Саперы

— Ну, дождались! Завтра армия наступает! Наша задача — пропустить войска без потерь через наши минные поля и другие заграждения. Проходы надо выполнить совершенно незаметно в ночное время, не обнаружив себя. Пойдем ли мы за армией, пока неясно, все будет зависеть от успеха наступления. Наши части я все уже объехал, указания дал. А сейчас готовь машину-полуторку, — приказал он мне, — поедем вдвоем на передовую, проверим, как действуют наши ребята и что там будет происходить вообще. Ты ведь академии не кончал, это будет продолжением твоей «академии».

Побывав еще раз в своих батальонах, попали под огонь одинокого «мессершмитта». Он устроил соревнование в изворотливости с нашим шофером и проиграл его, правда успешно погоняв меня и Аксючица по придорожным канавам. В сумерках, оставив свою полуторку в глухом овражке, мы добрались до стрелкового полка, седлавшего большак Белый — Черный Ручей. Подполковник ушел искать командира полка, а я, с его разрешения и договорившись о времени встречи, пошел дальше к переднему краю, к стрелковым батальонам и ротам.

Где согнувшись вдвое, а где и в полный рост бродил по позициям в густых сумерках, проверял действия саперов, запоминал, как и что оборудуется. Противник вел себя спокойно: изредка отстукает короткую очередь пулемет; на наших позициях или дальше за ними сухо и зло рванет порой одинокий снаряд, осветив на мгновение позиции, но на него вроде бы и внимания не обращают — обстрелянные уже люди, — только взводный прикажет ближайшему бойцу: «Пройди-ка, посмотри, не задело ли кого?» В окопах полного профиля или за насыпным валиком по сырым местам прикорнула пехота.

Пора возвращаться. На обратном скате рубежа вижу замаскированные танки, калибром поменьше — орудия, около них копошатся бойцы-артиллеристы. Уже совсем стемнело. Подошел к полуторке, но Аксючица нет. Отправился бродить еще, осваивать «академию». Опять замаскированные танки, орудия большого калибра и неторопливая солдатская жизнь, будто не им через несколько часов подниматься и идти вперед, к неизвестности. Прошуршал над головой тяжелый снаряд и разорвался, видимо, в самом Белом.

Спустился в крутой овраг, напился из какого-то маленького ручейка: вода с глиной и каким-то неприятным привкусом. Вблизи тихий говорок. Подошел. У почти потухшего крошечного костра трое: один из них мирно спал, положив голову на вещевой мешок, двое других разговаривали вполголоса. Прикурил от уголька, сел рядом. Никто не спросил меня, кто я, откуда и зачем здесь. Никто не удивился: десятки людей за день подсаживаются к огоньку в овраге, может, к своему последнему огоньку. Что спрашивать?..

В бровку оврага ударил немецкий снаряд, посыпалась сверху земля, и где-то там, над головами, взвизгнули осколки.

— Счастливо подавиться! — бросил вверх, к разрыву, пожилой боец, укладывавший в вещевой мешок незатейливый свой багаж.

Его собеседник, парень лет двадцати, при взрыве вздрогнул, но продолжал спокойно ковырять штыком в горячем пепле.

— О чем вы? — спросил я старшего.

Тот поднял на меня аккуратную бородку лопаткой, бросил быстрый взгляд на едва заметную шпалу в петлицах и, завязывая мешок, ответил:

— Подавиться — это я немцу. Тут у нас деловой разговор шел, а он, подлец, снарядами швыряется, разговаривать мешает.

— Дальние сами-то? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Из-под Торжка, одной деревни. А вы кто?

— Сапер.

— Нужная специальность. Еще по финской помню…

— Дядя Иван, — перебил молодой боец, — вот переберемся сейчас в передовую траншею, утром наступать. А вещмешок куда?

— Да в зубах понесешь, — отшутилась борода.

— Не, в самом деле, куда?

— От дура, детина! Ты о башке своей думай, а не о вещмешке. Ну, старшине сдашь.

— Да у меня в нем фотографии!

— А, ну это важно. Положил бы эти фотокарточки в карман, кто же их в вещевом мешке носит?

— В кармане? Это чтобы в случае чего да поганым фрицам в руки попали?

— Что за фотографии? — не вытерпел я.

— Да невестины, — ответил старший боец. — Невеста у него в деревне осталась. Вот и печалится все.

— Дядя Иван, так, говоришь, когда в атаку пойдем, бежать вперед пригнувшись?

— Всенепременно, но не особенно, а то если и не споткнешься, так и свои сбить могут. Ну, а ежели того, то наверняка головой вперед падать будешь. А про пули ты давеча спрашивал, так им пути не заказаны. Однако и здесь особо не гнись, своей роковой все равно не услышишь, не успеешь. И не ленись и не храбрись зря: где залегли, сразу перед собой лопаточкой бугорок окапывай, как давеча взводный вразумлял.

Разговор сам собой смолк. У ближней группы пехоты слышались такие же тихие голоса, мерцали во тьме огоньки цигарок. Боец с бородой встал, сноровисто закинул вещмешок за плечи, винтовку через плечо, пнул йогой спящего и обоим приказал: «Поднимайтесь быстро, выдвигаться скоро. — И, подавая мне руку, пожелал: — Ну, будь жив, сапер…»

Рассветало. Стоим с Аксючицем у своей машины. По низинам пополз туман. Внезапно заговорила вся наша артиллерия, зачертили воздух наши самолеты, позже рванулись танки, и с извечным «урра-а-а!» пошла пехота. С рубежа, где уже была капитально обжита каждая землянка, армия пошла в наступление и, смяв противника, продвинулась местами на двадцать пять километров. Но то ли выдохлись, то ли такое расстояние было дано сверху, встали и вновь врылись в землю.

Я бродил по траншеям, из которых только что выбили противника, заснял схему обороны одной из его ключевых позиций и — благо подполковник уехал в бригаду — вместе с шофером Гавриленко отправился по большаку вглубь только что освобожденной территории. Набрал зачем-то немецких гранат и мин, обезвредил все это имущество и положил в кабину, под сиденье, а взрыватели рассовал по карманам. И невдомек мне было тогда, что наступала сегодня армия, начальником инженерных войск которой мне предстояло стать в 1944 году.

Вдоль дороги — разбитые или сожженные деревни, бесчисленные немецкие и свежие наши таблички: «Мины!», «Мины!», искореженные вражеские машины, реже танки, пушки и березовые кресты на немецких кладбищах. Жалко не было, было противно: земли русской захотели, вот и получили ее сполна. Дальше дорога простреливалась снайперским, минометным и пулеметным огнем, и до командного пункта полка пришлось добираться пешком, а иногда и ползком по дорожному кювету. Когда вернулся к оставленной за сараем полуторке, Гавриленко рассказал мне:

— Старик здесь уцелел, говорит, что с неделю назад немцы во время отступления угнали куда-то все население. Спрашивал я о партизанах, дед сказал, что их почти нет, поскольку близко передовая, много войск стояло, да и немцы ворвались в деревню, как снег на голову. Мужиков похватали — в сарай, потом за проволоку и увезли куда-то. Остались в деревне старые да малые.

Одновременно с нашим возвращением в штаб бригады приехали из штаба фронта полковник Ф. М. Савелов и военинженер второго ранга Миндлин. Аксючиц вскрыл адресованный ему пакет и несколько раз молча прочитал приказание. Нахмурился, легли складки на лбу, заходили желваками скулы. Хитрый Миндлин, предвидя бурю, пригнул голову к чемодану и будто ищет там что-то. А искать нечего: в чемодане всего-то смена белья, мыло, полотенце, черствый хлеб да две банки рыбных консервов. Савелов тоже нос в карту, а карта-то детская, школьная, от хозяев на стене осталась. Подполковник у окна. Смотрит куда-то вдаль, но, наверное, ничего там не видит; руки за спиной, пакет штаба фронта скомкал, видно, с трудом сдерживает себя. Но вот повернулся к приезжим и спросил ледяным, спокойным тоном:

— Так это что, смертный приговор бригаде?

Савелов оторвался от карты и миролюбиво обратился к Аксючицу:

— Ну зачем такие крайности, Владимир?

— Привык называть вещи своими именами, так воспитан. Почему же так? Чем, где и когда не оправдали себя люди бригады?

— Оправдали, и ни один человек не упрекает ни в чем ни бригаду, ни ее командира. Просто в Москве, несмотря на наши неоднократные протесты, кто-то не поддержал идею формирования бригады. Именно потому она расформировывается, а вернее, в том же составе частей и штаба переформируется в управление военно-полевого строительства. От фронта к тылу уже действует не одно такое управление. Но, зная традицию бригады, да и твою цель постоянно действовать вместе с войсками, а также успех этих действий, начальник штаба фронта согласился оставить твое управление здесь же, на рубеже Белого, непосредственно за войсками. Задача управления — быстрее создать запасной оборонительный рубеж для сражающейся здесь Тридцатой армии.

— Да, я все понимаю. И ту задачу, которую ставят сейчас перед так называемым «управлением». Но ведь тронется, обязательно тронется фронт, и опять потребуются такие мобильные инженерные войска с полками, а не какие-то саперные отряды с непонятными названиями, неавторитетные в войсках, да к тому же неподвижные, лишенные нужного при боевых действиях транспорта. По-вашему, выходит так: раз сегодня драп, то все согласны иметь бригаду, а если через сутки оборона, то давай управление? Что же значит: бригада — сколоченная, способная активно воевать часть или складная детская игрушка? Хамелеон, способный по обстановке быстро менять свой цвет?

— По-вашему, да и по-нашему, — зло перебил Савелов Аксючица, — все это, товарищ подполковник, ваши крайности!

— Не мои! Я не раз приводил пример: еще Кутузов при Бородине свел саперные части в бригады и подчинил их инженерному генералу Иванову, и при такой структуре они действовали гораздо успешнее.

Начавший злиться Савелов резко заметил, что Кутузов, конечно, авторитет, но есть приказ, а приказы на фронте положено исполнять, а не ревизовать.

— К черту! — крикнул Аксючиц. — Я лично переформировывать бригаду не буду! Вот вы приехали, этим и займитесь! А меня посылайте хоть командиром взвода. Без меня творите здесь, что вам приказывают приказ и ваша совесть. Но запомните: спор наш не окончен, пройдет несколько месяцев, и жизнь заставит нас формировать бригады — и по всем фронтам, а не в эксперименте, как сейчас. Мало того, не пройдет и года, мы будем формировать не только саперные бригады, но и целые саперные армии!

— Успокойся, Владимир. Переформирование бригады в управление ты проведешь сам, лучше тебя никто этого не сделает, — произнес твердо Савелов. — А уж раз тебе так тяжело, скажу правду: все в штабе фронта, все, в том числе и сам генерал Воробьев, полностью разделяют твою точку зрения. Но, что поделаешь, наверху по этому вопросу свое мнение. Ты лучше успокойся да распорядись: пускай нам с дороги чайку согреют.

Находясь в соседней комнате за тесовой, не доходящей до потолка перегородкой, я оказался в роли невольного свидетеля. В комнате Аксючица наступила тишина, только слышны были шаги подполковника — из угла в угол, — снова шаги да стелился густой табачный дым. Вот Аксючиц остановился, еще раз, очевидно, прочитал бумагу фронта и злым пинком ноги стукнул в перегородку:

— Начальника штаба ко мне!

Вошел, представился Савелову. Тогда я тоже, разумеется, не предполагал, что еще раз сведет меня с ним война, — весной 1943 года меня назначат начальником штаба инженерных войск 16-й (позже 11-й гвардейской) армии и я попаду в подчинение к полковнику Савелову Федору Михайловичу, начальнику инженерных войск армии Рокоссовского (позже Баграмяна). С Миндлиным мы были знакомы раньше. Аксючиц передал мне пакет фронта:

— Изучите. Подготовьте проект приказа по структуре Управления военно-полевого строительства и по расстановке отрядов и батальонов по рубежу. Исполняйте!

Губы у него дрогнули, он отвернулся к окну. Взглянув на Савелова и Миндлина, я вышел, приказав на ходу Гавриленко организовать приехавшим чай.

Управление вышло из Белого и встало в селе Комары, недалеко от города, расположившись и штабом, и тылами в садах вокруг церквушки. Это был наш рубеж. Меня назначили начальником производственного отдела управления. 30-я армия вела бои местного значения, линия фронта на ее участке почти не менялась. Весь руководящий состав штаба управления закрепили по участкам и батальонам. Часто наезжало фронтовое инженерное начальство, что говорило об особой значимости рубежа.

Как-то в конце сентября я был у начальника инженерных войск 30-й армии. Петров работал над картой дорог — видимо, готовился к докладу командарму. Усадил меня за стол, а сам продолжал работать. От нечего делать я разглядывал его карту и не удержался, чтобы не заметить, что вот по этой дороге войска пускать нельзя: хотя на карте дорога и есть, но вскоре она теряется в болотах. А вот здесь, показал на карте, есть новая жердевая дорога, продолженная немцами. Петров оторвался от карты, внимательно посмотрел на меня п спросил:

— Откуда знаешь?

Я рассказал, что сам там был, немцы меня с машиной в болоте минометным огнем накрыли; показал участок, где войска можно пропускать только ночью — днем противник просматривает дорогу. Да и сейчас, когда ехал, нее четыре километра противник сопровождал шрапнелью.

— А что тебя понесло по этой дороге, когда есть большак? — спросил Петров.

— Там тоже один километр — и просматривается, и простреливается. Да я почти всегда стараюсь ездить новой дорогой: район изучаю, может, пригодится когда.

— Правильно. Нужно все видеть и знать нашему брату саперу, как зайцу. Спрашиваешь, почему как зайцу? Так ведь говорят, что заяц и спит с открытыми глазами, вроде и спит, а все видит. Правда, до сих пор ни один из зайцев сам ещё не похвалился этим своим достоинством, но так утверждают.

В ночь с первого на второе октября, в 12 часов, меня разбудил зуммер полевого телефона. Нехотя высунув руку из-под шинели, взял трубку. Выслушав приказ, велел Гавриленко взять раздельно свои и мои вещи, погрузить в машину и быть у штаба через пятнадцать минут, еще попросил бросить в кузов запасные канистры с горючим — предстоял дальний рейс. На вопрос, зачем вещи, ответил: не знаю, звонил Меренков и так приказал, прямо от штаба поедем дальше.

Скользя в темноте по грязи, я торопился в другой конец деревушки, где было управление.

В комнате у керосиновой лампы, склонившись над картой, сидели Меренков, комиссар и представитель штаба фронта Миндлин. Накинув на плечи шинель, прислонившись спиной к белой кафельной печи, стоял подполковник Аксючиц и в задумчивости жевал мундштук погасшей папиросы, прислушиваясь к злобным порывам ветра. Увидев меня, Аксючиц прошел к дверям, обнял меня за плечи и подвел к столу.

— По данным фронта, — заговорил он, — сегодня на рассвете противник начнет наступление. Наиболее вероятное направление на нашем участке здесь — от Батурина на Канютино или Владимировку с выходом на Вязьму или между ними, через Ново-Дугино прямо на Гжатск, отрезая Вязьму. Вот сюда, на узел дорог, седлающих направление Батурино — Канютино, фронт выбрасывает четыре батальона. Все батальоны решением фронта сводятся в один минно-саперный отряд. Штаб отряда — наш левофланговый участок, который на машинах уже следует к месту назначения. Вы знаете, что начальник участка Норейко ранен, и замещает его воентехник первого ранга Борис Бутинов. Кажется, вы знакомы.

Я подтвердил, что действительно знаю Бутинова с первого часа войны.

— Бутинов — грамотный военный инженер, но не строевик. Да он и сам просит освободить его от командования таким большим и пока еще разбросанным отрядом.

Аксючиц замолчал, по привычке прошелся по комнате и не допускающим возражений тоном сказал:

— Вы просили когда-то, как вы тогда выразились, настоящего дела. Вот документы, выезжайте немедленно и вступайте в командование отрядом. Задача отряда — прикрыть направление инженерными средствами. Мины и прочее подбросит фронт своим транспортом. Все остальное — на ваше усмотрение, решайте сами, по обстановке. Между нами семьдесят километров. Бутинов окончил академию и будет вам хорошим помощником. Там сейчас батальонный комиссар Бочуля, с ним сработаетесь, это настоящий комиссар. Днем постараюсь прислать крепкого хозяйственника, пока там работник не из сильных. Вот вам приказ и карта.

Подполковник крепко пожал мне руку. Подошел Меренков.

— Ну это… как его… батенька мой. — И, не договорив, только махнул рукой и отошел в сторону.

Миндлин посоветовал торопиться: впереди несколько десятков километров раскисшего, немощеного большака да темная ночь.

Надрывно урча, машина вползла в заполненные водой разбитые колеи и растворилась в черноте непроглядной дождливой октябрьской ночи. Началась унылая военная дорога. Проснулся я от толчка: шофер резко затормозил, и машина сползла по мокрой глине в кювет. Навстречу нам низко над землей, прямо над самым большаком, проплыла немецкая «рама» — двухфюзеляжный разведывательный самолет — и короткими пулеметными очередями ударила по полуторке. Пробив в кузове в двух местах доски, самолет, не обращая больше внимания на нас, пошел в сторону Белого.

Светало. Ветер рвал и рассеивал тучи. Дождь прекратился, поднялись облака, местами на небе появились голубые окна. За лесом справа от дороги раздался грохот артиллерийской канонады, будто охнула земля от разрывов авиационных бомб. Не доезжая Ленина, свернули вправо, па Канютино. С каждой минутой шум боя нарастал. Дорога стала ровнее и суше, и все быстрее шли навстречу друг другу грохочущая громада боя и маленькая полуторка. Со стороны фронта потянулись машины с ранеными. Гавриленко остановил одну и спросил водителя:

— Как там, браток?

— Плохо, брат. Наступает, сволочь. Наверно, уже прорвался. Так что смотри, куда едешь!

Через несколько километров грохот боя заглушило ревом вражеских самолетов: в тесном строю на небольшой высоте шли от переднего края немецкие бомбардировщики, поливая придорожные кусты, перелески и дорогу пушечно-пулеметным огнем, сбрасывая бомбы при виде машин, мостов, маломальского скопления людей. Гавриленко быстро шмыгнул на своей полуторке прямо под мостик над суходолом. Дрогнула земля, мост над машиной будто подпрыгнул вверх, дождем посыпалась с него земля, зачавкали, впиваясь в дерево, пули. Мы выскочили из кабины и залегли у мостовой опоры, где и без нас уже лежали двое.

Минули показавшиеся вечностью минуты, пока самолеты прошли дальше, и, словно проснувшись, с еще большей силой загрохотал бой. Тут только я заметил, что мост подготовлен к взрыву: к стойкам опор привязано по нескольку зарядов тола, от крайнего заряда висел моток провода, а на земле лежала подрывная машинка; у второй опоры аккуратно сложен небольшой штабель противотанковых мин. Пока Гавриленко выгонял машину из-под моста, я спросил отлеживавшихся вместе с нами бойцов:

— Какой части?

— Из сто двадцать второго минно-инженерного батальона.

— А где комбат? Вы теперь входите в мое подчинение.

— Он полчаса назад здесь был. Вперед прошел, но не возвращался.

— Какая у вас задача?

— Подготовить мост к взрыву, минировать обходы.

Приказал ребятам немедленно по окончании подготовки моста отрыть щель — и с подрывной машинкой туда. Они ответили, что так и думали поступить.

— Нас под утро прямо на машинах по объектам разбросали, вот и торопимся. Ночью комиссар говорил, что на рассвете ждут наступления, — видимо, началось.

— Ну, счастливо, ребята, торопиться надо.

Самолеты возвращались, и мы шмыгнули с дороги на показанную на карте тоненькой линией лесную просеку, ведущую к деревне, где должен был находиться мой штаб. Вырвались из леса на небольшую, почти круглую луговину, пересеченную речкой. На ее возвышенном берегу вытянулись ниткой с десяток аккуратных сельских домов. Километрах в двух просматривался большак и спешившие по нему машины.

Штаб оказался в крайнем домике, в комнате с тремя окнами. Войдя, я увидел Бутинова и еще нескольких командиров. Поздоровавшись, представился и предъявил предписание комиссару Бочуле и Бутинову, который встретил его с нескрываемой радостью.

— Похоже, сегодня фрицы затеяли что-то всерьез, — заметил Бочуля.

Я ответил, что это действительно большое наступление противника с далеко идущими целями и что мы можем оказаться на главном направлении удара. Дорогу сейчас бомбили сразу около шестидесяти самолетов, в простой операции такого не бывает.

— Воздух! — раздался со двора голос часового, метнувшегося мимо окна в свежеотрытую щель. Одни бросились к двери, другие командиры поднялись со своих мест и в нерешительности поглядывали на начальство. Бочуля подошел к открытому окну: немецкие самолеты на большой высоте разворачивались на нас.

Я приказал всем командирам немедленно отправиться в укрытия. Со мной остались Бочуля и Бутинов. Подойдя к окну, я увидел, как шесть «мессершмиттов» спикировали на деревушку, обстреляли улицу и ушли в сторону фронта. Спросил Бочулю, как с транспортом в самом штабе. Тот ответил, что не ахти, но выкручиваются, а для меня есть почти новый горьковский пикап.

— Личный состав батальона из-под Шайтровщины еще не прибыл, — сказал Бутинов, — ему топать пешком полсотни верст. Два новых батальона от штаба фронта подошли часа полтора назад, встали вот здесь, в лесу. — Он показал по карте. — Вооружены, батальоны слабо — все забирает пехота. Комсостав участка частично здесь, частично вышел на рекогносцировку. Должен был еще ночью прибыть представитель штаба армии, но пока никого нет.

К дому подошла грузовая машина и, быстро высадив двух военных, умчалась. Вошли начальник связи управления военинженер Козлов и незнакомый мне капитан в безукоризненной кавалерийской форме по фамилии Ильенков. Вытянувшись по струнке, он доложил, что прибыл на должность помощника по материально-техническому обеспечению.

Дорогу периодически бомбила немецкая авиация. Посланный для связи со штабом 30-й армии командир вернулся ни с чем. Доложил, что штаб армии под ударом противника со своего места снялся, и где находится, пока никто не знает. Фронт прорван, наши части с тяжелыми боями отходят, толком не разобрать, где свои, а где части противника. Трудно было представить, как он выскочил из этого слоеного пирога.

122-й минно-инженерный батальон тоже доносил, что фронт противником прорван и враг быстро продвигается на Канютино. Батальон получил указание фронтового командования: после выполнения задания вернуться в непосредственное подчинение фронта и прибыть под Вязьму, в район Касни, где находился и сам штаб фронта. Потому сообщалось, что батальон выходит из состава отряда и прекращает связь. А дальше шла короткая приписка: «Нахожусь на большаке в голове батальона. Близко вижу немецкие танки, идут на меня. Рву мосты, минирую, отхожу с боем».

Новая группа немецких бомбардировщиков налетела на деревушку, но, отбомбив только с одного захода, ушла к дороге и присоединилась к самолетам, «утюжившим» большак почти на бреющем полете.

Вылезли с Бочулей из щели, отряхнулись, осмотрелись: пыль, взрывы, только кое-где просматривается проезжая часть дороги. Показалась танковая колонна противника, но вот перед головной машиной взлетел мостик на болотине, и танки пошли в обход. Однако и на обходе, видимо напоровшись на минное ноле, передний танк встал сразу, второй завертелся на одной гусенице и вдруг густо, по-черному задымил. Остальные машины пошли в обход по большой дуге. И тогда перед ними замелькали фигуры бойцов минно-инженерного батальона. Они исчезали перед танком или под ним, следовал взрыв, и машина загоралась, начинала чадить; наш боец в сторону от танка не отползал — его уже не было. Фашисты не выдержали такой рукопашной схватки и пошли на Канютино через лес.

Пыльные, задыхающиеся, подбежали командиры, уходившие на рекогносцировку рубежа. Они сообщили, что наши части отходят группами; немцы на дороге и по всем проселкам. Саперы минного батальона ведут себя героически, многие гибнут под гусеницами танков. Еще час-другой — и нас здесь отрежут, надо немедленно прекращать разведку и спасать людей, ведь многие безоружны.

Другого решения быть не могло, главное — спасти людей: и тех, кто притаился и ждет приказа невдалеке в лесу, и тех, кто должен идти из Шайтровщины. Может, Аксючиц вернул их? Медлить было нельзя. Вызвал связных, приказал седлать для них коней. В это время на взмыленной лошади подлетел лейтенант и, не слезая с коня, через окно сообщил:

— Комбат приказал доложить, что стоим в указанном месте, батальон сосредоточен, строго замаскирован, пока авиацией не обнаружен. Ни мин, ни взрывчатки, ни винтовок, ни патронов, которые фронт должен был доставить, до сих пор не получили. Поэтому в активный бой вступать не можем. Либо фронтовые машины нас не нашли, либо их разбили, а может быть, судя по обстановке, фронт изменил решение. Комбат собрал все оружие в отдельные взводы и выставил их в охранение со стороны большака. Просит ваших дальнейших распоряжений.

Я обратился к связным (из одного батальона их теперь оказалось двое):

— Времени па письменные распоряжения нет. Точно и отлично запомнить: противник продолжает развивать наступление и вышел танками в район Канютина. Связи с управлением и штабом фронта нет, Приказываю поддерживать двустороннюю связь со мной. Штаб армии снялся в неизвестном направлении. Приказываю скрытно сосредоточиться к полуночи в районе села Печатники, что левее большака в направлении от Белого на Вязьму. Отходить лесными дорогами или просто лесом. Главная задача — спасти личный состав от уничтожения. Если Печатники противником заняты, не ввязываясь в бой, продолжать движение лесом и сосредоточиться в пяти километрах севернее Андреевского. Напомнить всем командирам, что отсутствие приказа не оправдывает бездействия, тем более в такой обстановке, как сейчас. До получения от всех командиров доклада о выходе я с оперативной группой буду на старом месте. Остальной состав штаба участка под командованием капитана Ильенкова с этого часа следует в направлении Печатников.

Со мной остались Бочуля, Бутинов и еще несколько командиров штаба нашего сборного саперного отряда; из машин — только мой пикап, Гавриленко с нашей полуторкой вернулся в штаб управления.

Смеркалось. За спиной, на востоке, перекатывался, временами совсем стихая, шум боя. В потускневшем вечернем небе, прослеживая лесные дороги, маячили немецкие разведывательные самолеты. Бочуля высказал предположение, что они нас здесь и накроют. Но до возврата связных не было и речи, чтобы сниматься. А вот и они. Комбаты доложили о выходе на марш. Под пулеметным огнем немецкой «рамы» мы на пикапе вырвались из деревушки.

Догнали свой штаб и всю ночь пробирались то на машинах, то тащили их на себе. Где-то в лесу временами возникали короткие перестрелки. Кто стрелял? В кого? Попробуй разберись. Набрели на трех командиров, пробивающихся на восток. Оказалось, они из штаба армии. Но ничего нового: оторвались от штаба, который отходит лесом, но где, не знают.

К рассвету выбрались в район Печатников и удачно связались с уже прибывшими туда двумя батальонами. Вызвали комбатов — обстановка требовала совета. А складывалась она для нас весьма скверно: немцы вышли на узел дорог Холм — Жирковский, Путь на Вязьму был для нас отрезан: противник вышел через Тренитово на Ленино, что всего в шести километрах от Печатников, и, оставив небольшие гарнизоны на станциях Никитинка и Владимировка, продолжает движение на восток. Печатники оказались более чем в полукольце, связи со штабом фронта нет, штаб армии как таковой не существует. Путь на Шайтровщину и Белый, к управлению, отрезан. Да и где оно сейчас? Белый глубоко в тылу противника. Печатниками и прилегающими населенными пунктами и лесами опять стали интересоваться разведывательные самолеты противника. О батальоне из Шайтровщины не поступало никакой информации. Значит, он в тылу врага? Что с ним? Может, Аксючиц, находясь ближе, все же удачно решил его судьбу? Или батальон сражается? А вдруг разгромлен? Или где-то отходит, как и мы? Обсуждение обстановки с комиссаром, Бутиновым, Ильенковым и комбатами завершилось следующим образом.

— Время идет, — сказал я, — решаю так: Бочуля с Бутиновым принимают на себя штаб и оба батальона. Не выходя на большие дороги, лесами, избегая соприкосновения с противником, выводят людей в район Андреевского. Если обстановка потребует, отходите в район Ново-Дугина. Если благополучно достигнете Андреевского, попытайтесь связаться со штабом фронта; добиться полного вооружения людей, получения боеприпасов, мни, взрывчатки и всего, что к ней полагается. Это первый вопрос.

— А второй? — спросил комиссар Бочуля.

Я ответил, что второй вопрос в том, что надо спасать батальон, отрезанный в Шайтровщине, спасать или хоть что-нибудь узнать о его судьбе.

— Все так, но как это сделать? Большак даже во Владимировке перерезан, а что там глубже, и подавно не знаем.

— Значит, надо узнать. Попытаюсь прорваться к батальону: мы не смеем его бросать. Попытаюсь. Если удастся, буду выходить вместе с батальоном, без него меня не ждите. Может быть, узнаю что-то и об управлении. Сюда Аксючиц отойти не мог, видно, здесь у противника одно из главных направлений удара. У комиссара есть другое мнение?

— В принципе у комиссара другого мнения нет, — ответил Бочуля. Он посмотрел на кружащийся над деревней немецкий самолет-разведчик. — Только по долгу комиссара за третьим батальоном следует идти мне.

Я не согласился: обстановка трудная, а здесь у нас два еще толком не изученных батальона, и в такой кутерьме нужна жесткая дисциплина. Комбатам может понадобиться помощь кадрового опытного политработника. Кроме того, оба комбата — майоры, у них в петлицах по две шпалы, и у Бочули тоже две шпалы, а у меня только одна. Да и по возрасту я чуть ли не в полтора раза моложе его. Или у комиссара и теперь есть другое мнение?

— Нет у комиссара другого мнения. А как ты думаешь пробиться к батальону?

— Машиной. На пикапе.

— Да ты с ума сошел!

— Но другого пути нет. С батальоном, если он еще существует, надо связаться сегодня, сейчас, а до него — сорок километров, да еще, наверно, с гаком. Может быть, уже сейчас поздно, но завтра будет поздно и подавно.

— А какой дорогой?

— Сейчас дорога одна — по большаку, через Владимировку.

— Так ведь убьют! Там хоть и небольшой гарнизон противника, но ведь это враг!

— Подумал, комиссар, понимаю, но семь бед — один ответ. Или ты думаешь, что, если батальон погибнет, у меня голова уцелеет? Нет, друг. Если суждено погибнуть, то уж лучше в бою. А через Владимировку махну с расчетом на «дурака», на внезапность. Если и заметят на пути туда, стрелять не будут — машина к ним идет. Ну, а уж как ворвался во Владимировку, тут, как говорится, волка ноги кормят. И первым огонь открывать не буду.

— Убедил, — коротко ответил Бочуля и приказал Ильенкову: — Товарищ капитан, подготовить пикап начальника, он поедет на нем через фронт, к батальону в Шайтровщину, предупредите об этом шофера, В кузов — запас горючего. В кабину и в кузов — патроны для автомата, винтовку у шофера сменить на автомат.

— Сопровождающих? — спросил Ильенков.

Я ответил, что сопровождающих не надо, только надо захватить с собой начальника связи управления, он здесь, с нами, ему все равно как-то в управление попасть нужно.

Ильенков вышел. Через несколько минут появился военинженер Козлов. Один из комбатов дал мне свой парабеллум, я отказывался, но он настоял, и это сильное трофейное оружие улеглось во внутреннем кармане моей шинели.

Доложили, что машина готова. Потеснив на сиденье гранаты, я сел в кабину и спросил шофера, знает ли он, куда едем и не боится ли. Боец ответил, что, дескать, война же, товарищ начальник.

Положил автомат на колени, полностью открыл боковое стекло, то же сделал шофер. Быстро пожали руки на прощанье, кто-то что-то еще говорил, советовал напоследок. Козлов махом впрыгнул в низенький кузов пикапа, и машина вырвалась из деревни.

Хмуро на душе. Возмущала неразбериха, отсутствие связи, неготовность к отражению наступления. Почему даже маленький мой отряд стали собирать только за несколько часов до боя, да и то так бестолково? И чем занималась разведка? И вот попали мы, как кур в ощип, еду теперь черт знает куда, через фронт, и отдает это авантюрой, но другого выхода нет…

Машина выскочила с узкой лесной дорожки на большак и повернула на северо-запад, на Владимировку; и сразу исчезли раздумья, все внутри собралось в какой-то нервный комок.

Дорога пуста, ни одной машины, ни одной живой души. Вдоль нее разбитые конные повозки вместе с упряжками или без них, обгоревшие автомобили.

— Мертво, — бросил шофер, не отрываясь от дороги. — Так, значит, прямо через Владимировку?

И хотя с диким напряжением ждали мы этот поселок, а показался он как-то сразу, неожиданно. Кое-где над крышами струились дымки, но улица была пуста. У нескольких домов, прижавшись к ним, темнели машины.

— Товарищ начальник, машины серые, немецкие, — скорее прошептал, чем сказал шофер.

— Вижу, — ответил я, кладя автомат стволом на открытое окно и придвигая к себе гранаты. Крикнул Козлову: — Ложись в кузов! — И шоферу резко: — Полный, самый, самый полный! Остановка для нас — смерть!

Машина будто рванулась и на предельной скорости влетела на улицу.

Около замаскированного танка вскочили несколько немцев, которые перед тем были заняты едой, и исчезли без выстрелов. Пикап продолжал свой сумасшедший бег по улице. У каких-то машин тоже копошились солдаты, некоторые из них с явным недоумением поглядывали на нас.

«На «дурака», — мелькнуло в сознании сказанное мной комиссару. И только когда пикап был почти на выезде из Владимировки, началась запоздалая автоматная стрельба, но уже за спиной. Шофер, не сбавляя скорости, выругался:

— Гады! Расположились, сволочи, как дома. Один танк в охранении, да и то танкисты жратвой заняты. Сюда бы хорошую роту да один-два танка — пух бы полетел от них!

Под затихавшую стрельбу выскочили на открытый большак. Посмотрел через заднее стекло: Козлов с серьезным видом грыз черный сухарь. Взглянул на шофера — по его лицу стекали струйки пота. Похвалил его и сказал, что так же надо проскочить и остальные деревушки, хотя немцев там, возможно, не будет. Через несколько километров остановились и прислушались: погони не было. Видимо, фрицы решили не связываться с малявкой-легковушкой, которая и так сама мчится к ним в тыл на верную гибель. Хотя могут по радио сообщить своим частям в районе Белого о нашем появлении.

В других деревнях немцев не было, только стояли у хат замаскированные в тени деревьев наши санитарные машины и повозки, просто грузовики. Это были госпитали, командование которых также потеряло связь со своим начальством и не знало обстановку. Мы накоротке останавливались, информировали врачей о том, что знали сами, и рекомендовали вывозить раненых лесами, минуя Владимировку. Было заметно, что они мало верили в то, что мы на машине проскочили у немцев на глазах. Уговаривать было некогда, а приказать не могли: были и постарше нас в звании. Местного населения по деревням было очень мало, а те, кто осторожно выглядывал из-за занавесок, отвечали, что Белый, кажись, занят противником; к ним немец еще не заходил, народ — кто еще вчера на восток ушел, а кто в лес, на партизанскую базу, а другие, кому бояться особо нечего — ни в армии никого своих, ни партийцев, ни комсомольцев, имеющие судимость, да немощные старики, — вот по домам сидят, ждут своей судьбы. Да некоторым и идти-то некуда.

Под Комарами на нас навалилась тройка вражеских бомбардировщиков, они крепко дали огня с одного захода, но тут же ушли. Очевидно, решили, что дело сделано: наш пикап полулежал на боку в кювете, а мы, не ожидая, пока машина остановится, соскочили и залегли кто где. Пикап отделался тремя пулевыми пробоинами в кузове.

Личный состав и несколько машин оказались в Шайтровщине на месте. Половина задачи выполнена: батальон найден, осталась вторая половина дела — вывести людей из окружения. Инженер-майор Лисогор доложил, что войска покинули Белый; вчера от Аксючица был связной и передал устно, что если до сегодняшнего вечера не будет других распоряжений от Бутинова или от меня или нависнет непосредственная угроза окружения, то немедленно отводить людей лесами на Ржев или Сычевку, там управление оставит своих связных. Лисогор тут же послал догнать и вернуть на машинах тех, кто отправился по старому распоряжению в район Канютино — Владимировка. Людей успели вернуть, потери — две машины. С нами связаться они не могли: в указанном районе оказался противник.

Я искренне похвалил Лисогора и командира батальона и приказал немедленно принять на оставшиеся машины и конные подводы раненых, боеприпасы, продовольствие, которое можно использовать в качестве сухого пайка, а также, сколько удастся, пожилых людей. Машины и пешую часть батальона не разрывать. Лисогор сказал, что к нему несколько раз обращался председатель колхоза с просьбой оставить для партизанского отряда шестьсот килограммов хранящегося здесь тола. Это, в свою очередь, позволит посадить еще человек десять. Я приказал взять с собой сто килограммов взрывчатки, остальное отдать партизанам и обеспечить наш выход не позже, чем через час.

Шайтровщина опустела: кто, как и в других деревнях, затаился, кто ушел вместе с нами, кого председатель колхоза увел в лес на партизанскую базу.

Смеркалось. На лесных дорогах это происходило как-то особенно быстро. Двинулись по старому, заброшенному лесному большаку, полузаросшему травой. Очевидно, по нему когда-то на лошадях вывозили лес и дрова: ширина всего в одну машину, с обеих сторон либо кюветы, либо болота, везде колдобины, а сверху сросшиеся кроны старых деревьев. Последнее очень кстати: пробираемся, как по тоннелю, и немецкая авиация хотя и бомбит изредка, но бомбы рвутся далеко от нас — видимо, с самолетов эта дорога не просматривается. С тропинок, просек, мелких лесных дорожек все прибывают люди, повозки, машины — одиночками и группами, — и скоро дорога оказывается сплошь забитой, да так, что не только на машине не обогнать идущую впереди, но и конной повозкой не объедешь. И стоит одной машине или повозке застрять в рытвине, как на нее наваливаются едущие сзади, и тогда ее почти на руках выносят на сухое место. Так, машину за машиной, пока кто-нибудь глухо не забьет колдобину еловым лапником или каким-либо имуществом из машин. Ну, а если тяжелая поломка, тоже наваливаются всеми силами, но тогда машину или повозку уже спихивают с дороги в болото.

Очередное аварийное место мой легонький пикап с командирами в кузове, немного побуксовав, проскочил благополучно, но следующая грузовая машина с ранеными засела основательно. Раненых снимать через высокий борт было трудно и долго, усилия облепивших со всех сторон машину людей оказались тщетными. И вот откуда-то из хвоста колонны подошли два майора и капитан и, убедившись в том, что машина застряла глубоко и что она старенькая и силенок у нее не хватит, приказным тоном распорядились раненых выгрузить, пусть пешком идут, а грузовик столкнуть в кювет. Сопровождающая машину девушка-санинструктор, плача, просила еще раз попытаться вытащить машину, но капитан крикнул, что они из штаба армии, и, уже организовав людей, распоряжался разгрузкой кузова.

Санинструктор разрыдалась, объясняя, что раненые идти не могут. Два майора стояли в стороне и покуривали в рукава шинелей. Тут я не выдержал, подошел к машине и, рванув капитана за плечо лицом к себе, крикнул:

— Отойдите от машины, вытащим и без вас! Снимать раненых и сваливать машину не дам!

— А ты кто такой? Ты знаешь, что мы из штаба армии, его машины в километре отсюда из-за вас застряли! — вырвав руку, огрызнулся капитан и приказал продолжать работу.

Но люди отошли от машины и угрюмо молчали, ожидая, чем кончится дело. Мне стало ясно, что теперь отступать нельзя, иначе раненые останутся на земле и подобрать их будет некому — все машины перегружены. Заорал на капитана:

— Прочь от машины! Где армия? Куда дели? А кто я, не твое дело! Прочь от машины!

Подбежали оба майора. Осмелев, капитан замахнулся на меня кулаком, но я выхватил дареный парабеллум и приставил к лицу капитана. Рука его быстро опустилась, двух майоров крепко схватили за руки подбежавшие мои командиры.

— Ну, ты ответишь — и за задержку штабных машин ответишь, и за парабеллум свой, — пробормотал капитан.

Я сказал, что отвечать будем оба, каждый в свое время и в разной степени, а кто-то ответит и за потерю управления армией. Сгрудились бойцы, оттеснили штабников, во тьме прогудел чей-то увесистый бас:

— Идите-ка, ребятки, в свой штаб, пока братва не осерчала по-настоящему.

Вдоль колонны к штабным офицерам подошел, видимо тоже из штаба армии, пожилой полковник. Выслушав майоров, приказал им идти к своим машинам. Потом спросил меня, чей это грузовик. Я рассказал о случившемся. Полковник нашел трос, организовал моих офицеров. Закрепили трос на передке застрявшей машины, обвели им основание векового дерева, шагах в пятнадцати от нас, а другим концом— за передок стоявшей позади трехтонки; ее шофер стал потихоньку сдавать назад, трос натянулся; народ опять облепил застрявшую машину со всех сторон, и она вместе с ранеными выскочила из колдобины. Полковник подошел ко мне и, пожав на прощание руку, попросил забыть инцидент, а на будущее хорошо запомнить эксперимент с тросом.

К рассвету преодолели речку Белую и вышли к другой речке — Жерди. Лес поредел, дорога стала шире, и сразу появились немецкие самолеты. Начались периодические бомбежки и обстрелы, но народ шел и ехал без долгих остановок, лишь бы быстрее туда, к своим. Попытался разыскать машины штаба армии, хотел узнать хоть что-то, но штаб еще в темноте свернул на какую-то дорогу или просеку. Был ли то штаб армии целиком или его осколок, кто знает.

Лес уже совсем поредел — впереди маячило почти открытое пространство. Решив искать управление в районе Оленина или где-то в направлении Белый — Ржев, я развернул колонну на первую попавшуюся дорогу на восток, с тем чтобы соединиться с Бочулей и Бутиновым в районе Андреевского или Ново-Дугина, а сам с Козловым и еще двумя командирами, предупредив Лисогора, что буду их догонять в тех же районах, помчался на север. На этот раз повезло: дорога оказалась гладкая, ни одной машины или подводы, не было и немецкой авиации. И, проскочив восточнее Дунаева через Обшу, потратив всего час-полтора, увидел, что на развилке дорог нас встречает сам Аксючиц с машиной и группой командиров.

Кратко доложил обо всем. Аксючиц поблагодарил, сказал, что все делалось правильно, они ждали только связи от нас, немцы на хвосте, всего в трех километрах. Он высказал предположение, что фронт прорван широко, но где-то будем цепляться, Москва не за горами, значит, первейшая задача до того, как свяжемся со штабом фронта, — это сохранить людей и батальоны как строевую единицу, доукомплектоваться и сверх штата, принимая в свой состав выходящих из окружения или отступающих одиночек и группы. Рубежом, за который попытаемся зацепиться, очевидно, будут реки Вазуза и Сежа. Аксючиц приказал быстро догонять своих и выводить батальоны и участок в эти районы, а само управление искать в селах Степанники или Овсяники.

Попрощались и разъехались в разные стороны. Козлов остался с управлением.

Через полчаса бешеной езды выяснилось, что прежняя дорога перерезана противником — от Белого немецкий клин загибался в сторону Ржева и резал дороги, по которым мне следовало догонять своих. Пришлось нам, вихляя полевыми и лесными дорогами, выжимая из машины все, что только возможно, мчаться параллельно немцам в надежде опередить врага и поперек его курса прорваться к своим, то есть опять действовать на «дурака», памятуя слова кого-то из великих о том, что самый опасный противник — это глупый противник. Из Андреевского население почти все ушло на восток или партизанить, но нас мужественно ждали оставленные Бочулей для связи два командира без машин.

Выяснилось, что батальон из Шайтровщины соединился с отрядом Бочули, и теперь он повел всех в направлении на Ново-Дугино. Решили догонять своих, но в нескольких километрах напоролись на немцев и, отстреливаясь, еле унесли ноги. Стало проясняться, что основные силы противник сосредоточил в районе Ржева, а в направлении Ново-Дугина его нажим в эти дни был меньшим.

За Ново-Дугином мы наконец догнали наши войска. Но и здесь мало кто знал о противнике, все молча, угрюмо шли на восток, в сторону Гжатска, за которым были Можайск и Москва. Иногда чьей-то волей собирался из этой колонны хороший боевой кулак с оружием и даже пушками, люди разворачивались и шли, но уже на запад и где-то там принимали бой. В междуречье Касни и Сежи я догнал свой участок и батальоны — они стояли на привале.

Поднял личный состав и определил место следующей стоянки уже в районе Можайска. Из-за зверствующей авиации противника Гжатск приказал обойти стороной. Сам поехал искать управление, которое, по ориентировке, данной Аксючицем, должно было находиться где-то здесь. И действительно, очень скоро увидел на съезде на боковую дорожку указатель с номером нашего управления. Но радость была преждевременной: я в самом деле нашел управление точно с нашим номером, но выяснилось, что в составе одного фронта действовало два одинаковых и по названиям и по номерам управления. В обстановке 1941 года это, может быть, и не вызвало бы большого недоумения, но удивляло другое: оба управления состояли на всех видах довольствия — продукты, боеприпасы, оружие, обмундирование. Попросил начальника этого управления-побратима поделиться, чем может, но оказалось, что оно, как стоящее от фронта значительно дальше, чем мы, обеспечено еще хуже.

Проплутав в поисках своего управления еще с час и не найдя его, вернулся к отряду. Навстречу, к фронту, шла танковая часть — видимо, из резерва. Пробившись к командиру части, узнал, что нашим войскам очень тяжело в районе Вязьмы, туда они и следуют. Сообщил ему о возможных отрядах, спросил, чем мы можем помочь танкистам. Но он, узнав, что наши саперы почти безоружны, отмахнулся, пояснив, что с ним следует приданный ему от фронта саперный взвод. Он с радостью принял сто килограммов взрывчатки, которую мы везли от самой Шайтровщины. На вопрос, где найти штаб фронта, командир танковой части ответил, что в Касне штаб фронта разбомбили и сейчас он практически на колесах, искать его следует вдоль этой дороги.

Зачастили дожди, холодные, октябрьские. Идем по старой дороге через Уваровку и Бородино. Бредут мелкие части, отходящие по приказу или без него, просто расстреляв все до последнего патрона; бредут раненые, старики, дети. Месят дорожную грязь санитарные повозки и машины с тяжелоранеными, одинокие артиллерийские упряжки без единого снаряда. Бредут и одиночные бойцы без ранений. У каждого из них свой страшный рассказ; по глазам, говорят правду, а кто, может, и привирает, испугался, а теперь, когда смерть позади, ведет его стыд перед людьми да и перед своей совестью, и все спрашивает: где сборный пункт или заградотряд, чтобы, став вновь воином, идти на запад, туда, к бою, где обстрелянному два-три раза уже не страшно или уже не так страшно, как первый раз. Попробуй разберись, кто здесь откуда и почему. Разберись, когда все движется, движется молча, угрюмо, негодующе, под почти непрерывным дождем, днем и ночью, голодное и мокрое, идет и падает лицом в грязь, в раскисшую землю при бомбежке через каждые час-полтора. А поднявшись, вновь идет. Вот и опять, невзирая на дождь, почти касаясь крыльями верхушек деревьев, под самыми тучами идут гуськом немецкие бомбардировщики, идут нагло, не спеша, поливая дорогу из пулеметов. И пет пи одного нашего самолета. Почему же так? Спроси вот того раненого, что обессилел и присел на мокрый глиняный откос придорожной канавы; спроси вон тех беженцев, что столпились у дороги вокруг девочки лет десяти, у которой только что на глазах у всех пулеметной очередью с немецкого стервятника отрезало ногу; спроси вот того усача, который всех командиров встречающихся воинских частей просит взять его на фронт. Спроси у любого из них, что хочешь, может, кто-то тебе и ответит, только не вздумай спрашивать, почему они здесь. Слишком велико горе, непонятно происходящее. А лучше вообще не спрашивай ни о чем: не до тебя. Спроси самого себя: а почему, по какому праву ты здесь? Если сумеешь ответить, спроси, но ведь не сможешь, ну, так и людям нечего бередить душу…

Несколько не доходя до Можайска, завернул от Бородина отряд на север и поставил в районе Аксанова и Милятина. Люди вымотались, нужен отдых, хотя бы несколько часов короткого мертвецкого сна да котелок горячей пищи. Надо было найти управление, штаб фронта или какого-то большого войскового начальника. Но отдых батальонов, на счастье бойцов, оказался намного больше, чем несколько часов: сутки мотался по дорогам, лесам и городишкам Подмосковья и только числа 10 октября уже в начале дачной зоны где-то в лесу, в стороне от Минского шоссе, случайно наткнулся на только что вставшую биваком оперативную подвижную группу штаба фронта. Всюду расставляли и маскировали машины, связисты тянули провода, отрывали щели на случай бомбежки.

Пройдя небольшой густой подлесок, наткнулся на сидевшего на пне в шинели внакидку невысокого коренастого генерала армии и оторопел: это был командующий фронтом Г. К. Жуков.

Командующий оторвался от карты и пристально посмотрел на меня. От неожиданности я остановился как вкопанный и, вытянувшись по струнке, обалдело молчал. Чуть улыбнувшись, Георгий Константинович спросил:

— Ну, и что же дальше?

Шок прошел, я представился, кратко доложил о пути и состоянии отряда, о потере связи с управлением, в том числе и о том, что в составе фронта существуют два одноименных управления с одинаковыми номерами.

— Так, другое, а номер, говоришь, одинаковый? — заговорил командующий. — Бывает, бывает и хуже. Давно в отряде?

— Никак нет, товарищ командующий. Прибыл в отряд на рассвете второго октября.

— Под Канютином, значит, твои минеры полегли? Понятно. Комиссар повел два батальона, а ты через линию фронта за третьим? Ясно: и людей вывел, и некоторых от лишних переживаний по следствию освободил, и свою голову сохранил. А она хоть и не в меру горяча, но в общем-то привинчена у тебя на месте, хотя в этом твоей личной заслуги и нет.

Тут подошел кто-то из командиров и доложил, что связь подана.

— Хорошо. Проводите товарища в штаб инженерных войск, прикажите связать с командованием, немедленно довооружить батальоны, хотя бы строевой состав. После генералу Воробьеву явиться ко мне. Но сначала отправить товарища. Его люди за Можайском ждут, а он тут вынужден болтаться у московских порогов.

Генерала Воробьева не оказалось на месте, он был в войсках. Меня принял комиссар инженерного управления фронта полковой комиссар И. В. Журавлев. От него узнал, что противник силами своей 9-й армии и 3-й танковой группы, той самой, что нанесла удар по нашему управлению еще на границе, продвигается в направлении Ржева и через Ново-Дугино — на Можайск, беря в кольцо район Вязьмы. Таким образом, сказал комиссар, мой участок с батальонами сейчас на опасном направлении, но у фронта есть другие инженерные части, и генерал Воробьев приказал все части Аксючица сосредоточить в районе Волоколамска, поскольку вероятен ход противника и через Волоколамск и Клин, в обход Москвы с севера. Он обещал мне позаботиться о довооружении и сказал, что надо соединиться с Аксючицем, выведя своих в район Волоколамска, — это моя первейшая задача.

Через несколько часов я уже был за Можайском и, не заезжая в штаб, поднял батальоны. Через Сумароково и Осташево они потянулись на север, на Волоколамск.

Там нашел Аксючица, и как раз вовремя: управление меняло дислокацию. Кроме того, мне теперь оставляли только два батальона. С этими силами приказывалось быстрым маршем выйти через Клин к каналу Москва — Волга, преодолеть его па стационарных паромах и, поднявшись к северу через Талдом на Савелово, встать на правом берегу Волги против города Кимры. Задача — обеспечить переправу наших войск через Волгу в случае их отхода из-под Калинина. Мостов через Волгу в Кимрах нет. Решать задачу надо средствами военного времени: реквизировать пароходы, баржи, катера, разбирать деревянные здания, строить плоты, мастерить паромы. На мое замечание, что предполагается переправа не полка и не дивизии, а целой армии плюс неизбежный поток беженцев, мне ответили, что переправочных средств армейского типа нет. Там, на месте, разберитесь, сказали, может быть, что и найдется у самих отходящих войск, и вообще: ты инженер, вот и решай сам, не трать времени на бесполезные разговоры. И не забывай, что всю ответственность за переправы, в том числе и за комендантскую службу на них, несешь лично.

Все ясно. Снялись те, кто уже подошел к Волоколамску, на марше завернули остальных и тронулись на Клин. Организовали челночную подброску личного состава: часть людей — в машины, быстро вперед, через несколько десятков километров остановка, этих людей — на землю, дальше вперед — пешком, а машины назад, навстречу тем, кто остался месить октябрьскую грязь, и их на машинах вперед, а потом опять смена.

Обычный длинный переход. На дорогах беженцы из-под Ржева, Волоколамска и еще невесть откуда бредут в обход столицы. Да Москва сама эвакуирует население, заводы, фабрики, учреждения — все, что может быть использовано для фронта там, далеко в тылу.

Идут беженцы по тридцать пять — пятьдесят верст в сутки. Идут полураздетые на октябрьских ледяных ветрах люди, под дождем, кто в сапогах, кто в валенках, а кто и в разбитых за дорогу ботинках или туфельках. По пятьдесят верст! Значит, ты, со звездой на пилотке, должен пройти и семьдесят. Надо будет пройти больше, пройдешь! Будешь спотыкаться, падать, но пройдешь. Совсем свалишься? Ну, что ж, не ты первый…

На марше машинами управления нам подбросили часть зимнего обмундирования, винтовки, патроны, гранаты, немного взрывчатки и снаряжение к ней — вспомнился короткий разговор с генералом Жуковым. Прислали наряды на остальное имущество, из Клина я отправил Ильенкова и батальонных интендантов с несколькими машинами в Москву. Приказал при возможности раздобыть надувные лодки.

Оставив штаб и головную часть подоспевшего передового батальона в деревне Титово, что в двух километрах от Волги, отправился на грузовой машине к переправе. Широка, глубока Волга матушка-река, это не то что какая-то Обша в Белом. Но по всему обозримому плесу ни пароходов, ни барж, ничего, кроме трех лодок, на том, другом, крутом берегу, где расположился городок Кимры. С маленьким, чумазым, как трубочист, катером работает один паром из баржи. Баржа с дощатыми легкими перилами битком набита крупным рогатым скотом, эвакуируемым на восток. Катерок пыхтит, дымит, но паром еле движется. Вдруг, не доходя метров ста до берега, на пароме между коровами произошла какая-то толчея, затрещали перила, паром накренился, и большая часть коров оказалась за бортом. Туда последовали бы и остальные, но катерок совершил удачный маневр: дернул баржу под прямым углом, она плюхнулась днищем, покачалась и успокоилась. К моему удивлению, большинство животных благополучно достигли берега.

Как обеспечить переправу? Еще на марше под Талдомом меня догнал связной от Аксючица с приказанием подготовить к взрыву Иваньковскую плотину, сдерживающую огромную массу воды Московского моря. И не просто взорвать, а еще при необходимости пропустить по ней свои войска и взорвать перед носом противника. Строго приказывали, что, если плотина не будет взорвана пли будет взорвана так рано, что водяной вал будет сносить все на своем пути ниже плотины, с меня спросят особо. А единственная связь с плотиной — ненадежный в условиях бомбежки телефон из Кимр. Пришлось отрядить туда лучшую роту во главе с самим комбатом.

Наконец я перебрался в Кимры и попал в кабинет секретаря райкома. Народу много, все спешат, у каждого что-то свое, самое важное: списки ополченцев, формирование партизанских отрядов, питание и устройство беженцев, временное размещение и кормежка эвакуируемого скота… Но вот секретарем завладел я. Толковали долго, и не зря. Выяснилось, что от Иваньковской плотины идет еще один, последний маленький, но все же пароходик. Наметили, как и кому провести конфискацию личных лодок в прибрежных деревнях, из каких конкретно деревянных домов выселить людей и когда эти дома разбирать.

Но жизнь перечеркнула все, над чем мы ломали голову с людьми из райкома партии. Вернулся ночью в Титово, а там ждало новое распоряжение. Резко ухудшилось положение дел в районе Волоколамск — Можайск, и потому мне приказывалось передать другому подразделению все, что уже сделано по подготовке к взрыву Иваньковской плотины, и по тревоге, сняв батальоны из-под Кимр, форсированным маршем направиться в район города Истры. Самому же прибыть туда для получения задачи немедленно. Да, всем составом и немедленно. А этот «состав» и к Кимрам-то еще не весь собрался, растянулся по осенней грязи. Форсированным. А был ли не форсированным хоть один марш после 22 июня? Но приказ есть приказ. Нарочным сообщил о нем в райком в Кимры, выслал связного на Иваньковскую плотину, приказал сниматься, послал завернуть те подразделения, что еще были в пути. А путь немалый, двести километров с гаком.

Штаб участка от Титова до Талдома ехал на грузовой машине. Я сидел в кабине, зажав автомат меж колен. После бессонных ночей как-то быстро укачало, и я задремал. И вот здесь произошел конфуз: на очередной колдобине машину так подбросило, что автомат, ударившись прикладом о пол, сработал — прострекотала длинная автоматная очередь, и пули прошли в нескольких сантиметрах от моего носа, изрешетив крышу кабины. Из кузова выскочили несколько командиров.

— Что случилось?

— Ничего, — не открывая дверцы, пояснил шофер, — вздремнул начальник…

В Талдоме, отправив штаб вперед, задержался на несколько часов — встретил капитана Ильенкова с гружеными машинами и еще какими-то нарядами на Талдомский район. Спросил его, что привез, но он как-то засмущался, потом ответил, что одна машина полна зимнего обмундирования на полный состав штаба и с запасом, а во втором курево, шоколад, печенье. Я потребовал объяснений. Это было утром 18 октября 1941 года, а накануне было оказавшееся роковым 17 октября.

В силу сложившихся на фронте обстоятельств правительство эвакуировалось из столицы. Ставка и лично И. В. Сталин оставались в Москве. Были эвакуированы многие предприятия, остальные работали на нужды фронта по 10–12 часов в смену, а при срочных заказах фронта люди не отходили от станков вообще и даже спали возле них, часок-другой, — и опять за работу. Местами вспыхнула короткая, но, правда, быстро потухшая паника. Ильенков докладывал, что в городе тем не менее неразбериха: на одних складах замки и даже охрана, а на других ворота настежь, начальство куда-то делось, бери что хочешь. Вот с таких складов он и догрузил вторую машину — не гнать же порожняком.

Приказал немедленно тут же, на марше, содержимое второй машины раздать по батальонам и предупредил своего бравого капитана, что, несмотря на все его достоинства, а их у него действительно немало, если бы подобное произошло не 17 октября, а в другой день, не миновать ему трибунала.

Обогнав все свои подразделения под Москвой, я решил спрямить дорогу и поехал не по Волоколамскому шоссе с самого его начала, а по дороге от Химок на Гаретовку. Пошел крупный слепящий снег с метелью, который быстро покрыл землю и сровнял кюветы с проезжей частью. Сам сел за руль, шофер подремывал рядом. Проплутав часа два по незнакомым, занесенным снегом дорогам и не найдя управления в районе Еремеева, я тоже задремал за рулем и проснулся с шофером от толчка, когда пикап уже сполз в глубокий кювет. Пробуксовав без толку с полчаса, решили ждать: может быть, пойдет какой грузовик и вытащит. Часа в два ночи сквозь снегопад тускло мелькнули фары какой-то машины и вновь погасли: война есть война, хотя и снегопад. И опять нет-нет да и мигнет. Оказалось, это полуторка, посланная Аксючицем специально для того, чтобы разыскать нас. Управление уже перебралось из Еремеева в Истру. Машина была с цепями и помогла нам выбраться из кювета. Следуя за ней, мы скоро оказались в Истре.

Поздней ночью 20 октября я вошел в домик на главной улице, где застал, кроме Аксючица, еще и генерала Воробьева и его комиссара Журавлева. Здесь же был и Меренков. Я доложил о состоянии батальонов и об их примерном положении сейчас — ни один батальон в Истру пока еще не прибыл.

Генерал выслушал молча, подвел меня за локоть к разостланной на столе карте.

— Дела, парень, плохи. Немец прет на Волоколамск, а Волоколамское шоссе — вот оно, за окном, у палисадника. Одновременно он наносит сильный удар и вот сюда, на Калинин, севернее, но это другое, сейчас не о том речь. Справа от Истры в получасе езды Истринское водохранилище. Плотину, вероятно, если дойдет дело до этого, будем взрывать, но не твои, а другие части Аксючица. Говорю об этом, чтобы предвидел возможность водяного вала и внезапного резкого подъема воды в Истре. Как видишь, Волоколамское шоссе — прямая дорога на Москву, танкам час-полтора ходу. Если фронт докатится до Истры, а предвидеть нужно всякое, то и одному танку к городу прорваться удастся, это не исключено. И хотя его там, безусловно, уничтожат, по сколько поводов для паники и международной политической трескотни! И еще: в ходе боя может случиться так, что все проходы в минных полях и в ежах не успеют перекрыть. Следовательно, нужны запасные позиции, особенно вдоль шоссе, для перехвата прорвавшегося противника.

— Так вот, инженерное обеспечение всего истринского узла, — генерал накрыл ладонью Истру и пригороды, — со всей ответственностью возлагается на тебя. Мы посоветовались с Аксючицем и остановились на тебе. Для усиления из резерва придается отличный кадровый восемнадцатый прожекторный батальон, полностью укомплектованный. Вооружение, вплоть до большого количества пулеметов, автотранспорт, прожекторы для ведения ночного боя — все есть. Используешь его по своему усмотрению. Если будет мало минеров, подготовишь. Боишься или нет, не спрашиваю. Теперь смотри сюда, на карту, — продолжал генерал Воробьев. — В Истре сходятся три реки и пять дорог, одна из которых на Москву. Вокруг городка много мостов. Непосредственно вход в город закрывает Новоиерусалимский монастырь. Советую подумать: может быть, подготовку монастыря к бою поручить восемнадцатому батальону, и если, не дай бог, придется самим за Истру драться, то и оборону монастыря как крепости тоже оставить за ним? Но это в порядке совета, освоишься на рубеже, сам решишь.

Дальше. Подготовить к взрыву все истринские мосты, шоссе в выемках и на гребнях, в узких местах, объезды густо заминировать. При отходе рвать железную дорогу от Волоколамска на Москву. Если там окажутся железнодорожные войска или отряды путейцев, действовать совместно. Плотно минировать берега в районе взрываемых мостов. Минировать подходы к возможным переправам и бродам. На всех взрывных заграждениях проходы охранять круглосуточно. Через заграждения и мосты при отходе пропускать наши войска и только потом под носом у противника рвать их и перекрывать проходы. Если преждевременным взрывом отрежете пути своим войскам, будете отвечать головой. На каждый мост, кроме подрывников, поставить по одному-два надежных командира, которым доверяете, как себе, ибо отвечать все равно вам с комиссаром. Если на рубеж Истры вырвется противник, а наших войск здесь не окажется, принять бой как пехоте, ни одного шага назад: за спиной — Москва. Если крайний случай, то организованный отход только по приказу.

Но и это не все. Провести рекогносцировку рубежей и максимально оборудовать их для боя. Схему рубежей согласовать с фронтом сейчас же. Взрывчатка, мины, проволока, железобетонные колпаки уже идут к вам на транспорте фронта, организуйте его встречу и разгрузку. Перехват ваших людей на марше и доставка их сюда организованы также машинами фронта и управления. К утру все, в том числе к прожекторный батальон, должны быть на месте. Что еще? По обстановке, можете встретиться с действующими западнее Москвы частями Шестнадцатой и Пятой армий, ну, да здесь жизнь многое может изменить.

— Какие вопросы, Чернов? — спросил в конце генерал. — Ладно, разберешься, вопросы будут, тогда все с Аксючицем решишь, остаешься в составе его управления. Да, не забудь: в Волоколамске на станционных путях стоят три платформы с железобетонными колпаками, постарайся перегнать их сюда.

К концу октября на фронте стало потише. Противник, видимо, вымотался и накапливал силы. Наши войска перешли к активной обороне, стояли насмерть, хотя резервов почти не получали. Третья декада октября и начало ноября проходили примерно так, как говорил генерал Воробьев. Немцы овладели Волоколамском и Можайском, нависла угроза над Москвой. Мои батальоны растянулись почти на пятьдесят километров: от Ново-Петровского через Истру на Манихино, чуть ли не до Павловской слободы. Пришлось вспомнить и коня и седло: по рубежам на машине особо не проедешь. Основательно холодало, наступала морозная зима. Был получен приказ, в том числе и нашему отряду: в случае отхода сжигать и разрушать все, что может послужить врагу укрытием от холода, ветра, снега и русского мороза. 18-й прожекторный батальон встал в огромном Новоиерусалимском монастыре и готовил его к обороне.

Продолжались бомбежки дорог, схватки на передовой, вокруг появлялись все новые братские и одиночные могилы. Сказывалась дикая усталость — по нескольку суток без сна в предельном напряжении, боль потери тех, с кем так много пройдено, или тех, кто прибыл па фронт недавно, но с кем пару часов назад вместе курил махру, а сейчас положил на его холмик пробитую каску. После войны будет обнародовано, что двадцать миллионов своих сыновей и дочерей отдала войне Родина. Двадцать. Примерно двадцать. А если точнее? Но кто подсчитает? И главное, как? Народ будет вечно помнить павших, будут достойные великие и малые мемориалы, будут любовно ухоженные могилы. Но останутся и безвестные. А если тебя убило и засыпало в окопе? Или сразила пуля в лесу, в кустах, в камышах, в болоте, в воде, и фронт пронесся над тобой? Добросовестность писарей и старшин в подразделениях? А если вслед за тобой через полчаса и их не стало вместе со всем их писарским хозяйством? Нет, не подсчитать точно. Страшные, незабываемые потери страшной, незабываемой войны.

Надо было перегнать из Волоколамска платформы с железобетонными колпаками, но западнее станции Ново-Иерусалимская поезда не ходят, проводная связь порвана бомбежками и не работает. Пришлось самому ехать в Волоколамск машиной. Поездка — как обычная поездка того времени: крути головой, следи за небом, хочешь жить, учись вертеться, иначе попадешь под фашистскую бомбу или скосит пулеметная очередь с самолета. Во время поездки хотел одновременно проверить, как подразделения, стоящие вдоль шоссе и железной дороги, выполняют задания, и заскочить в штаб армии.

Проехали полосу госпиталей и других органов тыла армии и дивизий, пошли разрывы немецких снарядов, довольно точно укладываемых противником по бокам шоссе, осталась позади и наша дивизионная артиллерия. Здесь уже фронт, настоящий, и некогда особенно размышлять, что определила тебе судьба на сегодняшний день и будет ли у тебя день завтрашний. Страшно ли сейчас? Да, страшно. И если кто-то скажет когда-нибудь, что он на фронте был отчаянно смел и не боялся ни бога, ни черта, пи смерти, поправьте такого болтуна. Смелый человек тот, который, зажав в кулак свой страх, не теряет рассудка, способен реально оценить происходящее вокруг, и если нужно посмотреть смерти в глаза, он заглянет в них, выполняя свой долг. А страшно ли такому? Да, страшно. Все хотят выжить, а не погибнуть.

Однако куда же меня несет? Автоматная и пулеметная стрельба, пули — вжик, вжик. Выскочив из окопчика, пригнувшись к земле с наганом в руке, выскочил на шоссе лейтенант и жестом показал нам немедленный разворот. Завизжали тормоза, пикап встал поперек шоссе. Не убирая нагана, лейтенант, все так же пригибаясь, подбежал к машине с криком:

— Куда вас, черт возьми, несет? Немец по ту сторону высотки, всего метров триста — четыреста!

Наверно, я тогда в глазах лейтенанта выглядел дураком или кем-то в этом роде, потому что заявил ему, что мне надо в Волоколамск.

— Товарищ капитан, — уже более вежливо сказал он, — противник на обратном скате, мы только пару часов как сбросили его отсюда. Немедленно разворачивайтесь и уезжайте, в Волоколамске немцы. Еще бы метров сто — и вы со своей машиной перед немцами, как на ладошке.

Будто в подтверждение его слов, фашисты открыли минометный огонь по нашему скату, и, поблагодарив лейтенанта, мы покатили обратно. Когда выскочили из-под обстрела, шофер заметил:

— Бывают в жизни злые шутки!

— С дураками в особенности, — самокритично добавил я.

Отъехав несколько километров, свернули на крошечный железнодорожный разъезд. Там ни души, в полуразрушенных домах тоже, часть путей раскуро чена воронками. В дежурке с выбитыми окнами нашли железнодорожника. Пожилой, сгорбленный, он сидел за грязным столом и грел руки о жестяной чайник, не обращая на нас внимания. Попросил его соединить по селектору с Ново-Иерусалимской, но дежурный невозмутимо ответил, что с ней связи нет, все провода порваны. На мой вопрос, кто еще на станции, железнодорожник ответил, что, кроме него, одна собака и три кошки, остальные — кто убит, кто эвакуирован. Ему приказано сидеть здесь и уходить только с последней пехотой или когда саперы будут пути рвать: вот он и сидит и размышляет, как ее узнаешь, пехоту, последняя она или нет, да и вообще, будет она отходить через разъезд или пройдет стороной. На мое замечание, что пока ни саперы, ни пехота к Истре не проходили, дежурный, не выпуская спасительно греющего руки чайника, ответил, что много здесь всего проходило за это время, да только вот меня с шофером не хватало, что и мы тоже покрутимся здесь и укатим, а ему сидеть и ждать, с кем смерть принимать будет.

Попросил закурить, поблагодарил, стал чуть мягче. Еще раз повторил, что с Истрой связи нет, а вот с Волоколамском еще действует, но там немцы. Может, соединить? И хитровато посмотрел на меня. Соединились. Волоколамск ответил сразу. Кто-то спросил по-русски, какого черта надо. Я рассказал о своих платформах с колпаками, мне подтвердили, что они стоят на путях, и пригласили приехать, даже обещали маневровый паровоз. Но в конце разговора я отчетливо услышал немецкую речь. На мой вопрос, откуда немецкая речь, мне уже не ответили, Волоколамск замолчал.

В той стороне прогрохотало несколько взрывов, и к разъезду подкатила ручная дрезина. Пока перетаскивали ее на уцелевший путь, выяснилось, что это прибыли саперы, которые должны подрывать пути, и с ними двое из железнодорожной охраны. Саперы сообщили, что командир стрелкового батальона приказал им взрывать фугасы до разъезда и отходить, поскольку и он вскоре тоже будет отводить батальон за разъезд. Я рекомендовал дежурному уехать вместе с саперами, уничтожив аппарат связи. Повторять приказание не пришлось.

В одной из деревень нашел только что прибывший туда штаб армии. На крыльце хаты, на голову выше часового, стоял командарм К. К. Рокоссовский. Лучшего источника информации нечего было искать, да и представиться командарму, в полосе которого я действовал, следовало. Остановив машину, я доложил о целях посещения командного пункта. Рокоссовский поздоровался и пригласил пройти в дом. Он знал, что в его полосе действует такой саперный отряд, и спросил, как дела. Как можно короче я сообщил о состоянии на рубежах и о ходе минных работ. Как-то вышло так, что рассказал и о сегодняшней поездке, и о телефонном разговоре с Волоколамском. При этом Рокоссовский искренне рассмеялся:

— Ну, инженер, вам, наверное, жить надоело. Нельзя же так бесшабашно! Ладно, обошлось, и то хорошо. А делаете вы очень нужное дело. Только смотрите, чтобы люди на своих же минах не подрывались. Охранение минных полей, охранение и еще раз охранение!

Я сказал о том, что у меня еще одна задача: если немец прорвется к Истре, действовать как пехоте, и попросил его познакомить с общей обстановкой на нашем направлении.

Генерал Рокоссовский заговорил неторопливо, как-то очень убедительно и вместе с тем коротко:

— Что же, обстановка военная, а вообще сложная. Фронт растянут. На всех оперативных направлениях к Москве противник оказывает упорный нажим; с трудом, но держим фронт. Нашей Шестнадцатой тяжеленько: в ходе боев приходится получать и осваивать новые части, своих мы много потеряли в районе Вязьмы. Вот уже и такой маленький городок, как Истра, немцы бомбить стали. Если случаем дело дойдет до Истры, держите связь с командиром дивизии, которая там окажется. Если вам действительно придется драться как пехоте, то до армии и фронта и вашего начальства далеко, а решения придется принимать сразу, на месте. Как настроение в ваших батальонах и у населения? Ведь на рубежах, наверно, и население работает?

Я подтвердил, что только в Истринском районе на рубежах работает более десяти тысяч человек из местных, а что касается настроения красноармейцев и командного состава, то и усталость тяжелая чувствуется, и видно, как все больше нарастает ненависть к врагу, но вершат свои дела самоотверженно, не считаясь с усталостью, и, что особенно ценно, если в начале войны видны были проявления уныния, то теперь, когда убедились, что фашистов бить можно, растет уверенность в победе. Политсостав в батальонах хороший, да и комиссар у меня что надо.

К 30 октября продвижение немцев к Москве почти прекратилось по всему Западному фронту, но общая напряженность не спадала. Вышестоящие штабы откатились еще ближе к столице. Не только мы возводили рубежи, но и какие-то другие саперные части, руководя местным населением, у нас за спиной, в самой Москве, в начале Волоколамского и Ленинградского шоссе. Да и вообще в этом районе города вели оборонительные работы, а в некоторых местах даже возводили баррикады. Фронт в конце октября находился где-то на линии Тургиново — Волоколамск — Дорохово.

Москва обезлюдела, остались главным образом те, чья работа непосредственно связана с обслуживанием фронта. Город под снегом суров, в комендантский час движение по улицам только по пропускам, действует введенное правительством осадное положение. Мне приказали снять один батальон и поставить в северо-западной части города для подготовки взрыва заводов, в первую очередь авиационного. Стало еще труднее, приходилось мотаться между Истрой и Москвой: один батальон в монастыре, другой на рубеже и охране минных полей и подготовленных к взрыву мостов и дорог, третий в самой Москве. Поставил штаб в Высокове, что в километрах четырех-пяти восточнее Истры; штаб Аксючица в районе Павшина, совсем под городом. Немцы то активно, всеми силами, то одиночными машинами не прекращали попыток бомбить Москву, не забывали самолеты и мосты в районе Истры. А тут еще дополнительное распоряжение: проверить грузоподъемность уже заминированных мостов и усилить ее там, где необходимо, для пропуска наших тяжелых танков. Много работы в штабе: приходят офицеры связи, командиры частей, танковых бригад, все требуют схемы минных полей района, наших командиров для пропуска частей через поля; круглыми сутками размножаются схемы минирования. И нельзя ошибиться ни на йоту, иначе катастрофа.

Встала ранняя зима. Встала крепко, по-настоящему, с хорошими морозами и обильным снегом. Ночью движение без света, а на дорогах все бело, все сливается.

Вызвал к себе Аксючиц. Верст десять проехали, под немецкий самолет попали. Только отделались, как уперлись в хвост широченного танка КВ — тот в Москву на ремонт потихоньку шел и сигналов наших, конечно, за собственным грохотом не слышал. Никак обогнать нельзя. Проползли несколько километров, на повороте дороги танк стал прижиматься к правому кювету, и мой шофер дал газу, обходя его слева. Это ему почти удалось, но танк вдруг рванулся влево, спихнул нас в заснеженный кювет и тут же подмял легковушку гусеницами, только треск пошел, и потащил за собой. Я навалился на шофера, тот к левой дверце, а она не открывается — боком кювета ее зажало. Вот-вот гусеницы танка меня под себя подбирать будут. Кричу: «Свет!» Шофер включил полный свет, танк моментально остановился. Ну, слава тебе господи, живы. Вылезли танкисты, нас вытащили. Посидели вместе, покурили. Шофер остался ждать при искалеченной легковушке, танк пополз дальше, а я пошел пешком за другой машиной.

Как и предвиделось, относительное затишье на фронте оказалось коротким. Прошли дни празднования годовщины Октябрьской революции — парад на Красной площади, торжественное заседание на станции метро «Маяковская».

16 ноября, продолжая свою широко разрекламированную и провалившуюся операцию «Тайфун», подтянув подкрепление, гитлеровцы вновь перешли в наступление. Пошатнулся фронт и медленно попятился к Москве.

Непосредственное направление на Истру с первых чисел ноября прикрывала 78-я стрелковая дивизия под командованием полковника Белобородова, переброшенная с Дальнего Востока, и где-то правее — 18-я дивизия генерала Чернышева. Медленно в полном порядке части отходили на заранее подготовленные нами и уже занятые артиллерией позиции. 78-я дивизия противостояла трем наступавшим на нее дивизиям противника. Она ни разу не оставила позиций без приказа свыше и за массовый героизм была удостоена гвардейского звания, а ее командиру полковнику Белобородову было присвоено звание генерала. В дивизии об этом узнали утром 27 ноября во время тяжелейших боев на Волоколамском шоссе.

Начав наступление из-под Волоколамска, противник бросил в бой четыреста танков, опять закружили в воздухе, получая достойный отпор наших истребителей и зениток с земли, фашистские стервятники, бомбя дороги, позиции, запасные рубежи, прорываясь сквозь огонь и аэростаты воздушного заграждения к самой Москве. В один из дней, будучи вызван, я попал в столицу как раз во время такого налета. Продолжался он недолго, и уже был дан отбой воздушной тревоги, как откуда-то со страшной высоты вынырнули несколько бомбардировщиков противника и, пикируя, сбросили бомбы. Одна тяжелая бомба на моих глазах попала в левое крыло здания Центрального Комитета партии. Говорили, что эти же самолеты сбросили бомбы на Большой театр, Кремль и здание наркомата на площади Дзержинского, но, правда, существенного вреда не принесли.

22 ноября немцы вступили на территорию Истринского района. Саперы моего отряда, которые еще оставались здесь, помогали стрелковым, танковым и артиллерийским частям вместе с их дивизионными и полковыми саперами взрывать мосты и дороги, дежурили на минных полях, пропуская свои войска, дрались, как пехота. 18-й прожекторный батальон полностью оборонял Новоиерусалимский монастырь, превращенный в крепость…

Сверху категорически подтвердили: при отходе по приказу не оставлять противнику ни одной крыши, ничего, кроме тридцатиградусного русского мороза. Горели деревни — их жгла авиация, жгли немцы артогнем, жгли мы при отходе, жгло, уходя, само население, покидая их вместе с последними частями Красной Армии. Шел тяжелый смертельный бой. Многое пришлось взорвать и моему отряду: мосты, плотину на Истре и фабрику в районе Ивановского (станция Манихино), совхозы, санатории, при этом в районе Снегири — Рождествено удалось заманить немцев в дом отдыха, и, убедившись, что набралось их туда порядочно, мы взорвали корпус вместе с ними. Так было нужно. Шла война.

Неудачно произошел взрыв плотины Истринского водохранилища. Как и говорил в октябре генерал Воробьев, этот взрыв готовили другие саперные части, но эффект от него оказался недостаточным, и вода в реке поднялась значительно менее ожидаемого. При нашем наступлении в декабре это усложнило задачу: немцы дополнительно взорвали плотину, и уровень воды в Истре резко поднялся, что доставило дивизии Белобородова, да и ряду других большие неприятности.

Как самая тяжелая из ночей того периода запомнилась ночь с 25 на 26 ноября. Шел уличный бой за город Истру. Полукольцом взял его враг, назревало окружение. Каждый сапер, выполнив свое задание, отходил, чтобы где-то за Истрой снова вгрызться в мерзлую землю. В Снегири по приказу Аксючица ушел мой штаб.

Откатилась на Истру с боем дивизия, а сменить в монастыре прожекторный батальон сил нет, и противник замкнул кольцо вокруг монастыря. Правда, был перешеек перед главными монастырскими воротами, по всего-то метров триста — четыреста, и простреливался он насквозь.

В сумерки завязались бой уже в самой горящей Истре. Что-то надо было решать с прожекторным батальоном: чем дальше тянуть, тем труднее будет вызволить его из монастыря.

В дымно-огненных всполохах наступающей ночи вдвоем с водителем сидим в пикапе на восточной стороне города за стеной какого-то каменного сарая. Вокруг рвутся немецкие мины, торчать здесь больше нечего, бой все сильней. Приказал шоферу: полный вперед — в город, туда, где напротив монастырских ворот в подвале каменной школы расположился командный пункт 78-й или 18-й дивизии, не помню. Шофер, видно, вспомнил Владимировку, и машина бросилась в горящую улицу. Только проскочили домик Чехова, как хлестнули слева и остались позади автоматные очереди. На предельной скорости мчался пикап в море пламени, пуль, осколков, черного дыма и смерти. Выскочили к кирпичной школе, что-то рвануло по крыше кабины, с ходу развернулись и прижались к тыльной стене здания.

Перешагивая через спящих на лестнице, спустились в подвал. Похоже, что здесь смешались командные пункты всех рангов, несколько телефонистов сидели с аппаратами. Дымно, на столе три светильника из артиллерийских гильз. В середине стола над картой склонился коренастый полковник и кому-то жестко приказывает в телефон: «Держать, говорю! Ни шагу! Держать! Нечем помочь, но без приказа — ни шагу назад!» Положил трубку и, увидев меня, спросил, как я здесь очутился. Узнав, что машиной, обругал бешеным чертом и спросил, зачем приехал. Я сказал, что прибыл узнать обстановку и судьбу прожекторного батальона.

— Сам с улицы, а меня спрашиваешь. Дела так, как и на улице, — ответил полковник, — плоховато. И батальон твой отрезан. А жалко, батальон прекрасный, дерутся отлично. Не беспокойся, батальон не бросим. — И, повернувшись к одному из командиров, приказал быстро организовать небольшую группу разведчиков, чтобы пробиться в монастырь и передать приказание покинуть его. — Собери, что сможешь, — обратился он к другому, — организуй поддержку прожектористам, когда будут выходить.

О ракетах договорились: на выход — две зеленые одновременно. Связь не работает, повреждена.

Когда у школы рвался снаряд покрупнее, подвал вздрагивал, мигали коптилки и с потолка сыпалась побелка.

Полковник, только меняя трубки, не отрывался от телефона: кого-то просил, величая «голубчиком», кому-то приказывал, кого-то нещадно ругал; одновременно выслушивал тех, кто докладывал ему здесь, в подвале, и, слегка прикрывая на секунду трубку ладонью, отдавал короткие распоряжения. Если какой-то телефон не отвечал, из подвала бросался связист искать обрыв. Бои на улице не стихал, немцы просачивались в кварталы и брали Истру в клещи, обходя ее с севера и с юга.

— Да, да! — кричал кому-то в трубку полковник. — Прожекторный батальон из монастыря выводить буду, дай сейчас на две-три минуты сильного огня, да поплотнее, по спуску от меня к монастырю. За твоим огнем пойдут на связь с батальоном разведчики, так что прекращай огонь сразу, а то своим дашь… Нет, потом, когда будут выходить, обойдемся без тебя, сами отсюда поможем.

С лестницы поднялся огромный детина в чумазом маскхалате:

— По вашему приказанию, товарищ полковник!

— Сейчас дадут артогня по спуску к монастырю специально для вас. Возьми несколько своих ребят, задача — пробиться в монастырь, передать комбату прожекторного приказ немедленно с боем выводить батальон. Мы со своей стороны поддержим; сигнал, как оговорено, — две зеленые ракеты одновременно. — И ко мне: — Что добавишь? Я отсюда скоро снимусь, жду, пока подадут связь на новый пункт.

Я передал приказание — прожектористам как можно быстрее вырваться из Истры и выходить с батальоном в район Снегирей. Разведчики ушли, и почти тут же на спуске к монастырю загрохотали разрывы снарядов — била наша артиллерия.

После артналета я не выдержал и поднялся наружу, но едва высунулся из-за школы, как меня положили автоматным огнем. Упал на землю, пятясь, отполз за школу и залег, высунув только голову. Разведчики как будто растворились в ночи. Минут через двадцать над монастырем одновременно взвились две ярко-зеленые ракеты, усилился наш пулеметный огонь. Было заметно, как из монастыря, то пригибаясь, то ложась, потекли прожектористы, и одновременно слева и справа от школы им навстречу поднялась и с криком «ура» побежала цепочка нашей пехоты. Немцы перенесли часть огня и на нее.

В подвал бегом скатился лейтенант, сообщил, что батальон покинул монастырь, понес большие потери и следует в район Снегирей.

Вошел гигант в маскхалате и доложил о выполнении задания и о потерях: двое убитых, трое раненых. Кто был этот гигант, я так и не узнал, — не свела нас больше война.

— Ну, сапер, свободен, — сказал полковник, — сейчас и мы потихоньку отходить будем. Получен приказ.

Просевший под весом шестерых раненых пикап заметался по переулкам и огородам к выходу на восток. Деревянный городок горел, повсюду стреляли. Это было под утро 26 ноября. Наши войска оставили Истру. В тот же день мне исполнилось 28 лет.

Привезли в Снегири стонущего от боли и слепоты капитана Павла Янголенко. Он отвечал за сохранение почти нового усиленного танкопроходимого моста через Истру южнее станции Манихино. Вчера еще был у него: все подготовлено отлично, вплоть до минирования берегов слева и справа и запаса мин для перекрытия самой дороги в месте ее непосредственного примыкания к мосту. Но наши части не вышли туда, а отступили стороной, что выяснилось позже. И вот на высоком берегу Ивановского в нескольких сотнях метров от моста появились немецкие танки и открыли огонь. Янголенко бросился к подрывной машинке, но взрыва не последовало: видимо, огнем повредило проводку.

— Мины на мост! — крикнул капитан находившимся с ним трем саперам и первым потащил на крайний пролет несколько противотанковых мин.

Увидев это, немцы усилили огонь. Янголенко метнул в кучу мин, лежащих па пролете, противотанковую гранату, от взрыва сработали остальные заряды, н весь мост взлетел в воздух. Янголенко отбросило в сторону и обожгло лицо и глаза. К счастью, с помощью наших медиков, а также благодаря силе воли самого капитана вскоре он был в строю.

А фронт все накатывался на Москву, медленно, рывками, но полз. Отходили, выполняя свою задачу, и саперы. На Волоколамском шоссе оставался один наш батальон, второй был в городе на минировании и охране заводов, 18-й прожекторный еще на марше от Истры к Снегирям был выведен в резерв фронта на доукомплектование.

Еще более посуровели Москва и Подмосковье. Правда, Ставка в Москве, и поговаривали, что однажды сам Сталин выезжал к фронту. Под Москву и на ее окраины стали прибывать все новые части, но, как бы растворяясь где-то, к фронту не шли.

Меня вызвал Аксючиц и сообщил, что немцы взяли Снегири, но уперлись на Волоколамском шоссе в районе Ленина, там их держит 78-я, а теперь уже 9-я гвардейская, дивизия. Я знал это, так как мост в Ленине взорвали мои саперы. Затем Аксючиц попросил всех оставить нас вдвоем.

Когда люди вышли, он приказал мне все минные поля и другие заграждения вдоль Волоколамского шоссе передать другим частям, а свои поредевшие силенки сосредоточить на подготовке к взрыву заводов, городских коммуникаций и крупных зданий в районе развилки Волоколамского и Ленинградского шоссе. Одновременно рекогносцировать в этом районе все улицы, переулки, дворы, уже созданные баррикады и формированно готовить их для уличного боя. Война есть война, и если немцы и прорвутся в пригороды Москвы, столица должна продолжать жить и активно сражаться. «Если такое вдруг случится, — предупредил Аксючиц, — то ты со своими саперами останешься в Москве и будешь сражаться и инженерными средствами, и огнем. Сражаться до последнего патрона в пистолете». И строго предупредил, что об этом в управлении знают только он, комиссар и я. Рекомендовал подзапастись боеприпасами и продовольствием и эвакуировать в Собинку, под Владимир, семьи командиров-москвичей, если таковые застряли в Москве.

Я спросил: чье решение оставить в Москве именно мой отряд — лично его или свыше? Аксючиц нахмурился: какое это имеет значение? Я ответил, что если это его решение, то не даст ли он мне рекомендацию в партию. Аксючиц сказал, что я могу считать, что эту рекомендацию уже получил. И добавил:

— Твой наградной лист на Янголенко мы с комиссаром подписали. Подписали и представление тебя к награждению орденом.

Это было для меня так неожиданно — ведь шел только первый год войны, — что я растерянно спросил: а за что меня? Аксючиц ответил, что за все, за Подмосковье в особенности.

К великой радости, не пришлось мне оставаться в Москве. Шестого декабря по всему фронту от Калинина до Ельца Красная Армия перешла в решительное наступление. Стало ясно, для чего придерживали прибывающие в Подмосковье резервы. Оставляя трупы и раненых, бросая технику и обозы, противник, огрызаясь, откатывался на запад. 11 декабря была освобождена Истра, и немцы продолжали отходить за Волоколамск. От Истры остались два искореженных кирпичных здания справа от дороги да в центре один дом с разбитой крышей и зеленый дощатый киоск.

Части управления Аксючица шли непосредственно за войсками, а также вместе с ними: восстанавливали мосты, обезвреживали фугасы и другие «сюрпризы» противника.

Как-то остановился я за Ново-Иерусалимской у немецкого кладбища, насчитал сто двадцать семь березовых крестов над могилами. Подошел местный старик — краше в гроб кладут, — попросил что-нибудь поесть и покурить. Шофер достал из-под сиденья все, что там было, и отдал деду. Дед плакал от радости встречи с нами, крупные слезы исчезали и намерзали в его спутанной бороде. И у меня перехватило горло. Спросили старика: откуда он? Тот ответил, что здешний, из бывшего до войны Лучинского. Я поинтересовался, что это за кладбище у немцев. Свозили их сюда, что ли?

— Зачем свозить? — удивился дед. — Свои, здешние. Вон на том минном поле, что сейчас нашими саперами огорожено, головы сложили. Наши его еще в октябре и ноябре ставили. Мост-то на воздух взлетел, а фрицы на машинах и бронетранспортерах давай по дорогам искать объезды да броды. Ну, вот и нашли на веки вечные. Да и вытаскивать трупы с минного поля нас, собаки, заставляли.

Уже в машине вспомнил, что еще в октябре мы наметили это минное поле.

Во второй половине декабря встал своим штабом в Холщевниках, чудом уцелевшей деревушке, притаившейся за лесочком совсем рядом с Волоколамским шоссе, по которому дважды — к Москве и обратно — прокатились ожесточенные бои. А Холщевники стоят, будто и не было войны, и напоминают небогатую усадьбу прошлого века: сохранился даже без единого выбитого стекла деревянный барский особнячок в два этажа, типа чеховского дома с мезонином, сад и несколько вытянувшихся в короткую улицу крестьянских домишек.

Не успели там расположиться, как с нарочным и квартирьерами доставили распоряжение Аксючица: мне не отлучаться, ждать прибытия в Холщевники самого управления и помочь в его размещении.

Отдал под управление особняк, но через полчаса занявшие его квартирьеры опрокинули на пол лампу. Рядом оказался бочонок с бензином, и деревянный дом, как свеча, вспыхнул в ночи ярким пламенем. Через полтора часа от него ничего не осталось. Жалко стало этот маленький, выдержавший войну кусочек далекой русской старины.

Под утро прибыло управление во главе с нашим как-то непривычно, по-радостному возбужденным подполковником. Аксючиц приказал мне немедленно вызвать начальников отделов управления, командиров батальонов с начальниками штабов и, не дожидаясь утра, готовить документацию по переформированию управления в 31-ю инженерно-саперную бригаду фронтового подчинения. Приказ об этом Аксючиц привез с собой. Он назначался командиром бригады, старший батальонный комиссар Семенов — комиссаром бригады, ставший военинженером первого ранга Меренков — заместителем командира, начальником штаба бригады назначался я, а комиссаром штаба — батальонный комиссар Кислов.

Стало радостно за Аксючица: он оказался прав, жизнь заставила понять, что в такой войне без мобильных саперных соединений не обойтись. Узнал также, что формируется целая саперная армия и наша бригада входит в ее состав.

Нам было немного обидно: почти с первых дней войны воевавшая, сколоченная, обстрелянная отдельная инженерная бригада вдруг стала по счету какой-то тридцать первой. Конечно, подумаешь, какая ерунда — номер, а все-таки…

В последних числах декабря нас вывели под Москву, в Барвиху, на доукомплектование, и уже в канун Нового года бригада формированно проследовала в район Калуга — Юхнов, где фашисты цеплялись за каждый рубеж.

В Калуге меня приняли в партию…

Бригаду поставили на разминирование самого города, а также на разминирование, очистку и содержание занесенной снегом дороги Калуга — Юхнов. Штаб бригады разместился в относительно уцелевшем селе Утешево, на полдороге между двумя городами, откуда часто приходилось выезжать к переднему краю, в район боев за Юхнов.

В Утешеве мне вручили мой первый орден — за Подмосковье.

Весной Аксючица отозвали от нас с повышением. Расставались тяжело. Он обнял меня, тряхнул за плечи и как-то особенно тепло сказал: «Ну, желаю успехов! Считан, что фронтовую «академию» ты успешно закончил».

Бригаду принял военинженер 1-го ранга Данилов, мягкий, интеллигентный человек, но совершенно нестроевой командир. Фронтовая «академия» академией, но вскоре меня послали под Звенигород на трехмесячные курсы усовершенствования командного состава: кому-то из кадровиков, видимо, захотелось, чтобы у меня в личном деле была подшита бумажка хоть о каком-то командирском образовании. На курсах была смертельная скучища, поскольку все подавалось на уровне подготовки командира взвода и как-то бестолково. На мое счастье, через две недели инспектировать курсы приехал сам начинжфронта генерал Воробьев и, узнав меня в строю, рассвирепел: «Какой дурак его сюда прислал? А вы, начальник курсов, куда смотрите?» — и приказал мне немедленно вернуться в бригаду на свою должность, что я с радостью и поспешил сделать.

В Утешеве бригады уже не оказалось — ее вывели в резерв и расположили в районе Полотняный Завод — Кондрово, недалеко от станции Мятлево. Усадьба Натальи Гончаровой, жены А. С. Пушкина, в Полотняном была сожжена, только отсвечивали двухэтажные стены с черными проемами окон да отдельные флигеля усадьбы.

Штаб бригады стоял в Кондрове, где я уже недосчитался многих командиров: их перевели в другие части. Не оказалось там и Меренкова — его назначили начальником дорожного отдела одной из армий. Рушился старый, сплоченный, познавший почем фунт лиха коллектив, вливались новые люди. Может быть, под воздействием всего этого меня настойчиво потянуло из бригады в постоянно действующие полевые войска, и отделаться от этой тяги я уже не мог.

Затем бригаду перебросили еще дальше от фронта, в Малоярославец, откуда форсированным маршем за Волоколамск, в район Красные Горы — Погорелое Городище: там в направлении на Зубцов и Ржев действовала знакомая мне по району Белого 30-я армия. Весной 1943 года этой армии предстояло стать 10-й гвардейской, а мне в 1944 и 1945 годах — заместителем командующего и начальником инженерных войск этой армии.

А пока нас ждали тяжелые бои лета сорок второго года. Обстановка была гнетущей: немцы на юге рвались к Сталинграду, Кавказу, вошел в действие приказ Сталина № 227 от 28 июля с решительным требованием ко всем фронтам и к каждому солдату отдельно: «Ни шагу назад!»; трусов и паникеров приказывалось расстреливать на месте. Суровая необходимость этого приказа была понятна всем. Опять потянуло в полевые войска, туда, где круглые сутки бой. Заявил о своем желании, но комбриг и слушать не захотел.

С группой командиров я выехал в район боев через знакомую Истру, Волоколамск, сожженную вторую вотчину Гончаровых Ярополец, Лотошино и далее по вдрызг разбитому под дождями бездорожью на Погорелое Городище. Надо было связаться с 30-й армией, получить задачу для следующих за мной по железной дороге двух батальонов и прямо с колес отправить их выполнять приказ. Где-то позади должны были подтянуться остальная часть бригады и ее штаб. Штаб армии приказал немедленно строить колейную или жердевую дорогу от только что освобожденного, еще дымящегося Погорелого Городища до быстрой, текущей в теснине реки Вазузы перед слиянием ее с Осугой. В двух километрах западнее прочно окопались немцы. Главное же — мы должны были построить новый временный тяжелый мост для переброски через Вазузу шестидесятитонных танков.

Стали прибывать батальоны. Мы расположились западнее Городища среди высокой поспевающей ржи и встречали своих. Вдруг шагах в двадцати от меня поднялись с автоматами над головой в полной форме два немца. Несколько саперов бросились к ним и после молниеносной схватки скрутили фрицев и куда-то поволокли их. Я кинулся за ними, остановил. «Куда ведете?» Отвечают: вон в том ложке шлепнем. Отругал саперов за предстоящий самосуд и, используя свои скромные знания немецкого языка, выяснил, что оба немца во время боя за Погорелое Городище решили сдаться в плен, поэтому и спрятались во ржи. Объяснил саперам, те смутились. Правдивость показаний пленных проверили просто: ни в автоматах, ни в запасных дисках не было израсходовано ни одного патрона, все личные документы целы, да к тому же они еще показали метрах в двухстах место, где лежали два их ящика с ручными гранатами. Сомнений в добровольности сдачи в плен не оставалось, и с двумя саперами я отправил пленных в разведотдел армии, написав туда сопроводительную записку.

На мост через Вазузу поставил более батальона, работы велись круглосуточно. Разбирали дома брошенной прибрежной деревушки, из стеновых бревен рубили и спускали на дно ряжи — огромные ящики для опор, груженные камнем. Немцы находились близко, и, хотя мост строился в глубоком ущелье, они слышали шум и засыпали район моста минами и артогнем. Правда, вреда почти не принесли: слишком глубоко строился мост, и круты высокие берега.

Однажды мне все же попало: привязав коня за уцелевшим сараем, стал спускаться к мосту, чтобы разглядеть деревушку на другом берегу. На этот раз тихо, спускаюсь спокойно, хотя мне и кричат с моста, чтобы бежал. Видимо, немцев все же привлекла моя форма, и на меня довольно прицельно посыпались мины. Пришлось кубарем, от воронки к воронке, скатиться вниз к мосту. Но скоро минометы замолкли: из-за длинного колхозного сарая прогремел мощный залп «катюш». Когда поднимался обратно, на месте той деревушки бушевало море огня. А «катюши», как всегда, дав залп, немедленно ушли на какие-то другие позиции.

Вскоре в штабе армии встретил начальника инженерных войск Западного фронта генерала И. П. Галицкого и попросил его о переводе непосредственно в действующую полевую армию. Просьба была удовлетворена — генерал знал меня еще по работе до войны.

Проездом из 31-й бригады к новому месту встретил в штабе фронта Аксючица, который возглавлял теперь штурмовую бригаду. Тепло поздоровались, он представил меня своему комиссару. Постояли, покурили. Не думалось тогда, что это наша последняя встреча: 30 августа 1943 года полковник Аксючиц Владимир Иосифович погиб в Новочеркасске, где он и похоронен. На мраморной доске мемориала в Военно-инженерной академии имени В. В. Куйбышева светится и его незабываемое имя.

Уезжая из бригады, я сдал штаб военинженеру Безуглову. Через несколько дней при бомбежке штаба он погиб.

А я вот уже второй месяц старший помощник начальника штаба инженерных войск 10-й армии. Стоим мы юго-западнее Сухиничей. Начальника штаба нет, и вся работа на мне. В моем подчинении два старших лейтенанта, начальник инженерного снабжения армии майор Леонид Маркус, его персонал, писари, секретчица, машинистка, связные. Над нами — начальник инженерных войск армии полковник А. Н. Варваркин, человек сложного характера, служить под его началом нелегко, но поучиться можно многому: он старый сапер и в звании полковника уже восемь лет. Так что живем дружно.

Штаб армии стоит в лесу, разместились в блиндажах и землянках. Мы отрабатываем распоряжения, пишем донесения в штаб фронта. На переднем крае, в полках и стрелковых батальонах, организуем и проверяем оборудование позиций и минирование — занятие небезопасное, но интересное. Здесь по-настоящему чувствуешь, что ты при деле, что ты нужен, хотя порой бывает трудно. Вот на днях в левофланговой дивизии захлебнулась разведка боем. Не доходя немного до немецких траншей, подорвались на минах два наших танка. Других танков не было, пехота залегла под сильным огнем и откатилась в свои траншеи. И, как нередко случалось, все свалили на саперов, будто они ночью в минных полях на ничейной полосе не разминировали проходы. Но дивизионный инженер опротестовал донесение командира полка: он сам ночью был с саперами. Однако от Военного совета армии все же попало нашему полковнику, а потом рикошетом и мне. В итоге приказано мне и нашему дивизионному инженеру добраться ночью до этих танков и установить причину подрыва.

Открытое, простреливаемое пространство, а идти нужно. И вот перебежками, от воронки к воронке, от бугорка к бугорку, уже в сумерки, все в грязи, мы добрались до стрелкового батальона, а потом, уже в темноте, до передней траншеи.

Коротко поговорили с комбатом и с командиром роты, и в небольшую паузу между двумя немецкими ракетами ползком достигли ничейной полосы.

Пошел дождь. Это хорошо: нас не так видно. Шагах в ста при свете ракет видны два танка. Ползти трудно — в одной руке автомат, мешают гранаты за поясом, да еще постоянно натыкаемся на убитых. Но в перерывах между ракетами продолжаем ползти, под ракетой ныряем в воронку, лежим без движения, будто мертвые. Пула свистят: фашисты бьют короткими очередями в темноту. Но вот и танки, гусеницы у них перебиты взрывом. Скатились под танк. Слышно, как по нему цокают пули; фрицы, видимо, опасаются, что наши попытаются восстановить или отбуксировать танки. Между вспышками огня нащупали вразброс лежащие одиночные немецкие мины, совсем не зарытые, в траве. Стало ясно, что немцы как-то обнаружили проходы и под утро набросали наспех мин. Значит, наши саперы не виноваты. Для доказательства взяли одну мину с собой, из двух других вынули взрыватели и тем же порядком, от воронки к воронке, отправились обратно. Я с миной вернулся в штаб армии, доложил об итогах нашей маленькой операции. Уже там, очищая и замывая шинель от налипшей грязи, обнаружил, что она в четырех местах прострелена и вся в пятнах меленита[2] — наверно, в воронках нахватал.

А дивизионный инженер тогда в полку остался, и через пару недель я узнал, что в очень похожей ситуации он погиб.

При одном из очередных докладов полковник задержал меня. Долго мерил шагами — четыре туда, четыре обратно — блиндаж, так что я по стойке «смирно» стоять устал, пока он обратился ко мне.

— Вот что, майор. Кроме всего того, чем вы заняты, возьмите на себя организацию инженерной разведки, особенно тылов противника, и организацию диверсий на его коммуникациях. Свяжитесь с отделами штаба армии и вместе с ними составьте план, а через пару дней доложите мне для представления Военному совету армии. Ясно?

Ответил, что ясно, хотя это было не совсем так. Но спрашивать бесполезно: я уже привык к тому, что большего Варваркин сейчас не скажет. Задача поставлена, ну и шевели сам мозгами.

Мне надо было оговорить все в оперативном и разведывательном отделах штаба армии и в штабе партизанского движения, а главное — встретиться лично с начальником разведотдела подполковником Колесовым. Еще предстояло поработать в стрелковых дивизиях и в армейском инженерном батальоне майора Гусева.

Двух дней не хватило, так как по личному заданию командующего армией генерала В. С. Попова пришлось проверять систему траншей и минирование в одном из полков.

После работы в различных отделах штаба армии мне стало ясно, хотя об этом и не говорилось прямо, что армия ориентируется на скорое наступление. Отсюда и острый интерес к рубежам обороны и коммуникациям противника. Выяснилось и то, что у партизан очень плохо со взрывчаткой и с людьми, хорошо владеющим минно-подрывным делом. Подрывников у них просто катастрофически не хватало.

Складывался такой план: усилить постоянно действующую разведку переднего края и ближайшей глубины обороны противника; организовать силами своих разведчиков в контакте с партизанской бригадой майора Корбута инженерную разведку в тылу противника, сочетая ее по возможности с разведкой общевойсковой; забросить в немецкий тыл саперов-разведчиков и диверсантов, а с ними мины и взрывчатку и организовать обучение партизан подрывному делу. Напрашивалась и личная связь с партизанами. Надо лететь в немецкий тыл, так как в работе армейского штаба партизанского движения что-то не ладилось, контакт с бригадой Корбута давал какие-то сбои.

Начальник разведотдела подполковник Колесов внимательно меня выслушал, все наметки плана одобрил, но личную встречу с Корбутом исключил.

Когда план был готов, полковник Варваркин, рассмотрев его внимательно, приказал переписать начисто в единственном экземпляре, печатать не разрешил, а черновик велел сдать ему: «Сожгу сам». Мой вылет в тыл к немцам он, как и Колесов, приказал исключить.

— Вам поручено возглавить инженерную разведку здесь, в армии, и руководить отсюда. И, кроме того, вы располагаете широкой информацией об армии, а в некоторых случаях и о фронте, и потому являетесь не тем человеком, которого безопасно посылать в тыл противника.

Я пытался доказать, что там, в тылу врага, мне будет легче организовать выполнение плана, но полковник оборвал меня:

— Я сказал все. Думал, что вы понятливее. Идите.

Военным советом армии план был утвержден. Побежали дни, полные хлопот. В батальоне Гусева сосредоточили мины, взрывчатку, подрывные принадлежности, там же готовили и отделение саперов: повторяли азы разведки, минно-подрывного дела, маскировки, зубрили топографию предстоящего района действий, до седьмого пота тренировались ползать, часами лежать без малейшего движения, изучали приемы борьбы. Отделение сформировали только из добровольцев, каждый из ребят знал, на что он идет. Все это проходило в условиях строгой конспирации; отделение было расквартировано в землянках, вдали от батальона. Занимались с разведчиками лейтенант Андрейчук, забрасываемый вместе с ними, начальник штаба батальона да сам комбат майор Гусев. Даже я не знал этих ребят, а они меня. Так требовали условия конспирации.

Настал день, когда Гусев доложил о готовности группы. Но неясно было, как ее забросить через передний край. Фронт стоял стабильно несколько месяцев, немцы врылись в землю, оборона их была прочной, и проникновение такой группы через линию фронта не могло пройти незамеченным и без потерь.

По докладу Колесова и Варваркина Военный совет приказал осуществить переброску воздухом. Но это оказалось непростым делом. Небольшая поляна на опушке леса у деревин Конышино, используемая партизанами как аэродром, допускала посадку и взлет только легких самолетов У-2. Для переброски же восьми саперов требовалось, таким образом, восемь самолётовылетов. Такая операция ослабляла отправку партизанам боеприпасов и медикаментов.

Но вот наконец саперы были переброшены, летчики доложили о благополучной высадке, что потом радиограммой подтвердил и командир партизанской бригады майор Корбут. Мы стали ожидать донесений, но их не было. Время шло, а наши разведчики молчали. Нервничал Военный совет, волновались и Колесов, и Варваркин, но на многократные запросы Корбут неизменно лаконично отвечал, что саперы выполняют задание. Но какое задание? Задание армии или какое-то поручение Корбута? Однажды он сообщил, что наши саперы-разведчики отличились в бою, что уже совсем противоречило задаче группы.

Не решаясь затевать этот разговор с Варваркиным, я еще раз сказал Колесову, что необходим мой вылет к Корбуту, и он согласился. После доклада Военному совету Варваркин приказал мне готовиться к полету, предупредив, что я лечу только на неделю и потом за мной придет самолет. Приказал также побывать на нашем армейском инженерном складе, куда привезли из штаба фронта какие-то диверсионные новинки.

— Разберитесь, что там такое, возьмите с собой, что сочтете нужным, но не больше ста килограммов, больше в самолет с вами брать нельзя. — И вдруг, впервые перейдя на «ты», спросил: —Ты понимаешь, на что идешь? Сможешь молчать, если что? Ведь фрицы не остановятся ни перед чем, чтобы развязать тебе язык.

Я ответил, что я коммунист и что до крайности дело не дойдет: что бы ни случилось, живым меня не возьмут.

— Ну, смотри. Не хотел тобой рисковать, да нужно.

В тот же день вместе с ним и Колесовым были на Военном совете армии. Присутствовали командарм, оба члена Военного совета, начальник штаба армии, начальники оперативного и разведывательного отделов, партизанского штаба армии. Еще раз познакомили меня с обстановкой в тылу противника, уточнили мое задание и приказали лететь в первую же ночь, как только будет летная погода. Пожелали успеха и, уже прощаясь, строго предупредили, что мне самому запрещается участвовать в диверсиях.

На обратном пути Варваркин приказал мне оставить в армии личные документы и партийный билет. Зная, как трудно приходится тем, кто выходит из окружения без документов, я запротестовал: «Товарищ полковник!..» Но Варваркин оборвал: «Что товарищ полковник? Я знаю, что я полковник. Документы оставить здесь! Все! — И уже спокойнее: — Самолет закажет Колесов. Если дадут две машины, возьмите одного сапера. Гусев доложил, что подготовлен еще один толковый сержант. И не зарывайтесь там по молодости. Командарм сказал, что в шифровке о твоем вылете Корбуту будет приказано не допускать тебя к личному участию в операциях».