Саперы

Не задерживаясь, выехали с начальником инженерного снабжения армии Маркусом на склад. Кроме взрывчатки, обычных мин, взрывателей и прочего, там хранились недавно привезенные, ранее мне незнакомые магнитные мины. Плоская, в черной пластиковой оболочке мина легко умещалась на ладони — таких по карманам можно распихать не одну. В торце — глубокое круглое гнездо для взрывателя, на обороте на английском языке была инструкция.

Я спросил Маркуса, как с ней обращаться, но он тоже не знал, так как и на фронтовом складе мина была новинкой, получена впервые, а в накладных лишь было сказано, что это английская магнитная мина замедленного действия. Английский ни я, ни Маркус не знали, и мы решили, что инструкцию переведут в разведотделе.

Нашли на складе большой крепкий мешок, погрузили туда все эти мины, добавили толовых шашек. Набили еще один вещевой мешок толом, бикфордовым шнуром детонирующим, прихватили две подрывные машинки, еще кое-что по мелочам. Взрыватели ко всему этому хозяйству я распихал по карманам.

Маркус с охраной и с моими мешками полез в кузов полуторки, а я с взрывателями в карманах — в кабину к водителю, и мы поехали в штаб армии.

Инструкцию в разведотделе перевели с трудом: переводчики владели в основном немецким языком. Не будучи уверен в переводе, Варваркин приказал взорвать одну мину. Мы с Маркусом прошли к бездействующей железной дороге, нашли под откосом обгоревший скелет вагона, приложили мину, попробовали: держится магнитами крепко. Установили на взрывателе минимальное время, а сами бегом в воронку от бомбы. Взрыв прозвучал мощно, с каким-то сухим треском; вагонную раму не только перебило, но и вырвало целый кусок.

Выпал первый снег и не растаял. В ночь на седьмое ноября я дежурил по штабу. Выглянул из блиндажа — небо чистое, в звездах. Если и завтра будет такая ночь, значит, завтра лететь.

До тех пор мне как-то не приходилось летать. Военные аэродромы строил, а летать — не летал.

Днем седьмого ноября позвонил Колесов и предупредил, что ночью будет самолет и мне надо быть на «подскоке», крошечном полевом аэродроме совсем недалеко от переднего края, в девять вечера. «Подскок» точно отвечал своему названию: с глубинных аэродромов подбирались сюда в сумерках самолеты У-2, дозаправлялись горючим, принимали груз и с наступлением темноты уходили в немецкий тыл. Уходили и иногда не возвращались.

В блиндаже коменданта аэродрома я встретил четырех летчиков, все — молодые ребята лет двадцати — двадцати пяти. Там же ожидал меня и сержант из батальона Гусева, с которым я вчера познакомился. Летчики удивились, что я лечу так налегке — в сапогах и в шинели, и предупредили, что в воздухе будет мороз градусов под тридцать, но возвращаться в штаб переодеться уже не было времени. Старший пилот распорядился сержанту лететь вторым рейсом и скомандовал: «По машинам!» Мне велели грузиться в трехместный самолет.

Открыли спинку фюзеляжа позади третьей кабины, и я с трудом втиснул туда свои мешки. Пилот сел в первую кабину, штурман — во вторую, а я — в третью. Уже забравшись в свою кабину, не знаю почему, я быстро вернулся на крыло и спустился на землю. До сих пор не могу себе этого объяснить. Просто слез на землю и заявил, что полечу со своим грузом на втором, двухместном самолете, который поменьше.

Пилоты запротестовали: «Эта машина больше, у нее новый мотор, три места, а та машина старенькая».

Но я стоял на своем, и лейтенантам было трудно спорить с майором. Кончилось тем, что перетащили мешки с минами в двухместный самолет, и я забрался во вторую кабину. Штурман, почти высовываясь за ветровое стекло, водрузился ко мне на колени.

Мотор фыркнул, заработал ровно. Самолет взревел, пробежал по поляне, дважды подпрыгнул и будто повис в воздухе. Машина развернулась и легла на курс. Вскоре пилот стал поглядывать через борт. «Фронт!» — крикнул мне штурман. Стрелка альтиметра добралась до высоты две тысячи метров и дальше не двигалась.

Передний край немцев заговорил как-то сразу. Будто по команде зачертили огненные трассы с боков, сзади и впереди самолета. Казалось, что одна из них неминуемо встретится сейчас с самолетом, но мотор деловито урчал и упрямо тянул машину. Вдруг ослепительно сверкнуло, сухо треснуло, самолет словно слегка толкнуло, и слева от нас вырос в воздухе черный ватный комок дыма. Проваливаясь, самолет круто пошел в пике. Земля была уже не внизу, а впереди, затем сбоку, потом нырнула под крыло, и под ним замелькали верхушки деревьев. Снаряды зениток рвались теперь где-то вверху и сзади. Пилот повернулся и помахал рукой: фронт пройден, машина вновь набирала высоту. Внизу чернел притаившийся неведомый немецкий тыл.

Быстро стали замерзать ноги. Попробовал пошевелить ими, но почти ничего не получалось.

Летим больше часа, скоро должны быть сигналы посадки — три костра буквой «Г». А вот и они. От них взвилась обусловленная ракета, штурман тоже ответил, и мы пошли на посадку. Машина скользнула над лесом, запрыгала по припорошенной снегом поляне и, развернувшись, остановилась. От костров уже бежали люди.

Окоченев, я еле выбрался из кабины. Вытащил и мои мешки, в кабину к штурману кое-как втиснули раненого партизана, и самолет опять ушел в черное звездное небо.

Познакомившись, я предупредил, что должны приземлиться еще, и мы пошли к кострам.

Партизаны интересовались содержимым мешков, кто я и к кому прилетел. Ответил, что сапер, а в мешках — диверсионное имущество.

«Это подходяще!» — резюмировал дед с седой бородой.

Пачка «Казбека» опустела моментально. У костра стали отходить ноги, понемногу согрелся. Шло время, где-то уже минут двадцать прошло, а второго самолета все не было.

Со стороны пологого овражка, как потом выяснились, от Коньшина, подошли двое. Один партизан, видимо старший, спросил:

— Ну, как там? Тихо?

— Тихо. Ракетят где-то, но далеко. К нам, что ли? — и кивнул головой в мою сторону. Плотный, лет тридцати пяти, в гражданском суконном полупальто.

Я ответил, что к Корбуту, и назвал свою фамилию.

— Так, правильно, Чернов. Радиограмму читал. А я заместитель майора Корбута. — И тут же обратился к партизанам: — А что морозите человека? Ему еще десять верст по лесу топать. Выделяйте провожатых!

Объяснили, что должен прибыть второй самолет и оба они должны в эту ночь сделать по два рейса.

— Ну, смотрите сами, — сказал старший. — Охрану не снимать до четырех утра.

— Пока, майор! — пожал он мою руку и ушел со своим напарником в ночь.

Не думалось мне тогда, что это наша первая и последняя встреча.

Приближался шум самолета. Дали ракету. С самолета тоже ответили. Их ракета описала короткую дугу и сразу исчезла. А через какую-то минуту в небе появилось пламя: самолет горел и в крутом пике шел на посадку. Едва не зацепившись шасси за верхушки деревьев, он приземлился, чуть пробежал по земле и, ломая плоскости, завалился набок. Люди бросились к машине, помогли выбраться летчикам. Чтобы сбить пламя, в ход пошли телогрейки, шапки, просто руки в рукавицах. Огонь смяли, затушили, принялись за груз.

Выяснилось, что после выстрела ракета упала в третью кабину, загорелись обшивка и часть груза. Летчики осмотрели свою машину и приказали оттащить ее в кусты и сжечь: восстанавливать здесь было невозможно.

— Ну, майор, видно, нам с вами помирать рано, — обратился ко мне пилот. — Вот если бы так да с вашим взрывчатым грузом, что тогда? Вы как будто предчувствовали, когда перебрались во вторую машину.

Мои мешки и уцелевший груз с аварийного самолета погрузили на розвальни, запряженные мохнатой лошаденкой, и мы вместе с летчиками и четырьмя партизанами пошли в лес, к штабу Корбута. Пилот слегка прихрамывал. Как оказалось, из-за сильного огня фрицев пробиться через фронт за нами следом второму самолету не удалось и прорвались через передний край только со второго захода и в другом месте.

Пересекли заброшенную узкоколейку, миновали по паролю партизанскую засаду в густом вековом ельнике. Я узнал, что все мои саперы-разведчики разбросаны по партизанским отрядам, возглавляют там диверсионные группы и своим основным заданием не занимаются. Стала понятна и уклончивость радиограмм Корбута.

Рядом шла партизанка, молодая дивчина. Спросил: далеко ли еще? Ответила, что еще примерно верст семь. Нас обогнали сани: везли раненого. Она мне объяснила, что в штаб, в бригаду.

— Там у нас врач, из беглых пленных, — продолжала моя спутница. — Самолетов мало. Да, с ранеными плохо, с эвакуацией не справляемся. Иногда и тяжелых здесь оперируют, да с медикаментами и с наркозом тоже не очень-то хорошо у нас.

Минут десять шли молча, потом опять разговорились. Девушка рассказала о себе, об обстановке в тылу, о том, что драться приходится не только с немцами, но и с предателями и полицаями. Есть и такие деревушки, куда партизанам заходить нельзя. Вот и на днях в одном таком селе партизанские семьи карателям выдали. Пришлось сходить на операцию, да не совсем удачно. Полицаи как-то пронюхали, скрылись, как в воду канули. А семьи ихние партизаны не трогают. Старосту, правда, взяли, в расход пустили, до отряда не довели. Немцы партизан тоже в плен не берут. А если кого и схватят, все равно гестапо и смерь. Скот, хлеб с полицейских дворов забрали, по деревням роздали семьям фронтовиков и партизан, ну и в отряд, конечно.

Я поинтересовался, беспокоят ли отряд каратели. Она ответила, что бывает, но нечасто: лесов наших немцы не знают и вообще боятся сунуть нос туда, ведь в лесу каждый пень стреляет. Без предателей они в лес не ходят. Рассказала, что в отрядах большинство мужчин. Женщины к детям и к дому привязаны. Ну, и когда каратели в районе, тут и они в лес бегут. Тогда трудно бывает: и защищать и кормить нужно.

— Вот такая у нас война, — со вздохом произнесла моя спутница. И, помолчав, продолжала: — Фрицев нами, партизанами, запугали. Что ж, не без оснований. И все правильно: смерть за смерть — лагерей для военнопленных у нас нет. Вот как-то приказали взять «языка», самолет за ним обещали прислать. Пошли на комендатуру, думали коменданта взять, офицера. Но бой нелегкий получился, в свалке кто-то убил нашего «языка». Ну, мы денщика его крутили и в отряд доставили. Он до войны работал архитектором. И вышло так, что ребята, которые его брали, в армейской форме были. А как доставили к Корбуту, на нем тоже военная форма: майор. Да еще коричневый кожаный реглан! Ну, фриц и решил, что попал в армейскую часть, и со слезами на глазах умолял не передавать его партизанам. Мы ему толкуем, что уже у партизан, а он не верит. Отправили самолетом, как велено было.

Я тоже вспомнил этого архитектора: допрашивал его в штабе армии. Показания он давал охотно: вращаясь около коменданта, знал кое-что ценное.

Спросил о Корбуте. Говорит, что смелый, строгий, но не грубый. К людям присматривается, верит не сразу: может, условия заставляют, а может, таким родился.

Предысторию командования Корбутом партизанской бригадой я знал еще в штабе армии. Он возглавлял разведроту одной дивизии. В ходе нашего наступления зимой сорок первого года Корбут вырвался с ротой вперед, и немцы отрезали их. Пробиться к своим не удалось, а фронт стабилизировался. Рота в тылу противника стала партизанами обрастать, но связь с армией не теряла, связные изредка просачивались через передний край. К весне вызвали Корбута на Большую землю. Он получил задание роту через фронт не выводить, оставаться в тылу и формировать партизанский отряд. Рацию дали, обещали наладить связь самолетами. Когда он в роту возвращался, уже реки тронулись, и ему пришлось больше километра идти по горло в ледяной воде, переходя через линию фронта. Вот такой он, майор Иван Корбут.

Часа через полтора-два добрались до штаба бригады. Мне показали штабную землянку. Когда я вошел туда, пахнуло разостланной на полу хвоей, сыростью. Низкий двухскатный потолок из неошкуренных бревен, на земляных нарах поверх сена спят одетыми несколько человек. В торце землянки крошечное окошечко, перед ним стол из ящиков, а на столе — рация, еле тлеет окопная сальная коптилка. У железной печки, пытаясь растопить ее, возится парнишка лет двенадцати.

— Вам кого, майор?

— Корбута.

— Будить? Только недавно легли.

Говорю, что не знаю, делай, как у вас принято. Парнишка отвечает, что принято будить, иначе попадет.

На нарах завозились. По петлицам и кожаному пальто я определил — Корбут. Но все же спросил:

— Вы майор Корбут?

— До сих пор был я. А вы кто?

— Майор Чернов, из штаба армии.

— Так. Шура, дай вчерашнюю радиограмму!

Курносенькая девчушка лет восемнадцати, в гимнастерке и в ватных штанах непомерного размера, пошарила у рации и подала листок.

— Так. Все правильно. Как зовут?

Я назвался.

— Тоже правильно. Зачем пожаловали? Проверять или что? В радиограмме сказано только, что о задании расскажете сами, да приказано не допускать вас до каких-то операций.

Я ответил, что прилетел не проверять. Наконец поздоровались, замолчали. Разговор явно не клеился. С нескрываемой досадой Корбут спросил:

— Сейчас поговорим или потом?

Я ответил, что можно и утром.

— Ну, тогда спать. На нарах места много.

Такой прием меня не обрадовал, но что поделаешь. Я забрался в уголок на нары, повесил автомат и ремень с кобурой и пистолетом, снял меховую безрукавку и, накрывшись с головой шинелью, мгновенно заснул.

Проснулся поздновато. В землянке холодно, хотя печурка еще дымила. Вылезать из-под шинели не хотелось. Корбут сидел на нарах и внимательно слушал доклад. Речь шла о делах одного из отрядов. Из разговора понял, что старший лейтенант в пехотной фуражке — Гельфер, как называл его Корбут, — командир отряда. Разговор подходил к концу.

— Что, к нам опять начальство? — спросил Гельфер.

— Да вот майор спит. Зачем прилетел, пока не знаю. Ну, да ладно. Будет мешать, отправлю первым самолетом.

Вошел еще один партизан и доложил Корбуту, что из отряда Крылова принесли мои мешки и со вторым рейсом еще сапер-сержант прилетел, который майора спрашивает; что летчики с аварийного самолета у врача.

— Так сержант-сапер, говоришь? — оживился Корбут, — Накормить, пусть пока отдыхает. Майор проснется — вызовет. Шура, глазастая! Не заметила, какие у майора петлицы? Черные, говоришь? Попятно. А майоровы мешки сюда!

Внесли мои мешки: большой, в котором магнитные мины, и вещевой. Корбут спросил, что в них. Ему ответили, что я не велел трогать, там мины и взрывчатка.

— Толково, — улыбнулся довольно Корбут. — Патроны, соль, табак с ночных самолетов надо распределить по отрядам.

Вошел полный пожилой врач в халате поверх телогрейки, сказал, что медикаменты он получил, а вот доставленный ночью раненый вряд ли выживет. Корбут сурово напомнил ему о каких-то старых грехах и потребовал, чтобы раненый был жив во что бы то ни стало. Повернувшись к радистке, стал диктовать радиограмму. Помню, он сообщал в армию, что на участке Сеща — Жуковка с участием саперов, присланных из армии, спущен под откос товарный эшелон противника, что один самолет сгорел, летчики в бригаде, майор прибыл. В конце он просил прислать самолеты за летчиками.

Я поднялся, и Корбут познакомил меня с Гельфером. Мы сразу разговорились. Корбут молчал, изредка поглядывал исподлобья изучающим взглядом. Потом пошли умываться. Умывались на снегу, поливая друг другу. Корбут рассказывал, что отряды из местного населения стоят по деревням, в домах или в землянках, а у Крылова штаб и часть батальона здесь. Ну, а когда тяжело, то все в лесу.

К нам подошел Крылов и с ним еще люди. Позавтракали неплохо, было даже вареное мясо. Корбут справился у кого-то из сидящих за столом, поровну ли, по числу бойцов, поделили по отрядам полученное ночью курево. Ему ответили, что поделили по-хорошему, а отправлять в отряды не придется: командиры будто чуяли, сами людей прислали, да те жалуются, что маловато.

Я вышел из землянки и закурил. Через легкую дощатую дверь приглушенно доносился разговор Корбута с Крыловым и Гельфером. Речь шла о каком-то прилетавшем к ним подполковнике.

— А что? Неверно? — негодовал Корбут. — Летают, самолеты занимают, проверяют, будто мы сами не знаем, что тут делать! Прилетел, из землянки носа не высовывал, наобещал, а улетел и как будто в воду канул! С медикаментами плохо, питание для рации на исходе, второстепенных вещей, как он их тогда назвал, — соли и махорки — тоже нет. А с взрывчаткой? Говорили ему: чтобы плавить взрывчатку из снарядов, большое умение надо. И когда берем ее со старых минных полей, люди гибнут, тем более сейчас, когда все замерзло! Втолковывали ему, что немцы держат взрывчатку на усиленно охраняемых крупных складах и без больших людских потерь их не возьмешь! Наобещал, и все, вот и выходит, что только лишние слухи в армию отвез. А ребята-саперы прилетели, так и те по десятку килограммов тола прихватили. Теперь вот еще этот майор прилетел, тоже, может быть, отсидится да улетит. А зачем прилетел, черт его знает!

— Ну, это ты, Иван, может, и зря, — тихо возразил Гельфер. — Не знаешь толком, что за человек, зачем прибыл, и так сразу…

— Раз с минами, так уж определенно для дела, а не акафисты нам читать, — поддержал его Крылов.

Мне не хотелось включаться в такой разговор, и я подождал, пока вышли Крылов и Гельфер. Вернувшись в землянку, я сказал Корбуту, что пора прояснить и мое задание и положение, и что разговоры о «всяких», которые «прилетают», меня не интересуют; прошло уже больше полусуток, а мне на задание дано всего семь дней. Если же есть какие-либо претензии ко мне лично, то я готов выслушать. Корбут насупился, взгляд его скользнул по моей гимнастерке, и, увидев орден Красной Звезды (у него на груди был орден Красного Знамени), он спросил меня, за что я его получил. Ответил, что за бои на Волоколамском шоссе. Я еще раз напомнил ему, что пора и к делу перейти, и добавил, что на дружбу с ним не претендую, но приказано, чтобы бригада помогла мне в выполнении задания, этим и должны определяться наши отношения, независимо от того, кто, когда и зачем прилетел до меня. Не ожидая, видимо, такой атаки с моей стороны, Корбут, несколько смутившись, буркнул:

— Да нет, майор, я что же… Это так, накипело, знаешь ли, ты не обижайся.

Подтащили к столу мешок, Корбут развязал его, и я вытащил несколько магнитных мин. Корбут повертел одну в руках, поинтересовался устройством, спросил, какова сила взрыва. Вспомнив тот пробный взрыв, я сказал ему, что мина напрочь перебивает вагонную раму. Потом достал из кармана взрыватели и показал их. Вернулся Крылов, подошли еще партизаны. Корбута как подменили.

— Ну и дела! — улыбаясь и довольно потирая руки, сказал он. — А я ведь, признаться, майор, думал, что ты к нам того, с проверкой какой. Ну и ну! Отбой! И договариваемся: старое не вспоминать!

Вытащили из мешков все остальное: пехотные мины, взрывчатку, принадлежности. Корбут совсем в восторг пришел, но пожаловался, что в бригаде очень плохо со взрывателями. Тогда я достал остальные наборы из карманов, но к ним сразу потянулись руки любопытных, и пришлось все убрать.

— Майор, — заметил один из партизан, — вы же сапер, а везете одновременно и взрывчатку и взрыватели! Не положено, ведь опасно!

— А на войне, друг, все опасно! — бросил Корбут.

Я сказал, что надо решить, где хранить мое небезопасное хозяйство. Корбут приказал держать его, пока не уйдет по отрядам, в маленькой недостроенной партизанской баньке, в которой еще не успели сложить каменку. К баньке выставили усиленный караул, а на тропе к ней — патруль.

Корбут выпроводил из землянки всех, кроме начальника штаба, Крылова, Гельфера и радистки, сел к столу и приготовился слушать. Я рассказал, что мне велено силами прилетевших ранее саперов активизировать обучение минно-подрывному делу самих партизан, создать вокруг саперов группы инженерной разведки, тоже из числа партизан, желательно местных, и силами таких групп вести разведку тыловых рубежей противника, охраны дорог и мостов, железной дороги, проверить состояние нашего прошлогоднего рубежа по реке Десне, а если можно, то и по Габье. Потом надо решить, как будем использовать магнитные мины, учитывая, что хотя в обращении они и просты, все же людям надо подробно объяснить. Попутно со всей этой работой необходимо по возможности вести и общевойсковую разведку: устанавливать дислокацию, численность и передвижение войск, работу железных дорог и характер грузов. Ну, и в связи в этим решительно изменить использование армейских саперов.

Корбут взъерошил волосы, задумался. Оглядев присутствующих, сказал, что задание, конечно, не из маленьких и с саперами он действительно допустил промашку, распределив их по отрядам и используя в составе диверсионных групп. Это он обещал исправить. Его удивило, что на такое большое задание дали всего семь дней. Я уточнил, что неделя — это мне, для начала, для организации (как выразился, отправляя меня, полковник Варваркин: «Для того, чтобы заварить кашу»), а армейские саперы останутся здесь столько, сколько этого потребует дело.

Корбут приказал вызвать к утру из отряда лейтенанта, прилетевшего вместе с саперами. Некоторых из них он уже собирался представить к правительственным наградам. Поинтересовался, с какой целью прибыл со мной сержант.

Я объяснил, что сержант пойдет обратно, к фронту, к ближайшим тылам немецкого переднего края, чтобы хоть примерно заснять, где они есть, тыловые оборонительные рубежи противника и по возможности, если удастся, выяснить характер инженерной обороны Бетлицы, Бытоши, Людинова и Сукремля. Желательно также узнать, не готовят ли немцы какую-либо оборону по реке Ветьме от Бетлицы на Жуковку через Бацкино. И все это, естественно, надо выяснить без особого риска, не обнаруживая себя. Задание большое и рассчитано не на семь дней. Сержанту нужны надежные проводники и способные помощники из партизан, знающих эти районы.

— Значит, так, — Корбут как бы подводил итог разговору, — проводников сержанту найдем. Лейтенант твой придет, сам уточнишь его задачу, саперов, как нужно, переставим. К инженерной разведке давайте привлечем наиболее грамотных молодых ребят из разных отрядов. Кроме групп, у нас есть кое-где свои люди и среди старост, и даже в комендатурах. А в Жиздре у немцев русская машинистка на нас работает, только связь с ней чертовски трудна, но попробуем для такого дела. Агентура у нас пока неширокая, но есть, — продолжал Корбут. — Кто предан и на совесть служит, а кто и за страх, но и те не врут, знают, что мы перепроверяем. Широко помогает нам информацией население. Так что, думаю, за разведкой дело не станет. Для диверсий теперь на первое время средства есть, значит, с этим активизируемся. Мины замедленного действия и магнитные — на железную дорогу и в гарнизоны. Но вот особо давайте подумаем о магнитных минах. Их, видимо, лучше расходовать на подрыв поездов в движении и — очень заманчиво, черт возьми! — на взрыв самолетов. Немцы как-то мало интересуются Жуковкой, а в Сеще у них настоящая большая авиабаза. Вот о Сеще и нужно крепко подумать. Там сложилась подпольная группа, руководит ею местная девушка, зовут, кажется, Аня, фамилию не помню. Правда, у них, по-моему, связь через клетнянских партизан, через Галюгу, — это для нас путь длинный, круговой. Но была у меня на Сещу и своя ниточка, своя цепочка людей. Не оборвалась ли? Последнее время нужды в ней не было. Ну что же, попробуем освежить. Этим делом и использованием магнитных мин я, пожалуй, займусь сам, большой круг людей допускать к этому не будем. Что еще? По отрядам, майор, я с тобой сам пройду, с кем надо, поговоришь. На Десну сходим. Если хватит времени, прошвырнемся в партизанскую бригаду Орлова: они к Брянску ближе, может, у них что-нибудь для тебя будет интересное. Главное же — организовать поступление к тебе сюда информации, это мы сделаем. Без меня ходить по району нельзя, в операциях участвовать тоже не будешь: мне в шифровке так приказано. — С этими словами Корбут отпустил всех.

Мой первый день в отряде подходил к концу. Стали собираться на ночлег обитатели землянки. За разговорами не заметили, как наступила полночь. Где-то высоко над лесом прострекотал легкий самолет, и партизаны заспорили: наш или не наш? А если наш, то к кому летит: к нам, или к Орлову, или к Галюге? Корбут прислушался: шум самолета удалялся в сторону Коньшина, — и определил, что это наша машина. Приказал начальнику штаба проследить за тем, чтобы, если будут еще самолеты, отправили больше раненых. Капитан ответил, что все намеченные к эвакуации люди еще с вечера ждут в лесу вблизи аэродрома.

— А что в районе?

— Сейчас тихо. Днем прошел через Коньшино какой-то смешанный отряд из немцев и полицаев, но на аэродром не заходили, в Коньшине не останавливались, прошли куда-то в сторону Воронова, потом в той стороне что-то горело. Пощупать бы их, — предложил капитан.

— Нельзя срывать прием самолетов и отправку раненых, — сказал Корбут.

И будто в подтверждение этих слов над лесом прошли в направлении Коньшина сразу три самолета. За ночь был еще один такой рейс, и с этими машинами улетели летчики с аварийного самолета.

В землянке было сыро, знобко, шумно. Кто-то приходил, уходил, угомонились лишь под утро, а через час Корбут разбудил меня: пришли мой лейтенант и сержант.

Сержант — крепкий парень средних лет. Одет по-граждански, тепло: на ногах валенки, в меховых трехпалых перчатках, под шапкой — шерстяной вязаный шлем. Мы достали свои карты, и сержант повторил свое задание — знал он его отлично.

— Речку Ветьму лучше прощупай опросом местных жителей, — напутствовал Корбут. — Бетлицу, Бытошь, Людиново — там тебя с людьми свяжут. И не нарывайся, а то погибнешь сам, людей погубишь, да и то, что успеешь сделать, все уйдет впустую. Задание выполняйте тихо, в населенных пунктах не ночевать: там уже предвойсковые районы. И без стрельбы чтобы. Не обнаруживать себя, ни немцев, ни полицаев не задевать, помните только о своей задаче.

— Ну, а если крайность? — спросил сержант.

— Ну, в таком случае, — засмеялся Корбут, — вас ведь трое, значит, тихонько: по Харьковской губернии, да в Мордасовский уезд, в Рыльск, а если надо, так и сразу в Могилевскую область! Но чтобы все тихонько, без шума.

— Это мы можем, такое по нас, — чуть улыбнулся сержант, покрутив перед собой огромным кулачищем. — Двое, что со мной идут, такой же породы.

Пожелав ему успеха, я предупредил, что к его возвращению меня уже может не быть и тогда он должен явиться к Корбуту. После этого сержант ушел.

— Молчаливый парень, — заметил начальник штаба.

— И хорошо для такого дела. Боевой конь тоже молчит, а в бою выносит! — ответил Корбут. — А те двое, что с ним идут?

— Такие же медведи, — спокойно сказал Крылов, — пойду провожу.

Стали подробно разбирать с лейтенантом задачи его группы, обсудили перестановку саперов, наметили по карте основные районы разведки. Потом прошли в баньку, взяли одну магнитную мину со взрывателем и углубились в лес. Показали лейтенанту ее устройство. Вскоре громыхнул взрыв, и с вздрогнувших деревьев осыпался снег.

Все были довольны. А навстречу нам уже бежали потревоженные взрывом вооруженные партизаны из патруля. Успокоили людей, вернули обратно.

У штабной землянки мы расстались с лейтенантом. Прощаясь, Корбут сказал ему:

— О магнитных минах распространяться не следует. Даже случайно узнав название, фрицы поймут многое из происходящего. И еще: мины первые, их маловато, и как использовать их, я буду в каждом случае решать сам. Ясно?

— Ясно, товарищ майор.

— Вот и хорошо. Я тебе потом выделю немного через отряды, а остальное попытаемся довести до дела по цепочкам, через агентуру.

На следующее утро Корбут, я и еще один партизан отправились в отряды. Поехали на телеге, поскольку снега было еще мало, дорога на открытых местах кое-где и совсем голая, так что при необходимости быстро на санях не проскочишь.

Десяток верст лесной партизанской дороги остался позади. Вышли на открытые места. Партизан-возница выдернул из-под подстилки автомат, положил его сверху. Мы пошли за телегой. Обойдя стороной аэродром, вышли через ложок в Коньшино. Вместо деревни — рядок припорошенных снегом землянок, из труб — одинокие дымки. На тарахтенье телеги высыпали на дорогу женщины, ребятня. Корбут спросил о ком-то из мужчин. Ответили, что еще вчера, как услышали приближение немцев, мужики в лес подались и до сих пор не вернулись. Корбута знали не только женщины, но и дети. Советовали идти осторожно, сегодня неспокойно, утром недалеко постреливали, но кто, люди не знали.

Глядя на одетых во что попало изможденных женщин и худеньких детишек, я вспомнил чьи-то слова: «Кто знает, что стоило человеку его счастье и сколько весит его горе».

Коньшино осталось далеко позади. Где-то довольно далеко в стороне длинно отстучал пулемет, и стихло.

— Шалят, — буркнул Корбут. — Однако поторопимся.

Сели в телегу, лошадь пошла крупной рысью, так и влетели в другую деревушку, наделав переполоха. Люди к лесочку бросились, но, разглядев коричневую кожанку Корбута, с полдороги вернулись и обступили нас. Узнав, что я с Большой земли, забросали вопросами, самый трудный из которых — скоро ли наша армия придет сюда? Да, устал, измучился народ. Но что я мог ответить? Сказал, что теперь уже скоро, — именно такого ответа и ждали.

Подошел древний старик, растолкал женщин и обратился к Корбуту:

— А вы, ребятки, не задерживайтесь. Утром немцы проехали, может, и сейчас где недалече.

— Не тронули? — спросил Корбут.

— Да обошлось. Как шум услыхали, мы в лесок подались. Только трех коров, что тогда партизаны пригнали, прирезали, гады, даже шкуры увезли с собой.

Мы простились и опять тронулись в путь. Из-за поворота неожиданно вышли пятеро вооруженных людей в гражданском, повязок, правда, на рукавах не видно. Мы соскочили с повозки и пошли сзади. Встречные приближались, не снимая оружия.

— Похоже, что свои, — сказал Корбут и зло крикнул: — Не свободно ли ходите?

Оказалось, свои, партизаны, охранение обоза: сено в лес везут.

— Как впереди? — спросил Корбут.

— Да ехали вроде тихо. Вчера фрицы прошли, на мельницу заглядывали, но мельника не тронули.

— Сено без боя брали?

— Да, тихо, из стогов полицаев.

Мы пропустили обоз. Прошло еще около часа, прежде чем достигли берега Десны. Здесь отпустили подводу: лед еще тонкий, не выдержит нас. Корбут велел вознице догонять обоз. С крутого берега далеко видна пойма, — до рези в глазах белая, спит река подо льдом. И так тихо-тихо.

— Такую тишину слушать можно, — вздохнул Корбут.

Перешли Десну и уже в сумерках подошли к каким-то строениям: похоже, что мельница. Мельник в отряд не уходил, помогал партизанам. Хозяева оказались дома. На колени к Корбуту тут же забрался мальчуган, сын хозяйки, и зашепелявил:

— Дядя Ваня, а к нам вцела немцы плиходили. Один меня спласывает: «Выластис, сто делать будес?» — «Немцев, говолю, бить буду». А он засмеялся, по носу меня солкнул больно и усол. А мамка меня потом выполола.

— Бог мой! — вмешалась мать. — Ну, думаю, сейчас он моего парня кончит. Ан нет, ушел. Буханку хлеба взял и ушел.

Поели вареной картошки с хлебом. Мельник, посматривая все время в окно на сумеречную дорогу, спросил, заночуем ли мы? Корбут ответил, что нет, и, в свою очередь, поинтересовался, есть ли что нового об обороне станции. Хозяин развел руками: только что ушли люди, раньше чем через пару дней не вернутся.

— Вернутся — пришлешь ко мне, майору нужны будут, — приказал Корбут.

И мы снова тронулись в путь. Вскоре догнали на дороге комиссара бригады Мальцева. Высокий, худощавый, в старой шинели, в одноцветной зеленой выцветшей фуражке с таким же матерчатым козырьком. Под распахнутой шинелью — френч защитного цвета. Я познакомился с ним, и мы пошли вместе. Вскоре из темневших у взгорья кустов нас окликнули. Мы отозвались и пошли дальше и через какое-то время очутились в деревне, где стояли отряд Мальцева и часть другого отряда. Немцы пока не решались совать сюда нос.

Вошли в большой рубленый пятистенок, видевший не одно поколение людей. В зимней теплой половине рядком на кроватях и на полу спали женщины и дети. В летней половине с железной печуркой сидели несколько партизан. У стены напротив дверей — стол без скатерти, вокруг скамьи; вдоль другой стены на полу разбросано сено — видимо, там тоже спят. За столом шум, смех, курят махорку. Дверь в зимнюю половину открыта, но там спят безмятежно — наверно, привыкли к такому.

В теплой половине громыхнули заслонкой, принесли ужин. Партизаны докладывали, что с Дубровки на Пацын, по большаку через Рогнедино, усилилось движение машин противника, часто с солдатами. И все к северу, на Пацын. Обратно такого движения машин нет: или дальше уходят, или грузятся на железной дороге в Жалынце, Снопоти или Гобиках. Большак стали периодически патрулировать танки, самоходки, чего раньше тоже не было. Такое же движение замечено со стороны Людинова, и тоже через район Бытоши к станциям Бетлица и Снопоть. По карте становилось ясно, что идет какая-то переброска частей. Но куда? По железной дороге могут и на Ржев, и на Великие Луки, и на Смоленск. Корбут приказал усилить наблюдение, пробраться к железнодорожным станциям, внимательно следить за опознавательными знаками на машинах. Решили по возвращении в штаб радировать в армию, пусть подключат к разведке авиацию. Мы срочно сколотили две группы для минирования большака на Пацын.

Еще партизаны показали, что железная дорога Фаянсовая — Рославль хорошо патрулируется врагом: вдоль дороги есть укрепленные огневые точки. Эти сведения были единодушными. А вот информация об обороне станций была явно скудная и противоречивая. Корбут повторил свое распоряжение взять станции под особое наблюдение.

Наши рубежи сорок первого года партизаны знали хорошо: в поисках оружия и боеприпасов они обшарили их за год основательно. В отрядах в итоге появились две «сорокапятки», легкие противотанковые пушки.

Вызванные на явку люди разошлись под утро. Спать почему-то не хотелось, и я отправился на улицу. Рогнединский большак недалеко отсюда, так что шум машин хорошо слышен в эту предутреннюю рань. Странно: так близко партизанские деревни, а немцы их не трогают. Высказал свое недоумение Корбуту. Он пожал плечами и сообщил, что у отрядов со стороны большака наблюдение, сильные засады, и даже обе пушки находятся здесь.

Днем мы вдвоем с Корбутом тронулись в обратный путь: хотели засветло осмотреть некоторые места старого рубежа по Десне. Мальцев настаивал, чтобы мы взяли с собой сопровождающих, но Корбут отказался.

Не доходя двух верст до того места, где вчера перешли по льду Десну, мы свернули с дороги, сошли в пойму и, поднявшись на крутой левый берег, запетляли по нему целиной, отыскивая следы прошлогодней обороны. Сплошной линии не было. Траншеи, земляные противотанковые препятствия шли как бы пунктирной линией, но большинство, правда, уцелело, лишь кое-где окопы обсыпались или были скрыты.

Похолодало, дело шло к вечеру. Кругом было тихо, спокойно. Вдруг где-то далеко возник шум моторов. Мы остановились, прислушались: шум двигателей быстро нарастал. Корбут дернул меня за рукав и потащил вверх по дороге, приказав: «За мной!»

Осторожно выглянув из-за кручи, я заметил примерно в версте от реки приближающуюся немецкую колонну. Впереди и в хвосте было по танку, в середине — два бронетранспортера, а между ними — легковая машина. Головной танк выстрелил — снаряд прошуршал над нами и разорвался далеко в пойме. Из бронетранспортеров фрицы дали несколько коротких автоматных очередей по сторонам, и стрельба прекратилась.

Под прикрытием берега мы бросились в сторону, полезли вверх и рухнули на опушке под разлапистой елью в припорошенный снегом окоп. Отсюда хорошо видно место брода, сквозь редкие кустики просматривается дорога, а сразу за спиной — подлесок, переходящий в крупный ельник. Однако дальше бежать нельзя, иначе обнаружат. А пока немцы за обрывом нас не заметили и продолжали свое движение. Перед спуском к реке они дали еще одну автоматную очередь в сторону кустов. Корбут вынул маузер из кобуры, сунул за борт кожанки и кивнул мне на автомат. Я пристроил его на бруствере окопа, вставил запалы в гранаты. В предчувствии неизвестного стало страшновато. Правда, нас защищали окоп, разлапистая ель да наша неподвижность.

Фрицы, не меняя построения своей колонны, остановились на вершине спуска к Десне. Солдаты с первого бронетранспортера спустились на лед и, растянувшись цепочкой, согнувшись, чем-то занялись. Потом быстро побежали к машинам. Раздался взрыв — поперек реки появилась узкая полынья. Из легковой машины вышли два офицера, подошли к спуску. Солдатня с шестами спустилась на лед и стала промерять глубину брода. Стало ясно, что их интересует возможность переправы. Если будут переправляться сами, подумал я, значит, куда-то следуют, если поедут обратно, тогда проводят рекогносцировку пути для какой-то более крупной передислокации.

Один солдат отошел от проруби в сторону, но вдруг забеспокоился, завертел головой, проследил взглядом по снежной целине и уставился на нашу ель. Ясно: засек наши следы.

— Лежать, не двигаться! — прошептал Корбут. — Может, пронесет.

Но немец бросился по откосу к офицерам и, жестикулируя в нашу сторону, что-то им сказал. Один из офицеров подошел к головному танку и тоже показал танкисту рукой в нашу сторону. Второй офицер направился к заднему бронетранспортеру, откуда быстро соскочили солдаты и стали разворачиваться в цепь. Нас разделяло метров триста — четыреста почти чистого пространства с редкими мелкими кустиками.

— Будем уходить, — шепнул Корбут.

Башня танка развернулась, раздался выстрел, и где-то за спиной снесло верхушку елки. Рванул взрыв, завизжали осколки, и с нашей елки посыпался снег. Корбут схватил меня за руку: «Бегом, быстро, за мной!» И броском из окопа под ветви ели и в лес. Зигзагами, не глядя себе под ноги, бежим, ветви хлещут больно по лицу, по глазам, но ничего, только быстрее!

Все же наш рывок, видимо, заметили. Затрещали автоматы, и возле окопа, уже позади нас, разорвался еще снаряд. Потом сразу все стихло. Да и наши силы иссякли, бежать мы больше не могли и перешли на шаг. Потом остановились, прислушались: тихо. Вскоре зашумели моторы, и звук их стал удаляться.

Я спросил Корбута: куда пойдем дальше? Иван решил, что надо пойти обратно и посмотреть, куда поехали немцы. Постояли еще с полчаса, покурили, отдышались и по своим следам в снегу пошли обратно. Оказалось, удрали мы довольно далеко: назад шли минут двадцать. На дороге никого не было. Да, хорошо то, что хорошо кончается.

Нашли свой окоп. Предупредил Корбута, что надо быть осторожным: судя по всему, здесь были саперы. И не ошибся: снег притоптан, в сгущающихся сумерках виднеется кое-где присыпанная снегом тонкая проволока. Показал ее Ивану и спросил: что будем делать?

— Ты ведь сапер, ты и решай.

Гадать в снегу, в полумгле под елью, перебирать пальцами в еловом лапнике опасно, можно проще. Отошли немного в сторону, швырнули в окоп гранату. Через секунду рванул взрыв много сильнее, чем взрыв от гранаты, и над головами провизжала шрапнель.

Пошли к броду. Следы гусениц описали у спуска рваные круги: выходит, танки разворачивались. Значит, поехали обратно. Это была, по всей видимости, офицерская инженерная разведка маршрута, и чего-то следует ждать именно на этой дороге. Я спросил у Корбута: может быть, подослать ребят и подминировать дорогу? Но он не согласился со мной: здесь свои ездят и ходят.

Мы пошли в сторону Коньшина, домой, в штаб бригады. Иван просил не рассказывать о происшедшем.

— А то Мальцев, знаешь, запилит. Он же требовал, чтобы мы взяли с собой несколько человек, но я отказался. А мой комиссар, между прочим, совсем один ходит. Да ты вчера это видел.

Вскоре следы немецкой колонны круто свернули куда-то в сторону Бытоши. Дальше следов не было, — значит, оттуда фрицы и появились.

В штаб вернулись под утро. К вечеру Корбут опять ушел почти на два дня, сказав, что на явки, устраивать магнитные мины. Меня он с собой не взял. Изредка стали приходить партизаны, спрашивали начальника штаба или меня и докладывали первые данные разведки. Я разбирал их отдельные примитивные схемки, чаще прорисовывал их сам, делал пометки на крупной карте. По докладам партизан выходило, что усиливалось движение противника и по грунтовым, и по железным дорогам. Из двух мест сообщили, что со стороны Смоленска на Брянск под сильной охраной проследовал короткий эшелон с цистернами необычного вида и цвета. Железнодорожники предполагают, что это химические боевые отравляющие вещества. Начальнику штаба принесли также донесение о том, что на линии Рославль — Брянск, в районе Жуковки, спустили под откос два воинских эшелона с машинами и каким-то имуществом. Начальник штаба группировал в донесения только главные сведения и ежедневно радировал в армию.

Вернулся Корбут и спросил, как идут дела. Я ответил, что все потихоньку делается, а вот время летит чертовски быстро.

— У меня есть хорошие новости, — оживился Корбут. — Часть магнитных мин я протолкнул на железную дорогу, и удалось оживить цепочку на Сещу. Есть надежда, что мины туда дойдут благополучно.

На следующий день мы с Иваном поехали в партизанскую бригаду Орлова. Корбут, правда, не очень надеялся, что у того могут быть какие-то разведданные, которыми он, может быть, поделится. Я спросил: почему только «может быть»? Иван объяснил, что партизанские соединения предпочитают свою информацию на Большую землю передавать сами: это часть их ратного труда. И понять их можно: ведь бывало и так, что в ответ на донесение получали упрек, так как информация вроде устарела и уже получена раньше по другим каналам.

Добрый конь трусил по заснеженной неезженой просеке, и наши розвальни подпрыгивали на корневищах. Возница временами подремывал. Корбут, свернувшись на сене, спал. По сторонам стоял могучий Брянский лес. Тихо, только слышно, как у лошади екает временами селезенка да шелестят по снегу и погромыхивают полозья.

Примерно часа через три прибыли в штаб к Орлову. В сосновом бору аккуратно стоят блиндажи, а не просто землянки. Всюду чувствуется порядок: партизаны в бригаде почти все из числа военнослужащих. В блиндаже Орлова стены из сосновых бревен, потолок в три наката, подшит тесом. На окне занавески, в углу застланная под чистым одеялом кровать со взбитой подушкой под марлевой накидкой. Стол, покрытый клеенкой, чугунная вагонная печурка, а на ней зеленый эмалированный чайник. За всем этим порядком в блиндаже, казалось, следит женский глаз.

И Орлов, и его комиссар были на месте.

Около часа ушло на общие разговоры о партизанских делах, обстановке на Брянщине и под Сталинградом. Разговор о моем задании пошел только за обедом. Орловцы отвечали как-то нехотя, поглядывая на меня с трудно скрываемой досадой. Ведомственные интересы, подумал я. Бригада Орлова базировалась ближе к Брянску и, естественно, располагала по своему району действий информацией, которой не было у Корбута. И вскоре мы, не задерживаясь, уехали обратно. На этот раз добрались благополучно.

Корбут опять ушел на два дня. Когда он вернулся, Крылов доложил, что пришли трое из полиции и просятся в отряд. Пришли с оружием, свой партизан привел и ручается за них. Иван приказал привести их.

Вошли полицаи — их оружие Крылов оставил у себя — и партизан с немецким автоматом. Они повторили свою просьбу, рассказали, что в полицию пошли, боясь преследований их самих и семей. Уйти раньше в отряд не решались, опасались, что не примут. Руки кровью не запятнаны, от активных действий отлынивали, устраивались то на пост, то в дежурку, то рассыльными.

— Ну, так что? — спросил Корбут партизана с автоматом. — Тебе головой отвечать за них.

— Не врут, товарищ майор, ручаюсь. Не одного меня из партизан знают, а никого не выдали, даже старосту, а ведь знают, что он наш человек.

— Ну, а семьи теперь как? — спросил Иван.

Мужики ответили, что семьи они развезли по родственникам и знакомым в партизанские деревни.

Корбут предупредил, что строго проверит их на деле в ближайшей операции, а пока приказал Крылову придержать их в лагере.

Установленная мне неделя пролетела, будто ее и не было. Наступил последний день, пятнадцатое ноября, а работа еще далеко не кончена: многие разведгруппы еще не вернулись, нет сведений от дальней агентуры. Да, недельный срок оказался ничтожно мал, и я доложил об этом по рации. Мне разрешили задержаться еще на неделю. И эта вторая неделя превратилась в месяц с лишним, опрокинув все мои планы и дела.

В то время наша армия вела ожесточенные бои в районе Великих Лук. Немцы поездами и своим ходом перебрасывали туда войска из Орловского выступа, очищая для этого дороги и прилегающие к ним леса и деревни от партизан и местного населения. Против партизан были брошены не полицейские или отдельные отряды, а фронтовые части с танками и артиллерией. По ночам заревом полыхал горизонт, тянуло дымом. Большак на Пацын приобрел для фашистов какую-то особую значимость, а ведь его контролировали и местами минировали партизаны. Тогда фрицы большими силами пошли на те деревни, в одной из которых мне довелось переночевать, и где стояли основные силы Корбута.

Иван только вернулся в штаб, как в лагерь ворвался на взмыленном коне верховой без седла. Бросив коня у входа, он вбежал в землянку и крикнул с порога:

— Товарищ майор! Отряды Мальцева и Крылова почти разбиты, большие потери, отходят сюда. Деревни горят, население бежит сюда, в лес!

— Где бой? — накидывая кожанку и схватив со стены автомат, крикнул на ходу Корбут. — Федько! Пулей! Всех, кто есть здесь, в роте, в ружье! Всех коней — в телеги, в сани, что там есть! Пулеметы — туда! Врачу готовиться к эвакуации и приему раненых! Кто обучен минному делу, остаться, поступают в распоряжение майора. Ну, что еще? — обрушился он на стоявшего перед ним связного.

— Отходят, говорю. Мальцев просит помощи чем можно. Тяжело, население прикрываем, а то оторвались бы. Меня еще от Десны послали, да под Коньшином на немцев наткнулся, пришлось вернуться и предупредить. Ведь они нашим в тыл шли и прямо на население. А потом уж сюда напрямик через лес.

— Что еще велел Мальцев?

— Встречать население.

— Быстро к врачу! Раненые пусть шалаши готовят! Костры и печки потушить! — приказал Корбут радистке Шуре. И уже ко мне: — Что будешь делать?

Я сказал, что надо минировать проходы от Коньшина к лагерю. Пропустим через проходы своих, а там что бог даст.

— Ну, давай! Но если до рукопашной, сам не смей соваться!

Прихватив автомат и засунув гранаты за пояс, я выбежал из землянки. Из-за кухни от коновязи на рысях вылетело несколько саней, прогромыхала телега, куда на ходу подсаживались партизаны. На предпоследних санях, правя конем, стоял Иван и что-то кричал врачу, суетившемуся у входа в землянку санчасти. Обоз быстро исчез в лесу. Издали, от Коньшина и аэродрома, то усиливаясь, то затихая, был глухо слышен шум боя. Появились три немецких самолета и отбомбили невдалеке лес по пустому месту.

Надо было спешить, а на чем? Сани еще есть, а вот коней всех разобрали. Минеры побежали за взрывчаткой. Я заметил понуро стоявшего усталого коня, на котором прискакал связной, и спросил пробегавшую мимо Шуру, куда тот делся.

— А он с Корбутом умотал! — ответила она и нырнула в землянку. Не закрывая дверь, выглянула и спросила: — Рацию сворачивать?

Я приказал рацию не снимать, сидеть и слушать: вдруг вне срока армия связь запросит? Минеры грузили в сани все, что было: немного мин и взрывчатку, артиллерийские снаряды, два мотка колючей проволоки. Запрягли бедного усталого коня связного, но жалеть лошадь не приходилось.

С приближением к Коньшину звуки стрельбы становились все отчетливее. Появились первые беженцы, потом прошли плотной толпой старики и женщины с малышами и скарбом на руках. Пронесли несколько жердевых носилок с тяжелоранеными партизанами — с легкими ранениями из боя не выходили.

Прокатила мимо подвода, в которой на сенной подстилке я увидел чье-то тело: руки на груди сложены, лицо бескровное, глаза закрыты. Сбоку на телеге молча сидела моложавая женщина и неотрывно смотрела на мертвого. Я спросил у ребят, кто это. Минеры сказали, что погиб заместитель Корбута. Сразу вспомнились ночь, партизанский аэродром и темная фигура из ночи — так и не пришлось нам больше встретиться: в штабе он почти не бывал, все по отрядам да по отрядам.

Поток беженцев прекратился. Завизжали шальные пули, чмокали, впиваясь в деревья. Где-то рядом, на пересекавшей дорогу просеке с узкоколейкой, шел бой. В один чудовищный звук смешались автоматные и пулеметные очереди, винтовочная стрельба и разрывы гранат. Танков, видимо, нет, подумал я.

Наткнулись на Корбута: он стоял за деревом, что-то быстро приказывая двум партизанам. Смеркалось. Мы стали минировать тем, что у нас было, влево и вправо от дороги, напутали проволоки, а у минированных участков выставили проводников. Бой постепенно стихал, а к ночи немцы ушли. Утром разведка прошла до Коньшина и ничего не обнаружила. На накатанной транспортом дороге оставили засады, минеров, коней для связи и вернулись на базу.

Днем у самой лесной дороги Корбут хоронил своего заместителя. Молча опустили гроб, засыпали могилу. Глядя на растущий земляной холм, так же молча стояла жена погибшего. Убрав могилу хвоей, долго не уходили, пока кто-то тихо не произнес: «Пошли».

Уже в землянке Иван рассказал, как погиб его заместитель. Немцы пошли с Рогнединского большака, и с ходу колонна развернулась на деревню. Завязался бой: партизаны прикрывали отход женщин и детей. Когда в ход пошли танки, наши выкатили напрямую две «сорокапятки». В бою погибли расчеты, и тогда за одну пушку встал Мальцев, а за другую заместитель Корбута. Один или два танка они вроде основательно подбили, но потом снаряды кончились, и в его пушку — прямое попадание.

— Как страшно… — передернув плечами, прошептала Шура.

Иван погладил ее по голове.

— Да, Шурик, когда-нибудь умереть — ничего, а сегодня — страшно, не время.

Тихая до сих пор партизанская база шевелилась, будто муравейник. Землянки были переполнены, рядом городили шалаши, покрывая их густым еловым лапником. Шум, гам, женский говор, крики ребятишек. Всюду костры для еды, с постирушками, для согрева: ночью костры жечь не разрешили.

Через пару дней немцы вновь тяжело блокировали лес. Партизаны лишились Коньшина, аэродрома, фрицы втянулись в лес пехотой до узкоколейки и брали бригаду в кольцо. Бои не прекращались, а боеприпасы были на исходе. Саперы мудрили, выплавляя взрывчатку из снарядов. Становилось все труднее.

А по дорогам тянулись колонны немцев, шли танки, воинские эшелоны следовали по железной дороге и уже реже летели под откос. Противник проводил перегруппировку своих войск.

Мне было по рации приказано задержаться и помочь в организации диверсий на путях следования врага. Но это ничего не меняло: все равно о вылете не могло быть речи — аэродром у противника.

И все же партизаны вырывались из кольца на немецкие коммуникации. Вдвоем-втроем, часами отлеживаясь в снегу, проваливаясь в едва припорошенные болотные окна, голодая и обмораживаясь, пробирались из кольца безвестные герои с одной-двумя самодельными минами. Шли, чтобы добраться до дороги, установить мину, залечь, замереть в стороне. Уходили без уверенности вернуться, и бывало, не возвращались, Смертельная, жгучая ненависть к фашистам вела людей на подвиг.

Придя с проверки минирования, я застал у Корбута двух партизан, которых раньше не встречал. Лица измученные, обросшие. Корбут был как-то радостно возбужден, вскочил и обнял меня:

— Кричи «ура»! Две новости, да какие!

И он рассказал, что приняли сводку Совинформбюро о прорыве наших войск под Сталинградом. Я слушал его, и не верилось — такой страшной тяжестью лежал Сталинград на душе у каждого. Потом, указав на сидящих, Корбут представил:

— И вот еще с известиями. Пробились, да с какими новостями! В Жуковке две магнитные мины установили прямо под офицерские вагоны, и на перегоне поезда подорвались. А еще до Сещенского аэродрома магнитки дошли, так что самолеты в воздухе рвутся. Только вот, говорят, прекрасная девушка в Жуковке погибла, — тише добавил он. — Две мины — ее работа, а при попытке установить третью ее схватили.

Что-то будто оборвалось у меня внутри, как если бы я был повинен в ее смерти: ведь эти мины привез я.

Когда связные ушли отдыхать, мы разговорились с Корбутом. Ну, ладно, ясно, говорю, под Жуковкой сработали наши мины, но почему же он так уверен, что и на Сещенском аэродроме действуют именно наши магнитки? Ведь есть клетнянские партизаны, Галюга, может, и еще какие источники поступления этих мин. Корбут ответил, что он и не сомневается в том, что есть другие источники и, может быть, солиднее наших по количеству, но то, что десяток наших мин дошел-таки до Сещи, — это уж точно, не зря же ребята через немецкое кольцо сюда пробивались.

А в лагере становилось все труднее: боеприпасы выдавали по голодному пайку, да и то только те, что с боем захватывали. Кончились медикаменты, хлеб, соль, другие продукты. Партизаны стали забивать лошадей, питались одной кониной, да и то без соли и хлеба. Догадываясь о нашем положении, немцы стали медленно прочесывать лес, сжимая кольцо окружения. Корбут выслал разведку уточнить состояние выхода через болота в другие, более глухие леса.

Но вдруг подоспела помощь с Большой земли: после долгого отсутствия летной погоды стихли метели, прояснилось небо, и во вторую же ночь прорвались легкие самолеты и сбросили патроны, медикаменты, соль, муку, немного взрывчатки. Лица людей сразу посветлели.

И все же трудно сказать, выдержали бы мы тогда или нет, если бы не пришла незримая помощь с далеких фронтов: фрицы заметались между северными и южными ударами наших армий, захлебнувшись под Сталинградом. Они вскоре ослабили, а потом и совсем сняли блокаду с нашего отряда, оставив после себя пепелища деревень.

Партизанская жизнь входила в обычную колею. Местное население вернулось на свои места копать землянки, разыскивать припрятанную в земле картошку. Понемногу пополнялись отряды, и вновь уходили диверсионные группы. Шура отстукивала радиограммы об операциях, о передвижениях противника.

Шел второй месяц моего пребывания в бригаде. Вещевой мешок был уже забит картами, трофейными документами. И вот пришла радиограмма с приказанием мне: быть готовым к вылету, не отлучаться из штаба Корбута. А улетать не хотелось, мучила совесть: как оставить этих замечательных людей с их тяжелой долей? Да и с Иваном Корбутом, моим ровесником, мы крепко подружились.

Но днем и ночью валил густой снег, летной погоды не было. Как только прекратились снегопады, пришел пробный самолет, привез кое-что, а обратно улетел пустым: с нашего крошечного аэродрома по рыхлому снегу он не смог даже с одним раненым партизаном взлететь.

Дня два была оттепель, потом ударил крепкий мороз. Из армии радировали, что в ночь за мной придет самолет и надо с вечера быть на аэродроме. Но небо опять нахмурилось, и Корбут решил, что самолетов сегодня не будет. Напрасно я доказывал ему, что самолет может быть, и если не будет, мы вернемся в лагерь, только и всего, но он стоял на своем, и на аэродром мы не пошли, лишь послали туда на всякий случай людей для приема самолетов да верхового, который должен был прискакать к нам, заслышав в воздухе шум мотора. У штабной землянки Корбут велел задержать дежурные розвальни, запряженные шустрым конем.

Сам командир тоже не пошел в отряды, решил меня проводить. Он сидел за столом около рации, чертил по крышке стола острием финского ножа, изредка поглядывал на меня.

— Ну, вот и все, — произнес Корбут. — Не сегодня, так завтра все равно улетишь. Увидимся ли еще?..

Около полуночи прискакал верховой и сообщил, что был один самолет, но уже улетел. Летчик передавал, что будет еще машина, специально за майором. В это время над лагерем протарахтел и потянул в сторону аэродрома У-2.

Наш добрый конь всю дорогу шел крупной рысью, и все же за полверсты до аэродрома, когда, казалось, до него рукой подать, мы услышали, как взревел мотор и самолет взмыл в воздух. Дежурившие на аэродроме люди сказали, что летчик ждал, как всегда, не глуша мотора, но опасался, что не хватит горючего, и потому, взяв в третью кабину раненого, а в кабину к штурману осиротевшего мальчугана, улетел.

Мы прождали у костров до пяти утра, но самолетов больше не было. А когда вернулись в лагерь, у землянки встретила Шура с радиограммой и предупредила, что армия на связи. Иван прочел и приказал: «Отвечай, что он здесь, к самолету опоздали». Передал радиограмму мне. В ней была короткая фраза: «Самолет не вернулся. Жду на приеме. Директор».

Следующей ночью мы пришли с Корбутом на аэродром заранее. Долго сидели у костра, опять гадая, будет самолет или нет, — небо как-то нехорошо заволакивало тучами. А ровно в полночь на наши сигнальные костры неожиданно приземлились сразу три самолета. Выяснилось, что они летели с грузом, — правда, не к нам, а к Орлову. Но там, видимо, что-то случилось — костров не оказалось, — и летчики решили приземлиться у нас. Корбут обещал им днем отправить груз к Орлову и попросил взять на борт меня и еще двух раненых. Пилоты согласились, но предупредили, что они из другой воздушной части и полетят на аэродром за Сухиничи. Мне ничего не оставалось, как лететь с ними.

Крепко обняв на прощание Ивана, я забрался в кабину, и наш самолет поднялся в воздух. Штурмана почему-то не было, и я в кабине оказался один. Летели спокойно, как вдруг в ровный рокот мотора ворвалась не то пушечная, не то короткая пулеметная стрельба и рядом с самолетом мелькнули трассирующие огоньки. Над нами прошла тень немецкого ночного истребителя. Самолет наш стал проваливаться в пике, запетлял над лесом. Пилот приглушил мотор и, перегнувшись, крикнул:

— Смотри в оба! Ночники немецкие!

Мы вновь набрали высоту. Линия фронта обозначалась трассами пулеметных очередей, разрывами зениток, но, к счастью, прошли ее благополучно. Еще час лета, пробежка по укатанному полю тылового аэродрома, мотор чихнул, фыркнул и успокоился. Наш пилот осмотрел машину и насчитал несколько пробоин, а по летному полю уже бежали дежурные техники. Взвалив на плечи вещевой мешок, я простился с летчиком и пошел к видневшимся в стороне землянкам.

После отчета и сдачи материалов в штабе армии меня вызвали в штаб фронта, а оттуда в Москву — для личного доклада начальнику инженерных войск Красной Армии, генерал-полковнику инженерных войск М. П. Воробьеву. Видимо, он потом докладывал обо мне Верховному Главнокомандующему, потому что вскоре при телефонном разговоре с командующим армией генерал-лейтенантом Поповым из Москвы хорошо отозвались о проделанной работе в тылу врага и поинтересовались, как думают наградить меня и полковника Варваркина. Я узнал об этом по возвращении в армию, когда меня вызвали на Военный совет, где чувствовал себя более чем неловко. Там присутствовали командарм, член Военного совета и начальник штаба армии. Командарм, смеясь, сказал, что между ними возникли разногласия, чем награждать меня за полет и деятельность в тылу врага. Я совершенно растерялся и как-то сразу вспомнил Ивана Корбута, этого замечательного человека, на груди которого при всех его заслугах в то время одиноко блестел орден Красного Знамени. Я смущенно молчал.

— Ну, вот видите, а он вообще ничего по этому поводу сказать не может, — обратился к другим членам совета командарм. — Это уже четвертая точка зрения!

Я все же ответил, что вообще не считаю для себя возможным участвовать в решении такого вопроса и не думаю, будто совершил нечто особенное, я лишь выполнял то, что сделал бы и любой другой на моем месте. В итоге мне сказали, что я буду представлен к ордену Красного Знамени. И действительно, приказом по Западному фронту № 0237 от 19 февраля 1943 года меня наградили орденом Красного Знамени.

Вскоре после этого, до перевода в соседнюю гвардейскую армию, мне через разведотдел удалось дважды обменяться с Корбутом письмами. А потом началось летнее наступление на Орловском выступе, госпиталь, другая армия, другой фронт, и мы с ним потеряли друг друга.

Как-то стороной слышал, что Иван жив, а вот Гельфер, скромный, смелый Гельфер, погиб.

Прошло долгих двадцать три года. В канун празднования двадцатилетия Победы показывали телевизионный фильм о сещанском подполье Ани Морозовой «Вызываем огонь на себя» по одноименной книге Овидия Корчакова. Когда увидел на экране тогдашнего начальника разведки Колесова, сразу набежали воспоминания: Брянщина, Корбут, — и комок подступил к горлу. Вспомнил и то, что столько лет лежат в столе эти страницы воспоминании, написанные тогда, в сорок пятом году, по свежим следам.

Написал на телевидение и попросил адрес Колесова, а потом послал ему письмо. В ответ пришло большие теплое письмо. Были в нем и такие строки:

Да, мы выжили, но многие из нас не вернулись с поля боя. И те, кто дожил до первого Дня Победы, потом тоже уходили от нас: здоровье их было подорвано.

Не дожил до двадцатой годовщины и Иван Владимирович Корбут. Он умер в 1963 году в городе Черновцы. На его похоронах были многие партизаны и бывшие разведчики 330-й дивизии.

Вот и сорок вторая весна Победы миновала.

Еще меньше участников войны отметило эту годовщину. Но есть память, есть наш народ, который никогда не забудет имена своих героев.