским и С.Д. Урусовым участвовал в попытках создания «Междупартии», которая должна была бы объединить революционные и оппозиционные силы (от мирнообновленцев до социал-демократов) [125]. Не позднее 1908 года Лопухин получил приглашение на службу от известного московского банкира Лазаря Полякова и выполнял отдельные его поручения[126].

Моральные соображения и уязвлённое отставкой самолюбие толкали Лопухина в объятия противников монархии. Таковы объяснения некоторых поступков бывшего директора Департамента полиции, в том числе согласие на знакомство с В.Л. Бурцевым, состоявшееся в 1906 г., когда Лопухин посетил редакцию журнала «Былое» под предлогом переговоров о публикации в журнале воспоминаний князя С.Д. Урусова. Затем бывшие народоволец и директор Департамента полиции встречались ещё несколько раз. Встречи проходили под знаком настойчивого желания Бурцева узнать от Лопухина настоящую фамилию провокатора Раскина (агентурная кличка Азефа. — А.К.). Лопухин каждый раз уклонялся от ответа, и лишь весной 1908 года во время очередной встречи с Бурцевым в Териоках (Зеленогорске) впервые «дрогнул» и дал понять о возможности такой информации в ходе специальной встречи в Европе.

Эта встреча, состоявшаяся в поезде Кельн — Берлин (сентябрь 1908 года), подробно описана Бурцевым: главный её результат — в ответ на сообщение Бурцева о том, что именно Азеф организовал покушение на Плеве и великого князя Сергея Александровича (а это и явилось причиной увольнения Лопухина) обида взяла верх, и Лопухин всё рассказал об Азефе[127]. Позднее (10 декабря 1908 года. — А. К.), несмотря на личные уговоры Азефа[128], а также на официальное предупреждение начальника С.-Петербургского охранного отделения генерала А.В. Герасимова об ответственности за разглашение подобных сведений[129], Лопухин подтвердил свои сообщения об Азефе во время встречи в Лондоне с членами «третейского суда» партии социалистов-революционеров А.А. Аргуновым, В.М. Черновым и Б.В. Савинковым[130].

Лопухин, конечно же, не мог предполагать, что по инициативе Столыпина он скоро будет привлечён к суду Особого присутствия Правительствующего сената как государственный преступник, как человек, якобы вступивший в сговор с тайной революционной организацией. До конца следствия Лопухин надеялся, что в действиях его не будет обнаружено состава преступления. «Я был уверен, — писал он, — что дело обо мне будет прекращено, если не по заключению Прокурорского надзора, то Судебной палатой»[131]. Однако, минуя Петербургскую судебную палату, Сенат 2 апреля 1909 года принял решение о предании Лопухина суду Особого присутствия на основе повеления императора от 23 февраля по ст. 102, п.п. 1 и 3 Уголовного уложения. Суд, состоявшийся с 28 по 30 апреля 1909 года был «скорым и крутым». Судьи единодушно признали Лопухина виновным и вынесли приговор — пять лет каторги, с лишением прав[132]. После апелляции Лопухина отдел кассаций сената смягчил приговор — каторга была заменена ссылкой на тот же срок с лишением прав.

«В судебном заседании, — пишет П.Г. Курлов, — в деянии Лопухина ярко выразилось отсутствие состава преступления. Обвинение было предъявлено по 102-й статье Уголовного уложения, для применения которой необходима была принадлежность подсудимого к тайному преступному сообществу, что, конечно, не имело ни малейших фактических оснований. Тем не менее Лопухин был осуждён и сослан в Сибирь на поселение. Такой приговор оказал правительству дурную услугу, дав левым партиям возможность не без основания обрушиться на власть за превращение суда в орудие политической борьбы»[133].

После четырёх лет ссылки, которую он отбывал сначала в Минусинске, а с 1911 года — в Красноярске, Лопухин 21 апреля 1913 года был помилован царём по прошению его брата полковника Д.А. Лопухина. Вернувшись из Сибири, Лопухин поселился в Москве. Некоторое время он занимался адвокатурой, но потом посвятил себя банковской деятельности. С 1913 года Лопухин — вице-директор Сибирского торгового банка в Москве. Переехав в Петроград, он в 1916 году стал членом правления Международного коммерческого банка. Похоже, что именно как поверенный в финансово-предпринимательской сфере Лопухин и нашёл себя. Его способности на этом поприще ещё до его ареста засвидетельствовала такая авторитетная газета, как «Биржевые ведомости»: «У А.А. Лопухина имеются прекрасные связи в Лондоне, среди местных финансистов он славится умом, практической смёткой, безукоризненной деловой корректностью»[134]. В 1917 году Лопухин участвовал в деятельности межбанковских организаций: Комиссий для предварительной разработки вопроса о хлебозалоговых операциях в условиях хлебной монополии и по вопросу об участии банков в финансировании лесной промышленности [135].

После Февраля 1917 года Лопухин наряду с другими руководителями Департамента полиции давал показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства[136]. После Октября 1917 года в течение пяти лет Лопухин продолжал жить в Москве (здесь он написал свои мемуары[137]), а затем по разрешению советского правительства выехал во Францию. Почему он не был репрессирован? Очевидно, были приняты во внимание его «громкие» разоблачения царской полиции, а также некоторая лояльность по отношению к новой власти. Монархическими кругами эмиграции он был встречен враждебно (не могли простить ему «предательское поведение»). Неприязненно был оценён и тот факт, что ему была предоставлена возможность свободного выезда из Советской России. В эмиграции Лопухин держался в стороне от её политических центров, занимаясь исключительно деловой финансовой деятельностью.

Подводя итог жизненного пути А.А. Лопухина, вполне уместно привести оценку Е.П. Медникова, который в своём письме к С.В. Зубатову писал: «Вот судьба. Сперва сулила благие надежды, а сейчас одно горе»[138].

Умер Лопухин 1 марта 1928 года в Париже от сердечного приступа. Похоронен 5 марта на кладбище Пер-Лашез [139]. В иностранной и русской эмигрантской печати вспоминали, что его имя одно время не сходило со страниц газет со скандальным разоблачением Азефа. Мемуары А.А. Лопухина «Отрывки из воспоминаний (по поводу «Воспоминаний» гр. С.Ю. Витте)» — представляют изложение его взглядов на различные стороны политической жизни России начала XX века, содержат характеристики ряда государственных деятелей, а также рассказы о Ходынской катастрофе 1896 года и расследовании её причин, о конституционных планах правительства в 1904–1905 гг. Они неизменно пользуются популярностью как у специалистов, так и читателей, интересующихся отечественной историей.

Александр Калмыков С.П. Белецкий — «Поэт политического ремесла»

Звёздным часом в жизни Степана Петровича Белецкого, событием, определившим всю дальнейшую служебную карьеру, стала его встреча в Ковно (Каунасе), центре одной из западных губерний, с П.А. Столыпиным. Тогда, в 1899 году, мало кому известный уездный предводитель дворянства высоко оценил служебное рвение, добросовестность в работе над бумагами скромного управляющего канцелярией ковенского губернатора, одновременно успевавшего работать во множестве местных административных органах и попечительских организациях. Без ложной скромности Белецкий вспоминал: «Столыпин имел удовольствие (! — А. К.) со мной познакомиться в общей работе по комиссии народного продовольствия, где он состоял в качестве губернского предводителя дворянства…; мною был написан целый ряд записок. Это дало Столыпину возможность познакомиться с моей деятельностью и с моей работой». В 1899 году на средства уездного попечительства о народной трезвости в Ковно был открыт первый в России народный дом. Строился он по инициативе и под наблюдением Столыпина, который как уездный предводитель дворянства возглавлял попечительство, а усердным, трудолюбивым делопроизводителем в нем работал всё тот же Белецкий.

Первый опыт административной работы родившийся в 1872 году выходец из мещан Черниговской губернии получил в канцелярии киевского генерал-губернатора после окончания в 1894 году «по первому разряду» юридического факультета Киевского университета. Впрочем, уже в первых шагах Белецкого по служебной лестнице можно разглядеть предвестья будущей полицейской карьеры. Молодой юрист одновременно занял должность исполняющего обязанности инспектора по надзору за типографиями и учреждениями книжной торговли. Тринадцать лет провёл Белецкий в стенах губернаторских канцелярий в Киеве, Ковно, Вильно и Гродно, во многом повторяя географию начальной карьеры Столыпина. Не имея дворянского достоинства, он смог за это время выбиться только в старшие помощники делопроизводителя.

С.П. Белецкий

С назначения Столыпина в 1906 году министром внутренних дел (а через три месяца и премьер-министром) начинается крутой поворот и в судьбе Белецкого. В тридцать три года он становится самарским вице-губернатором, а через два года, в июле 1909 года Столыпин забирает его в Департамент полиции, сразу даёт ему должность исполняющего обязанности вице-директора (через полгода Белецкий освободится от приставки «и. о.») и ставит во главе законодательного отдела Департамента. «Там, — вспоминал Белецкий, — рассматривались выработанные Столыпиным вопросы по реформе Департамента: вопрос о паспортном уставе, социальные законы, по рабочему вопросу… Кроме того, я был во всех комиссиях представителем по всем законопроектам, которые представлялись. Потом я заведовал финансовым отделом Департамента».

Последнее требует особого пояснения. Только покровительством Столыпина и неутомимой работоспособностью Белецкого, готового ночи напролёт готовить документы для срочных докладов своего покровителя или его заместителя А.А. Макарова, можно объяснить тот невероятный факт, что новому человеку в Департаменте полиции поручили заведовать святая святых ведомства. В его руках находились все отчёты, переписка и другие документы как об открытых кредитах, выделяемых Департаменту Государственной думой, так и о секретных суммах, которые не подлежали внешнему контролю и какой-либо огласке и расходовались на тайные дела Департамента. «Это фонд, которым пользовались довольно широко, на разные дела, — признавался позже Белецкий. — Конечно, не лично на себя, а на такие дела, которые имели отдалённое отношение; например, Распутин нам очень дорого стоил». Одной из самых значительных статей секретного фонда была оплата секретных сотрудников. Р.В. Малиновский, например, один из самых высокооплачиваемых таких сотрудников, в 1912–1914 получал в месяц не меньше оклада сенатора! Смертельное ранение Столыпина 1 сентября 1911 года не остановило быстрого продвижения Белецкого к вершинам административной власти.

А.А. Макаров

Бывший товарищ, министра А.А. Макаров становится новым министром, а новым директором Департамента полиции через три месяца он назначает завоевавшего к этому времени прочное уважение среди сотрудников ведомства Белецкого.

Только с этого момента Белецкий впервые непосредственно начинает заниматься политическим розыском, с этого момента он начинает выводить полицейскую провокацию, подорванную в 1908–1909 годах разоблачением Азефа, скандалом в Государственной думе и судом над бывшим директором Департамента полиции А.А. Лопухиным, на новый виток в её развитии. Материалы допроса Белецкого в Чрезвычайной комиссии Временного правительства в 1917 году помогают понять, как он сам оценивал использование методов провокации в политическом розыске:

Председатель [Н.К. Муравьев]. — …Но как всё-таки обстояло дело с законностью деятельности Департамента полиции, который содержал лиц, совершавших формальное преступление и получавших за это плату от правительства?

Белецкий. — Понималось так: правительство боролось теми же путями, какими шла революция. Ведь революционные организации также имели своих лазутчиков, они также старались проникнуть и в жандармское управление, и в Департамент полиции…

Председатель. — Значит, вы не рассматривали этого вопроса с точки зрения соответствия с законом?

Белецкий. — С этой точки зрения ни я, ни кто из моих предшественников не рассматривал… Потому что проникнуть в партийную организацию, в особенности в партию с-p., никакими другими путями вы, конечно, не в состоянии…

Председатель. — Значит,» иных способов политической борьбы, кроме способов безнравственных и политически незаконных, в распоряжении Департамента полиции не было?

Белецкий. — Я просил бы указать, какой другой способ мог быть».

«Поэт полицейского ремесла», как в те годы с иронией называли Белецкого, к работе на новой ступеньке своей стремительно взлетавшей карьеры отнёсся со столь свойственным ему служебным рвением. Встав у руля российского политического розыска, он отнюдь не ограничился возрождением активного использования провокации. В период его директорства быстро развивались научные методы полицейского дела. «Всё, что было нового в подпольной прессе и на русском и заграничном книжном рынке из области социальных вопросов, всё выписывалось, переводилось, читалось, посылалось в форме ежемесячников розыскным офицерам», — с гордостью отмечал Белецкий. Многих из них он командировал за границу для обмена опытом с иностранными органами политического розыска, созвал первое совещание начальников сыскных отделений. Именно Белецкий положил начало использованию подслушивающих устройств в практике слежки. Первые такие «жучки», купленные за границей, были установлены в помещениях, которые в Таврическом дворце занимали социал-демократические депутаты.

Слежке за российскими социал-демократами Белецкий, в отличие от своих предшественников на посту директора Департамента, уделял основное внимание. После разгрома эсеровских террористических организаций именно рост активности и организованности обеих крыльев РСДРП беспокоил органы политического розыска прежде всего. «Более серьёзную опасность в ту пору, — как считал сам Белецкий, — представляли меньшевики, которые обдуманно, не порывисто, сознательно и постепенно шли к намеченной ими цели, нанося незаметные, но не менее ощутимые удары; в это время намечалось со стороны меньшевистской партии стремление путём уступок идти на реальное полное слияние с большевиками, и я понимал, насколько такая соединённая и сплочённая сила была опасна существовавшему строю с точки зрения будущего, поэтому этого соединения я не должен был допустить». Пропаганда раскола в РСДРП была главной задачей многочисленных секретных сотрудников, которые наводнили как большевистские, так и меньшевистские организации. Доходило до абсурда. Как-то случайно встретились два видных работника РСДРП: один меньшевик-примиренец А.К. Мараку-шев, а другой большевик, «товарищ Георгий» (А.С. Романов). Между ними состоялась обстоятельная беседа о возможности совместной работы меньшевиков и большевиков. Два социал-демократа порознь послали свои отчёты об этой встрече, но отнюдь не в Организационный комитет (ОК) меньшевиков, или в ЦК РСДРП (б), существовавшие параллельно с 1912 года, а в Департамент полиции, где оба служили платными осведомителями под кличками «Босяк» и «Пелагея».

В истории Департамента полиции имя Белецкого неразрывно связано с тремя громкими скандалами. Первый был прямым следствием его одержимости идеей раскола большевистской и меньшевистской фракциями РСДРП. Единство усилий Департамента полиции и лидера большевиков В.И. Ленина в этом вопросе просто поразительны, при всём различии причин их активности на этом поприще. В своём стремлении установить полный полицейский контроль за действиями леворадикальных групп, Белецкий не остановился даже перед внедрением своего агента в депутатский корпус Государственной думы. Так возникло «Дело Малиновского». Р.В. Малиновский был завербован Московским охранным отделением в мае 1910 года при аресте по делу об организации подпольной типографии в Ярославле. Обещанием не дать делу законный ход, а также угрозой широкой огласки уголовного прошлого Малиновского жандармскому ротмистру В.Г. Иванову удалось склонить к сотрудничеству весьма популярного в рабочей среде недавнего секретаря петербургского профсоюза металлистов. Два года он, будучи чрезвычайно активным партийным агитатором и прекрасным оратором, переправлял в охранное отделение по 2–3 донесения в неделю, в которых давал полиции ценную информацию о деятельности московских социал-демократов, как большевиков, так и меньшевиков, подводя и тех и других под многочисленные аресты.

В январе 1912 года «русский Бебель», как прозвали Малиновского меньшевики, был послан в Прагу на партийную конференцию от социал-демократов, работавших в легальных рабочих организациях Москвы. Благословил его на эту поездку и Белецкий, дав через начальника охранного отделения полковника А.П. Мартынова поручение Малиновскому «войти в доверие к Ленину, остановить на себе внимание, как его, так и окружающих г. Ульянова лиц…, и произвести своими выступлениями известное впечатление в свою пользу». Это поручение совпадало с тщеславным желанием самого Малиновского занять в партии максимально видное место. Ленину и другим участникам конференции Малиновский очень понравился. На последнем заседании он был избран в ЦК РСДРП и сразу же намечен кандидатом от ЦК на баллотировку от рабочей курии в Государственную думу IV созыва.

И Мартынов, и Белецкий были очень довольны результатами пражской командировки Малиновского. Дерзкий и чреватый весьма неприятными последствиями план по внедрению полицейского агента в среду думских депутатов-радикалов одобрил и министр внутренних дел А.А. Макаров. Ленин и его соратники, вновь, как и вопросе о размежевании с меньшевиками, действуя неведомо для себя заодно с Белецким, обеспечили не только агитационную поддержку выдвиженцу ЦК, но и снятие амбициозными конкурентами Малиновского своих кандидатур. Не менее сложной оказалась задача Департамента полиции. За две недели до достижения Малиновским необходимого для участия в выборах шестимесячного непрерывного стажа работы на подмосковной фабрике Фермана ему объявили о предстоящем расчёте. Воспользовавшись тем, что мастер, настаивавший на расчёте, уехал в Бородино на торжества по случаю 100-летия Отечественной воины 1812 года, Малиновский подкупил в его отсутствие конторщика, и тот оформил ему до расчёта отпуск на необходимое для стажа время. Однако этого было мало. Вернувшись через несколько дней в Москву, мастер тут же обнаружил бы подлог. Белецкий вместе с Мартыновым не находят иного выхода помочь Малиновскому, как арестовать мастера М.С. Кривова под видом «выяснения его личности в связи с пребыванием государя в Бородине, чтобы этим путём в течение двух недель содержания Кривова под стражей дать возможность Малиновскому закончить свой избирательный ценз».

Р.В. Малиновский

На этом трудности в реализации своего плана у правительственных заговорщиков не закончились. Дело в том, что закон о выборах в Государственную думу запрещал избрание в депутаты лиц, имевших в прошлом судимости. Малиновский же в 1899 году был осуждён за кражу со взломом на три года и полностью отбыл это наказание. С целью обойти неожиданное препятствие, было решено, во-первых, не посвящать московского губернатора В.Ф. Джунковского, отвечавшего за ход выборов, в эти тёмные стороны биографии кандидата в депутаты. Во-вторых, Малиновский, с ведома А.П. Мартынова, использует полученный обманным путём отпуск для того, чтобы съездить к себе на родину в Польшу, в Плоцкую губернию, и там за новую взятку, на этот раз писарю, получить фиктивную справку о несудимости. Эта справка заменила аналогичный документ из министерства юстиции, где фигурировала бы не только судимость 1899 года за кражу со взломом, но и две предыдущие кражи Малиновского.

Так, ценой подлога, двойного подкупа, ареста и содержания под стражей заведомо невиновного человека, осенью 1912 года секретный сотрудник московского охранного отделения по кличке «Портной» становится депутатом IV Государственной думы, переезжает в Петроград, где его непосредственным полицейским «куратором» становится сам Белецкий, и получает новую кличку «Икс». Ни один директор Департамента полиции до того не брался за такую работу, оставляя её подчинённым. Белецкий же, ведомый утопической надеждой «руководить при посредстве Малиновского деятельностью РСДРП», регулярно выезжал на встречи со своим осведомителем, которые устраивались в заказанных на подставное лицо отдельных кабинетах второклассных и первоклассных ресторанов, имевших двойные входы. Он приходил заранее, чтобы возможная слежка, установленная за Малиновским, не могла догадаться о его присутствии. Эти тайные встречи происходили регулярно вплоть до середины 1913 года в присутствии вице-директора Департамента полиции С.Е. Виссарионова, игравшего на них роль стенографа и эксперта, а позже один на один. Нередко Белецкий отрывал от блокнота листок с записями очередного донесения Малиновского, ставил на нем свою резолюцию и передавал чинам Департамента для оперативного исполнения. Однажды, в то время, когда архив фракции большевиков перекочёвывал с место на место, переходя на сохранение каждого из шестёрки большевистских депутатов, Малиновский по желанию Белецкого, доставил архив ему на квартиру, и за ночь в политическом отделении департамента из этого архива было перепечатано всё, что могло представить интерес для полиции.

Наибольшей трудностью в работе с Малиновским было для Белецкого редактирование его выступлений в Думе. «Самым для меня острым моментом из всех выступлений Малиновского за мой период, — признавался он, — было выступление его в декабре… 1912 года с провозглашением декларации партии. Текст декларации мне дал Малиновский на свидании 27 ноября 1912 года; каждый пункт он отстаивал сильно, боясь с первых же шагов во фракции возбудить к себе подозрительность со стороны своих сочленов, но вместе с тем каждый пункт был неприемлем для меня… Единственным пунктом, который я отвоевал, это было то место декларации, где выставлялось требование о широком народовластии, и видоизменил его в несколько смягчённой форме… я сговорился с Малиновским относительно того, чтобы он всем своим поведением на кафедре Государственной думы… вывел из равновесия председателя… и вызвал нервность отношения к себе со стороны депутатов умеренных партий… М.В. Родзянко принуждён был лишить при шуме и криках депутатов правой и умеренных групп Малиновского слова, и он, не дойдя даже до оглашения одной трети декларации, под аплодисменты своей партии сошёл с кафедры Государственной думы». Эта курьёзная ситуация: директор Департамента полиции правит речь, написанную для его агента Лениным, — прекрасный пример тех тупиков, в которых не раз оказывались мастера политической провокации!

Белецкий активно использовал своего агента и для борьбы с большевистской «Правдой». Он понимал, что для нелегальной партии газета является одним из самых важных и прочных звеньев в цепи, которая связывала между собой партийные низы с верхами. Малиновский, работая в «Правде»», держал его в курсе планов редакции, её повседневной работы, передавал Белецкому списки подписчиков и распространителей газеты с их адресами и т. д. По распоряжению Белецкого полиция следила за тем, чтобы до пропуска первого очередного номера цензором газета не выпускалась из типографии. Специальное постановление возлагало такую строгую личную ответственность владельцев типографий за это, что они отказывались печатать у себя «Правду». Полиция следила и за разносчиками «Правды», не допуская их, по возможности, в фабричные районы и скупая в нужных случаях номера газеты, а тех рабочих, которые сами приходили в типографию для забора номеров на фабрики, охранное отделение держало на специальном учёте. Когда задерживалось судебное решение о конфискации тиража, и Белецкий не успевал вовремя передать его на места губернаторам и начальникам жандармских управлении, то специально проинструктированная на этот случай жандармская железнодорожная полиция препятствовала выдаче полученного газетного багажа адресатам.

В 1911–1913 годах полицейское ведомство, руководимое Белецким, приняло активное участие в расследовании уголовного дела, которое имело широчайший резонанс и надолго приковало к себе внимание самых разных общественных слоёв не только в России, но и за рубежом. Речь идёт о т. н. «деле Бейлиса», раскрученном министром юстиции И.Г. Ще-гловитовым с подачи крайне правых организаций. Превращение рядового расследования в громкое дело о «ритуальном убийстве» киевскими евреями христианского мальчика пришлось на самый конец премьерства Столыпина, а после его убийства 1 сентября 1911 года перешло по наследству к следующим министрам внутренних дел: сначала А.А. Макарову, а затем Н.А. Маклакову. Ход как расследования, так и судебного разбирательства анализировался и направлялся непосредственно министрам юстиции и внутренних дел. Живейший интерес к «делу Бейлиса» проявлял и император Николай II. Именно им делал доклады, неоднократно приезжая для этого в столицу, прокурор киевской судебной палаты Г.Г. Чаплинский, руководивший расследованием. На долю Белецкого как директора Департамента полиции ложилась общая ответственность за действия киевской полиции, проявившей себя во время расследования далеко не лучшим образом сточки зрения профессионализма.

Кроме того, Белецкий приказал начальнику киевского жандармского управления установить филёрское наблюдение за всеми 23 присяжными заседателями. «Наблюдение ведите вплоть до начала слушания дела, инструктируйте филёров самым подробным образом, — подчёркивал он, — дабы наблюдение было проведено тонко и умело… Накануне разбора дела все подробности наблюдения донесите мне по телеграфу для доклада господину министру». Хорошо скрытая слежка за присяжными по «делу Бейлиса» понадобилась департаменту полиции отнюдь не для обеспечения их безопасности, а для того, чтобы помочь обвинению: «Желательно осветить их сношения, возможность влияния на них и все малеишие данные, могущие дать судебной власти отправную точку для суждения о настроении их». На время процесса к присяжным заседателям были даже приставлены два жандармских унтер-офицера, переодетых в форму судебных курьеров, которые прислуживали им, подавали чай и одновременно подслушивали их переговоры между собой не только в зале суда, но и в «святая святых» — совещательной комнате.

Для оперативного получения в столице информации о ходе процесса Белецкий командировал в Киев двух сотрудников Департамента полиции — В.А. Дьяченко и П.Н. Любимова. Чиновник для особых поручений, статский советник Дьяченко каждую ночь (заседания кончались поздно вечером) слал Белецкому шифрованную телеграмму с сообщениями о событиях за истекший день. Любимов, аккредитованный на процессе как репортёр «Вестника полиции»», свои донесения посылал реже, но зато они имели развёрнутый, аналитический характер. Все добытые сведения сообщались Белецким министру внутренних дел Н.А. Маклакову, а копии с донесений Дьяченко и Любимова доставлялись лично министру юстиции И.Г. Щегловитову. Часто они содержали весьма неприятные для адресатов сведения о слабости аргументов обвинения, о непрофессиональных действиях органов сыскной полиции в Киеве, о неэффективности слежки за присяжными заседателями и т. д. Давая общую оценку завершившемуся процессу, Любимов откровенно докладывал своему шефу: «Даже прокурор, и тот должен был сказать, что в этом деле издевательство полиции над обывателями прошло красной нитью… Нам, всей полиции брошено столько обвинений, что не реагировать на них нельзя… Процесс Бейлиса — это политическая Цусима, которую никогда не простят».

В 1913 году служебная карьера Белецкого делает крутой зигзаг. У него появляется новый начальник, бывший московский губернатор В.Ф. Джунковский, про которого газета «Утро России»» писала: «Истинно порядочный человек в частной жизни, В.Ф. Джунковский всецело перенёс эту порядочность в область служебных отношений». После своего назначения на должность товарища министра внутренних дел и, соответственно, командира Отдельного корпуса жандармов, он повёл решительное наступление на методы провокации в политическом розыске и стал сокращать непомерно разросшуюся сеть секретных агентов. Первыми были ликвидированы осведомители в армии и в средних учебных заведениях. Джунковский считал настоящим «развратом» действия военной агентуры, которая порой сама подпольно распространяла листовки, сообщала жандармскому офицеру, кто их взял, а производимые затем аресты создавали видимость успешной борьбы с крамолой в армии. Он страшно возмутился также, увидев однажды в списке секретных сотрудников гимназистов седьмого и шестого класса. Белецкий не спорил со своим новым начальником, но его распоряжения пытался саботировать, пользуясь в этом поддержкой вице-директора Департамента С.Е. Виссарионова и начальников отделений. «Относительно Белецкого, — говорил позже Джунковский, — я определенно усматривал, что много было таких дел, которым я дам одно направление, а потом узнаю, что им дано другое направление… Он считал, что я гублю розыск, что я вмешиваюсь в такие дела, в которые мне вмешиваться не нужно, а я настаивал». Неизбежный финал таких отношений был не за горами. Сначала был уволен Виссарионов, а в конце января 1914 года покинул здание на Фонтанке, 16 и Белецкий, но, как оказалось, не надолго. В свои сорок лет он не хотел ставить крест на активной политической карьере. В почётной должности сенатора первого департамента, которое нашёл для него Джунковский, чтобы без скандала расстаться с бывшим директором Департамента полиции, Белецкий просидел лишь полтора года.

Врождённый талант Белецкого быть полезным сильным мира сего помог ему найти новые связи, которые позволили в короткий срок вернуться на авансцену большой политики. Вместе с А.А. Хвостовым, одним из лидеров крайне правых в IV Государственной думе, который сам про себя говорил, что он — человек «без задерживающих центров», и также стремился к продвижению в министерские сферы, Белецкий обратился за содействием к князю М.М. Андронникову. «Я могу сказать, — писал позже Белецкий, — что не было в истории прошлого периода таких моментов, чтобы Андронников не проводил кого-нибудь в министры под тем или другим предлогом».

В.Ф. Джунковский

Одним из главных инструментов влияния Андронникова при дворе была его дружба с Г.Е. Распутиным, который достиг пика своего влияния при дворе именно к 1914 году. Распутин-то и стал новым покровителем Белецкого. Произошло это, однако, не сразу, и тому были веские причины. Белецкий, в бытность директором Департамента полиции, по распоряжению министра внутренних дел отвечал за охрану Распутина. День и ночь несколько филёров одновременно и охраняли его, и следили за каждым его шагом. Ежедневные дневниковые записи филёров содержали множество фактов аморального поведения Распутина, и через Белецкого они стали известны преданному трону генералу Е.В. Богдановичу, который использовал их для того, чтобы в своих очередных письмах в Зимний дворец выступить против Распутина. Эти же сведения он предоставил и великому князю Николаю Николаевичу, который из поклонника Распутина превратился к тому времени в его яростного врага. Распутин знал об источнике компромата и числил Белецкого среди своих недоброжелателей.

Тем не менее, в конце лета 1915 года, Андронников убедил преданную поклонницу Распутина и ближайшую подругу императрицы фрейлину А.А. Вырубову принять у себя Хвостова и Белецкого. Встретили они, по словам Белецкого, «доверчивый приём» и очень скоро завоевали полное её доверие.

Вырубова заверила императрицу, что только Белецкий может обеспечить надёжную охрану «нашему другу», как называли между собой Распутина царская чета и она. Это была почти победа. Почва для сближения с Распутиным была готова. Оставалось лишь ждать удобного случая, и он не замедлил представиться. 1 июня 1915 года товарищ министра внутренних дел Джунковский во время личного доклада царю сообщил ему о пьяном дебоше Распутина в подмосковном ресторане «У Яра» и других похождениях любимца императрицы, которые, по мнению генерала, подрывали доверие к трону в глазах народа. Николай II поблагодарил его за службу, на несколько месяцев удалил Распутина из столицы, а в августе запиской министру внутренних дел отстранил Джунковского от должности без объяснения причин.

Как только Джунковский отбыл в действующую армию, чтобы принять командование дивизией, пробил час Белецкого. Получив назначение на место своего недруга, он не замедлил отплатить ему сторицей за своё унижение. Из секретных сумм Департамента полиции Белецкий выдал 6.5 тысячи рублей на издание брошюры, которая вобрала в себя все обвинения правых в адрес Джунковского. Автор брошюры, журналист Н.П. Тихменёв, упрекал его за сочувствие не только либеральному, но и освободительному движению, «проявленное им в служебных действиях, начиная с его губернаторства в Москве в 1905 году». Разумеется, не была забыта и ликвидация Джунковским полицейской агентуры в армии и другие «прегрешения» генерала. Брошюра была отпечатана в 500 экземплярах. 10 её экземпляров были привезены в Царское село для Вырубовой, несколько брошюр досталось Распутину и дворцовому коменданту генералу В.Н. Воейкову. Одновременно с назначением Белецкого товарищем министра внутренних дел портфель министра вручают А.А. Хвостову. Начинается недолгий период их тесного сотрудничества, и одной из основных забот для обоих становится охрана их благодетеля Распутина.

Белецкий вспоминал потом, что при его первой встрече с Распутиным в присутствии Вырубовой ему «было неловко чувствовать, что они понимают цель моего сближения». Однако очень скоро этот чувство неловкости у Белецкого прошло. Готовый на все ради продолжения своей карьеры, обладающий громадной властью, знаток всех дворцовых интриг Белецкий был нужен Распутину не меньше, чем тому Распутин. Их сближению немало помог и полковник М.С. Комиссаров, поставленный Белецким для непосредственного руководства охраной Распутина и сразу вошедший в доверие к подозрительному «старцу». После того, как Комиссаров подыскал подходящую квартиру для конспиративных встреч Хвостова, Белецкого и Комиссарова с Распутиным, такие встречи стали регулярными. Во время встреч устраивались обеды, «мы, — писал позже Бедецкий, — вели нужные беседы, и в свою очередь Распутин передавал нам содержание своих разговоров с высокими особами и с Вырубовой и всякий раз обращался к нам с какой-либо просьбой или прошением, его интересующим». Зависимость от Распутина, необходимость потакать его прихотям, беспокойство за репутацию в случае огласки их тесных связей с такой одиозной личностью скоро стали тяготить приятелей. Да и связи их при дворе упрочились настолько, что они, как считали, вполне могли обходиться без Распутина в достижении своих карьерных целей.

В голове у Хвостова начинает зреть план ни много, ни мало физического устранения Распутина. Поразмыслив, Белецкий и Комиссаров, решили в авантюре своего легкомысленного и абсолютно не способного к конспирации начальника не участвовать, но и Хвостову этого не показывать. Когда Хвостов догадался об обмане, понял, почему тормозится исполнение всех его распоряжений на этой счёт, он решил прибегнуть к помощи С.М. Труфанова (бывшего иеромонаха Илиодора), однажды уже покушавшегося на жизнь Распутина. Посланец Хвостова к Труфанову, скрывавшемуся в Швеции с компрометирующими императорскую семью письмами Распутина, газетный репортёр Б.М. Ржевский, оказался ещё менее серьёзным человеком, чем сам Хвостов. Не успев покинуть пределы России, он затеял скандал с жандармским офицером на границе в Белоострове, в ходе которого, не думая о судьбе своей деликатной миссии, стал бахвалиться своими связями с министром внутренних дел, а возвращаясь в Россию, подчеркнул во время таможенного досмотра, что «его поездка заграницу носила характер секретного, лично ему министром отданного поручения».

А.Н. Хвостов

Получив оба донесения от заведующего пропуском через границу, Белецкий решается на открытые действия против своего шефа, понимая, что непредсказуемость поведения Хвостова и его неразборчивость в выборе своих помощников может погубить и его самого. Он арестовывает Ржевского, получает в результате его обыска и допроса доказательства заговора Хвостова и Труфанова с целью убийства Распутина и назначает следствие по этому делу. Хвостову удаётся на какое-то время отвести от себя обвинения Белецкого. Он отстранил его от должности товарища министра и добился назначения его на пост иркутского генерал-губернатора. Однако через Комиссарова Распутин, Вырубова, а значит и императорская чета, вскоре узнали о планах Хвостова убить Распутина. 3 марта 1916 года А.А. Хвостов также получает указ об отставке.

Белецкий не успевает выехать к новому месту службы, как 7 марта 1916 года в «Биржевых ведомостях» появляется его интервью. Очевидно бурные события последних месяцев лишили его привычной осмотрительности, и он с помощью довольно прозрачных намёков рассказал корреспонденту все основные перипетии «дела Ржевского». Поскольку до того все подробности этого дела не выходили за пределы узкого круга лиц, публичная огласка надела-yia немало шума и вызвала резкое недовольство Николая II. Прошло несколько дней, и неосторожность Белецкого привела к потере им и генерал-губернаторского кресла. Последние месяцы перед началом Второй Российской революции 1917–1922 гг. Белецкий как бы вновь возвращается к началу своей карьеры и работает в различных неправительственных организациях: уполномоченным Комитета великой княгини Марии Павловны по снабжению одеждой нижних чинов, в Георгиевском комитете, в Комитете великой княгини Ксении Александровны.

Временное правительство, образовавшееся 2 марта 1917 г., объявило о создании Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию преступлений свергнутого царского режима. В числе других руководителей политического розыска был арестован и Белецкий. Его показания были самыми многословными. Во время допросов он не раз плакал, а однажды с чувством воскликнул: «Я прошу верить, что во мне лично перелом произошёл, что я понял многое из того, что было. Я так душевно много пережил, что хочется, ну, что ли, поисповедываться и быть полезным», — на что председатель заседания в тон ему ответил: «Вы нас этим просто обезоруживаете». Стремясь быть полезным следствию и считая, что только так может избежать сурового приговора, Белецкий по своей инициативе исписал в камере Трубецкого бастиона Петропавловской крепости столько бумаги своими дополнительными показаниями, что их хватило на отдельный том при публикации протоколов комиссии в середине 1920-х годов. После Октябрьского переворота в числе некоторых других царских сановников Белецкий был оставлен в заключении и в 1918 году перевезён в Москву. Он все время боялся расстрела и сумел раздобыть яд, однако воспользоваться им не успел. 5 сентября 1918 года, сразу после принятия СНК РСФСР постановления о «красном терроре», Белецкого вместе с Хвостовым, Макаровым и Щегловитовым доставили на Ходынское поле и поставили у свежевырытой общей могилы. В последний момент Белецкий попытался было убежать, но его догнала пуля конвоира.

Зинаида Перегудова Был ли Сталин агентом охранки? (Слухи, версии, документы)

Прошло более полувека после смерти Сталина, но до сих пор не утихают толки вокруг его личности, в том числе, и некоторых фактах его биографии в дооктябрьский период. Особенно часто поднимается вопрос, был ли Сталин секретным сотрудником царской охранки. Дискуссия началась с публикаций за рубежом (авторы — Исаак Дон-Левин, А Орлов (Фельдбин), Эдуард Смит, Грегори Арансон и другие. См. подробную библиографию в этой статье). В конце 1980-х годов этот вопрос стал подниматься и в российской печати[140]. О чём же говорят собранные исторические источники?..

Как известно, одним из наиболее действенных методов борьбы царского правительства с революционным движением была засылка в партийные организации или вербовка в их рядах агентов — секретных сотрудников. Если многие ревизии, проводимые Департаментом полиции, в ряде российских губерний после 1907 года отмечали упадок розыскной деятельности, то этого нельзя было сказать об учреждениях политического розыска на Кавказе. В период с 1908 по 1917 годы здесь работал довольно сильный состав розыскных офицеров-профессионалов. Работа агентов была поставлена серьёзно, в связи с чем были частые провалы в партийных организациях: аресты техники и руководителей организации, особенно это касалось Баку.

Изучая материалы наблюдения за деятельностью Бакинской организации РСДРП, состав её секретной агентуры, полноту сохранившихся материалов, мы [автор данной статьи и её соавтор по предыдущим работам Б.И. Каптелов] пришли к выводу, что эти материалы сохранились в архиве полностью. Существующие версии о том, что И.В. Сталин убрал из архивов весь документальный материал, который якобы компрометировал его, не подтвердились. Многие из этих документов в научный оборот впервые были введены в наших статьях. Хочу сразу отметить, что не подтверждаются и подозрения (а иногда даже утверждения) некоторых западных историков о том будто документы Департамента полиции подверглись чистке в 1920—1930-е годы. В этом нас убеждает не только знакомство с фондами и отдельными делами, но и свидетельства тех сотрудников архива, которые работали в тот период. С некоторыми из них я была в тесных, неформальных отношениях и полностью им доверяю. Конечно, были передачи документов на постоянное и временное хранение (в Институт марксизма-ленинизма (ИМЛ) при ЦК КПСС, НКВД, Пушкинский дом, Музей Горького, Музей Леси Украинки и т. д.). Но эти передачи не сопровождались чистками, а некоторые материалы со временем были возвращены. Сохранность этих документов можно проверить по оригинальным делопроизводственным описям и картотекам, находящимся на открытом хранении в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ).

Однако, введённые нами в научный оборот документы, не получили однозначного толкования. Часть историков сочла приводимые в них факты доказательством сотрудничества Сталина с охранкой. В частности, такого рода интерпретация касалась сведений, изложенных в агентурной сводке по наблюдению за РСДРП, поступившей в Департамент полиции из Бакинского охранного отделения. В сводке говорилось о том, что 16 марта 1910 года состоялось заседание Бакинского комитета, на котором «рассматривался ряд вопросов: 1) о партийной школе для рабочих, 2) о типографии, 3) 1-е Мая, 4) объединение большевиков и меньшевиков». Пятый пункт был о провокаторах[141]. На этом последнем — стоит особо остановиться и дать полностью текст этой части сводки: «Между членами Бакинского комитета Кузьмою [Сельдяков. — З.П.] и Кобою [Джугашвили. — З.П.] на личной почве (курсив мой. — З.П.) явилось обвинение друг друга в провокаторстве». Имеется в виду суждение о бывших провокаторах: Козловской, Пруссакове и Леонтьеве, а в отношении новых провокаторов решено предавать их смерти [142]. Тогда же Бакинским охранным отделением были получены сведения от секретного сотрудника «Фикуса» (март 1910 года), которые тут же были сообщены в Департамент полиции: «В Бакинском комитете всё ещё работа не может наладиться, вышло осложнение с Кузьмой. Он за что-то обиделся на некоторых членов комитета (курсив мой. — З.П.) и заявил, что оставляет организацию. Между тем присланные… 150 рублей на постановку большой техники всё ещё бездействующей, находятся у него и он пока отказывается их выдать. "Коба" несколько раз просил его об этом, но он упорно отказывается, очевидно, выражая "Кобе" недоверие»[143].

Упоминание Джугашвили в обоих этих документах, касающихся практического одного и того же дела, послужило для некоторых историков «основанием» полагать, что, в споре «Кузьма» не просто обвинял Кобу в провокаторстве, но имел все основания для такого обвинения[144]. Междутем, обвинение, как следует из текста документов, было высказано в адрес ряда членов комитета. Разговор велся в запальчивых тонах. И если бы у «Кузьмы» были достаточные обоснования для обвинения, то за этим бы последовало партийное расследование. Такового однако не случилось. И потому ссылаться на данные донесения как на сотрудничество Джугашвили с охранкой оснований нет. 23 марта 1910 года в Баку Джугашвили был арестован. В сообщении о его аресте говорилось, что вести наблюдение за Джугашвили стало «невозможно», «так как все филёры стали ему известны и даже назначаемые вновь, приезжие из Тифлиса, немедленно проваливались; при чём "Молочный" (такую кличку дали Джугашвили филёры, следившие за ним), успевая каждый раз обмануть наблюдение, указывал на него встречавшимся с ним товарищам, чем конечно уже явно вредил делу»[145], (курсив мой. — З.П.). Видимо это обстоятельство подтолкнуло местные полицейские власти поспешить с арестом. Если бы Джугашвили был секретным сотрудником бакинского охранного отделения, то едва ли бы он стал проваливать агентов наружного наблюдения «вредя делу» розыска.

Основную часть сведений о деятельности Бакинской организации местные органы политического розыска получали от секретного сотрудника «Фикуса». Это был влиятельный работник местной партийной организации, член городского и районного комитетов. Он прекрасно знал положение дел в организации. Доскональное знание ситуации в организации, которое явствовало из сведений «Фикуса», побуждало историков Г.А. Арутюнова, Ф.Д. Волкова считать, что под кличкой секретного сотрудника «Фикуса» скрывается И.В. Джугашвили, Можно предположить, что именно их версия легла в основу повести А. Адамовича «Дублер», опубликованной в 1988 году в журнале «Дружба народов». В личных беседах я, кажется, смогла убедить Г.А. Арутюнова, что «Фикус» — это Николай Степанович Ериков. И основным моим посылом было то, что Бакинское охранное отделение получало сведения о жизни местной партийной организации от «Фикуса» тогда, когда Джугашвили находился в Вологодской губернии, Нарымской и Туруханской ссылках. Действительно, под кличкой «Фикус», скрывался Ериков Николай Степанович, крестьянин Тифлисской губернии, рабочий, проживавший по паспорту Бакрадзе Давида Виссарионовича. Он состоял секретным сотрудником Бакинского охранного отделения с апреля 1909 года по 1917 год, давал сведения по РСДРП. С самого начала получал 35 рублей в месяц, затем 50 рублей. Но иногда его заработок доходил до 70–80 рублей (за особые заслуги). Он состоял членом партии с 1897 года. С 1906 года он избирался членом комитета в одной из городских организаций. В справке, составленной в архиве, имеются сведения о том, что Ериков-Бакрадзе в 1909 году «стал членом Балаханского комитета, находился в близких сношениях с руководителем партийной организации. Сведения давал всегда ценные. Одно время был близок к технике…» В 1910–1911, 1912, 1913 годах освещал всю работу Бакинского, Балаханского, Сураханского комитетов социал-демократов. В результате его сведений «работа организации СД [социал-демократов] была доведена до минимума. Точно сообщал о состоявшихся собраниях и о рассматриваемых на них вопросах, выдал адреса, по которым пересылались литературные письма, выдал видного деятеля Бабридзе, переправлявшего литературу, бомбы через границу. Сообщал о приезде в Баку руководителя Тифлисской организации Ноя Жордания и об организации в Балаха-не Калининым протеста учеников, о выпуске прокламаций по поводу Ленских событий. Так же много давал сведений о деятельности отдельных известных ему лиц СД»[146]. «Фикус» пользовался безграничным доверием в организации. Дело политического розыска в Бакинском охранном отделении было поставлено так, что в местной партийной организации было сомнение в отношении многих лиц (Мгеладзе, Рохлина, Ермолаева), но на него никогда не падала тень подозрения. Как мне кажется, даже подозрительный «Коба» доверял ему.

Карточка охранного отделения на И.В. Сталина

15 марта «Фикус» передал следующие сведения в охранное отделение: «В организацию, в руки "Кобы" доставлено из Тифлиса письмо, которое привёз оттуда Георгий Чхеидзе». Копию письма «Фикус» передал в охранку[147].

В Бакинской организации РСДРП работало довольно много секретных сотрудников, в связи с чем аресты следовали один за другим. Не менее важным, чем «Фикус» был секретный сотрудник под кличкой «Дорогой», — Саркисянц Исаак Минасович[148]. В результате его сведений в 1912 году были арестованы С. Шаумян, С.С. Спандарьян. В апреле 1912 года он сообщал в охранку: «Арест Спандаряна в Балаханах, на втором докладе, произвёл подавляющее впечатление. Организация получила из тюрьмы письма от Шаумяна и от Славы (Каспарянца) с указанием на необходимость оставления всякой партийной работы, так как очевидно существующая провокация должна погубить и жалкие остатки организации… Полное недоверие одного члена к другому, как результат постоянных провалов всяких начинаний, делает работу совершенно невозможной»[149]. Саркисянц работал в Бакус 1909 года, получал 125 рублей в месяц. По его сведениям была ликвидирована типография «руководящего коллектива Бакинской организации РСДРП».

Другими секретными сотрудниками, дававшими сведения по Бакинской организации РСДРП, были — «Октябрьский», кличка секретного сотрудника И.М. Дорофеева, а также «Ловкий» и «Адамович». Под этими двумя последними кличками значился Мачарадзе, он же Мачкарадзе Платон Игнатьевич. Он был исключён из рядов РСДРП за растрату партийных денег, а вскоре был объявлен не заслуживающим доверия и в охранке, так как, стремясь получить жалованье побольше, стал давать вымышленные сведения [150]. Но самый долгий стаж был у «Фикуса» и «Дорогого». И как было сказано выше, никто в организации не подозревал об их страшной роли. Самому секретному сотруднику «Фикусу» в партии давали задания, связанные с разоблачением секретной агентуры. В сводке агентурных сведений за февраль 1913 года указывались: «Ба-лахнинский комитет поручил Бакрадзе выяснить, кто действительно является виновником 12 арестов…»[151].

В марте 1913 года секретный сотрудник «Слесарь» (Серегин Герасим Васильевич) [152] сообщал: «Деятельности Комитет никакой в настоящее время не проявляет. За исключением Бакрадзе, имеющего в партии большое значение[153]. Тому же Бакрадзе опять поручалось выяснение личности провокатора, так как он имеет больше свободного времени»¹. Примечательно, что примерно одни и те же сведения поступали в охранку от разных лиц, которые, однако, не знали и не должны были знать о работе друг друга в качестве секретных агентов. Таково было железное правило политического розыска.

Просмотр материалов Департамента полиции по секретной агентуре по городу Баку, изучение биографий некоторых секретных сотрудников, вышеприведённые материалы — всё это указывает на то, что «Джугашвили не был секретным сотрудником Бакинского охранного отделения и Бакинского губернского жандармского управления». Приводимые моими оппонентами в своих статьях ссылки на С. Шаумяна, подозревавшего Сталина в сотрудничестве, не имеют под собой почвы. Не располагая достоверными сведениями о деятельности секретной агентуры в Баку, не зная о работе настоящих секретных сотрудников, он подозревал чуть ли не всех и каждого, и не только Джугашвили. Теперь мы доподлинно знаем, что аресты Шаумяна и Спандаряна на совести секретного сотрудника Саркисянца.

Что же касается обвинений в адрес Джугашвили, то более существенное место среди них занимает выступление З.Л. Серебряковой. Поэтому есть смысл обратиться к её аргументам и тем материалам, на которых они основаны.

В период 1989–1994 г. З.Л. Серебрякова опубликовала серию статей: «Был ли Сталин агентом охранки?» // Родина. 1989. № 9. С.91; Её же. Сталин и царская охранка // Совершенно секретно. № 7. 12.1989; Иосиф и Роман (соратники по охранке) // Независимая газета. 26.12.94. В своих статьях З.Л. Серебрякова утверждала, что ею обнаружен документ, который якобы свидетельствует о сотрудничестве Джугашвили с охранкой. Речь идёт о донесении начальника Московского охранного отделения А.П. Мартынова от 11 ноября 1912 года в Департамент полиции на имя её директора С.П. Белецкого. Как писала Серебрякова, после долгих розысков, ей, наконец, удалось получить оригинал документа в ЦГАОР СССР (ГАРФ). Попробую ответить на аргументы 3.71. Серебряковой по пунктам.

Пункт 1. В своих статьях 3. Серебрякова утверждает, что первой «открыла» этот документ в 1980-х годах и что он подтверждает версию о том, что Сталин был секретным сотрудником охранки. Должна отметить, что специалистам этот документ был известен давно. Когда в 1930-х годах в архиве проходило выявление документов о революционной деятельности Сталина, это донесение с полной аннотацией было включено в перечень картотеки старых большевиков. В 1931 году копия документа была передана в Центральный партийный архив, и она хранится в фонде И.В. Сталина[154], другая копия хранится в фонде Орджоникидзе[155]. В 1938 и 1951 годах документ частично копировался для Музея Революции и Музея М.И. Калинина для экспозиции и пополнения фондов. Записи в листе использования указывают на то, что дело, в котором хранится документ, просмотрено с 1951 по 1958 годы тринадцатью исследователями. Фамилия Серебряковой стоит в этом списке последней. Моя фамилия в этом списке значится под цифрой «восемь». В действительности, с этим делом ознакомилось больше исследователей, но, к сожалению, не сохранился лист использования за более ранний период. Кроме того, после микрофильмирования дела в 1958 году исследователям выдаивался только микрофильм дела, а не подлинник.

Пункт 2. Серебрякова впервые познакомилась с донесением Мартынова в копии в фонде С. Орджоникидзе. По её версии, Орджоникидзе хранил этот материал как компромат на Сталина. Если внимательно изучить дело, в котором находится интересующий нас документ, то можно легко убедиться в том, что Орджоникидзе собирал копии всех материалов из жандармских архивов, где имелись сведения о его революционной деятельности. В рассматриваемом донесении имеются сведения о его аресте. Предположение З.Л. Серебряковой, что Орджоникидзе собирал компрометирующие материалы о Сталине это — плод её фантазии.

Пункт 3. Серебрякова считает и стремится подтвердить версию А. Орлова, опубликованную в журнале «Лайф»[156] («Сенсационный секрет. Дьявольская тайна Сталина»), что Сталин, будучи сам секретным сотрудником, действовал заодно с секретным сотрудником Малиновским или через него. Обвиняя нас (3. И. Перегудову и Б.И. Каптелова) в тенденциозности цитирования документа, она ставит нам в вину, что мы, расшифровав кличку Малиновского «Портной», не указали, когда и кем от руки она вписана в текст донесения. Судя по статьям З.Л. Серебряковой, она не владела достаточной информацией, опытом, подготовкой для работы с жандармской документацией. Без этих навыков разобраться в такого рода документах бывает нелегко. Стоит отметить, что руководители политического розыска очень бережно относились к своей агентуре, а особенно к той, от которой получали ценную информацию. Они опасались её расшифровки даже в недрах своего учреждения! Поэтому, отдавая материал на перепечатку, как правило, оставляли пустые места там, где надо было сослаться на источник информации. Подписывая документ, руководитель политического розыска сам, на своей пишущей машинке, впечатывал кличку или вписывал её от руки. В данном случае вычислить время и автора вписанной клички совсем не сложно. Кличка «Портной» вписана фиолетовыми чернилами А.П. Мартыновым, его же рукой сделаны пометы в тексте, приписка к донесению и подпись. Подобного рода документов довольно много и в Департаменте полиции, и в фонде Московского охранного отделения. Иногда в тексте кличка или фамилия давалась шифром.

Что касается совместной работы Малиновского и Джугашвили, то за много лет своей работы с документами политического розыска, я ни разу не столкнулась со случаем, когда два секретных сотрудника работали в одной «связке». Были два случая совместной работы супругов в качестве «вспомогательных агентов». Подобное практиковалось у агентов наружного наблюдения, что обусловлено характером их слежки. Руководители политического розыска строили свою работу, согласно «Инструкции по ведению секретной агентуры», которая предусматривала продвижение своих сотрудников к центру организации. Это ярко проявилось на примере Малиновского. Получаемая им от Крупской, Ленина, Джугашвили и других деятелей партии письма и другая информация тут же поступала в Московское охранное отделение, а когда он стал сотрудничать с Департаментом, то сразу — в Департамент полиции. Известно, что подготовленные в партии речи для выступления Малиновского в Государственной думе потом просматривал и подправлял директор Департамента полиции С.П. Белецкий. Что касается рассматриваемого нами донесения Мартынова, то в тексте этого донесения чётко указано, что разговор между секретными сотрудниками (Малиновским и «Кобой», т. е. Джугашвили) был конфиденциальный. При этой встрече Малиновский получил достаточно ценные сведения. Совершенно ясно, что подчёркивается и в донесении, что информация, переданная Малиновскому, была связана с их совместной партийной работой, так как встретились два члена ЦК РСДРП.

Пункт 4. В своей статье «Иосиф и Роман» («Независимая газета», 21 декабря 1994 года) Серебрякова пишет, что «отвечая на вопросы охранки» Джугашвили сообщал явно агентурные сведения. Однако же из документа этого никак не следует. Джугашвили встречался с Малиновским, (что совершенно ясно из текста), а не с офицером охранки. Ни на какие вопросы, судя по документу, он не отвечал. Если бы «Коба» был действительно секретным сотрудником Московского охранного отделения, то зачем ему нужен Малиновский?! Он сам бы сообщил и более точно столь ценные сведения. Посредник ему не был нужен. Но вернёмся к «агентурным сведениям». Разговор между Малиновским и Джугашвили идёт о лицах, избранных в состав «Северного областного бюро». Судя по донесению, Джугашвили упомянул фамилии М.И. Калинина и А.Г. Правдина. О Калинине было известно, что он участвовал в Стокгольмском съезде 1906 года. Эти сведения передал и Малиновский. Малиновский будучи очень осторожным не стал уточнять у Джугашвили имя и отчество Калинина. Поэтому далее в донесении идут материалы самого охранного отделения, приводятся сведения о двух Калининых — участниках съезда — рост, возраст, приметы. Это уже разработка полученных от Малиновского сведений самим Московским охранным отделением. И «Охранка» не знает, какой же Калинин вошёл в состав бюро? Причём, сведения о Калининых взяты дважды в скобки, как лишнее доказательство того, что это сведения охранки. Скобки поставлены начальником охранного отделения Мартыновым. И это далеко не единичный случай, когда сведения агента подвергаются дальнейшей «разработке» и в случае необходимости дополняются сведениями из других источников. Специалисту, знакомому с правилами составления такого рода документов и донесений, сразу становится ясным, что заключённая в скобках информация принадлежит не агенту, а чиновнику охранки, который разрабатывал полученные от Малиновского сведения. Так что Джугашвили сведений о внешности членов Северного бюро не давал. Сообщая в Петербург полученные от Малиновского сведения, Мартынов в конце донесения обращается с просьбой при использовании посланных сведений «ссылок на Москву не делать ни в коем случае». Это забота о своем сотруднике Малиновском. А что же Джугашвили?! Одновременно в Петербург посылается телеграмма о его выезде из Москвы в Питер, и через несколько дней «Коба» арестовывается. В подтверждение своей версии З.Л. Серебрякова часто ссылается не только на статью, но и на книгу А. Орлова (Л. Фельдбина), бывшего чекиста, который, однако, пользовался порой очень сомнительными источниками и использовал слухи, исходившие от вторых и третьих лиц. Очевидно, что к каждому документу историк должен подходить без чувства предвзятости, объективно анализировать и изучать его.

Среди доказательств причастности Сталина к охранке особое место занимает так называемое «письмо Еремина», текст которого приводится ниже.

М.В.Д.

Заведывающий особым отделом Департамента полиции

12 июля 1913 года № 2898

Енисейское охранное отделение

Вх. № 152 23.VII. 1913 года

Начальнику Енисейского Охранного отделения А.Ф. Железнякову

Совершенно секретно

Лично

Милостивый государь Алексей Фёдорович!

Административно-высланный в Туруханский Край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин будучи арестован в 1906 году, дал Начальнику Тифлисского Г.Ж. Управления ценные агентурные сведения.

В 1908 году Н-к Бакинского Охранного Отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургуского Охранного Отделения.

Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная.

После избрания Сталина в Центральный Комитете Партии в г. Праге Сталин, по возвращении в Петербург, стал в явную оппозицию Правительству и совершенно прекратил связь с Охраной.

Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной роботы.

Примите уверение в совершенном почтении.

ЕРЕМИН

«Письмо Еремина»

Этот документ неоднократно публиковался в США и ФРГ в 1950—1980-х годах. Циркулируемые в настоящее время списки русского варианта документа являются копиями из этих изданий. Что же известно о судьбе этого документа из американских источников? Его владелец — ученый-советолог И. Дон-Левин, автор биографии Сталина, вышедшей в 1931 году, при публикации документа в 1956 году в журнале «Лайф» сообщал, что данное «письмо» он получил в 1947 году от трёх лиц «безупречной репутации»: Вадима Макарова — сына известного русского адмирала, Бориса Бахметьева — бывшего русского посла в США при правительстве Керенского, Бориса Сергеевского — пионера русской авиации. Они же получили этот документ от М.П. Головачева — русского эмигранта, проживавшего в то время в Китае. Последний, в свою очередь, получил его от полковника В.Н. Руссиянова — офицера, охранявшего до побега в Китай «сибирские документы охранки». «Сообщение о путешествии письма показалось мне убедительным», — добавляет И. Дон-Левин. Он приводит ряд доказательств подлинности письма, исследуя бумагу, шрифт машинки и возможность пользования такой бумагой и машинкой в России, подпись Еремина. Однако, не располагая ещё одним автографом Еремина на бумажной основе, он берет за источник выгравированную надпись на подарочном серебряном кувшинчике, который представил Дон-Левину бывший жандармский генерал А.И. Спиридович. Практически Дон-Левин имел не настоящую подпись Еремина, а подпись, сделанную гравёром в подражание Еремину. И так как документ был на бумажной основе, «не фотокопия», — как пишет Дон-Левин, то он решил, что это письмо подлинное. В данном случае хочется отметить, что И. Дон-Левин стоял на правильном пути, считая, что если это письмо было подлинное, то оно пришло из Сибири и могло храниться в тех архивах на местах, куда было послано.

Но если существовал подлинник, то в архиве Департамента полиции должна была остаться копия отправленного документа. Однако все попытки обнаружить такого рода копию оказались безуспешными. И это, конечно, вызывало сомнения. После тщательного исследования данного документа вместе с Б.И. Каптеловым мы пришли к выводу, что имеем дело с фальсификацией.

Попытаюсь проанализировать это «письмо», обратив внимание на его реквизиты, содержание, подпись, т. е. на всё, что должно представить основу экспертной оценки документа такого рода. И здесь сразу же встаёт масса вопросов. Письмо направлено начальнику Енисейского охранного отделения Алексею Фёдоровичу Железнякову. В одном этом обращении уже содержится несколько ошибок, которые не мог себе позволить такой ас политического розыска, как полковник Еремин, якобы подписавший этот документ. Во-первых, в 1913 году Енисейского охранного отделения не существовало. Стоит отметить, что Ф.Д. Волков в книге «Взлёт и падение Сталина» М., 1992 обвиняет меня и моего соавтора в том, что, отрицая существование в этот период охранного отделения в Енисейске, мы плохо знаем свои материалы. В ответ можно только заметить, что профессор Волков не знает историю учреждений политического розыска. Ему неизвестно, что розыскные пункты, охранные отделения, районные охранные отделения, губернские и уездные жандармские управления — это суть не одно и то же. Никто не отрицает существования Енисейского губернского жандармского управления, розыскного пункта. Но охранного отделения не было. Политическим розыском занимался енисейский розыскной пункт, и его заведующий имел статус помощника начальника Енисейского губернского жандармского управления. Заведующим Енисейским розыскным пунктом был действительно ротмистр Железняков, но не Алексей Фёдорович, как указывается в документе, а Владимир Фёдорович. Встаёт вопрос: может быть, в Штабе Корпуса значилось несколько Железняковых? Однако, при проверке фамилии Железнякова по имеющимся справочникам можно убедиться, что в 1913 году в Корпусе жандармов служил один Железняков — Владимир Фёдорович, 1881 года рождения, ротмистр, прикомандированный к Енисейскому губернскому жандармскому управлению в октябре 1911 года[158].

Обращает на себя внимание угловой штамп документа, в котором указывается первая строка «М.ВД.», вторая «заведывающий», третья «особым отделом» и четвёртая «Департамента полиции». В просмотренных материалах Департамента полиции — Особого отдела за 1906–1913 гг. автор не встретила ни одного штампа, который был бы идентичен приводимому по расположению строк и шрифту. Как правило, первая строка «М.В.Д.» ставилась только на полном бланке Особого отдела, в том случае, если между Особым отделом и МВД стояло название учреждения — «Департамент полиции». Документы с таким бланком шли за пределы Департамента полиции. Бланком же «заведующего Особым отделом» пользовались, как правило, для внутренней переписки: между структурами Департамента полиции на имя директора, вице-директора. Стоит уточнить ещё одну деталь этого штампа, Во второй половине 1910 года в Особом отделе были заказаны новые бланки, где в штампе слово «заведывающий» было заменено на слово «заведующий» и уже в бланках второй половины 1910 года и до конца существования Департамента полиции бланки со словами «заведывающий» не употреблялись.

Продолжая разговор об оформлении документа, надо отметить, что некоторое сомнение вызывает и штамп входящей документации. В этот период во всех жандармских учреждениях, как правило, штампы входящей документации проставлялись с зафиксированной на каждый день датой, номерни-ком и только сам входящий номер заполнялся от руки. Месяц и год, как правило, при печатании документа ставил «машинист» (машинистка). Дату своей рукой проставляло лицо, которое подписывало документ. Номер исходящего проставляли в канцелярии при отправке документа, как правило, но-мерником, реже от руки. В данном случае номер исходящего проставлен на машинке, дата и номер входящей корреспонденции рукописные. Стоит обратить внимание на написание цифр в приводимом документе, особенно двойка в дате 12 июля, двойка в номере вх. 152 и в дате 23.VII. написаны очень похоже. Создаётся впечатление, что цифры написаны одной рукой — и отправителя, и получателя.

Ещё один вопрос встаёт по поводу номера исходящего документа (2898 от 12 июля 1913 г.), то есть номера, который, якобы, поставил Департамент полиции, при отправке документа. Стоит отметить, что в Департаменте полиции довольно чётко велось делопроизводство. Почти все журналы входящей и исходящей корреспонденции сохранились. Поэтому не представляет большого труда выяснить содержание документа, если мы располагаем датой и номером исходящей корреспонденции. Согласно распоряжению директора в Департаменте действовала Инструкция по ведению делопроизводства, в соответствии с которой каждой структуре Департамента давался свой диапазон исходящих номеров. В упоминаемой инструкции говорилось:

«В каждой отдельной части Департамента исходящих бумаги имеют особую нумерацию:

В Секретарской Части — с 1 по 1000,

1 Делопроизводстве — 1001—10000,

2 Делопроизводстве — 10001—24000,

3 Делопроизводстве — 24001—46000,

4 Делопроизводстве — 46001—52000,

5 Делопроизводстве — 52000—67000,

6 Делопроизводстве — 67001—82000,

7 Делопроизводстве — 82001—87000,

8 Делопроизводстве — 87001—93000,

Особом отделе — 93001[159] —

Так Особый отдел получает для секретной корреспонденции номера, начиная с № 93001 [160] и далее; для совершенно секретной документации номера, начиная с № 111001[161] и далее. Из вышесказанного следует, что из Особого отдела не мог выйти документ с приведённым выше исходящим номером — «2998».

Разберёмся теперь, что же означает указанный номер, существует ли такой исходящий в Департаменте полиции?! Да, он есть, но проходит не по Особому отделу, а по другой структуре Департамента полиции — 1 делопроизводству, вышел из Департамента не 12 июля, а 16 марта. Вот его краткое содержание. Цитируем по журналу исходящих бумаг: «Письмо. Управл. Екатеринослав. губ. Н.А. Татищеву, сообщение по поводу дерзкой выходки трёх неизвестных злоумышленников по отношению к стоящему на посту возле силовой станции городского водопровода городовому» [162].

Вернемся теперь к самому тексту документа. Должна отметить, что согласно правилам дореволюционного правописания, в официальной переписке, как правило, отчество писалось без суффикса «ич». В просмотренных документах официального характера везде указывается Иван Иванов, Михаил Петров, Иосиф Виссарионов. Вызывает сомнение арест Джугашвили в 1906 году, как указывается в письме. В том же журнале «Лайф» со ссылкой на Троцкого, также утверждалось, что Сталин был арестован 15 апреля 1906 года при раскрытии Авлабарской типографии в Тифлисе. В связи с арестом Авлабарской типографии в архиве имеется несколько дел, в которых фигурирует 17 человек, арестованных в разное время с 15 апреля по 21 мая по этому делу (Ростомашвили Д.М., Андроников К. Э., Киквадзе Ф.Г., Каладзе Н.В., Гогуа В.Е., Иашвили Б.И., Балиашвили И.М., Олиадзе З.А., Утмелидзе С.С., Огаров Н.М., Караджев Г.А., Ванадзе М., Орхелашвили И.Д., Александер К.А., Очонаидзе А.К., Мизюрко Н.В., Мираков В.М.). Фамилия Джугашвили в этом перечне отсутствует. В документах за более позднее время арест 1906 года также никак не отражён, что вызывает сомнение в факте его ареста в 1906 году. Типография была арестована 15 апреля (ст. ст.) 1906 года. Джугашвили в это время был в Стокгольме на IV съезде РСДРП, который открылся 10 апреля (23 апреля н. ст.). Дон-Левин выдвигает версию, что он был арестован 15 апреля (старого стиля), а через 8 дней (23 апреля нового стиля) (курсив мой — З.П.) оказался на съезде, но здесь автора публикации подвёл пересчёт со старого стиля на новый.

Не подтверждается версия о том, будто Сталин выдал Авлабарскую типографию. Судя по документам, типография была обнаружена случайно, никаких агентурных данных о её адресе на территории Авлабар у жандармерии не было. В донесении начальника Тифлисского ГЖУ от 17 апреля 1906 года в Департамент полиции говорится: «15 апреля рано утром, были проведены повальные обыски в разных частях города Тифлиса, в тех местах, где наблюдались подозрительные лица. В числе обысков производимых на окраине города, в местности 7 участка "Авлабар" — обыск усадьбы Ростомашвили был поручен временно прикомандированному по вверенному мне управлению для производства дознаний ротмистру Юлинцу (начальник Батумского отделения жандармского полицейского управления железных дорог). В подвале флигеля этой усадьбы, покинутой жильцами за три дня перед тем, ротмистром Юлинцем были обнаружены семь стеклянных запалов, употребляемых для взрывания бомб и завёрнутых в бумаги с типографскими оттисками, что подало ротмистру Юлинцу мысль о возможности нахождения в этой усадьбе тайной типографии»[163] (курсив мой. — З.П.). Примечательна и резолюция на этом донесении: «Затребовать подробные приметы и точные сведения о скрывшихся жильцах и арендаторах для последующего розыска»[164].

Возвращаясь к анализу документа, опубликованного в журнале «Лайф», стоит отметить, что Джугашвили в нем неоднократно называется Сталиным. Однако Департаменту полиции, судя по всему это имя было известно только как автора работ по национальному вопросу, безотносительно к Джугашвили. В материалах Департамента полиции Джугашвили фигурирует как «Коба», «Сосо», — партийные клички. «Кавказец», «Молочный» — как клички наружного наблюдения. Имеется ряд фамилий, под которыми он жил и пользовался при переписке. Возникает ещё один вопрос: могли А.М. Еремин, крупный специалист по политическому розыску, чрезвычайно ценимый в МВД за свой профессионализм, призванный Столыпиным в Департамент полиции ещё в годы революции для поднятия работы Департамента по политическому розыску, автор ряда инструкций по ведению агентуры, в том числе и правилах переписки, так открыто без шифра писать о своём агенте, даже и в «совершенно» секретном документе? Судя по переписке Железнякова с Департаментом полиции, такой шифр существовал.

Вызывает сомнение подпись Еремина. В его подписи чрезвычайно специфическое написание буквы «Е» и «Р». Для тех сотрудников архива, кто часто сталкивается с материалами Еремина, его резолюциями, подписями, совершенно очевидно, что подпись Еремина подделана. Почерковедческая экспертиза, проведённая кандидатом юридических наук Д.П. Поташник, крупным специалистом в этой области, доцентом кафедры криминалистики юридического факультета МГУ им. Ломоносова, однозначно указала, что «имеющиеся различия признаков в подлинных автографах Еремина и в подписи от имени Еремина» в письме, датированном 12 июля 1913 года указывают на то, что подпись «выполнена не Ереминым, а другим лицом». (Экспертиза была проведена по ксерокопии, сделанной с книги Исаака Дон-Левина «Великая тайна Сталина», Нью-Йорк, 1956). О том, что Еремин не мог подписать этот документ, говорят и следующие факты: в переписке Департамента полиции сохранилось заявление А.М. Еремина на имя директора Департамента от 10 мая 1913 года с просьбой об отпуске. Приводим его текст:

Докладывая о сем, имею честь просить разрешения Вашего превосходительства воспользоваться мне двухмесячным отпуском с 1-го наступающего июня.

К сему имею честь доложить, что в минувшем году я отпуском не пользовался.

Полковник Еремин».

Стоит обратить внимание на номер исходящего документа, который лишний раз подтверждает чёткое выполнение Департаментом полиции в переписке своих инструкций, а также и на угловой штамп, которым пользовался Еремин. Документ оформлен по всем правилам. И ещё один немаловажный момент — шрифт пишущей машинки, которой пользовался А.М. Еремин. Этому вопросу довольно много было посвящено времени учёными США Изучался класс машинки, которым было отпечатано письмо Еремина, время появления таких машинок в Департаменте полиции. Осбор, исследовавший шрифт, считал, что шрифт машинки класса Ремингтон № 6, а Спиридович — Ремингтон № 7. Эксперт по машинкам Тайтл сообщил, что машинка, на которой было напечатано письмо — класса «Адлер», изготовлена германской фирмой. Русским шрифтом эти машинки были снабжены в 1912 году. Ереминское письмо не могло быть написано в 1913 году, так как шрифт машинки был изношен, стёрт, что означало «что письмо написано многими годами позже». Сравнивая рапорт Еремина, написанный им на своей машинке и «письмо Еремина», мы видим различие этих шрифтов.

Однако с отпуском Еремину пришлось несколько задержаться. 11 июня 1913 года по приказу штаба Корпуса жандармов он переводился на другую работу — начальником Финляндского жандармского управления. Последний документ Особого отдела им подписан 19 июня 1913 года (исх. № 101213)[165]. Недавно обнаруженные документы, связанные со службой А. М. Еремина, свидетельствуют, что Еремин с 1 июля 1913 года уже находился в Финляндии, принимая дела у полковника К.-Р.К. Утгофа. Еремин был человеком скрупулёзным, исполнительным, любил точность. Он внимательно изучал финансовую и хозяйственную отчётность принимаемого учреждения. Общался с сотрудниками. В эти дни, до 25 июля, плотно работал в Жандармском управлении по приёмке дел. Только 25 июля 1913 года Еремин рапортом в штаб Отдельного корпуса жандармов сообщает: «Доношу, что Финляндское жандармское управление мною сего числа на законном основании принято как по личному составу чинов, так и по состоянию денежных сумм и казённого имущества. Вместе с сим докладываю, что претензий г.г. офицерами, чиновниками и нижними чинами заявлено не было». Закон: ст. 12 кн. XX Св. Военных постановлений 1869 г. изд. 1907 г.

Приложение: Строевой рапорт, ведомость о состоянии денежных сумм и претензии Финляндскому жандармскому управлению»[166].

В связи с изложенными фактами представляется крайне малоубедительной (мягко говоря) выдвигаемая профессором Ф.Д. Волковым в его книге версия о том, что будто Еремин мог из Финляндии на какое-то время приехать в Петербург, зайти в Департамент и на их бланке отправить это письмо. (См. Волков Ф.Д. Взлёт и падение Сталина. М. 1992. С. 13–15.) Кто же автор фальшивки? В результате проверки всех лиц, которые имели отношение к письму и которые упоминает в публикации Дон-Левин, Руссиянов имел наиболее прямое касательство к письму Еремина. В «Списке общего состава чинов отдельного Корпуса жандармов» упоминается Руссиянов Виктор Николаевич, и действительно его служба была связана с Сибирью. Ротмистр В.Н. Руссиянов в октябре 1915 года возглавил Енисейский розыскной пункт, хотя эта его должность в публикации И. Дон-Левина не упоминается. Из переписки Енисейского ГЖУ с Департаментом полиции выясняется, что В.Н. Руссиянов вёл политический розыск в Енисейском, Туру-ханском, Приангарских краях в 1915–1917 годах.

Образцы документов, подписанных Ереминым

В.Н. Руссиянов и И.В. Джугашвили (Сталин) были ровесниками. Руссиянов родился 30 декабря 1879 года (по старому стилю). В своё время он окончил Московское реальное училище, затем Московское военное училище и с 1899 года находился на военной службе. В Корпус жандармов он перешёл в 1910 году, служил во Владимирском губернском жандармском управлении (ГЖУ), был помощником начальника Пермского ГЖУ, затем работал в ряде жандармско-полицейских управлений железных дорог. В период гражданской войны Руссиянов служил у Колчака, затем эмигрировал в Китай. В материалах Временного Сибирского правительства Руссиянов упоминается уже в чине подполковника. В марте 1919 года он ведёт оперативную работу. Приказом министра внутренних дел Сибирского Временного правительства он назначается начальником Акмолинского областного управления государственной охраны. Здесь он занимается работой, связанной с агентурой.

Образцы документов, подписанных Ереминым

Образцы подписи Еремина на документах, хранящихся в финских архивах

Трудно говорить о личных качествах Руссиянова, но судя по имеющейся переписке, ему была свойственна самоуверенность и амбициозность, а также жестокость по отношению к подчинённым. Порой он превышал свои полномочия, на что ему указывали из Департамента милиции государственной охраны, требуя согласования решений особенно в кадровых вопросах. Это не был человек, скрупулёзно исполнявший все формальности. Его отличала импульсивность. Учитывая все это, можно сделать вывод, что Руссиянов вполне мог пойти на изготовление фальшивки. Судя по фальшивке, она была написана лицом, которое когда-то было связано с учреждениями политического розыска царской России, так как автор знал специфику оформления таких документов. В данном случае автор «письма» очень понадеялся на себя, на свою память. Если сравнить материалы сибирского Временного правительства и этот документ, то он имеет больше сходства в оформлении с материалами правительства Колчака, чем с документами Департамента полиции. Речь идёт об отдельных малоприметных деталях в оформлении бумаг. Переписка, связанная с Особым отделом Департамента милиции Министерства внутренних дел Сибирского Временного правительства, наложила свой отпечаток на знания Руссиянова и больше ему запомнилась. Письмо попало к его владельцу Дон-Левину в 1947 года. Почти целое десятилетие он молчал, и только после XX съезда КПСС, после известного доклада Н.С. Хрущева он опубликовал этот документ, считая, очевидно, что наступил благоприятный момент публикации — теперь поверят!

Что именно Руссиянов является автором фальшивки, у меня нет никакого сомнения. Когда Д.П. Поташник проводила экспертизу письма Еремина, то я попросила одновременно провести почерковедческую экспертизу руки Руссиянова. К тому времени я располагала несколькими подписями, резолюциями Руссиянова, но не было какого-либо текста, написанного им. Хотя концовка в подписи Руссиянова и в подписи «письма Еремина» была совершенно одинакова. Привожу заключение эксперта. «При сравнении подписи на "письме Еремина" с образцами почерка и подписи Руссиянова В.Н. установлены совпадения ряда признаков почерка: угловатая форма соединения элементов букв "М", "И", "Н", направление движений при выполнении буквы "Р"; форма и направление движений при выполнении росчерка (все подписи Руссиянова заканчиваются буквой "Н", переходящей в росчерк в виде двух дугообразных элементов, выполненных с большим нажимом и большой протяжённостью движений вниз от линии письма). В силу краткости исследуемой подписи выявить больший объем совпадений не представляется возможным, а установленные совпадающие признаки могут служить основанием лишь для достаточно обоснованного предположения о том, что подпись от имени Еремина в исследуемом документе выполнена Руссияновым».

Несмотря на публикации, прошедшие в печати как за рубежом, так и у нас с явным доказательством того, что «письмо Еремина» — фальшивка, некоторые авторы настаивают на подлинности этого документа, даже указывая, что должен быть подлинный второй экземпляр в ГАРФе[167]. На что рассчитывал Руссиянов, создавая фальшивку?! За рубежом долго распространялась версия, что материалы Департамента полиции и его Особого отдела погибли в Феврале 1917 года. Ограниченный допуск к документам Департамента полиции вплоть до 1950-х годов в какой-то мере эту версию поддерживал. Профессор Ю.Е. Хечинов в 1997 году во время своей командировки в США увидел копию так называемого «письма Еремина» в Толстовском фонде. Не проведя никаких дополнительных исследований, он посчитал это за своё большое открытие и поторопился довести его до сведения читателей газеты «Известия» [168]. Ю. Фельштинский факт открытия Ю. Хечинова немедленно опроверг[169]. Но версию о подлинности «письма Еремина» оба автора продолжают отстаивать и лишь упоминают о необходимости дальнейшей экспертизы[170]. Сам же Исаак Дон-Левин в одной из последних книг «Свидетель истории», касаясь практически всех сюжетов своей журналистской деятельности, данного вопроса совершенно не касается[171].

Прошение B.H. Руссиянова

Израильский учёный Эрик Ли, серьёзно занимающийся проблемой «письма Еремина», пишет, что чем больше поднималось вопросов, тем труднее было И. Дон-Левину найти контраргументы и, можно предположить, что находившийся в глухой обороне автор устал отвечать своим оппонентам и сдался[172].

В упомянутом журнале «Лайф» был опубликован ещё один материал, якобы подтверждающий сотрудничество Сталина с охранкой. Это уже упоминавшаяся статья А. Орлова (Л. Фельдбина), который утверждал, что в 1937 году накануне ареста группы высших военачальников во главе с Тухачевским заслуживающий доверия источник, а именно его родственник, Зиновий Борисович Кацнельсон, зам. наркома внутренних дел Украины, сообщил о том, что в Советском Союзе назревает заговор высших военных против Сталина. Основной причиной заговора или, скорее, непосредственным поводом к нему явились неожиданно обнаружившиеся материалы о провокаторской роли Сталина в дооктябрьский период. Обнаружил эти материалы сотрудник НКВД Штейн, которому по заданию Г.Г. Ягоды было поручено найти «компромат» на будущих жертв сталинских репрессий. Материалы эти, по свидетельству Штейна, находились в папке, принадлежавшей бывшему вице-директору Департамента полиции С.Е. Виссарионову. Орлов пишет о том, что помимо донесений, написанных рукой Сталина, в папке находилась анкета и фотография Сталина. Донесения относились к работе IV Государственной думы «первой половины 1913 г.». Как пишет далее Орлов, содержание папки стало известным ряду оппозиционно настроенных военных, и было сделано несколько её копий. После ознакомления с содержанием папки Тухачевский, Якир, Гамарник и некоторые другие военачальники решили, что Сталин не может оставаться во главе партии и государства. Заговорщики вырабатывают план действий по устранению Сталина. Для этого они планируют «убедить комиссара обороны Ворошилова… собрать конференцию на высшем уровне в связи с военными проблемами Украины, Московского военного округа и некоторых других округов, командование которых было посвящено в конспиративный план… в определённый час или по сигналу два отборных подразделения Красной Армии преградят основные подходы к Кремлю, чтобы блокировать подход войск НКВД. В этот самый момент заговорщики объявят Сталину, что он арестован… Тухачевский и другие военачальники считали, что Сталина надо убить немедленно, после чего собрать ЦК партии и предъявить ему папку полиции…. Косиор, Балицкий, Зиновий Кацнельсон и другие, по-видимому, невоенные члены группы хотели арестовать Сталина, а на Пленуме ЦК партии предъявить ему обвинения в его полицейском прошлом».

Я подробно цитирую это место из статьи Орлова, в частности, потому, что оно представляет собой до сих пор малоизвестную версию сталинских репрессий против высшего командования РККА. Лишь в своей пространной статье в «Московских новостях», излагая подробнейшим образом содержание статьи Орлова, её авторы Е.Г. Плимак, В.С. Антонов упоминают об этой версии[173]. Между тем, если признать её достоверной, то следует заново переписать многие страницы истории сталинских репрессий 1930-х годов. Как пишет Орлов, Сталин опередил заговорщиков и уничтожил всех, кто в какой-то степени мог быть знаком с содержанием упомянутой папки.

Любопытно, что известный доклад Хрущева на XX съезде КПСС Орлов связывает с провокаторским прошлым Сталина. Выступление Хрущева, с точки зрения Орлова, было попыткой упредить события. «Видимо, — пишет Орлов, — произошло нечто такое, что оставило новой олигархии единственный выход: полностью разоблачить Сталина и сделать это немедленно. Я уверен, что этим "нечто" было обнаружение неопровержимых доказательств того, что Сталин был агентом-провокатором царской секретной полиции… Я считаю, что проклятая папка была предъявлена теперешним хозяевам Кремля кем-нибудь, кто хранил её все эти годы… Быть может, документы были переданы генералу Жукову и именно он преподнёс её своим партнёрам по "коллективному руководству", как раз в тот момент, когда Хрущев готовился провести XX съезд компартии»[174]. Орлов утверждает, что, будучи причастными к преступлениям Сталина, Хрущев и другие руководители партии были кровно заинтересованы в том, чтобы не делать их достоянием гласности. Однако, опасения, что сведения о Сталине как провокаторе царской охранки станут достоянием гласности не оставляло им другого выбора.

Как видим, версия Орлова требует пересмотра ещё одного ключевого момента советской истории. Вот почему я полагаю, что данная статья требует тщательного анализа и экспертизы.

1. Начну с предположения, что папка существовала. Но если это так, то встаёт вопрос, каким образом до 1936 году она оказалась никем незамеченной? И каким образом она оказалась в бывшем кабинете Менжинского? Многие историки и специалисты по истории дореволюционной России знают, что в первые дни после свержения царизма в Феврале 1917 г. по указу Временного правительства были созданы комиссии по разбору дел Департамента полиции, губернских жандармских управлений и охранных отделений по выявлению секретной агентуры, работающей в этих учреждениях. Этим же вопросом занималась Чрезвычайная следственная комиссия по разбору дел бывших министров и прочих должностных лиц. Допросу подвергались министры внутренних дел, директора и вице-директора Департамента полиции. В это время практически вскрылась вся агентура политического розыска, а с апреля 1917 года начали публиковаться в газетах списки секретной агентуры. И если некоторые материалы местных учреждений сильно пострадали в февральские дни (Московское, Петербургское охранное отделение), то фонд Департамента полиции, где дублируются материалы по секретной агентуре, в этой части остался неприкосновенным. Именно в первые дни после Февраля 1917 года этими комиссиями, в состав которых входили представители различных партий, были разоблачены сотрудники, работавшие в РСДРП, партии эсеров. Именно тогда стали известны имена Бряндинского, Романова, Полякова и других, а также подтвердились подозрения о провокаторстве Малиновского. Фамилия Джугашвили среди разоблачённых агентов не была обнаружена и не была названа на допросах руководителей политического сыска ни Виссарионовым, ни Золотаревым, ни Джунковским, ни Белецким. Надо отметить, что все они на допросах давали довольно откровенные показания. Многие из них хитрили, изворачивались, но эта изворотливость была нацелена на то, чтобы выгородить себя. Что касается директора Департамента полиции Белецкого, то он дал обширные письменные показания.

Судя по описанию папки Виссарионова, то она представляла, как бы «личное дело» Сталина. В папке имелась фотография молодого Сталина, анкета, доклады, донесения. В принципе могло ли такое быть?! В дореволюционных учреждениях политического розыска анкеты и отдельно фотографии могли быть только в наблюдательных делах арестованных революционеров. Что касается секретных сотрудников, то дела на них, в целях конспирации, не заводились. Переписка о них, денежная отчётность с грифом «совершенно секретно» хранилась за семью печатями. За свою многолетнюю практику я встретила только трижды рукописные донесения агентов, в том числе и Азефа, собранные в деле секретного сотрудника. Во всех случаях материал касался секретной агентуры, которая работала за рубежом и была связана с Департаментом полиции «напрямую». Если же секретный сотрудник находился в России, то он лично встречался с офицером, который его «вёл», на конспиративной квартире. После такой встречи, офицер сам оформлял полученные сведения, которые могли размножаться для дальнейшей работы с этими данными, но подписывались они кличкой секретного сотрудника, как его сведения. Всё было направлено на то, чтобы как можно меньше оставалось автографов секретной агентуры. Как правило, они оставались лишь в расписках агентов в получении денег. Что касается Малиновского, то он подобные расписки писал левой рукой.

В своей статье Орлов пишет, что Сталин знал о провокаторской роли Малиновского, завидовал его партийной и провокаторской карьере и вознамерился занять его место. Сторонницей этой версии является и З.Л. Серебрякова. С этой целью, он якобы, написал, минуя вице-директора, письмо товарищу министра внутренних дел И.М. Золотареву, в котором «нападал на Малиновского» и утверждал, что Малиновский «гораздо добросовестней служит делу большевиков, чем полиции». «Но попытка Сталина, — пишет далее Орлов, — удалить Малиновского не удалась. На полях письма Сталина была пометка тов. министра, примерно следующего содержания: "этого агента надо отправить в Сибирь надолго. Он сам напрашивается на это"».

Данный пассаж вызывает по меньшей мере два вопроса. Во-первых, Золотарев не мог наложить резолюцию, которую приводит Орлов. Жандармы секретными сотрудниками очень дорожили и не разбрасывались даже такими, от которых получали случайные, отрывочные сведения. Могли отстранить от работы только «шантажистов», которые давал и ложные сведения. Если верить документам папки Виссарионова, то Сталин был ценным секретным сотрудником и, безусловно мог быть полезным полиции и в дальнейшем. Товарищ министра не мог единолично распоряжаться судьбой такого агента, как любого агента вообще. Отстранение от работы агента ещё было связано с его денежным обеспечением, пенсией, единовременной выплатой и т. д. В данном случае, как и в случае с «анкетой», автора подводит его мышление современными ему категориями.

Во-вторых, последний арест Сталина произошёл 23 февраля 1913 года. Поэтому он не мог давать сведения о деятельности Государственной думы за первую половину года. Несколько позже состоялось постановление Особого совещания (коллегиальный орган) о его административной высылке. И.М. Золотарев же покинул свой пост товарища министра 25 января 1913 года. Постановление об административной высылке мог утвердить только новый товарищ министра внутренних дел Джунковский. Так что Золотарев не имел никакого отношения к последней ссылке Сталина и не мог написать приводимую Орловым резолюцию.

Утверждение Орлова о совместной работе в качестве секретных сотрудников Малиновского и Сталина также лишено всяких оснований. Как было сказано выше, вместе могли работать агенты наружного наблюдения — филёры. Они наблюдали за революционерами на улице, в магазинах, в театре и передавали наблюдаемого друг другу. Что же касается внутренней секретной агентуры, то полиция действительно была заинтересована иметь в одной организации несколько сотрудников (часто так оно и бывало), но строжайшим образом запрещалось как-то даже намекать тому или другому об их связях. И в целях конспирации, и в целях их сохранения они не должны были знать о работе друг друга. При этом проверялась достоверность их информации и их «искренность» в даче сведений. Член IV Государственной думы Р.В. Малиновский, окончательно разоблачённый как секретный сотрудник в апрельские дни 1917 года и расстрелянный по решению Революционного трибунала в 1918 году, в своих показаниях говорил, что ему хотелось знать, кто ещё был секретным сотрудником в партии. Он даже стремился наблюдать за конспиративной квартирой, на которой сам встречался с полицией. При этом одного сотрудника он вычислил (А.А. Полякова). Если бы Сталин был секретным сотрудником и Малиновский знал об этом, то неужели он после своего разоблачения утаил бы этот факт от своих бывших «товарищей».

Возникает вопрос, являлись ли сведения, приводившиеся в статье Орлова, плодом его собственного творчества или же он был, и возможно не предумышленно, сам введён в заблуждение? В своей статье он сам, исходя из собственного богатого опыта работы в НКВД, писал, что сфабриковать «документальные доказательства» не представляло для сотрудников НКВД «большой трудности». «Фальсификация документов, — заявлял он, — была обычным делом для советской полиции». Так что изготовить «папку Виссарионова» мог и кто-то из сотрудников НКВД. Но одновременно возникает и другой вопрос. Если папка существовала и, к тому же, была размножена, то как могло случиться, что кроме косвенного свидетельства Орлова, мы до сих пор не имеем даже упоминаний о ней из других источников? Впрочем, нельзя исключить и того, что Орлов что-то присочинил и сам. Недаром Э. Радзинский, который, судя по всему, тщательно изучил разоблачения Орлова и его книгу «Тайная история сталинских преступлений», пишет в своей книге, что он (Орлов) «порой выдумывает». Хотя одновременно и задаётся вопросом: «Или заговор военных всё же существовал?». Для меня предельно ясно то, что «папка Виссарионова», если она и существовала (в чём я очень сомневаюсь), никакого отношения к реальности не имела.

Мой спор с Серебряковой, Волковым и другими сторонниками версии о Сталине, как о секретном сотруднике ни в коей мере не является спором об оценке личности Сталина. Речь идёт о другом — о споре относительно характера и достоверности тех «доказательств», которыми мои оппоненты оперируют. Архивист первым заявит о том, что Сталин был секретным сотрудником, если будет найден документ, который с достоверностью свидетельствовал бы об этом.

Вся совокупность документов, которая на сегодняшний день находится в распоряжении историков, не позволяет, однако, сделать такого вывода.