Саперы

Ночь на 22 июня 1941 года я встретил на советско-германской границе, в глухой деревушке Валентэ, хуторами разметавшейся по сосновым лесам южной Литвы. Нравились простота хутора, лесная глухомань и скромность хозяев. Вслушаешься в тишину леса — и покажется порой, будто кто-то давным-давно обронил мимоходом здесь этот домишко и он так и прирос на косогоре.

Не первый день ярко светит солнце, лето входит в свои права. Последние недели на границе тревожно, шевелится по ту сторону фашистская Германия: появляются армейские части, над нами летают немецкие самолеты разведчики. Но, встречаясь с нашими истребителями, они, не принимая боя, уходят к себе.

Такая обстановка вызывала среди занятых на оборонительных работах бойцов и командиров много толков, и комиссару участка все труднее было отвечать на вопросы. А тут еще поползли слухи о каком-то неудавшемся восстании старого литовского и латышского офицерства: в случае удачи немцы якобы предлагали им помощь прямым вторжением в Прибалтику.

Наглели ущемленные приходом Советской власти местные богатеи. Хозяин хутора вызвал меня как-то в сени и рассказал, что ксендз ближайшего местечка Копчаместас 15 июня в воскресной проповеди открыто говорил о том, что через неделю на земли Литвы придет германская армия, и призывал верующих оказывать ей всяческое содействие.

Оседлав коня, я тогда помчался к хутору, где жил комиссар участка, но тот получил указание — ксендза не трогать и на провокации не поддаваться. Проехали к пограничникам, но и им было указано не тревожить служителя церкви: пусть, дескать, немцы не догадываются, что мы что-то знаем.

А перебежчики подтверждали, что через несколько дней все будет готово к вторжению. Нам же сверху по телефону и лично при встречах рекомендовали не поддаваться на провокации, не паниковать и помнить о договоре, связывающем нас с Германией.

Так и жили. Числа 17–18 июня на границе действительно стало тише, немцы прекратили облет нашей территории, поулеглись всякие слухи. Народ как-то успокоился, а на участок все продолжали прибывать семьи командиров.

Работы на оборонительных сооружениях велись круглосуточно, и ранний рассвет в субботу 21 нюня, казалось, не предвещал каких-либо событий. Не заходя в штаб, я пошел на объекты проверить состояние свежего железобетона. Вдали, у штаба, заметил необычное для столь раннего часа скопление командиров, но решил не задерживаться и пошел дальше. Темные казематы новых сооружений встретили мокрой духотой быстросхватывающегося бетона. Обойдя несколько долговременных огневых точек, убедился, что бетон почему-то не увлажняется, хотя уже припекало солнце, и на объектах нет ни одного человека. Мне, как начальнику производственной части, надо было принять срочные меры. Остановил грузовую машину с камнем и хотел проехать к штабу, но тут заметил приближающегося галопом всадника. Из седла с трудом вывалился военинженер Морев. Не здороваясь, я набросился на него: почему нет людей, не увлажняется бетон?

— Я, черт побери, ищу тебя чуть ли не час, — огрызнулся Морев, — коня загнал, а ты — бетон, вода! Кому они нужны теперь? Строили, столько сил вложили в эти серые громадины, а вызвать их к жизни не успеем. Короче, война. Сегодня в ночь начнется война, и тебя срочно вызывают, — может, ты узнаешь больше…

Не дослушав его, я прыгнул в кабину, и шофер на предельной скорости погнал к штабу. В барачном военном городке уже сновали командиры, слышались команды построения, из окон штабов раздавался перезвон полевых телефонов. В автороте строились в колонну машины. Над участком нависла тревога, чувствовалось, что вся жизнь идет в каком-то другом, непривычном направлении.

У штабного барака стояла легковушка военинженера первого ранга Воробьева, главного инженера Управления начальника строительства № 89[1]. В окне мелькали фуражки пограничников. Вокруг стоявшей под сосной бочки с водой, там, где место для курения, толпились командиры. Как и я сам, большинство из них в армии всего несколько месяцев. Призванные из запаса, они неловко чувствуют себя в военном снаряжении: перекошены ремни под тяжестью наганов, знаки различия в петлицах закреплены кое-как — и прямо, и по диагонали. Всех возрастов, у каждого свои, годами сложившиеся гражданские привычки, свой производственный опыт. Трудно им вписаться в специфику военной службы: все время без остатка съедает круглосуточная работа на оборонительных сооружениях, особенно на их бетонировании, почему-то прозванном «свадьбой». А сон? А отдых? Это так, между сменами, три — пять часиков — и хватит. И хочешь или нет, а в этих условиях надо привыкать к военной форме, к грубым кирзовым сапогам, к правильному рапорту и отдаче чести: дается все это пока нелегко.

Курят у бочки короткими, злыми затяжками, окурки бросают в воду с каким-то особым ожесточением и громко спорят. Остановили меня и спросили, как быть с семьями. Обращались к начальнику участка военинженеру второго ранга Меренкову, но тот ответил, что о семьях пока указаний нет. Я тем более ничего не мог им ответить и прошел в кабинет Меренкова. Представился и молча выдержал зачем-то нужную ему паузу.

Начальник участка пристально посмотрел на меня, будто прикидывая, на что могу пригодиться во фронтовых условиях, если весь мой войсковой опыт замыкался гражданским строительным институтом, оконченной четыре года назад военно-морской школой по специальности судового моториста да несколькими годами работы по вольному найму на военных стройках в качестве главного инженера или начальника строительства. Правда, Меренков знал, что я как-то уже притерся к военной среде и поднаторел в командном языке. Но, имея за плечами опыт гражданской войны, он отлично понимал, что для боя этого мало.

— Сегодня в ночь, батенька мой, — прервал он наконец молчание, — часа в три или четыре Германия начнет войну. Приказываю: в целях дезориентации противника бетонному заводу вхолостую, а камнедробилкам с полной нагрузкой работать непрерывно до открытия немцами огня, пусть слушают. Далее. Собрать в батальоне все мешки, а если не хватит, то и матрасовки, набить их песком. Кроме того, оборудовать для боя амбразуры наиболее готовых сооружений, расчистив от кустов и леса сектора обстрела. Готовность — восемнадцать ноль-ноль. Докладывать — мне. Должен прибыть пулеметный батальон и принять готовые точки. Но пока его нет, а есть только представители батальона, сдавайте им точки по мере готовности амбразур и расчистки секторов обстрела. Маскировочные заборы на точках снять только с наступлением темноты. Отвечаете персонально. Предварительные указания командиру батальона даны, остальное сами решайте. И еще: зайдите к главному инженеру Михайлову, согласуйте детали, расстановку командиров и действуйте. Все ясно? — и отвернулся к окну. Неторопливо набил трубку, закурил. — Ну, что еще? — взглянул на меня.

Я сказал, что командиры ждут решения, как быть с семьями. Меренков процедил сквозь зубы:

— У меня здесь трое своих детей, а указаний о них нет.

После этого разговора я зашел к Михайлову, где оказался и главный инженер управления Воробьев. Маленький, коренастый Арсений Михайлов, всего несколько месяцев назад успешно окончивший Военно-инженерную академию, был ворчлив, как старый дед, со многими разговаривал свысока, и инженеры участка его не любили. Ко мне он почему-то относился лучше, что служило среди командиров причиной незлобных шуток в мой адрес.

Часть объектов Михайлов взял на себя, остальные приказал мне распределить между инженерами участка.

Еще более угрюмые из-за отсутствия ясности, что же будет с семьями, командиры разошлись по объектам. Задержался лишь Морев.

— Давай честно: тебе страшно? — спросил он меня. — Война ведь, а тебя вроде и не касается. Вот мне страшно, за них страшно: у меня здесь трое. О самом все ясно, я русский человек, и раз война — значит война, и мое место здесь, в строю, каким бы он ни был. А семьи? Мы на рассвете в бой. А они? Тоже под пули? Мы почти без оружия, — наверно, вначале будем отходить: судя по всему, немцы хорошо готовились, сами видели и слышали. А у нас в стройбате на тысячу человек — полсотни винтовок, да пара пулеметов, да погранзастава. Подхода войск из глубины что-то не видно. Хорошо, если успеют, когда мы дойдем до крутого берега Немана. А комиссар все свое: русским в Берлине не впервой. Ну, а что ему? У него должность такая — людей поддерживать.

Что я мог ответить? У Меренкова самого здесь трое детей, у меня сын, у других тоже детвора, а указаний нет. Подождем несколько часов, потом будем решать сами, руководствуясь правилом, что отсутствие приказа не оправдывает бездеятельности.

Морев, взобравшись в седло, ускакал. Появился откуда-то инженер-механик Квашенкин, лентяй, бабник, и в армии явно пустоцвет.

— Что, опять городские ночные приключения? Почему не на работах?

Видимо, я попал в точку: Квашенкин огрызнулся и зло спросил, верю ли я в необходимость исполнения отданных распоряжений. Я оборвал его: сейчас не до дискуссий, надо выполнять то, что велено, а не рассуждать. Механик как выплюнул:

— А вот мне, вопреки утверждениям комиссара, кажется, что немцам до Москвы будет значительно ближе, чем нам до Берлина.

— Когда кажется, крестись, а сейчас марш на объект и выполняй, что приказано!

Квашенкин ушел, демонстративно не спеша. Я проверил казармы — кроме дневальных, никого, — и отправился сам на работы. Красноармейцы трудились молча, хмуро, без перекуров, и никого не было нужды подгонять.

В восемнадцать — докладывать, и надо успеть сдать полевым войскам готовые точки. А где они, эти войска? Полевым… Что же будем делать мы, строители? Ночью война. Завтра, двадцать второго, еще что-то… Ах да, завтра сынишке исполняется четыре года. Но как же действительно быть с семьями?

Напряженный до крайности день клонился к концу. Кажется, что вот-вот дойдет солнце до зубчатой кромки леса и… остановится. И так безумно этого хочется: ведь тогда не будет вечера, не наступит ночь и не будет страшного военного рассвета.

Усталые, все в пыли, без строевых песен, подходили к своим казармам роты. Не умолкая, грохотали за лесом камнедробилки и бетонный завод.

Окно в кабинете Меренкова было распахнуто, и там виднелась фигура начальника управления. Высокий, стройный, по-образцовому подтянутый, по-мужски красивый, майор Аксючиц склонился над картой, черные брови сдвинуты, в зубах забытая потухшая папироса. Не решаясь войти, я присел у крыльца. Через открытое окно доносился их разговор.

— Ну так как, Меренков, успеют?

— Роты возвращаются, — значит, работы закончены.

— Что ж никто не докладывает?

— Приказал доложить в восемнадцать.

— Опоздают.

— Не имеют права.

— Представители пулеметного батальона были?

— Представители были, по точкам их провели, а о самом батальоне ни слуху ни духу.

Докурив папиросу, я прошел в кабинет, представился Аксючицу и доложил о выполнении задания.

— Опаздываете с докладом на семь минут, — заметил майор. — Потрудитесь быть точным: здесь армия, а не строительный трест.

Зазвонил телефон. Меренков послушал и передал трубку Аксючицу:

— Вас, товарищ майор.

— Аксючиц. Кто говорит? Ясно. Так… Все понял… Да, к сожалению. — Положил трубку, встал у окна. Прошелся по кабинету, сменил папиросу. Несколько минут молча смотрел куда-то в пространство, будто пытался найти там решение чего-то большого, неразгаданного. Вздохнул, резко повернулся к Меренкову: — Ну, вот и все. Семьи отправить вечером, в сумерки, пока только до Каунаса. Свой штаб и подразделения батальона держать в полной готовности. Имущество, что может понадобиться на новом рубеже, погрузить в машины заранее. Проверить готовность санчасти батальона. Все остальное — как уже распорядились. Поддерживать связь со мной п с пограничниками. Начнется часа в три или четыре. По обстановке — получите по телефону указание, какой пакет в секретной части вскрыть. Я сейчас на участки к Карлову и Большакову, потом буду все время у себя.

Мы с Меренковым остались вдвоем. Он почему-то поправил орден на груди и спросил:

— Батенька мой, это сколько же нужно времени для того, чтобы собрать сюда все семьи командиров?

Я ответил, что вещи у большинства уже собраны, поскольку еще днем в столовой родные узнали все. Но живут люди разбросанно, по хуторам, плюс женские слезы, так что раньше, чем к десяти вечера всех не собрать. Меренков заметил, что как раз в это время начнет смеркаться, и приказал тогда и отправлять людей.

В девять часов вечера у штаба стояли три грузовика, часть семей уже прибыла, остальные подтягивались. Слезы прощания, слова напутствия. Тяжело смотреть на людей, расстающихся, быть может, навсегда.

Заглянув в кузова машин, приказал начальнику автотранспорта воентехнику Анатолию Ильину застелить дно матрасами и поставить в каждую машину про запас по бочке бензина. Он пытался возразить, поскольку получил указание выделить машины только до Каунаса. Пришлось заставить выполнить мое последнее распоряжение, и Ильин послал машины на склад горючего. Я доложил об этом Меренкову, и тот одобрил мое решение:

— Приказали, батенька мой, правильно. Сейчас говорил с пограничниками: у немцев сильный шум моторов, движение пехоты. Были перебежчики, подтверждают, что войска на исходных, только во времени разноголосица: кто говорит, что в четыре часа утра, а кто — в три. А с машинами — правильно. Начнется бой, бомбежка, Каунас тоже бомбить будут, и поездов может не оказаться. Тогда своим ходом пойдут, так и прикажите, до тех пор, пока не удастся посадить семьи в поезд, идущий в сторону Центральной России. А кого назначили в сопровождающие?

Я выделил толковых, смелых и пробивных ребят и к ним — Квашенкина, чтобы с глаз долой. Всего четверых, один из них старший.

В полночь машины с семьями наконец ушли. Долго смотрели мы на опустевшую дорогу, прислушиваясь к удалявшемуся и вскоре совсем затихшему шуму.

Томительным и тревожным подступало утро 22 нюня. Красноармейцы и командиры оставались в казармах, шоферы автороты дремали в кабинах машин, нагруженных строительными механизмами, цементом, штабным имуществом. За лесом продолжала грохотать камнедробилка, но в воздухе, казалось, повисла томительная тишина, как будто перед грозой. Стихло и у немцев.

Все командиры Меренкова в штабе. Спать запрещено. Слушаем ночь: что-то таит в себе эта тишина?

Вернулись последние подразделения бойцов с устройства завалов на лесных дорогах от границы. От выставленных на шоссе наблюдателей прискакал верховой, доложил, что к границе проследовали три наших танка, пять машин с бойцами, а о пулеметном батальоне ничего не слышно.

Среди подремывающих сидя командиров в штабе Меренкова высказываются надежды: а может, не будет войны?

Еще связной: шоссе пусто, ни машин, ни танков, ни людей.

Спросил Меренкова, как поступить с ксендзом. Тот ответил, что арестовать его разрешили еще рано утром, но ксендза след простыл, и весь день он нигде не показывался.

Минуло два и три часа ночи — тишина. Может, немцы изменили время или дату? Дату вряд ли, ведь наступает воскресенье, день, удачный для нападения: выходной, люди кто где, не так быстро развернется мобилизация.

Война. Какая она? Как в кино? Или, может быть, совсем другая?

Четвертый час. Позвонил пограничникам — тихо. Зашел в секретную часть, повертел в руках серые, опечатанные сургучом пакеты: в каждом из них судьба первых дней войны. Какой пакет придется вскрыть?

Ровно четыре часа утра… И сразу грохот от близкой границы взорвал тишину. В ту же минуту высоко-высоко в небе прошли куда-то вглубь, на восток, первые эскадры фашистских самолетов. В стройбате часто-часто забили тревогу, у нас резко зазвонил телефон. Дежурный схватил трубку и, бросив в нее краткое «Понятно!», обратился ко мне: «Началось! Зовите Меренкова, пакет вскрывать ему лично».

Звать Меренкова не пришлось, он уже стоял в дверях. Вскрытый пакет гласил: под прикрытием полевых частей, которые должны были выйти ночью к границе, а при необходимости с собственным прикрытием вывести личный состав участка и батальона, автороты в район управления к местечку Лейпуны.

Где же полевые войска? Даже пульбата нет… Под собственным прикрытием — полсотни винтовок, два пулемета да наганы командиров.

Меренков выглянул в окно — батальон уже строился.

— Вы, батенька мой, — приказал он мне, — берите полуторку с водителем Гавриленко — и на машину командиров участка. Чемоданов не брать. Вы — старший, подчиняться — мне, будете моим штабом и командирским резервом. Что такое штаб на войне, знаете?

— В общих чертах.

— Наставление по полевой службе штабов читали?

— Давно и только бегло. И потом: почему я? Ведь Михайлов и по службе старше и академию кончал.

— Времени на разговоры нет. Исполняйте! Выход через десять минут.

Недалеко разорвался снаряд, звякнули стекла, и с потолка посыпалась сухая земля. Позвонил пограничникам— они вели бой. Второй снаряд разорвался, не долетев до военного городка: немцы брали участок и батальон в вилку, надо было торопиться.

Готовый с вечера батальон длинной пешей колонной вслед за машинами потянулся перелесками к шоссе. Мою машину Меренков поставил во главе колонны. Михайлов по его заданию зачем-то возвращался в наш разбитый немецкой артиллерией и объятый пламенем военный городок. Дым пожарища поднялся высоко, а над ним в чистом голубом небе, выстроившись, как на параде, все шли и шли немецкие бомбардировщики. И ни одного нашего истребителя! Где они? Ведь своими глазами видели их, и много, и не где-то там далеко, а на наших в общем-то приграничных аэродромах.

Часто простаивая в ожидании пешей колонны и конного обоза, маскируясь в тени деревьев, окаймляющих шоссе, машины продвигались крайне медленно. Конечно, с фашистских самолетов нас было прекрасно видно, но, вероятно, у бомбардировщиков были свои, другие цели,

Километрах в трех — пяти хвост колонны прикрывал взвод стройбата с винтовками и двумя пулеметами, оттуда доносили, что взвод ведет бой. Шум какого-то большого сражения позади смещался в сторону и стал опережать нас. Видимо, противник принял нашу колонну за какое-то активное соединение и решил быстрее обойти. Создавалось впечатление, что наш пункт назначения Лейпуны, седлающий узел дорог, уже в руках противника. Чертовски хотелось рвануть на машинах вперед, выскочить из-под угрозы окружения, но за нами шли безоружные подразделения батальона, и бросить их мы не могли, это было бы настоящим предательством, и никому в голову такое не приходило.

Весила бездеятельность: совсем не так мы представляли вхождение в войну. Злили распоряжения, почерпнутые из вскрытого пакета: безоружный батальон отходил пешим порядком почти па виду у немцев, а машины загружены цементом и еще черт знает чем.

Когда до Лейпун оставалось несколько километров, я попросил у Меренкова разрешения проскочить назад, связаться с арьергардным взводом и вообще толком выяснить обстановку, но тот ответил: для этого есть командир батальона и его штаб, и он сам знает, что нужно делать, и вообще яйца курицу не учат.

Впереди виднелся столб дыма, и Меренков приказал взять машину, нескольких красноармейцев и, пока батальон подтягивается, проскочить в Лейпупы, в управление, узнать обстановку, а то, похоже, там уже противник. Если же немцев там нет, выяснить, что делать дальше и когда и где нас будут вооружать.

— Исполняйте! — буркнул Меренков сквозь облако табачного дыма от неразлучной трубки и, засунув руки в карманы кожаного пальто, медленно пошел в хвост колонны.

Я отобрал из числа добровольцев трех бойцов, взял последние три винтовки, лежавшие в машинах, и через несколько минут новая трехтонка с каким-то укрытым брезентом имуществом уже мчалась к Лейпунам. Я с шофером Федором Москаленко сидел в кабине, красноармейцы — в кузове.

Взвизгнув тормозами, машина остановилась: метрах в ста впереди по всей ширине шоссе, включая и кюветы, бушевал огонь. Горел бензовоз, людей никого, объезда не было. Москаленко прошел ближе к бензовозу, вернулся и сказал, что живых не видно, надо бы проскочить с машиной через огонь. Я побоялся, что вспыхнет бензобак нашей машины, но Федор уверял, что проскочим благополучно.

Укрыв бензобак бушлатом, плотно заделав окна кабины и спрятав бойцов под брезент, Москаленко подал машину немного назад и затем быстро набрал предельную скорость. Прижимаясь к самому краю шоссе, он буквально бросил грузовик сквозь пламя. Долю секунды пробушевал огонь и остался позади. Тормознули и осмотрели машину — все нормально.

Где-то левее, совсем недалеко, слышался шум боя, но в Лейпунах было почти пусто, управление куда-то снялось, только за столом дежурного неистово крутил ручку телефона и ругался воентехник Борис Бутинов. С ним были два красноармейца и машина.

Я доложил, что прибыл от Меренкова за получением дальнейшего задания, а также узнать, когда и где мы будем получать оружие. Возникла горячая перепалка. Бутинов кричал, что другие два участка с батальонами уже проследовали, за ними и само управление, а он сидит здесь только из-за нас, что ни о каком оружии ничего не знает и что, по его информации, немцы уже в соседней деревне и вот-вот будут здесь, и если мы не проведем свою колонну немедленно за Лейпупы, то будем отрезаны. Я, в свою очередь, возмущался отсутствием оружия, отсутствием связи, которая должна идти сверху, а не наоборот. И вообще Бутинову орать на меня нечего, орать я и сам умею.

Перепалка оборвалась сразу: на бомбежку Лейпун разворачивалась группа фашистских бомбардировщиков. Бутинов уже в дверях крикнул, что мы должны пробиваться па правый берег Немана, в Меречи, где сборный пункт всех частей управления. Мы последовали примеру Бутинова и уже под бомбежкой вырвались из Лейпун. Позади сильно рвануло, и там, где только что стояло здание управления, поднялся столб огня и дыма. Под пулеметным огнем с бомбардировщиков выбрались на шоссе. Там вяло догорал бензовоз, но на земле огонь уже потух. Из окна прошитой пулеметом п покореженной огнем кабины свисало до черноты обгоревшее тело шофера.

Бой шел где-то совсем близко, но все же Лейпуны колонна участка проскочила. Меренков стоял в центре местечка и торопил бойцов:

— Быстрее, быстрее, батеньки мои! Бегом, бегом!

С остановками благополучно добрались до Немана, и только перед самым мостом вдоль шоссе дважды низко прошел немецкий самолет, поливая колонну пулеметным огнем. А когда переходили мост, попали под налет девятки «юнкерсов» — это уже пострашнее. На правом, крутом берегу Немана быстро проследовали через утопающий в зелени чистенький городок Меречи, поднялись на самую вершину берега и там, в сосновом бору, присоединились наконец-то к управлению и остальным участкам и батальонам. Одного батальона не было: он не смог пробиться к Меречам и пошел в обход.

Отсюда, сверху, хорошо просматривались улицы городка, мост и теряющееся в широкой пойме за ним шоссе, окаймленное старыми деревьями. Там, вдалеке, изредка уже рвались снаряды: немцы прощупывали огнем подступы к переправе. На том берегу мост прикрывала небольшая группа бойцов из пограничников, каких-то танкистов без танков и бойцов стройбата.

Вдруг откуда-то с огромной высоты раздался незнакомый, быстро нарастающий вой. Это пикировали на мост и Меречи фашистские самолеты «Юнкесрс-88», оснащенные сиренами устрашения. Только что освещенный ярким солнцем городок потонул в огне, дыму и пыли. Часть бомб падала в Неман, и река извергала огромные фонтаны воды. Осколки от бомб с ближних улиц достигали опушки леса, шуршали над головой и впивались в стволы деревьев. А самолеты все шли и шли.

Оборонявшие мост бойцы, стреляя на ходу, бежали на наш берег, на какие-то мгновения мост исчезал в разрывах, выхватывая людей из жизни. На левом берегу появились немецкие мотоциклисты, по ним ударили с нашего берега пулеметы. Фашисты заметались по шоссе, часть из них бросилась в кюветы, другие остались лежать там, где их настигла смерть.

После короткого затишья над мостом показались два одиноких самолета противника, один из них с ходу бросил бомбы в район городского костела, второй, прошитый очередью нашего «максима», рухнул в лес и взорвался вместе с бомбами.

Здесь, наверху, на самом шоссе, ни одной машины, все рассредоточились и замаскировались. Несколько глубже, в лесу, перевязывали раненых, копали первые братские могилы.

С севера, со стороны городка Варены, подъехал Аксючиц, что-то коротко приказал Меренкову и уехал обратно. Меренков подозвал меня. Сейчас он тоже уедет за Аксючицем, а мне приказал принять командование сводной колонной всех участков управления и выводить ее в сторону Вильно. Они с Аксючицем надеялись добиться там вооружения людей и получить боевую задачу. Я заявил Меренкову, что в колонне много кадровых, в том числе строевых командиров, есть такие опытные, как капитаны Большаков и Карлов, мне же такое просто не по силам. Спор был прерван новым налетом и бомбежкой нащупавших нас вражеских самолетов. Я бросился в кювет: хотелось прямо врыться в землю. Брошенная самолетом на выходе из пике бомба проскользнула по траве, как поросенок на брюшке, боком скатилась в кювет и успокоилась в нескольких шагах от меня, так и не взорвавшись.

Самолеты ушли. Простоявший всю бомбежку под деревом, Меренков с неизменной трубкой в зубах не спеша подошел к бомбе, взглянул на нее, на меня и бросил: «Выполняйте приказ!» Потом залез в машину и быстро исчез за поворотом шоссе. Мне ничего другого не оставалось, как возглавить колонну.

Как-то сразу осознав свою ответственность и предоставленную мне власть, приказал немедленно сгрузить со всех машин имущество, технику, материалы и принять на борта людей. Эта команда была выполнена дружно, и, видимо, благодаря этому решению меня тут же восприняли как правомочного старшего начальника. Не стало пешей колонны, все люди были в машинах, которые вытянулись на шоссе по направлению к Варене.

В каждой машине велел выделить наблюдателя за воздухом, и это оказалось кстати: вскоре нас опять накрыли немецкие бомбардировщики. Все машины с шоссе как ветром сдуло, и самолеты бестолково кружились над лесом и бомбили вслепую. В эти минуты на бреющем полете вырвались из-за леса семь тупоносых краснозвездных истребителей и в крутой свечке бросились в атаку. Завязался воздушный бой. Ястребки атаковали фашистов смело, дерзко. Два немецких самолета рухнули в лес, два других задымили и направились к границе, но один из них недалеко от нас вспыхнул и факелом пошел к земле. Остальные бомбардировщики образовали круг, отстреливались, но упорно не уходили от цели. Вдруг наш ястребок тоже клюнул носом, задымил и потянул над лесом в сторону. Еще два, видимо расстреляв весь боезапас, вышли из боя, но четыре истребителя продолжали атаковать врага.

Сообразив, что немцам сейчас не до нас, я решил выводить колонну и скомандовал: «По машинам!» Ближние поняли, дальние догадались и, тесня друг друга, машины ринулись по шоссе. Немцы разорвали свою «карусель» и стали закругляться на шоссе. Но как только они развернулись для бомбежки, с еще большей яростью насели на них наши ястребки. Бомбы падали близко, но все в стороне, и колонна вырвалась из-под удара почти без потерь. Рухнули на землю еще два бомбардировщика, остальные, рассеявшись, потянулись к границе. Наши истребители сделали над нами прощальный круг, помахали крылышками и ушли. И не раз потом за войну я думал о тех первых героях летчиках: где они? живы ли?

После этого стоило вдалеке показаться немецкой авиации, как шоссе сразу пустело: машины загоняли в лес, люди врассыпную прятались за деревья. Было много хуже, когда такое случалось на тех участках шоссе, где лес был далеко.

Вскоре колонна прошла мимо нашего полевого аэродрома. Летное поле было обильно усеяно воронками от бомб. За ограждением из колючей проволоки валялись остатки сгоревших и искореженных истребителей. На шоссе стояли несколько летчиков, они попросились к нам в машины. Мы потеснились и подобрали их. Спросили: не они ли сейчас прикрывали нас? Нет, не они. Неожиданный удар по аэродрому немцы нанесли еще в четыре часа, и почти никто не успел взлететь. К тому же часть летного состава еще с субботы оказалась в городских отпусках. Очевидно, здесь информация об обстановке на границе оказалась хуже, чем у нас.

Прошли через городок Варену, пока еще такой же чистенький и по-воскресному безмятежный, как и Меречи до бомбежки. Жители, среди которых по главной улице прогуливались и командиры местного литовского гарнизона с женами, с недоумением поглядывали на нашу колонну, на раненых в кровавых повязках. Но вот и Варена позади, а через десять — пятнадцать минут и над ней, за лесом, закружились фашистские стервятники и поднялись клубы дыма.

Верст за двадцать до Вильно, уже под вечер, колонну остановили Аксючиц и Меренков, которые пытались из Вильно связаться со штабом округа. Рассредоточили по лесу машины и людей; я доложил о движении колонны, о людских потерях, о том, что отстали трактора и конный обоз, а также сообщил, что приказал сбросить с машин все, кроме продовольствия, и разместить в них весь личный состав.

Аксючиц одобрил мои действия и разрешил сдать командование колонной кадровому командиру, такому же начальнику участка, как и Меренков, капитану Карлову.

Вечерело. Глухо доносились разрывы: немцы бомбили Вильно. А вот и у нас крики: «Воздух! Воздух!» Вдоль шоссе на малой высоте выросла группа немецких бомбардировщиков. И будто кто по радио их наводит с земли: перестроились над нами в круг и начали бомбить и поливать из пулеметов. Лежу на спине у толстой березы и, провожая глазами бомбы, прикидываю: моя! нет, не моя! опять не моя! Почти свою все же прозевал. Меня перевернуло, ударило о дерево, осыпало землей и ветками. Превозмогая боль, приподнялся, увидел Меренкова: тот невозмутимо стоит во весь рост под деревом, попыхивая трубкой, будто ничего кругом не происходит. Рядом со мной капитан Григорьев прижал к земле, прикрыв своим телом, пятилетнюю дочурку: не успел ее отправить. Слава богу, оба живы и невредимы.

Самолеты ушли. У нас новые раненые, есть убитые. Из соседней рощи привели человека в форме нашей милиции, руки скручены ремнем, лицо в крови, за спиной переносная рация. По-русски почти не говорит. Схватили его тут же, во время бомбежки: он корректировал действия своих самолетов, значит, и на нас навел. Аксючиц, сжав кулаки, сверкая огненными глазами, кивнул на землю и приказал: «Только подальше!»

Шпиона увели. Вскоре раздался одиночный выстрел.

Тишина. Не слышно бомбежки и со стороны Вильно. Аксючиц велел выводить машины, постараться проскочить Вильно между двумя налетами и уехал. Нашему участку с батальоном было приказано задержаться, пока не подойдут трактора и конный обоз.

Бойцы уже дремали около машин и под ними, когда наконец на шоссе появились несколько тракторов «НАТИ», а за ними на взмыленных лошадях уцелевшие из конного обоза. Выяснилось, что кони дальше идти не могут; километрах в четырех их из леса обстреляли автоматчики, и они все время шли рысью или галопом, все в мыле, ноги дрожат, да и с тракторами дело обстояло не лучше: горючее на пределе.

Меренков сам осмотрел трактора и коней, приказал технику и повозки сжечь, а лошадей отвести подальше в лес и, сняв всю сбрую, особенно уздечки, отпустить на свободу. Приказ выполнили быстро. Я сам выпряг свою любимую верховую Звездочку, снял сбрую, вытер травой пену, поцеловал, отвел в лес и отпустил.

Вскоре километрах в трех позади нас транспортные самолеты противника выбросили на парашютах десант автоматчиков. Поглядывая на купола парашютов, Меренков приказал мне: «Командуйте, батенька мой, полный на Вильно! На головную и на замыкающую машины — по пулемету!»

Перед спуском к Вильно втянулись в лесок, над городом зависли немецкие бомбардировщики, бомбили центр и станцию. Еще выше, над ними, вели воздушный бой наши и немецкие истребители. Решили переждать бомбежку, и когда самолеты ушли, колонна быстро спустилась к городу, но и на мосту, и в центре вновь попала под налет вражеской авиации. Так, под огнем, и шли через город. На центральной улице на каком-то высоком крыльце стоял Аксючиц и, не обращая внимания на самолеты и разрывы, зло подгонял замешкавшихся шоферов, а то вдруг сам останавливал машину и приказывал потесниться и принять в кузов беженцев — женщин и детей, ручейками стекавшихся из переулков с узлами, чемоданами, детскими колясками.

Проскочили Вильно, за городом остановились. Позади дымили пожары, особенно сильные в районе станции и складов горючего.

Подъехал Аксючиц, сказал, что из Кальварии, где располагалось одно из соседних УНС, почти никто не смог вырваться. Ему удалось связаться из Вильно с Минском. Нам приказано к утру быть там для переформирования и вооружения.

Двигались всю ночь, не зажигая фар. Дорога стала хуже, в темноте машины натыкались одна на другую, сползали в кюветы. Вдоль дороги брели все растущие вереницы беженцев — старики, женщины, дети. Мужчин почти не видно. Некоторые катили детские коляски или ручные тележки, загруженные домашним скарбом. Аксючиц приказал брать в машины женщин с детьми, но всех взять было невозможно.

Среди ночи над дорогой прошли немецкие самолеты и обстреляли ее из пулеметов — еще кого-то унесла смерть. Запретили курить и зажигать спички.

Перед рассветом сильно похолодало. Голодные, измотанные люди не спали, подремывали, рискуя сорваться с кузова под колеса своих же машин. И все брели и брели беженцы. Начинался второй день войны.

Я заметил у дороги седого старика. Одной рукой он опирался на палку, другой поддерживал такую же древнюю женщину. Остановив машину, предложил старикам грузиться в кузов.

— Спасибо, сынок. Но мы свое пожили, посадите лучше двух деток — мальчика с девочкой. С матерью шли, да убило ее вечером. Одни они теперь. Подвезите, а там сдадите куда следует, — и крикнул что-то по-литовски.

К машине подошли мальчуган лет восьми и еще меньше его девочка. Мальчик смотрел на меня, и из глазенок его бежали слезы. Как он страшно устал, этот маленький человек, за одни сутки столько переживший!

Нас разделяло несколько шагов. Я подозвал ребят, но они не двигались, и только страшная мольба светилась в их глазах.

— Они не понимают по-русски, — пояснил старик и заговорил с детьми на их родном языке.

Я посмотрел на переполненный кузов полуторки, спросил водителя: как быть?

— Возьмем, товарищ начальник, — ответил Гавриленко, — всех четверых возьмем. Двух командиров сверху снять, на подножки поставить, а стариков с детьми в кузов.

Приказал командирам спуститься вниз, остальным потесниться и принять детей и стариков. Хорошо помню, что поименно приказывать не пришлось: спрыгнули сразу несколько человек.

Рано утром прошли Молодечно.

Не доходя до Минска, управление со своими участками и батальонами вытянулось в лесу вдоль шоссе. Стали ждать переформирования и вооружения.

Что с семьями, отправленными на машинах, было неизвестно. Каунас остался позади. По данным станции Минск, поезд, вышедший из Каунаса утром 22-го, до Минска не дошел: то ли разбит авиацией противника, то ли в пути скорректировали его направление. Мы с Меренковым отправились на вокзал. Протискиваясь по вагонам, осмотрели готовые к отправке эшелоны эвакуированных, но никого из своих не нашли Хорошо хоть, что с семьями посланы командиры и есть запас горючего…

Кончался нестерпимо жаркий день 25 июня. После тревожных бессонных ночей неодолимо клонило в сон. Поглядывая на горящий город, я незаметно задремал, но вскоре разбудили: вызывал Меренков. На шоссе тихо: ни машины, ни повозки. Беженцев направили куда-то в обход города — над Минском опять появились немецкие бомбардировщики. На другой стороне шоссе нашел Меренкова. Тот пыхнул своей трубкой и спросил как-то неопределенно:

— Ну, как, батенька мой?

Я ответил, что, дескать, хуже не бывает. Он сообщил, что невдалеке, позади нас немецкие автоматчики — вероятно, десант, — и продолжал:

— Аксючиц добился в Минске приказа: обученных минно-подрывному делу передать войскам на устройство заграждений, а основными силами следовать под Смоленск в район Кардымова и там переформировываться и вооружаться. Следовать туда через Оршу, возможен краткий заход в Могилев. Сводной колонной управления командует сам Аксючиц, я — его заместитель. Вам, батенька мой, впредь до переформирования приказано исполнять обязанности начальника штаба колонны. Штаб сформируйте себе на марше, сейчас времени на это нет. Все понятно?

— Понятно. Непонятно только, какой дурак вздумал назначить меня начальником штаба?

— Это решение Аксючица, так что иди к нему и разбирайся сам, кто из вас двоих дурак. Кстати, он вызывал.

Майор Аксючиц был известен прямотой характера, умом, высокой требовательностью к себе и подчиненным. Идти к нему не хотелось, но надо.

Он сидел в задумчивости на подножке своей «эмки» и слушал докладывавшего что-то старшего политрука Исаева.

Я подошел как-то нерешительно:

— Товарищ майор, явился по вашему приказанию.

Аксючиц поднял голову, взглянул с любопытством, одна бровь ушла вверх.

— Кто явился?

— Я явился, военинженер Чернов.

— Так и докладывайте. А только я не вызывал.

— Меренков передал.

— Атлет! Опять старик хитрит! Меренков сообщил вам задачу управления и мое решение? Ну, так и действуйте. Или что неясно? Или еще что нужно?

Огорошенный таким приемом, я пробормотал:

— Я начальником штаба не буду!

Глаза Аксючица гневно сверкнули. Резко встал, зло отбросил окурок, зашагал у машины — туда-сюда, туда-сюда, — остановился и, обратившись к Исаеву, сказал со злостью:

— Ишь ты, атлет какой! Будто не знает, что здесь фронт, а не профсоюзное собрание! И вот, послушай, товарищ Исаев, как он сейчас начнет доказывать мне, что в моих частях много кадровых, в том числе и строевых командиров и штабников, и что он не знает штабной службы, что он окончил только военно-морскую школу по специальности судового моториста и что военной академии он не кончал. Будто он лучше меня знает, кого и как мне в данных условиях использовать!

— Но, товарищ майор, ведь я действительно не кончал академии, как многие наши командиры.

— Академия, академия! — вновь взорвался Аксючиц. — Ваша академия началась на рассвете двадцать второго июня. И запомните: я вас в бараний рог согну, а заставлю окончить эту академию на «отлично».

Я еще пытался возразить что-то, но по шоссе быстро прокатил одинокий броневичок, и высунувшийся из него командир прокричал на ходу:

— Недалеко немецкие мотоциклисты с пулеметами на колясках! С ними видел одну танкетку.

Аксючиц глянул на меня и неожиданно спокойным тоном приказал:

— В должность начальника штаба вступить немедленно. Считайте, что вы уже доложили мне о вступлении. Действуйте!

— Есть вступить! — ответил я и уже за спиной услышал все такой же спокойный голос майора:

— Буду учить, буду помогать, но, если будете ныть, пеняйте на себя.

Остались позади пожарища Минска, встреча с немецким десантом под Могилевом, бомбежки под Оршей. Душные улицы Смоленска — стойкий запах гари и безлюдный город, Кто ушел на фронт, кто растворился в вокзальной сутолоке и эвакуировался, кто с детьми и домашним скарбом побрел под огнем самолетов искать судьбу на дорогах Смоленщины. А те, кто все же не оставил города, были на оборонительных рубежах либо сутками на работе. Кому же по возрасту или болезни ни там, ни здесь не было места, притаились по домам и считали часы от одной бомбежки до другой.

На улицах валяются оборванные провода, битое стекло, многие здания смотрят в мир черными глазницами окон. С каждым днем все больше развалин, все чаще пожары…

Сидим у стены кремля, у моста через Днепр. Рядом наша полуторка. Со мной несколько командиров, ждем Аксючица: приказал ждать его здесь, сам в городе, в штабах, где-то что-то выколачивает, с кем-то ругается до хрипоты.

Командиры сидят молча, курят, каждый думает о чем-то своем, а о чем, кто знает. О прошлом — тяжело. О настоящем? Вот оно здесь, рядом, так что о нем думать, если в эту минуту от тебя мало что зависит? О будущем? А какое оно будет? Все смешалось в страшной горечи отступления, в неразберихе военных дорог. Трудно собрать свои мысли, они путаются, сталкиваются, спорят и расходятся. Десятками километров сдаем свою землю. Нашествие… Сколько видела их Россия, и в итоге враг всегда был бит, много костей оставлял в земле русской. Говорят, история повторяется. Значит, и нашествие этой серо-зеленой саранчи будет отбито. Но какой ценой? И кто виновен в том, что нас застали врасплох? Что истребители с приграничных аэродромов не поднялись в воздух? Что нечто похожее было в некоторых танковых частях? А как быть с тем, что невозможно осмыслить происходящее, что и сейчас, под Смоленском, мы не знаем предстоящего на день вперед. Но есть народ, есть люди, которые уже изведали запах крови, в том числе и своей, запах горелого человеческого мяса, люди, просящие разрешения примкнуть к любой части, чтобы только драться, драться и драться. А за ними вся страна, огромная, готовая на смертный бой.

У моста через Днепр свежие воронки — недавно бомбили. Недалеко железнодорожные пути. Может, перебраться куда-то, где безопаснее? Но Аксючиц приказал ждать его здесь.

Прислушались: где-то далеко со стороны Витебска нарастает гул самолетов. Ближе, сильнее завыли сирены, заговорили наши зенитки. По всплескам снарядных разрывов нашли самолеты: идут высоко, очень высоко, упрямо, не меняя курса, через разрывы снарядов заградогня. Одна машина задымила, вспыхнула и стала падать, остальные идут и идут к цели, уже четко видны желтые оконечности крыльев и черные кресты на них. Вот ложатся на крыло, заходят на бомбежку. Мы моментально скатились под мост: прямое попадание с такой высоты маловероятно, да и от осколков здесь тоже безопаснее. Отбомбив, самолеты ушли, потеряв одну машину. Мост цел, но на станции горели вагоны и рвались цистерны с горючим.

Подъехал Аксючиц, весь в пыли, рукав надорван. Быстро что-то написал, приказал передать записку Меренкову и сказал, что вернется в Кардымово к вечеру, а сейчас поедет по батальонам.

Село Кардымово недалеко от Смоленска, по старому тракту. У дороги в тени берез стоит одноэтажное здание деревянной школы, в нем разместился штаб управления. За школьной рощицей — изрезанные оврагами поля. Кое-где небольшие перелески, пятна кустарников. Шоссе идет по крутым холмам: то взбегает на гребень, то пропадает за увалом. По нему от Смоленска тянутся одинокие подводы с беженцами. Старики или женщины идут рядом с телегами, а на подводах, поверх укрытого домашнего скарба, держась за веревки увязки, сидят дети. Из-под рядна торчат спутанные ноги, свисающие головы овец, телят или поросят. Бредут коровы на привязи. Плетутся собаки. Все в пыли, все уныло. При появлении самолета, лязгнув зубами и поджав хвосты, псы жмутся к хозяевам, бросаются под лошадей, под подводы. Изредка к Смоленску торопливо пылят подразделения пехоты.

В придорожных канавах, то тут, то там, с вздувшимися от жары животами валяется погибший скот. Большие зеленые мухи плотно кружат над падалью и зло гудят. На дороге виднеются разбитые повозки, машины, а вдалеке свежие, не успевшие обсохнуть безвестные могилы. И что-то очень дымно горит в Смоленске…

Аксючиц ездит по штабам. Фронт катится, а судьба нашего управления до сих пор окончательно не решена, переформирование, а следовательно, и вооружение затягиваются. Несколько дней назад под Оршей наш майор приехал в лес довольным: добился распоряжения — из части личного состава управления сформировать механизированный инженерный полк. В тот же вечер он был сформирован и под командованием капитана Большакова брошен для инженерного обеспечения боя в направлении Витебска. Сейчас полк действует в районе города Красный.

О семьях по-прежнему ни слуху ни духу.

Дежурный по штабу скомандовал построение на занятия: два часа строевая, два часа огневая подготовка. Пошли. Из окна школы меня подозвал Меренков, спросил, для чего построились. Я ответил. А сам куда? Тоже на занятия, говорю. Начальнику штаба можно бы и не ходить, заметил он. Я ответил, что рассчитываю в дальнейшем хотя бы на роту, а значит, надо и самому осваивать и огневую, и строевую — небось пригодится.

Меренков выпустил облако дыма из трубки и ухмыльнулся:

— Значит, роту, говоришь, тебе дадут? Ну что ж, давай, давай! Как говорится, пусть будет, как будет, ведь как-нибудь да будет. Ведь никогда так не было, чтобы никак не было.

— Да, — говорю, — может быть, и дождусь, если не пришибет где-то. Вот народ воюет, а мы, кроме полка Большакова, не у дел. А еще считают, что кадровые военные — народ оперативный. Где же эта оперативность, если больше половины состава управления вне боя?

— Ты, батенька мой, настроения эти брось, — продолжал Меренков, — не по адресу они, Аксючица и меня не касаются. Майор и сам по штабам шумит. Я постарше и тебя и Аксючица, три войны прошел, а такой не было. Только раз уж у тебя панихидные мыслишки копошатся, тебе как начальнику штаба поясню то, что мне Аксючиц и вслух произносить запретил. Майору хоть и мало лет, но голова у него золотая и опыт оборонительного строительства на западной границе Украины тоже есть. Он за эти дни в больших штабах столько ругани выслушал, что во все наши машины не уложишь, столько перед большим начальством по струнке выстоял, что тебе и не снилось. Да и криков «Расстреляю!» тоже понаслушался. Ан не стреляют, потому что мужик дело предлагает. Пошумят, поорут — да и согласятся: ори не ори, а против разума не попрешь. Он с первого часа штабы трясет, требует боевой задачи. А ему одно: раздать личный состав по стрелковым частям. Да только раздать-то, батенька ты мой, легко, а что потом делать? Саперов в стрелки, а после — сколько их уцелеет? — опять с бору по сосенке собирать в саперные части? Вот так-то. И требует он для нас не только большой инженерной задачи, но и переформирования управления в инженерную или там, скажем, саперную бригаду, чтобы если возникнет где-либо трудное в инженерном отношении положение, так туда боевым кулаком посылать инженерную бригаду. Вот так-то. Спорить же с майором в штабах трудно: не ему эта мысль принадлежит, он только помнит о ней и хочет применить ее. А впервые предложил это еще Михаил Илларионович Кутузов. Он призывал формировать в русской армии саперные бригады. Но хотя и соглашаются с Аксючицем, только дело до конца не доводят: штатов таких в нашей армии нет, фронт в движении, да и начальство меняется. Однако начало положено: полк Большакова сформирован и успешно сражается. Я же это тебе для постановки мозгов на место говорю. Но ты пока никому ни слова, тем более майору, а то он из меня компот сделает.

Слушая Меренкова, я как-то даже физически ощутил, как затихает сумбур в голове.

Занятия с командирами проводил старший лейтенант Макаревский Вадим Иванович или, как мы запросто называли его, Вадим. Это был прекрасный строевой командир и инженер, окончивший, как и Аксючиц, командный факультет Военно-инженерной академии, но не восемь лет назад, как майор, а всего лишь несколько месяцев. Никто из нас тогда не думал, что пройдет двадцать лет после войны — и В. И. Макаревский станет заместителем начальника родной академии.

В середине занятий связной из штаба передал приказание: боевая тревога. Мы, запыхавшиеся, прибежали, построились. Подошел Меренков с двумя гражданскими.

— Представляю вам председателя колхоза. У них, верст за девять отсюда, выброшены с самолетов несколько человек десантников. Может, диверсанты, может, ракетчики для авиации. Одеты в форму нашей милиции. Задача — обезвредить. Первая шеренга, с первого по двадцатый номер, в машину! Командуют Чернов и Макаревский.

Долго прочесывали кустарники, рощицы, цепью тралили по ржи и овсам. Просмотрели весь район, указанный колхозом, но никого не нашли. Решили уже возвращаться, как на правом фланге поисковой цепи у одиноких кустов во ржи раздались крики: четыре командира и два красноармейца вязали в кустах двоих, одетых в милицейскую форму, третий уже лежал связанным. Из-под разорванного ворота его милицейской гимнастерки выглядывал серо-зеленый, с каким-то серебристым галуном воротник.

Задержанных отправили машиной в Смоленск. Сами, промокшие под грозой до нитки, вернулись в Кардымово уже в сумерках. Меренков похвалил за успешный поиск и отругал меня за то, что отправил задержанных в город, не доставил для допроса к нему. Упрек был справедлив, пришлось проглотить «пилюлю».

Стекла в учительской выбиты, окна затянуты плащ-палатками. В комнате Аксючиц, Меренков, интендант Ключников, Воробьев, Исаев, еще несколько ответственных командиров управления. У Аксючица вид человека, удачно решившего сложную задачу. Он рассказывал, что произошло тогда, десять дней назад, 22 июня, В Смоленске он встретил кого-то, кто имел отношение к обороне нашего участка границы.

Обеспечить границу в условиях боя должна была наша 128-я стрелковая дивизия, растянувшаяся вместо положенных восьми — десяти на тридцать километров. И вот на нее обрушили свой удар две пехотные и две танковые, полностью укомплектованные и активно поддерживаемые авиацией немецкие дивизии, сосредоточенные на главном острие удара 3-й танковой группы противника. К сожалению, это стало известно только теперь, а надо бы намного раньше. 128-я дивизия понесла тяжелые потери, и остатки ее отходили разрозненными группами.

Подошел Карлов, еще несколько командиров. Аксючиц окинул всех взглядом.

— Знакомлю с обстановкой. Несмотря на возрастающее сопротивление наших сил и непрерывный подход резервов, противник хотя и с большими остановками, но продолжает двигаться. Обозначились его удары на Смоленск и Витебск, где фашисты продолжают наращивать удары, вводя новые части. — Майор встал, заходил по комнате, поправил лампу — она коптила. — Проглядывает стремление немцев вырваться через Красный на шоссе и железную дорогу Смоленск — Витебск. Предполагают, что эта попытка обойти или взять в клещи Смоленск и осложнить положение наших войск, ведущих тяжелые бои на подступах к Витебску. Такова в общих чертах обстановка. Фронт ощущает острую нужду в мобильных инженерных войсках. Этого следовало ожидать давно. — Аксючиц вернулся к столу, сменил папиросу и продолжил: — Мне приказано в течение суток переформировать управление в отдельную инженерную бригаду фронтового подчинения. Бригада формируется в составе двух полков, батальона заграждения, автомобильного батальона и подразделений обеспечения. Район действия на ближайшие дни — рубеж юго-западнее города Красный и направлений Витебск — Велиж и Витебск — Смоленск. Основная задача — минные заграждения, содержание переправ, при необходимости уничтожение дорог и мостов. Один полк под командованием Большакова нами уже создан и действует. Командовать бригадой приказано мне. Комиссаром бригады временно назначается товарищ Исаев, заместителем— товарищ Меренков. Остальное решим сейчас.

Замолчал. С минуту в комнате стояла тишина, только шелестели плащ-палатки на разбитых окнах да в такт их всплескам то вспыхивала, то почти гасла керосиновая лампа.

— Товарищ майор, — встал капитан Карлов, — раньше у нас таких соединений не было. Не громоздко ли — бригада?

— Раньше и войны такой не было, товарищ Карлов, — ответил Аксючиц. — Структура войск должна отвечать характеру войны. И я защищаю не только свою мысль: разумность формирования саперных бригад высказана Кутузовым еще во время Бородинского сражения. Потерпите немного, и жизнь заставят нас формировать не только бригады, но и целые саперные армии. А сейчас вопрос создания бригады решен и обсуждению не подлежит. Надо утрясти кадровые и организационные вопросы. Учтите: ни одного командира нам не дадут. Более того, часть своего командного состава мы должны откомандировать в распоряжение фронта для укомплектования других частей.

— Я полагаю, что Большаков как командир полка вполне на месте, — грузно поднялся Меренков. — Командиром второго полка предлагаю назначить капитана Карлова: кадровый командир, в армии с гражданской войны, с подчиненными всегда полный контакт, людей мобилизовать умеет.

— У меня тоже другой кандидатуры нет. Товарищ Карлов, приказываю формировать полк, — сказал Аксючиц. — Дислокацию батальонов на сегодня получите у Меренкова. При формировании не дробите без крайней нужды сколоченные батальоны. Лишний состав откомандировать в штаб бригады. О выполнении приказа доложить лично завтра, в восемнадцать ноль-ноль. Штаб полка пока расположить здесь, — и показал на карте место между Смоленском и Витебском.

Перешли к формированию других подразделений, начав с кандидатуры начальника штаба бригады. Присутствовавшие вполголоса обменивались мнениями.

— Что-то молчат, стесняются или боятся насоветовать кого-либо на свою голову, — обратился Меренков к Аксючицу, — У меня есть предложение поручить штаб Чернову.

— Чернову? — переспросил Аксючиц.

— Так точно. Хорошо проявил себя на участке, ну, а как действовал эти дни, вы, товарищ майор, сами видели.

Поднялся кто-то из начальников отделов управления:

— Я удивляюсь, товарищ майор, предложению вашего заместителя. Чернов — почти невоенный человек. Я ничего не имею против него лично, так что поймите меня правильно. Я имею в виду чисто военную сторону вопроса: академии товарищ Чернов не кончал и потому вряд ли будет авторитетом, в бригаде. А почему товарищ Меренков не предлагает своего главного инженера Михайлова? На «отлично» окончил академию, известен нам как хороший тактик, знаток военно-инженерного дела и военной истории. Рекомендую Михайлова,

— Товарищ Михайлов медлителен, да и не сработается с людьми, — возразил Аксючиц.

— Поддерживаю предложение товарища Меренкова поручить штаб товарищу Чернову, — сказал Карлов. — Во-первых, флотская военно-морская школа — это уже совсем не так плохо, морская дисциплина всем известна. Несколько лет общения, причем ежедневного, в военной среде — тоже хорошо. И меня когда-то вызвал комиссар и приказал: «Принимай эскадрон!» — а я в то время корову через «ять» писал. Однако пришлось принять, а теперь вот и академия за плечами, и орден на груди, и полк доверили. Да и не следует забывать, как вел себя Чернов на марше от границы, выводя из-под огня безоружных люден и технику.

Вновь поднялся Меренков:

— С данной здесь товарищу Михайлову положительной характеристикой целиком согласен, но в начальники штаба не рекомендую. Мотивы своего мнения товарищу Аксючицу я изложил.

В комнате притихли. Аксючиц мерил комнату из угла в угол, поглядывая на командиров. Несколько раз останавливался и пристально смотрел на меня. И каждый раз душа моя уходила в пятки и даже куда-то дальше.

— Чернов! — обратился он ко мне. — Вы отправили пленных в город без предварительного допроса их здесь, чем нанесли ущерб престижу своей части. Скажите, что это?

— Видимо, это моя ошибка, — ответил я.

— Хорошо, что поняли. Потрудитесь впредь не ошибаться ни в малом, ни тем более в большом. Каждая ошибка на фронте — это лишние человеческие жертвы. — И ко всем: — Начальником штаба назначаю Чернова. Вопрос решен. Не робейте, будем помогать. — Опять взглянул на меня. — Но и не заноситесь, учтите, что назначаетесь в силу необходимости: нет другого подходящего человека, найти его при желании, конечно, можно, но нужен народ и в полки.

Я вышел из комнаты, будто из бани. А тут еще в голове мысли: как к моему назначению отнесутся товарищи? Давил и страх перед ответственностью за судьбы людей. Часа через два документация по переформированию вчерне была готова, и ее просмотрел Аксючиц. Я отправился в штабную комнату. Посмотрел на спящих, усталых писарей и связных, подвинул ближе лампу и сел сам за машинку. Когда печатал фразу: «Начальником штаба бригады назначаю…», вошел Аксючиц. Остановившись в дверях, взглянул на спящих, спросил меня: «Чем заняты?»

Я ответил, что печатаю документы по формированию.

— Лучшего начала не придумаешь, — рассмеялся Аксючиц. — Писаря дрыхнут, а начальник штаба на машинке выстукивает! Так нельзя. Вы должны организовать работу подчиненных от писаря до начальников отделов штаба. Ваша работа творческая. Каждый должен выполнять то, к чему приставлен. — И вдруг крикнул: — Поднимайся! В ружье!

Писаря вскочили и растерянно смотрели на майора: ни одной винтовки не было, только противогазы.

— Ну, вот и все в порядке. Теперь распорядитесь и займитесь своими делами, пока не напечатают.

Распределив работу, я прошел в комнату, где разместились командиры штаба. Большинство из них, кто подстелив соломки, кто положив шинели прямо на полу, спали. У керосиновой лампы собралось несколько командиров: слушают Новикова, только что вернувшегося с машинами, на которых десять дней назад увезли от границы семьи. Прислонился к дверному косяку и стал слушать рассказ.

— Так что до Каунаса к утру добрались более-менее благополучно, — рассказывал Новиков. — Ночной поезд в направлении на восток давно ушел, решили ждать первого утреннего. Обратились к военному коменданту вокзала, но ему уже было не до нас: бомбежка. После налета мы опять к нему, потом к коменданту города. Отвечают, что будет ли еще пассажирский поезд на восток, сказать трудно: ночной поезд куда-то пропал. Опять бомбежка. В городе начались пожары, потянулись машины с беженцами, Я, как старший, решил ехать на Минск своим ходом, благо горючее в запасе было. На шоссе становилось все теснее, да и немецкие самолеты беспокоили основательно. Квашенкин предложил мне перегрузить вещи на полуторку Шашлова, всех женщин и детей пересадить в облегченные машины и форсированно прорываться по шоссе порознь, собраться у Вильно. В полуторку к Шашлову Квашенкин поместил, кроме вещей с других машин, свою семью и сам поехал на ней. Не раскусил я его тогда, согласился. Ехали порознь, собрались под Вильно в роще, да не все, не оказалось машины с Квашенкиным. Часа три прождали, уже решили ехать дальше, а тут Шашлов на своей полуторке. Он в кабине один, и сверху — никого. Выскочил из машины, пилотку о землю. «Сволочь!» — кричит, ругается, лицо страшное, пистолет у меня просит. Спрашиваю: что случилось? А он одно: дайте наган, вернусь, найду, догоню его! Наган я ему не дал, и когда он малость успокоился, то поведал следующее. После очередной бомбежки Квашенкин в кабину к нему не сел, а устроился вместе с семьей в кузове: так, говорит, самолеты лучше видно и слышно. И только проехали несколько километров, стучит сверху в кабину. Остановились, снимает Квашенкин с кузова несколько чемоданов, не знаю, своих ли, нет ли, ссаживает семью и заявляет, что они дальше не поедут. Здесь останутся. И мне тоже советует. Схватил тогда Шашлов заводную ручку и на Квашенкина, а у того уже и наган в руке. Тем и кончилось: шофер подсадил в кузов беженцев сколько мог — и за нами. Пытались мы, — продолжал свой рассказ Новиков, — посадить семьи в поезда, но сделать это удалось уже только в Орше. Машины там замаскировали. В Москве один день пробыли, а затем с воинскими эшелонами в Оршу, к машинам. И теперь вас разыскиваем. Здесь тоже горя хлебнули: нас за дезертиров принимали. Выручало то, что не в одиночку мы, а вроде отряда.

Из штаба фронта прибыл связной с пакетом. Я вскрыл пакет, фронт приказывал штабу бригады стать в лесу, что в семи километрах юго-восточнее города Демидова; полкам и батальонам обеспечить инженерное прикрытие рубежа Витебск — Орша и направление от Витебска на Велиж и подготовить к взрыву сооружения и отдельные участки железной дороги и шоссе Витебск — Смоленск. Взрывать по согласованию с командирами действующих на эти рубежах общевойсковых частей, а при отсутствии наших войск — в случае выхода головных подразделений противника к заграждениям — действовать при необходимости как пехота. В том же пакете были наряды на оружие, боеприпасы, мины и взрывчатку.

Я посмотрел на часы: четверть пятого. Будить ли Аксючица? Ведь он только что лег. Решил дождаться утра, но к исполнению приказа приступить немедленно. Вызвал интенданта бригады Ключникова, начальника боепитания Ивана Бутенко, командира автобата, поднял некоторых командиров своего штаба и отдал распоряжения.

Ключникову лет под сорок, худощавый, бритоголовый, с приятными чертами лица и с постоянной улыбкой на губах; Бутенко — крепыш среднего роста, с густым, почти шаляпинским басом, показавший себя смелым командиром-воентехником с самых первых часов войны.

Ключников безапелляционным топом заявил, что надо изменить сроки доставки оружия и мин, так как машин явно недостаточно.

— Пересчитайте и сделайте так, чтобы хватило, — возразил я.

— Но я уже все продумал: машин не хватит!

— Продумайте еще раз: вы начальник службы, сроки доставки, как и получения, определены штабом фронта, и ни одной машины прибавить не могу, они нужны для переброски людей.

— Но это же невозможно.

— Товарищ Ключников, отступать и дальше нам тоже невозможно.

— Да, но вы еще не сообщили о приказе фронта майору Аксючицу! Должен же быть какой-то здравый расчет. И задачу мне может ставить только командир бригады, а не…

— А не какой-то новоиспеченный начальник штаба! Так? — закончил я за него и продолжил: — Тогда разбудите Аксючица и скажите ему об этом сами.

— Да я не то хотел сказать, но все же…

— Тогда не теряйте времени!

Продолжая ворчать, Ключников и Бутенко пошли к выходу. Уже вслед им я бросил:

— Запомните, если не знали: начальник штаба отдает распоряжения и от имени командира части. И не загоните машины и взрывчатку под бомбежку или к немцам в руки — сейчас сам черт не разберет, где свои, а где противник. С машинами пошлите командиров, не хватит своих, добавлю.

— Да нет, товарищ начальник штаба, ведь я, понимаешь, без обиды, я только хотел сказать, что трудно.

— Согласен с вами, но сейчас всем трудно.

Светает. Едва различимые в поголубевшем небе, бредут на запад перистые облака. Тишина. Неподвижна листва берез, серебром блестит роса. Из оврагов выползают мелкие клочья тумана, цепляются за кусты, медленно тают и исчезают. Над Смоленском дымы затухающих ночных пожаров.

Из школы вышел Аксючиц.

— Пять часов. Почему не спите?

Я рассказал о ночном распоряжении штаба фронта, о своих указаниях, о том, что вернулись из Орши машины, отвозившие семьи с границы, и что один из командиров оказался мерзавцем. На вопрос Аксючица «кто таков?» ответил: «Так, дрянь, лентяй, бабник и паникер».

Прошли в штаб. Майор прочел документы, отданные мною распоряжения. Вернулся на крыльцо, сел на ступеньку и разложил на коленях карту. Долго задумчиво смотрел в сторону Смоленска, а потом как бы очнулся:

— Сейчас же послать командиров на рекогносцировку заграждений и разведку мостов и бродов! Задачи, поставленные штабом фронта, поняли хорошо, распоряжения ваши тоже правильны. Однако в дальнейшем в таких случаях докладывайте мне, ведь я же здесь.

— Я не хотел будить.

— Надо будить. Солдат на службе двадцать четыре часа в сутки, а на войне — все двадцать пять. И еще. Отрабатывайте сухой штабной или командный язык: в отданных вами распоряжениях есть лишние слова. Нужно, чтобы все было предельно кратко и предельно ясно. А то был у меня в прошлом году такой анекдотический случай: послал на один из участков своего представителя, а через несколько дней получаю от начальника того участка телеграмму: «Ваш представитель внес неясность в ясные вопросы, прошу выслать другого». Другого не послал, поехал сам. Так это в мирное время, а сейчас война. Почитайте наставление по полевой службе штабов, я вам достану. Вот так-то, батенька мой, как говорит Меренков. А кстати, где он?

— Спит. В машине.

— Ясно. Солдат спит, а служба идет. Давайте и вы спать.

— Я потом. Вы же сказали, что солдат на войне двадцать пять часов в сутки.

— Хорошо, что запомнили. Только в сутки, а вы без сна уже трое суток. Берите пример с Меренкова. — И, улыбнувшись, добавил: — Только не во всем! А понадобитесь, дежурный разбудит.

Я ушел в штаб, расстелил на полу шинель и, положив под голову полевую сумку, провалился в небытие.

Штаб бригады на новом месте, в мелком и сыром кустарнике близ Демидова. Ночь черна, хоть глаза выколи, чуть ли не над головой темные, лохматые тучи. Слабо моросит мелкий, нудный дождик. Даже в кабине машины холодно от промокшей шинели. Откуда-то издалека глухо доносится рокот боя. Днем горели хлеба и деревни, но все накрыла ночь: от дождя и эти зарева потухли. Холодно. Не заснуть. А каково бойцу, тому самому, который стоит сейчас у заложенного фугаса или на проходах в минном поле? Один, ну, двое-трое, а в этой чернильной мгле где-то рядом бродит смерть. И никто толком не знает, где свои, где фашисты и кто сейчас может выйти к тебе. Открыть пли закрыть проход в минах запасными минами — вот они, готовенькие! Если же не успеет, то за неисполнение боевого приказа может быть и военный трибунал со всеми его последствиями. А ведь он совсем не трус, этот сапер, он, может быть, смелее многих других. Однако притаился во мгле, один на один с блуждающей где-то смертью; сам промок, но бережет от дождя па всякий случай спички и конец бикфордова шнура и до боли в глазах смотрит в ночь, слушает темноту…

Шофер рассказал, что Меренков, возвращаясь из Смоленска через Рудню, приказал остановиться. Забрал свою флягу и отправился в станционный буфет в надежде «подзаправиться». В это самое время на Рудню, как раз на станцию, налетела большая группа немецких бомбардировщиков. Началась страшная бомбежка, а на станционных путях стояли эшелоны с эвакуированными детьми. Их вразнос. Стоны, крик, плач, дети мечутся, кричат, падают и больше не встают. Среди этого ужаса к машине, как всегда бесстрашно, подошел Меренков и, забрав шофера, побежал на станцию, в эту круговерть огня и смерти, в надежде хоть как-то помочь детям, по как, он вряд ли сам представлял. Одни вагоны вдребезги, другие горят, и всюду страшный крик: «Мама! Мама!»

Погрузили шофер с Меренковым раненых ребятишек и отвезли в больницу. Когда вернулись, самолеты уже ушли. На станцию набежал народ — не до своих домов. Стали проверять уцелевшие и поврежденные вагоны, выносить детей. Меренков постоял у вагонов и сказал шоферу: «Запомни! На всю жизнь запомни. И не будет большего греха, если когда-нибудь забудешь или простишь».

Аксючиц уехал в Витебск еще с утра, и до сих пор его нет. Как бы не стукнуло где, везде-то он лезет.

Нарастая, приближался рев самолета. Ближе, ближе, вот мелькнул он над самыми головами, даже ветром обдало, и исчез во мраке.

— Долетаетесь, — проворчал шофер Гавриленко. — Как вы думаете, товарищ начальник, чью сторону на деле займут теперь англичане и американцы?

— А ты съезди к ним на своей полуторке, они тебе враз подробно доложат. Но, впрочем, не жги бензин попусту: все равно надуют. Англия уже порядочно с немцами в состоянии войны. Вот именно — в состоянии: если бы действительно воевала, не решился бы Гитлер до поры до времени нападать на нас и вести войну на два фронта. И когда это Англия сама и по-настоящему воевала? Всегда норовила чужими руками жар загребать, да и американцы вообще не вояки. Вернее всего, мне кажется, что и те и другие в контакте будут выжидать, приглядываться да примеряться, чья сторона берет. Им и с Гитлером договориться труда не стоит: одного поля ягоды, только грядки разные.

Светало. Уходили ночные черные облака. Кругом по горизонту вилась слабая дымка от вчерашних и ночных пожаров. Я прошел к дежурному по штабу. На полпути, чуть не сбив меня, «эмка» Аксючица с ходу врезалась в кусты. На переднем сиденье безмятежно спал майор. Шофер, выбравшись из зарослей, принялся маскировать машину.

— Спит праведник, — вполголоса произнес он. — Так трясло в дороге. Темень, фары не включишь — под самолет попали. Фашист два захода сделал, из пулемета поливает, а он спит. Вот, любуйтесь, пока бесплатно показываю. Война кончится, за один взгляд на такого майора три рубля брать буду! Да, впрочем, какой с него спрос: трое суток без сна.

Побывав у дежурного, я забрался в кузов своей полуторки, зарылся в мокрое сено и мгновенно заснул.

— Ну, батенька мой, кончай ночевать! — разбудил меня Меренков, — Вставай, Аксючиц приехал. Надо подготовиться, обстановку доложить и вчерашние решения, а то ведь без него распорядились.

Я проспал час и потому поспешил к дежурному; может быть, за это время есть что-либо повое. И уже позади услышал, как Меренков выговаривал Гавриленко:

— Это вот… как его… ты мне смотри в оба! Если случаем его не убережешь, шкуру спущу.

А через несколько минут я уже застал Меренкова безмятежно спящим в своем пикапе. Хотел будить, но меня вызвал Аксючиц. Я доложил, что фронтовым транспортом доставлены еще противотанковые и противопехотные мины, винтовки и большая партия ручных гранат. Очень осложнилась обстановка под Красным и в районе Витебска: немцы сильно нажимают на этом участке. К исходу дня получен приказ начальника инженерных войск фронта генерала М. П. Воробьева — полностью приготовиться к взрыву железной дороги, туда выслали Макаревского, он не подведет. В связи с отходом наших войск мы с Меренковым подготовили вот здесь, я показал на карте, перегруппировку частей бригады.

Аксючиц, бегло проследив за указкой, сказал, что решение правильное. Он сам был во всех частях бригады, был и в Витебске, там крайне тяжело, и, вероятно, город оставим. Приказал со штабом в этом кустарнике не задерживаться. Если в штабе фронта разрешат, будем перебазироваться, и надо подобрать место, лучше два или три. Просматривая документы штаба и распоряжения частям бригады, Аксючиц отругал меня, а потом капитально «выдал» Меренкову как опытному командиру, обязанному поправлять молодого начальника штаба. Дело в том, что, получив приказание Воробьева, я разослал распоряжения частям бригады с такой формулировкой: «Начальник инженерных войск фронта генерал Воробьев приказал…», а надо было писать: «Командир бригады приказал…»

— Поймите раз и навсегда: вы единственное лицо в бригаде, которое имеет право и даже обязано обращаться к войскам только от имени командира бригады. Даже если в мое отсутствие обстановка заставит вас принять самостоятельное решение, то и тогда, отдавая его, следует писать: «Командир бригады приказал…»

Когда я выслушивал эту нотацию, хитрый Меренков попытался незаметно скрыться в кусты, но был пойман Аксючицем с такими словами:

— Говорят, товарищ Меренков, в какой-то профессии самым главным считается умение вовремя смыться. У вас это не получится — не та комплекция! Поймите, — обратился он уже к нам обоим, — дело здесь не в моей амбиции. Отданные вами распоряжения читают командиры полков, их начальники штабов. Они у нас кадровые командиры — и вдруг распоряжение вышестоящего штаба с нарушениями положений штабной службы. Каково! И весь ваш авторитет сразу насмарку. А ведь это авторитет всего штаба, признак наличия пли отсутствия порядка в соединении. Понятно?

— Понятно.

— Ну и хорошо, вроде договорились. А теперь слушайте. Сейчас еду в штаб фронта. Держите устойчивую связь с нашими частями и с общевойсковыми начальниками, следите за обстановкой сами: надеяться на информацию сверху особенно не приходится. Держите наготове в машинах минный резерв с саперами для маневра. Для штаба лучше подобрать место километрах в шести восточнее Демидова, там старые леса, начинаются. Но пока штаб не перемещать, тылы держать свернутыми и тоже пока не перебазировать. Следите за порядком: сегодня, вероятно, авиация противника будет еще активнее. И еще. Сформируйте роту управления в составе трех взводов — разведки, управления и хозяйственного. Резерв командиров при штабе бригады сегодня же направить в полки. Ясно? Ну, так исполняйте.

Над дорогой стоит, не оседая, пыль. Повозки, машины, тяжелая артиллерия на тракторной тяге, санитарные двуколки, женщины, старики, дети… Всех поглощает пыльный, жаркий тракт. Слева далекий, но сильный бой. Иногда, будто пущенный на пробу, прошуршит над головами немецкий снаряд, вырвет из пыльной дороги пламя, завизжат осколки, кто-то закричит, в ужасе забьются в упряжке раненые кони, остановится и вспыхнет подбитая машина. И опять сомкнется страшный поток, и снова заклубится над дорогой пыль, отмечая горький путь тех, кто, выполняя воинский приказ или так, сам по себе, уходит от плена, от смерти, от ужаса. Закатное солнце смотрит сквозь дымку тускло, безразлично: что ему до людских страданий?

Ко мне подошел военинженер Козлов, начальник связи бригады.

— Нет больше сил быть с такой связью: провода нет, что был, или порван, или преступно брошен при отходе.

— Возьмите, пока еще не отправили, командирский резерв и используйте его в качестве командиров связи. Дайте им несколько машин-полуторок да пожестче требуйте со своей службы. Правда, майор Аксючиц приказал этот резерв откомандировать в полки, но куда тут отправлять, когда все смешалось! А без связи нельзя, у немцев радио чуть ли не в каждой роте, у нас же пока и в бригаде нет.

Приехал пропыленный и злой Аксючиц и еще из машины крикнул:

— Начальника штаба ко мне!

Я подбежал.

— Из штаба фронта ничего? Остальное все сам знаю, везде был, к сожалению, все сам видел. Новое место для штаба выбрали? За Демидовом, говоришь? Отдельно стоящая школа в шести километрах восточнее города? И лес недалеко? Сейчас же снимайте штаб и перебазируйтесь туда. Здесь оставьте пока командира-маяка с машиной. Резерв отправили? Нет? Очень хорошо, используйте его в связи, сообщите в полки. Опять отходим.

На мой вопрос о Витебске Аксючиц ответил:

— Оставили Витебск. Чертовски тяжело там было. Я еле вырвался. Берут техникой, численностью, наглостью, давят авиацией, но наши бьются насмерть, до последнего, без приказа не отходят. Однако мало людей, мало боевой техники. А где Меренков?

Я сказал, что он уехал во второй полк к Карлову и хотел потом проехать в Велиж. Аксючиц сообщил, что Велиж горит, его бомбят, много жертв. Он перехватил на марше батальон Большакова и отправил в Велиж спасать людей и тушить пожары, по кругом огонь и толку мало. Отразите это в донесении фронту, приказал он мне. И еще: под Суражом на охранение от полка Большакова наткнулись немцы — одни танк и четыре мотоциклиста. Саперы — молодцы, не растерялись, впустили немцев на мост и взорвали его. Это он тоже попросил отразить в донесении фронту, а также напомнить Большакову о представлении людей к награде.

— Некого представлять, товарищ майор, — вздохнул я. — Был из полка связной. Все четверо саперов во время бомбежки погибли в Велиже.

— Все равно передайте: представить посмертно. А сейчас быстро снимайте штаб.

На Демидов зашли немецкие самолеты, отбомбились и, стреляя из пулеметов, прошли на бреющем полете над шоссе. Я попросил разрешения Аксючица перебраться штабу на повое место в сумерках: к вечеру немцы не так активны в воздухе, как днем.

Майор согласился и, забравшись в свою «эмку», натянул на голову шинель, чтобы немного поспать.

Минула еще одна короткая июльская ночь. Солнце вышло из-за горизонта и поползло вверх светить новому страшному дню. Ночью Аксючиц опять ездил в полки. Вернулся утром и сразу занялся с командирами штаба бригады практической отработкой метания, гранат и установки мин. Помогал ему Вадим Макаревский.

— Ну, Чернов, держись! Имеешь шанс убить медведя! — шепнул мне Меренков. — Судя по всему, и до случайной рукопашной недалеко, раз после ночного разъезда майор сам взялся обучать штаб гранатному бою.

Занятия были прерваны налетом немецких бомбардировщиков на соседний лес. Бомбили долго, сосредоточенно. Кого они там бомбят? Всего час назад посылал проверить лес, там было пусто. Поделился своими мыслями с Аксючицем, тот высказал предположение, что фрицы либо целью ошиблись, либо, может быть, нас нащупывают. Последнее оказалось более вероятным: примерно через час со стороны фронта прилетел на бреющем полете учебный самолет У-2, покружил над разбитым лесом и прошел прямо к нашему штабу. Низко, почти цепляясь за школьные березы, пролетел над штабом, потом еще раз. Было отчетливо видно, как пилот и штурман разглядывают школу и штабные машины, обмениваясь какими-то жестами. Сделав над нами очередной круг, все так же на бреющем полете самолет ушел в сторону фронта. Очень подозрительными показались мне и красные звезды на самолете, и направление полета. Аксючиц согласился со мной: очевидно, прилетали немцы на нашем, захваченном ими самолете, проверяли результаты бомбежки леса, убедились, что сработали впустую, и потому с пристрастием поинтересовались школой.

— Снимайтесь со штабом в лес! — приказал майор. — Через полчаса чтобы ни одной живой души здесь не было. Для перехвата наших нарочных выставить маяки на дорогах подальше от школы.

Час спустя штаб биваком расположился в лесу, в трех километрах от школы. И вот, сметая и саму школу и березы вокруг, зависли над ними двенадцать «Юнкерсов-88».

Вернулся Меренков и доложил Аксючицу, что дела наши плохи: связи со штабом фронта или еще каким-либо штабом рангом ниже нет. Мотался на машине, сам определяя, кто и где находится. Сураж и Велиж пали. Противник продвигается быстро, местами почти без боя. Где совместно с остатками наших войск, где самостоятельно отдельные подразделения полка Большакова ведут бои, но тоже вынуждены отходить. Мосты взорваны, проходы в минных полях закрываются минами. Фугасы на железной дороге и на шоссе Витебск — Смоленск в основном взорваны. Отдельные снаряды, правда, не взорвались, что-то подвело, но времени на переоснастку у красноармейцев не оставалось. Заряды замедленного действия установлены, замаскированы хорошо. На железной дороге, кроме нас, подрывными работами занимаются железнодорожные войска и еще кто-то. Комбаты докладывают о больших потерях, но точное число погибших назвать не могут: люди отходят разрозненно, может, многие и живы.

— Почему хромаете? — спросил Аксючиц.

— Так, ушиб, близко разорвался снаряд.

— Что посоветуете?

— Не знаю, — ответил Меренков. — Но мне представляется, что ночью мы будем отрезаны. Затянут нам петлю на шее. Да и связь с полками не потерять бы, тогда они вообще не сориентируются.

Неожиданно со срочным пакетом прибыл связной из штаба фронта. В пакете подтверждалась общая обстановка на участке нашей бригады и приказывалось выходить из полуокружения, а через сутки, к рассвету, сосредоточить бригаду в районе города Торопец. Задача — обеспечение заграждений южнее и западнее Великих Лук. Мотоинжбат должен войти во фронтовое подчинение, форсированно прибыть под город Белый и прикрыть его с юго-запада минными заграждениями: наших войск сегодня там не было.

Подошел представитель штаба фронта. Положение бригады и суточную сводку он получил, и ему надо ехать, поскольку позже он может уже и в объезд не успеть. Спросил, будет ли Аксючиц еще что-либо писать генералу Воробьеву. Майор ответил, что писать некогда, и просил передать на словах, что приступает к выполнению задачи немедленно и ждет, чтобы под Торопец или Великие Луки на фронтовых машинах доставили мины, взрывчатку, проволоку, патроны, гранаты. На вопрос, кто его сопровождает, связной ответил, что он едет на грузовой машине только вдвоем с шофером. Аксючиц стал ругать фронтовое начальство связи и приказал мне выделить товарищу трех бойцов, ручной пулемет и гранаты про запас.

Быстро наступали сумерки. В поблекшем небе проходили немецкие самолеты и бесприцельно бомбили лес.

Аксючиц, Исаев, Меренков и я забрались в «эмку» майора. Снаружи нас плотно замаскировали плащ-палатками, и мы зажгли внутри свет. Аксючиц расстелил на коленях карту и поинтересовался, какая связь с полками, после чего приказал: письменные распоряжения не отдавать — может перехватить противник; задачи ставить только через командиров, в устной форме; в каждую машину связи — по ручному пулемету, запас гранат и бутылок с горючей смесью. Полку Большакова выйти в район Великих Лук и, не ожидая сбора всей бригады, связаться со старшим войсковым начальником, встать на заграждения по его указанию. Мотоинжбату действовать соответственно полученному указанию фронта. Карлову стянуть полк в кулак и следовать форсированным маршем, приняв людей на машины. Прибыть за нами под Торопец одновременно со штабом бригады. Штабу сниматься через час и следовать по дороге мимо Лукина, оставляя противника слева. Марш вдоль фронта, если таковой существует, — полтораста километров. Людям машин не покидать, шоферам в особенности. Обеспечить разведку и охранение, максимум внимания авиации противника. Остальное решает начальник штаба.

Я высказал свои сомнения относительно марша через Лукино: на карте дорога обозначена как строящаяся, а кругом леса, болота да реки, в том числе и Западная Двина.

— Но другой дороги не вижу, да ее просто и нет. Может быть, это лучше, — сказал Аксючиц, — За такой дорогой меньше следит вражеская авиация, и, возможно, на их картах она вообще не нанесена.

Я все же осмелился заметить, что по маршруту много пересекающих его рек и речек, мостов может и не быть, а у нас нет никаких переправочных средств. Даже если бы и были мосты, возразил Аксючиц, их наверняка бы разрушили. Интересно, какое решение в таком случае принял бы начальник штаба? В тон ему я ответил, что начальник штаба принял бы решение форсировать водную преграду.

— Правильно, начальник штаба! — воскликнул майор. — Вот начнем наступать — ведь это время придет, придет обязательно, — не будет же противник оставлять нам переправы в сохранности. Значит, предстоит или захватывать переправы, или форсировать водные преграды, и, может быть, с боем, под прицельным огнем, а пока — преодолевать. Чувствуешь разницу? Да я вот позавчера такое видел, что только ахнешь! Не поверил бы, если бы кто рассказал, ну почти как в кино. Выбирался из Витебска, да заградотряд остановил меня на шоссе и предупредил, что через Рудню я уже не проскочу. Пришлось петлять сюда, в штаб, по проселкам. На какой-то речушке — мостишко так, ерунда, сельский, горбатенький, деревянный мостик, речка шириной всего метров шесть — восемь… — И вдруг прервал рассказ. — Вы, начальник штаба, — обратился ко мне, — идите готовьте распоряжения, людей да рассылайте все быстрее.

Концовку начатого Аксючицем рассказа я узнал позже от Меренкова.

Аксючиц обнаружил в окопчике на другом, восточном берегу той речки трех саперов, как оказалось, из полка Большакова, они охраняли заминированный мост. К окопчику тянулась проводка, а в нем — подрывная машинка и несколько мин и гранат. Саперы объяснили, что если свои отходить будут, то пропустят, а потом, перед немцами, подорвут мост и объезд заминируют. Ну, а если немец откуда сам дуром выскочит, рвать будут без приказа. Отъехал Аксючиц километра полтора, вдруг слышит взрыв сзади. Вернулся, машину в высоком кустарнике оставил, а сам к мостику да в кустах на тех же саперов и наткнулся. Они сказали, что на том берегу к мосту немцы выскочили, пришлось его поднять на воздух, только вот подминировать объезд не успели. Майор подполз вместе с ними к переправе, прячась за кустиками, и видит: действительно, метрах в пятистах на взлобке стоит немецкий танк, и от взорванного моста тарахтят к нему пять двухместных мотоциклов. А один фриц на коляске с ручным пулеметом. Подъехали к танку, потолковали о чем-то с танкистами и двинулись по берегу вверх, против течения реки. У моста, как раз от опоры до опоры, среднего пролета как не бывало.

И вдруг чешет по дороге на бешеной скорости грузовая машина, по виду наша, полуторка. Подлетела она к мосту и остановилась. Вышел из кабины капитан интендантской службы, смотрит: одного пролета нет. Наши поднялись, Аксючиц кричит капитану: «Бросай и подожги машину, немецкие мотоциклисты на твоем берегу с танком». А капитан отвечает, что не с танком. а с танками. «Я, — говорит, — чуть в них не врезался, в двух-трех верстах отсюда стоят, штук десять. Но машину бросить не могу. В кузове десять ящиков с винтовками, в часть везу, там ждут, а здесь с мостом вон оказия какая». Аксючиц ему опять: жги машину, а он только бурчит под нос: не могу. Капитан прошел на мост, взорванный пролет рассмотрел, средние опоры даже руками пощупал, что-то свое кумекал. Вернулся к машине, высадил шофера и приказал ему через речку вплавь перебраться, сам сел за руль. Сдал машину метров на триста да как рванет вперед! Разогнал ее, что только духу хватило, и прямо на мост, на провал. Полуторка по инерции пролетела через него и грохнулась на другую сторону моста, лишь зацепившись задними колесами за обрез взорванного пролета. Газу, газу, только доски из-под колес — и выскочила, вырвалась на нашу сторону.

Уже на марше мои шофер Гавриленко опять спросил меня, что на фронте.

— Ничего нового. Просто, Ваня, отступление. Немцы в Витебске, в Велиже, прорвались где-то в направлении на Духовщину, куда дальше повернут, черт их знает. Сюда вырываются, нам приказано отходить на новый рубеж. А сейчас гранаты из-под сиденья давай-ка сюда, наверх.

— А что, немцы сейчас от нас близко?

— Да кто их знает, вероятнее всего, где-то слева и, наверно, близко от нас, барахтаются в лесных болотах. У нас хоть эта недостроенная дорога есть, а у них, гадов, на наше счастье, ничего, кроме полного бездорожья.

Но и наш марш по так называемой дороге был жутко трудным. Люди, измученные отходом, напряжением, бессонными ночами, бомбежками, пулеметными обстрелами с самолетов, почти на себе тащили машины через речки и лесные ручьи, выносили их из трясин и болот. В грязи, падая от изнеможения, они перестали обращать внимание на самолеты противника, и все двигались и двигались на север. Редких раненых и убитых везли с собой — останавливаться запрещено. Вдоль дороги попадались мелкие десанты автоматчиков, но по возможности мы старались не ввязываться в бой: над нами тяготел срок прибытия в назначенный район.

Прибыли вовремя. Я вылез из машины у мельницы, приказал организовать разведку и спустился под мельничное колесо умыться.

Пыль, грязь, песок скрипели на зубах, набились в уши, плотным слоем покрыли гимнастерку, брюки, сапоги, в клок пакли превратили выбившийся из-под пилотки чуб. Хотелось быстрее вымыться в студеной воде, к которой из-за копошившихся бойцов нелегко было подступиться.

Подошел Меренков. Взглянув на него, я с улыбкой вспомнил эпизод минувшей ночи. На переправе, не снимая свое кожаное пальто, полный Меренков стоял посреди реки в воде выше колен и сам указывал шоферам брод, отчаянно ругая тех, чьи машины, теряя курс, оскальзывали в более глубокое место и глохли. Показалось тогда: оторвись этот маячивший над водой шар-живот — и поплывет он к немцам, как шаровая мина.

Карлов, идущий с полком за нами, был в двух часах движения. Большая часть людей Большакова уже на месте, под Великими Луками, остальные оттеснены в направлении Белого, но связь с ними через Торопец, Оленино и Нелидово не потеряна.

Пошли вторые сутки на новом месте, но мы бездействовали, штаб фронта молчал: ни имущества, ни боевой задачи, ничего. Связались с командирами частей, оборонявшихся западнее Великих Лук, и помогли им, чем могли.

Поступило донесение о том, что общевойсковые командиры отбирают у саперов винтовки для пехоты и что враг с утра активизировался и нажимает в направлении Великих Лук.

Разгневанный Аксючиц взял с собой в машину меня и несколько командиров штаба и выехал вперед, надеясь, что фронт все же подбросит нам мины и оружие.

Остановились таким малым штабом (Аксючиц на легковушке, а я с командирами на полуторке) на большаке недалеко от Великих Лук. И еще двое суток, не различая дни и ночи, провели в ожидании имущества и распоряжений штаба фронта.

Идут небольшие операции по оказанию инженерной помощи действующим полевым войскам. Строим блиндажи, укрепляем мостики. А тут еще как будто прорвались небеса, зарядили серые обложные дожди. В лесах мокрядь, просушиться негде. Дороги раскисли и почти исчезли с лица земли: кругом вода и вода, не различить, где колея, а где дорожный кювет. Порой из этой грязи торчат трупы лошадей, остовы разбитых машин и повозок. Люди молчаливы, ни смеха, ни шуток. Злы на все, стиснуты зубы, не подойдешь. Только и радости, что в такую гниль попряталась немецкая авиация.

Недалеко дробная — то чаще, то реже — перестрелка, нередко рванет воздух взрывом снаряда. Низко, почти задевая верхушки деревьев, бесконечно ползут косматые тучи, сеют непрерывным мелким изнуряющим дождем, будто не июль на дворе, а октябрь.

Идут к переднему краю бойцы пополнения. Им навстречу бредут по грязи раненые, молча, понуро, головы опущены, на вопросы встречных не отвечают. Да и редко кто спросит; и так все знают, каково под Великими Луками.

Не на станцию, а прямо на перегон притащил и оставил несколько вагонов с ополченцами маленький маневровый паровозишко. Высыпал парод из товарняков, кто в форме, а кто и просто так, в гражданском. Жмутся под дождем, выстраиваются, а оружия маловато. Не понять сразу, кто и зачем выгрузился.

Резко усилилась стрельба на переднем крае, в дробь пулеметов ворвались частые выстрелы мелких пушек. Танки, что ли? Оставили в батальоне легковушку майора, выдвинулись вперед на двух грузовых машинах — пытаться продвинуться на «эмке» бесполезно.

К Аксючицу подошел военный и представился:

— Капитан Иванов, начальник эшелона с ополченцами. Приказано сдать в действующий здесь стрелковый полк. Не вы будете командиром полка?

Аксючиц гневно сверкнул глазами:

— Полк действующий, это не только слышно, но и видно: вот он, почти весь на виду. Но как же это вы привезли в истрепанный в боях полк почти безоружных людей?

Капитан ответил, что он вез ополчение к фронту на формирование, а на узловой станции приказали часть людей отправить сюда, прямо в действующий полк, оружие и обмундирование должны выдать здесь, в полку.

— В полку, черт возьми! Что, у командира полка тут арсенал и интендантский склад?

— Я не виноват, товарищ майор, я выполняю приказ.

— А я вас и не виню. Отдайте распоряжение: людей — в лес, рассредоточиться, но не сильно. Эшелон угнать обратно — только демаскирует. И давайте вместе с нами вперед в полк, там разберетесь.

Идем. Шагах в трехстах от нас ползут в тыл полковые конные обозы, санитарные повозки. Оглядываясь, бойцы нахлестывают лошадей, те лезут вперед из последних сил, повозки застревают, порой опрокидываются, и кажется, их уже не вытащить. Но их поднимают или вытаскивают из затянутой грязью колдобины, и они опять едут. Бредет цепочка раненых, мы понимаем, что это идут тяжелораненые, а те, кто легко отделался, они вон там, в совсем близком бою, за взгорком, который пока еще удерживается полком и откуда навстречу нам долетают пули.

Аксючиц приказал мне пройти вместе с начальником эшелона, найти командира полка и выяснить обстановку.

Командный пункт оказался совсем рядом, на другом скате овражка у высотки, столь упорно атакуемой фашистами. В глубине его у пароконной повозки сидел начальник штаба и охрипшим голосом кричал в трубку полевого телефона:

— Огня, огня дай! По высотке, по большаку, танки у него там, атаковать сейчас будут! Что? Понял? Ну, молодец! Давай по-быстрому.

Я представил начальника эшелона и спросил, где командир полка и какова обстановка.

Начальник штаба попытался вызвать штаб дивизии, но тщетно: связь, видимо, была нарушена основательно. Дивизия молчала. Тогда он пояснил, что обстановка скверная, в ротах осталось по тридцать человек и что командир полка сейчас там, в ротах. Обрадовался прибытию ополченцев, но, узнав, что они почти без оружия, сник. Тем не менее распорядился: всех с оружием сюда, бегом! Без оружия тоже человек сто сюда — от раненых оружие принимать будут, от убитых возьмут. Остальных пока в лес, держать в резерве. И опять к телефонисту:

— Дивизию давай! Береза! Береза! Наконец-то! Товарищ седьмой, я двенадцатый. У цели восемь на минном поле танки, атакуют. Три подорвались. Откуда минное поле? Ночью фронтовые саперы поставили. Атакуют, говорю. Огня, огня, говорю, надо, да из чего потяжелее. Да нет, подорвались только три танка, остальные, десятка полтора, пытаются обойти поле. Огня давай! Хорошо, малость выдержим, но давай огня быстрей. — И обратился ко мне: — Мин, мин давай, инженер, мин мало.

— Нет мин, капитан, все до одной у вас израсходовали. Фронт обещал доставить, но до сих пор нет.

— Дрянь дело! Тогда всех обезоруженных нами саперов немедленно отводи, нечего людям зря гибнуть. — И опять телефонисту: — Второй батальон давай, второй!

Я побежал к Аксючицу, сопровождаемый посвистом пуль, сухим чавканьем рвущихся фашистских мин, припадая и лавируя. Заговорила артиллерия в нашем тылу, и на позициях врага стали рваться снаряды. В двух местах за увалом поднялись густые столбы дыма: верная весточка о том, что два танка противника подбиты и горят.

Аксючиц ждал меня, сидя на подножке грузовой машины, и невозмутимо покуривал, будто сидел он не на поле боя, а где-то на завалинке. Спросил только: очень плохо?

Доложил, что удалось узнать. Майор быстро обратился к одному из стоявших в мокрой щели связных: «Слышал, атлет? Ну тогда исполняй, да пулей!»

Связного как ветром сдуло — броском вверх из щели и запетлял, как заяц, по смертному полю к недалеким кустарникам.

Шум боя вдруг оборвался и вновь вспыхнул автоматно-винтовочной трескотней и частыми разрывами ручных гранат. Из-за бугра побежала наша пехота. Усилили огонь немецкие минометы и артиллерия — уже рвались снаряды вдоль дороги и где-то в наших тылах.

— Прорвались, сволочи! — И более спокойно Аксючиц приказал: — Распорядитесь безоружных саперов отводить немедленно. Как говорил Кутузов, пока цела армия, цело и государство. А нам — под Торопец. — И, рывком сбросив с плеч плащ-палатку и не сгибаясь под пулями, побежал к мостику через канаву, где завалилась полковая пушка без снарядов и перекрыла все движение.

Кругом крики, ругань, но после вмешательства Аксючица пушка вновь поползла в общей колонне. А еще через несколько минут обе наши машины выкатили на большак и с трудом вклинились в смешанный поток пеших людей и повозок. По дороге подцепили на буксир легковушку майора. За спиной часто ударили небольшие пушки, взметнулась под разрывами грязь на дороге, сухо рвались снаряды, попадавшие в стволы деревьев. Заговорили танковые пулеметы. Мы с майором выглянули из своих кабин: метрах в пятистах позади нас стояли несколько немецких танков и воли огонь по дороге, а по склону увала развертывалась цепь вражеской пехоты. Люди побежали к лесу, стараясь укрыться. Аксючиц громко крикнул:

— Всем, сколько поместится, быстро по кузовам!

Вот так добрались до Меренкова, где нас ждал приказ штаба фронта немедленно снять с рубежа всю бригаду и следовать на восток, в район Нелидова. Об оружии и инженерном снаряжении ни слова, — значит, самому фронту тяжело.

Через час штабная колонна вытянулась из леса и двинулась на восток.

Тихая ночь с черным небом. Бесшумно скользит часовой во мгле. Изредка вспыхивают на востоке разрывы зениток, а то прозвенит в воздухе самолет противника, летящий на Сычевку, Ржев или Вязьму; глухо раздаются взрывы бомб. Иногда даже кажется, что земля будто вздрогнет, как живая, а йотом опять мертвая тишина. Аксючиц прилег на землю, я сижу рядом. Тревожно: пришли в заданный район, но связи со штабом фронта пока пет.

Заговорил с Аксючицем о возможности пройти с группой командиров и бойцов-добровольцев в разрыв фронта в тыл противнику и организовать там диверсионный отряд.

— В принципе, конечно, возможно, — улыбнулся Аксючиц, — но здесь есть три обстоятельства: фронт давно как решето, так что окно организовывать не придется. Второе: кто вам это разрешит? И третье: кто даст вам этих командиров? Ну и вообще: как быть войскам, если все начальники штабов уйдут партизанить? Конечно, ваше желание похвально, но неуместно — ни по времени, ни при вашей должности. Вот если, не дай бог, попадем мы в окружение и не сможем к своим пробиться, тогда и попартизаним. Вы посмотрите лучше, сколько звезд па небе… — Аксючиц перевернулся на спину и закинул руки за голову. — А ведь, говорят, у каждого человека есть своя звезда. Вот и вы не предполагали, что будете начальником штаба бригады, а, наверное, это судьба или звезда ваша.

— Это, товарищ майор, крест, а не звезда.

— Может быть, и крест, но уж коли он вам выдан, то и надо не стонать, а нести его с честью, с достоинством. А теперь давайте поупражняем серое вещество головного мозга. Вот говорят, что Вселенная бесконечна. Вы не пробовали представить себе это конкретно, зримо? А я, грешным делом, пробовал: лечу мысленно до первой звезды, а где-то страшно далеко вторая. Доберусь до второй, а там уж совсем у черта на куличках маячит третья — и так без конца. Но ничего у меня из того упражнения не получилось, не могу представить бесконечность, непостижимо сие уму человеческому.

Светало. И только повеяло утренним ветерком, как потянуло из гущи леса трупным запахом.

— Это тоже из области бесконечности, — заметил, морщась, Аксючиц. — Жили люди, жили лошадки и вдруг ушли из жизни. Куда? Люди — в неглубокие братские могилы, а кони так и остались разлагаться под солнцем. Ну, а с точки зрения доморощенной философии, ушли люди в бесконечность. Да и с любой точки зрения: ушли в землю, а она вечна, как сама Вселенная. Вот и выходит, что ушли они в бесконечность. А мы с вами пока толкуем о том, как представить ее себе. Вот она, перед нами, в ее самом тяжелом, неприглядном виде… Так, значит, в судьбу, в звезду свою не верите? Я тоже не верю. А скажите, Чернов, это правда, что у моего начальника штаба есть какой-то талисман?

— Да нет, никакой не талисман. Просто, когда в ночь на двадцать второе июня грузили семьи в машины, сунул мне сынишка в руку серебряный рубль двадцать второго года чеканки, вот и вожу его с собой, тем более что двадцать второго сыну исполнилось четыре года.

— Все равно талисман. И хорошо. Берегите. И дело не в нем: просто, когда с тобой рядом что-то родное, легче. — И вдруг переключился совсем на другое: — Мне говорили, что ваш отец архитектор? Да? Так просто… Попалась мне сегодня рваная и полуобгоревшая книжонка, даже автора не видно, потому и вспомнилось о вашем отце. Так вот, этот безымянный автор высказывает мысль, будто архитекторы, как и некоторые другие ученые мужи, народ весьма рассеянный. Иногда, проектируя многоэтажное здание, забывают, что в нем должна быть лестница. Только вы не обижайтесь, это ведь шутка… Да, стоянку нам действительно надо менять, падалью прет из леса невыносимо. Но придется ждать, пока фронт разрешит… А за что ваш отец еще в двадцать пятом году получил орден Трудового Красного Знамени?

— За восстановление грозненской нефтяной промышленности, орден за номером одиннадцать.

— Наверно, сейчас большой начальник?

— Нет. Работал с Косиором. Отец всю жизнь был очень скромный. Знаете, есть такая категория людей, которые служат как бы проводниками для других. Может, это и к лучшему, в тяжкие годы мало кто из его начальства устоял на ногах.

— А почему же вы не вступаете в партию? — спросил меня майор.

Я ответил, что мне двадцать восемь лет, из комсомольского возраста вышел и на принадлежность к партии у меня свои взгляды: идущий в партию должен принести с собой что-то важное, убежденное, отстоявшееся в жизни. Отцу было что нести: репрессии за участие в студенческом движении, маршевая рота, полковой комитет, революция. Разве можно сравнить с чем-то в моей жизни? Я еще пацаном ходил на открытые партийные чистки, где четко говорилось голосом народа, кто достоин быть членом партии, а кто нет. Часами, запрятавшись в угол, сидел и слушал, впитывая практическую политграмоту.

Майор встал, прошелся по поляне, посмотрел на светлое уже небо и спросил, каковы наши потери в бригаде. Я ответил, что около полутораста человек убито, немногим более двухсот ранено и несколько человек пропавших без вести.

— А каковы потери противника от действий бригады за то же время?

— Если верить донесениям наших частей, то на минах — полтора десятка танков, два десятка машин с техникой, людьми, разным имуществом и, кроме того, около трехсот вражеских солдат и офицеров. Это если верить донесениям, — повторил я.

— А вы что, тоже относитесь к той категории людей, которые утверждают, будто нигде так не врут, как на войне?

— Да. Меня этому научил первый месяц войны.

— Что ж, в известной мере вы правы. Я допускаю, что в донесениях наших частей может встретиться и преувеличение потерь противника. Кто считал, сколько фрицев убито или ранено во время отступления? Ведь порой так отходим, что не до статистики. А вы как начальник штаба должны хоть по наитию учитывать все эти нюансы. Понятно, иногда батальон или полк выдает желаемое за действительное. Ведь не донесут же мертвые, сколько убили они сами до того, как их снесло пулей или сразило осколком. Вот и сейчас, мы не знаем, сколько подорвалось на оставленных нами где-то далеко минных полях и фугасах. Да, много всяких «но». Так что нам с вами остается одно: верить донесениям, как относительной истине, и жестко следить, чтобы, продвигаясь по инстанции к нам, не распухали бы данные о потерях противника в промежуточных наших штабах. Что-то, может, и подзагнули, где-то чего-то не учли, но в среднем примерно так оно и есть.

Услышав окрик часового, Аксючиц послал меня узнать, кто прибыл. Я привел представителя штаба генерал-майора Ермолаева. Поздоровавшись, генерал предупредил, что он к нам всего на несколько минут: обстановка под Белым резко ухудшилась, немцы выходят к пригороду, а город почти не прикрыт. Противник интересуется Белым как узлом дорог с выходом на Ржев, Калинин и Клин, в обход Москвы с севера своей левой клешней. Из Ржева с задачей задержать и разбить противника за городом вышла резервная, сформированная из корпуса 30-я армия. В самом Белом она форсирует реку Обшу. Река невелика, но там единственный мост.

— Моста нет, — позволил себе перебить Ермолаева Аксючиц. — Он был заминирован, подготовлен к взрыву и вчера во время его бомбардировки немцами взорвался от детонации. Сейчас мы возводим там низководный мост. Работам мешают авиация и артогонь противника.

— Значит, обстановка еще хуже, чем предполагают у нас в штабе фронта. Так вот, вашей бригаде генерал Воробьев ставит следующую задачу: обеспечить армии постоянное и устойчивое пользование низководным мостом, который вы делаете сейчас, навести еще такой же мост как запасной и пару ложных. Лучше возводить мосты затопляемыми. Надежно обеспечить их охрану, организовать на переправах комендантскую службу. Далее: вывести из боевых порядков свои части, находящиеся сейчас западнее Белого, и всей бригадой встать на возведение запасного рубежа Тридцатой армии, прикрывающей город.

С двадцать первого июля Тридцатая армия входит в состав Западного фронта. Действовать в полном контакте с командармом Тридцатой, но оставаться в подчинении фронта. Небольшой оперативной группе вашего штаба встать в самом Белом, остальной части — в ближнем тылу. Повторяю: город бомбят, он плотно обстреливается артиллерией противника.

Ермолаев, явно торопясь, уехал.

— Дела, видимо, действительно плохи, раз уж генералов используют как офицеров связи, да и то только с устными распоряжениями, — размышлял Аксючиц вслух. — И Тридцатую армию вводят, по существу, на встречный бой прямо из резерва. А с другой стороны, пока есть резервы, армия цела и, значит, общее сражение еще не проиграно. А на нашем участке трудно еще и потому, что, думается, мы оказались в полосе направления главного удара противника. Ну, ладно, давайте вашу карту, — обратился он ко мне. — Решаю так: резерву форсированным маршем следовать на Белый и сосредоточиться здесь. Всем двигаться только лесными дорогами, на большак не вылезать. Там и без нас толчея будет, армия идет, не полк. Вам с небольшой группой командиров разведки, оперативного отдела и связи с минимальным охранением следовать со мной непосредственно в Белый. Остальному составу штаба, тылам, батальонам Норейки и Карлова, ни в коем случае не заходя в город, выйти в район Комаров и Шайтровщины, они почти рядом, и встать там. Выход через полчаса. Поднимайте людей.

В те июльские дни Белый был страшен. Немцы рвались к сходящемуся в городе узлу дорог от Смоленска, Вязьмы, Сычевки, Ржева и Нелидова. Немецкие снаряды и бомбы в пыль стирали еще вчера чистенький, бело-зеленый, живой и радостный городок. Жестокими были бои в воздухе — хозяйничал противник, но летчики нашей авиации сражались с превосходящими силами врага героически, немецкая авиация действовала с методичностью маятника: одна волна отбомбит, отстреляется, через час жди другую. И все равно непрерывно идут люди через полыхающий огнем и дымом, ставший черным город Белый, идут, чтобы, пробившись через него, врыться в землю и встать насмерть. Молча, стиснув зубы, держась за лафеты орудий, мертвой хваткой вцепившись в постромки конных упряжек, бегут бойцы и исчезают в грохоте разрывов, в пыли обваливающихся зданий. Исчезают, чтобы снова возникнуть в стремительном броске через простреливаемый пустырь у кладбища по ту сторону города или навеки остаться у переправ, на улицах Белого, в пепле пожарищ.

Переправы держат и войсковые саперы армии, и саперы полка Большакова. Они не отчаиваются даже тогда, когда немецкие бомбы рвут у них под ногами только что наведенные мосты. Им, саперам, ни на минуту нельзя остановить войска у переправы или остановить пылающую автомашину на мосту или бьющихся в агонии лошадей артиллерийской упряжки. В крови, в ранах, ссадинах и ожогах, разбирают они горящие здания, бегом несут к реке тлеющие бревна, лезут в воду, чтобы заделать пробоины в мостах, наводят новые звенья, и вдруг кто-то, тихо охнув (пуля или осколок?), исчезает в воде. И тихая Обща разносит их тела по своим мелким июльским плесам…

Армия прошла через город и остановила противника, а местами даже несколько потеснила его. Стихло в воздухе. Одни саперы, балагуря у мостов, курят и поглядывают на небо: не вынырнул бы неожиданно с большой высоты стервятник. Другие помогают похоронной команде — бродят по улицам, разыскивают погибших, хоронят в братских могилах на окраине города, где кладбище.

— Вот так-то, начальник штаба. А ты партизанить просился.

Мы с майором шли по бывшим улицам бывшего города, который обозначился теперь лишь почерневшими фундаментами да печными трубами. Обходили многочисленные воронки: то поменьше от снарядов, то гигантские от тяжелых авиабомб. Маячили на пути полуразрушенные домишки, какие-то сарайчики, остатки заборов, одинокие ворота, как памятники жизни, бурлившей здесь сутки назад. Сиротливо стояли чудом уцелевшие несколько двухэтажных зданий в центре города на левом берегу Обши.

Подошли к своему штабу, вернее, к его оперативной группе, расположившейся в деревянном рубленом домишке с сараем и каким-то навесом. Под него поставили и замаскировали жердями машину, с тем чтобы при необходимости завести мотор и, не разбирая маскировки, вылететь пулей на улицу, благо домишко на самой окраине.

Просмотрев донесения, Аксючиц вдруг попросил меня достать бритву и узнать, нет ли среди бойцов бывшего парикмахера. Все свое у него осталось с тылами в чемоданчике. Затем подошел к висевшему на стене в рамке осколку зеркала, снял пилотку и сказал вполголоса: «Вообще в условиях войны лучше без шевелюры».

Я взглянул на черно-смоляные волосы Аксючица: по ним серебристой нитью рассыпалась седина, которой, казалось, вчера не было и в помине. Пояснений не требовалось: нашлись и бритва, и помазок, и мыло у запасливого бойца, отыскался и парикмахер.

А утром не только сам майор, но и вся его оперативная группа сверкали па солнце начисто бритыми головами. Аксючиц хохотал до слез: «Вот так-то оно лучше, баня реже понадобится, да и мне своих легче отличать будет».

Юго-западнее города почти непрерывно перекатывался гул близкого боя, а по центру и району кладбища на выходе к передовой, будто нехотя, лениво постреливала немецкая артиллерия. То и дело в небе показывались одиночные вражеские самолеты, следили за переправами, вели разведку, изредка и вяло бомбили пустые улицы. Город был мертв, стоянка частей в нем запрещена. Только командный пункт Аксючица по-прежнему ютился под навесом у сарайчика.

Как-то днем на позициях прокатился странный гул: будто из сухопарника мощного паровоза короткими очередями выбрасывалась струя пара. Все вскочили: что за чертовщина — железной дороги вблизи и в помине нет. Может быть, очень близко друг от друга расставили мины и поле сдетонировало? Не похоже и маловероятно. И только вечером, когда из штаба армии вернулся воентехник Кузьмин, узнали, что такой рев издала (и сразу укатила) проходившая испытания реактивная установка, любовно прозванная позже «катюшей».

Под Белым обе стороны вгрызлись в землю, и бои временно приняли позиционный характер.

B городе смыло дождями смрад и пепел, зазеленели пустые улицы. Изредка покажется одичавшая кошка, но лишь только мы позовем ее, как она стремглав бросается в бурьян или в какой-нибудь подвал. В каменном двухэтажном доме на главной улице уже вставили стекла и приступили к работе гражданские районные организации. Бригада продолжала выполнять свою задачу: минировали, посылали группы разведки в тылы противника, содержали мосты, трудились на запасных позициях 30-й армии. Но постепенно таял обстрелянный с первого часа войны командный состав: отозвали в другие части Морева, старшего политрука Исаева, лучшего командира бригады — командира ее первого полка Большакова и других. Вадим Макаревский пошел в непосредственное распоряжение генерала М. П. Воробьева.

Вернувшись из поездки по войскам и в штаб армии, ставший уже подполковником Аксючиц радостно объявил: