Сценаристка

Сценаристка

Всё началось с дурацкой игры «Я никогда не». На шестом раунде Зое пришло в голову сказать: «Я никогда не сдавала анализ на ВИЧ». Видимо, это не то, чем стоит гордиться, подумала Зоя, заметив, что после её реплики пауза затянулась секунд на пятнадцать. Видимо, это плохо, подумала Зоя, увидев смесь неловкости, ужаса и сострадания на лицах остальных игроков. Видимо, это просто ужасно, подумала Зоя, когда подруга Сеня отпила вина и спросила: «Дурында. А как это вышло? Ты в своём уме?»

Зоя попыталась вяло шутить. Мол, а зачем мне — я что, проститутка какая-то? Сеня засмеялась и обратилась к гостям: «Купите этой женщине курс по секс-просвету».

Пауза длилась. Хотелось бежать в ближайшее «Инвитро» немедленно. Прямо сейчас.

— Погоди, тебе же вроде операцию какую-то делали? — спросила Сеня.

— И?

— Ну так операцию не могут без анализа на ВИЧ делать.

— О, правда? Ну слава богу…

Зоя счастливо выдохнула.

— А чего «слава богу»? Это когда было?

— Ну… года два назад?

— А эти два года у тебя целибат, что ли, был?

Зоя покачала головой. Последние два года сложно было назвать целибатом.

Всю ночь Зоя провела, гугля запросы:

— риск заразиться при одном контакте

— риск заразиться при трёх контактах

— симптомы СПИДа

Нашла у себя минимум три: герпес, частые простуды и головные боли.

Это конец, думала Зоя, сверля потолок и ненавидя сегодняшних гостей Сени. Не предложи они эту игру, она бы ведь жила и бед не знала. Сволочьё.

«Ну чего ты, крошка? Издёргалась вся?» Так написала Сеня на следующее утро. Зоя любила, что Сеня зовёт её крошкой. Неужели она теперь умрёт от СПИДа, и так больше не будет?

Сеня, донор крови со стажем, предложила Зое присоединиться к ней на следующих выходных: «Вот как раз и чекнешь, там бесплатно проверяют. Ещё и чаем сладким напоят».

Зоя ответила, что не хочет идти, потому что ей страшно получить плохой результат. Ты полная дура, сказала Сеня. И дала номера пункта переливания крови, чтобы Зоя записала их на процедуру.

На завтра прям, поняла меня?

Поняла.

Зоя позвонила, её спросили, принимает ли она какие-то препараты. Зоя ответила, что пьёт противотревожные от бессонницы. Человек на том конце оказался недоволен:

— Ну и что вы хотите? Чтобы мы переливали младенцам ваш атаракс?

Так Зоя узнала, что сдать кровь ей разрешат только спустя три месяца после курса таблеток.

«Придёте чистая, тогда и сдадите», — сказал сотрудник станции.

Она ненадолго забыла о страхе. Тем более что её соавтор объявился с новостью: Netflix опередил их с Зоей, выпустив сериал со схожим движком, то есть теперь всё надо переписывать.

А потом её репетитор по английскому решила повторить тему relative clauses — всякие соединительные словечки типа where, that, when.

Зоя даже не успела закончить фразу «Serenity which I am not familiar to…»[1], как преподавательница сказала: «Oh, you're into this which-word»[2].

Это можно было интерпретировать как похвалу — мол, как у тебя классно получаются предложения с which. А можно было как критику — мол, а чего только с which? Ведь есть и другие союзы.

Но Зоя не слышала which. А только: ВИЧ, ВИЧ, ВИЧ, ВИЧ, ВИЧ.

Ещё через несколько дней Зоя увидела, как один парень, с которым она год назад пересеклась на питчинге, написал в фейсбуке: «Ну, чё, ребят. Я плюсанул». В посте он приложил скан анализа и фото таблеток, которые ему теперь придётся ежедневно принимать в качестве терапии.

После его признания Зоя сутки не могла спать и есть. Этому не было рационального объяснения: с тем парнем они сидели в разных концах зала и едва ли перебросились парой фраз. Но сомнений в том, что это знак свыше, уже не осталось. Их было много. Подозрительно много.

Зоя считала овец в попытке заснуть, но всё-таки срывалась на погуглить картинки людей в терминальных стадиях СПИДа. Потом в порыве психоза подумала заглянуть в отзывы к стоматологу, у которого ставила пломбу пару недель назад, ожидая увидеть там обвинения в халатности, подтвердившие её страх использования нестерильной иглы. А сразу после — отзывы на мастерицу маникюра, к которой ходила уже не первый год.

Наутро не выдержала и отправилась в лабораторию.

«Я бы хотела сдать анализ на ВИЧ», — и это был какой-то другой, не знакомый Зое голос. Девушка на ресепшене улыбнулась и ответила: «А хотите ещё по акции „Секс в большом городе“? 14 инфекций плюс мазок? Сейчас скидка».

Зоя отказалась. Её в тот момент волновало только одно.

Перед забором крови медсестра спросила:

— А чего такая бледненькая? Крови боимся? Падаем в обморок? Кулачком поработаем?

— Я боюсь умереть.

На выходе Зоя спросила сотрудницу ресепшена, когда ждать результат и как его получить. Сотрудница сказала, что результат будет завтра, но забрать его можно только лично и с паспортом. Почему-то хотелось оправдываться. Сказать, что она вообще-то не-такой-человек. Как будто Зоя заранее знала, что в анализе всё будет плохо. Но вместо этого она уточнила: «Прямо с утра?» Сотрудница кивнула.

Подумаешь, 24 часа мучений.

Обратный отсчёт начался.

Зоя вышла из лаборатории и на улице вспомнила, что толком не ела со вчерашнего дня. Зашла в ближайшую кофейню, но смогла заказать только флэт-уайт. Полистала письма с правками последнего драфта и поняла, что думать о работе в ближайшие сутки не получится.

Зоя открыла телефон и вбила в гугл: статистика ВИЧ.

Сегодня в России с диагнозом ВИЧ живёт около 1,2 миллиона человек, или 0,82 % населения.

Вошла ли я в эти 0,82?

Большинство людей, у которых ВИЧ впервые выявили в 2023 году, заразились при гетеросексуальных контактах — 77,6 %.

Гетеросексуальных.

Ситуации, когда люди заражаются из-за медицинской ошибки, например после переливания крови ВИЧ-положительного, очень редки. В России фиксируют в среднем всего 8 таких случаев за год.

Последний стоматолог выглядел раздолбаем. Точно не поменял иглу.

В 2023 году показатель новых случаев ВИЧ-инфекции снизился на 39 % относительно 2010 года.

Нет, не пытайтесь сбить меня с толку, ведь я обречена на смерть.

Далее Зоино внимание привлекла таблица с рисками. В одной колонке был тип контакта, во второй — количество заражений на 10 000 человек. Там были нелепые формулировки типа «принимающая сторона» / «вводящая сторона».

Использование общих игл при употреблении наркотиков — 63.

Не было.

Анальный секс, принимающая сторона — 138.

Фу, ни за что.

Вагинальный секс, принимающая сторона — 8.

Ох.

Покусывания — ничтожно низкий.

Гадость.

Облизывания — ничтожно низкий.

Теперь и не упомнить.

Таблица немного успокоила Зою. Не цифрами, а своим чётким устройством. Зоя — фанатка списков, схем, любой структурированной информации, ведь это всё даёт иллюзию контроля.

Она открыла заметки на телефоне и напечатала:

Ян

Андрей

Виталик

Повспоминала, не было ли после той операции кого-то ещё. Не было.

Да ей в целом и так хватило.

Они познакомились через «Авито». Было так.

Зоина школьная подруга Ира, эмигрировавшая в Берлин, попросила помочь разобрать вещи в её квартире: чтобы можно было сдавать чужим людям. Честно говоря, Зоя не была этому рада. После Ириного отъезда в их отношениях что-то сломалось. Телефонные разговоры случались всё реже. Она кидала мемы, смысл которых Зоя уже не могла понять. Перестала делать специально для Зои традиционные утренние кружочки в патчах под глазами. Каждый раз, когда она писала «го созв?», Зоя ловила себя на мысли «как же мне лень». Изредка инициатором этих созвонов выступала сама. Но только из чувства долга. Из чувства вины.

Обычно их диалоги складывались по одному и тому же сценарию. Первые сорок минут Ира рассказывала, как её затрахала местная бюрократия, поиски квартиры и тот факт, что в Берлине нельзя выпить кофе после 18:00. Потом — как она злится на оставшихся друзей. На то, что они жрут и пьют, знакомятся и влюбляются, тратят деньги и ищут работы, ходят на фитнес и путешествуют. Однажды Зоя поспорила сама с собой. Если в следующем разговоре не прозвучат слова «винтик системы» и «сервильные жертвы компромисса», она будет ходить на утреннюю пробежку трижды в неделю. Слова прозвучали. И хотя Зоя обрадовалась перспективе спать, а не бегать, всё-таки нашлась и возразила: «Ира, но ведь я тоже осталась. Здесь».

Ира ответила: так приезжай, какие проблемы. И начала заманивать Зою в Берлин, как делала последние полгода.

С целью подчеркнуть авантажность Берлина она пару раз говорила, что видела проезжавшую мимо на велосипеде Екатерину Ш. Зоя знала, что Екатерина Ш. не умеет кататься на велосипеде, но даже умилялась Ириным попыткам зайти через близкое. Они были знакомы тысячу лет. На прошлый Новый год Ира подарила ей пластыри от натоптышей, её любимый кондиционер для белья с запахом лаванды и пробку для ванной — потому что была в курсе, что Зоина потерялась, и оттого дыру слива та затыкала носком. Кто-то пошутил тогда: какое доскональное понимание потребностей быта! Наверное, это и называется словом «близость».

Но близость ушла. Её заменили сложности эмигрантской жизни. В иерархии проблем они стояли явно выше Зоиных сложностей, поэтому на Зою уделялось пятнадцать минут. Она слышала в ухе боязливое «Ну а у вас там чё-как?» Никогда не у Зои лично, а у коллективного «нас». Зоя рассказывала. Ира слушала, параллельно шурша распаковкой Икеи.

Однажды Ириного мужа Стаса уволили. Он ни в чём не провинился, просто в их компании отменили удалёнку и настояли на том, чтобы все снова работали из московского офиса. Ира написала во всех соцсетях: «Мы ни за что не вернёмся. Я лучше буду мыть унитазы».

На фоне увольнения у Стаса случилась депрессия. Новая работа не приходила, ведь чтобы пришла, нужно врать на собеседовании, а враньё отнимает ресурс. Тогда Ира решила сдать свою московскую квартиру, для чего и попросила Зою разобрать вещи. Что-то — на свалку, что-то — будущим жильцам, что-то — «пожалуйста, пусть пока побудет у тебя». В этом «пока» было столько надежды. И даже не осталось сил уточнить: понимает ли Ира, что деньги за аренду ей будут платить сервильные жертвы компромисса.

У кого-то из них в тот день сбоил интернет. Зоино видео подвисало, Ирин голос — прерывался. Зое приходилось по нескольку раз показывать одно и тоже и уточнять её комментарии. Происходящее страшно злило Зою, а ведь они не разобрали ещё и половины шкафа.

Зоя попросила паузу на кофе, во время которой узнала хоть что-то интересное для себя: что делаем с книжками? Ира пожала плечами: либо забери себе, либо продай на «Авито» и отдай деньги на благотворительность.

Зоя оглядела полки, но быстро поняла, что из библиотеки Иры и Стаса ей нечего забирать. С Ирой у них были схожие вкусы, но в последнее время она жаловалась на упавший минус и перешла на аудио. А Стас окончил философский факультет МГУ и читал такое, что Зоин мозг вряд ли когда-нибудь смог бы осмыслить. Она рассматривала шкаф, заставленный умными книжками, выпущенными Ad marginem и «Издательством Ивана Лимабаха», и понимала, что, ясное дело, никогда в жизни их не откроет. Или откроет, но не продвинется дальше седьмой страницы. Сделает их декором своей квартиры, способом производить впечатление на новых гостей. Будет жить, униженная интеллектом Стаса.

К чёрту, подумала Зоя. И выбрала благотворительность.

Она провела несколько вечеров, бережно протирая книги и фотографируя их. На этапе выкладки на «Авито» мучительно долго пыталась понять, как установить цену. Чем руководствоваться? Количеством страниц? Смешно. Востребованностью? Но как понять, кто сейчас популярен? И вообще, кто Зоя такая, чтобы в рублёвом эквиваленте оценивать Дериду, Жижека и Ги Дебора? Короче, назначила каждой 500 рублей. Все они были в идеальном состоянии: Стас относился к книжкам бережно, не то что Ира — она и учебники универской библиотеки не стеснялась перелистывать слюнявым пальцем, загибать уголки страниц и даже читать в ванне.

Книги ушли быстро. Большую часть забрал дед-букинист. Естественно, сумасшедший. Ну, такой, приятно-сумасшедший. Приехал всего через сорок минут после публикации объявления. Зоя вынесла ему книги к метро: тащить было тяжело, но звать незнакомца прямо в квартиру не хотелось. Катила в чемодане. Дед перебирал стопки на лавочке — натурально — с вожделением. По его многочисленным вопросам «Вы уверены, что хотите это отдать?», Зоя поняла, что «Дом с Маяком» и «Ночлежка» получат гораздо меньше, чем могли бы.

По итогу осталась маленькая стопка, которую Зоя забрала домой. Основанием стопки был «Киногид извращенца» Славоя Жижека. «Жижек — база», наверное, пошутил бы в этом случае Стас. Но Зоя не знала, пошутил бы или нет: в философии она не понимала.

Однако, по всей видимости, понимал пользователь с ником SuperYan.

Его сообщение отдавало сильным волнением.

Я куплю всё! Могу перевести аванс! Или заранее оплатить! Умоляю, никому не отдавайте!!!

Зоя решила не раскрывать карты и не объяснять пользователю SuperYan, что он пока — единственный интересант. И сухо написала: окей. Он спросил Зою, когда и где они могут увидеться. Погода была такой противной, что Зоя, позабыв о мерах предосторожности, назвала ему домашний адрес.

Уже после того, как они договорились о встрече, Зоя догадалась проверить его профиль: маньяк или нет. Но ничего страшного не увидела. Пара айфонов, нотные сборники. Скукота.

Поплыла Зоя сразу, ещё пока он был тоненький и размытый в дверном глазке. Вживую же — зонт-трость, серый костюм-тройка, узконосые рыжие туфли, крупные черты лица. На мизинце — перстень-печатка.

— Здравствуйте. Меня зовут Ян. Простите, бога ради. У меня плохо с технологиями, всё время забываю заряжать телефон, а без карты тут совсем заплутал. И ливень этот… Но я зато вам кое-что принёс.

— Ого, «Рафаэлло»! Обожаю, — сказала Зоя.

«Рафаэлло» Зоя терпеть не могла.

— А у вас ещё столько интересных объявлений было. Совсем редкие штуки, таких не найти в магазинах. Я добавил в «избранное», но увидел, что уже снято с публикации.

— Да, вас букинист один опередил.

— А почему продаёте?

Ян был так красив, Зое не хотелось его разубеждать в том, что она настоящая хозяйка библиотеки. Поэтому она расплывчато ответила:

— Пытаюсь порвать с прошлым.

Он какое-то время делал комплименты — уже своим — находкам, а она слушала, слушала, слушала. Обуваясь, Ян заприметил проигрыватель в углу комнаты.

— Любите музыку?

— По настроению…

Он, кажется, хотел ещё что-то сказать, но не сказал.

Весь вечер Зоя думала о нём. Мужчине с необычным именем Ян, в костюме-тройке. Чем он занимается? С кем живёт? Кто его друзья? И главное: почему он не попросил её номер?

Зоя села в кресло, поставила пластинку Анны Герман и приготовилась страдать.

Наутро Зое пришёл отзыв: «Прекрасный продавец с прекрасным ассортиментом». А через пятнадцать минут прямо в мессенджере «Авито» сообщение: «Выпьем вина?»

Сначала Зоя заорала от радости. Потом с ужасом подумала, что надо срочно проверить свой профиль. Пока листала брендовые, времён работы в банке, платья, гантели, отцовский гараж, бабкину сумку-тележку (что-это-делает-среди-моих-объявлений), думала: вот она, самая правдивая социальная сеть. Всё про человека сразу ясно, кто он и что он.

Позже Зою осенило, что в ситуации нет ничего хорошего. Ведь, в сущности, Ян звал пить вино не её, а Стасову библиотеку. В этом Зоя ему призналась за третьим бокалом. До третьего вещал он. Рассказывал жизнь.

Сначала училище здесь, потом — и он продемонстрировал прекрасный акцент — École normale de musique de Paris[3]. Сейчас последний курс консерватории по классу фортепиано, а параллельно — подготовка ко второму высшему, на дирижёрский факультет. Дирижёром был дед. С бабушкой — пианисткой — познакомился в театре. Мать — концертмейстер первых скрипок, отец — музыковед.

Ему же будет совершенно не о чем со мной говорить, грустно подумала Зоя. И сказала:

— Эти книжки — они не мои. Просто подруга эмигрировала и попросила квартиру разобрать для аренды. Это книги её мужа, он с философского МГУ. Я в философии не особо. В музыке, кстати, тоже. Я вообще сценаристка.

— Так это же ужасно интересно — когда люди разные, — ответил Ян. И продолжил говорить о себе.

В разговоре он упомянул, что ведёт телеграм-канал с философскими мемами. Зоя спросила название. «Нагромождение смыслов», — ответил он. Зоя взяла телефон и начала вбивать название в строку поиска, но поняла, что не помнит, как пишется слово «нагромождение»: через а или через о. «Тут не ловит, потом добавлю», — сказала она.

Уже оказавшись дома, листая перед сном его посты, в которых Зое было непонятно примерно ничего, она как-то вяло подумала, что за весь вечер Ян не задал ни одного вопроса. Но Зоя быстро отогнала эту грустную мысль. Ей хотелось отдаться потоку, самой стать текучей. Не дёргаться. Она чувствовала себя избранной. Зое хотелось любить. И она выбрала любить, а не думать грустную мысль.

На следующее утро Ян спросил, какие у Зои планы на майские. Она ответила, что едет с компанией в Питер, и предложила заглянуть вечером в бар, откуда они по старой традиции привыкли стартовать в путешествия. Ребята взяли коктейли, Зоя — вино, Ян — водку. Он пил, Зоя любовалась. Как аристократично и по-русски, думала она.

Хотя Зоя и не особо любила Петербург, это было чистое счастье — предчувствие тепла, непочатых длинных выходных и любви. Зоя толком не могла участвовать в беседе, потому что её занимала мысль: как же всё-таки удивительно, что в огромном мире встретились два человека и понравились друг другу. Этого просто не может быть.

Но это было, точно было, и была даже пятая по счёту рюмка, после которой Ян сказал «а можно я с вами?». Зоя ойкнула от радости, а Сеня пробурчала, мол, такие спонтанные путешествия — удел либо тотальных богачей, либо нищебродов с низкой социальной ответственностью. Нищебродом Ян не был. Зоя и так догадывалась по внешнему виду, а когда он заявил, что в Питере предпочитает останавливаться в «Гранд Отель Европа», только довольно улыбнулась. «Мы вообще-то хату сняли на Петроге», — парировала Сеня. «Видимо, вам будет в ней менее тесно», — учтиво ответил Ян, многозначительно посмотрев на Зою.

Сеня рвала и метала, потому что любила Петроградку. Здесь несколько лет назад она провела почти два месяца, по итогам которых написала первый рассказ. Здесь же она впервые почувствовала, что однажды станет писательницей. Сеня говорила, что она оттуда вообще бы не выезжала, и даже спланировала расписание завтраков в своих любимых заведениях на районе.

Но Зоя не вникала. Не обращала внимания даже на небольшую, но всё-таки разницу в возрасте: Ян был помладше. Потому Зоя закрывала глаза на его — местами — патетику, пафос, велеречивость, серьёзное к себе отношение.

И вот Петербург. Всё как обычно: мало спали, много пили. Шлялись. Город ещё к тому же будто поменялся с Москвой погодой: уезжали в ливень, а приехали в светлую весну. Не к чему было придраться, совсем. Разве что к игре в бумажки на лбу одним вечером. Ян кроме своего Вронского не знал ни одного из загаданных Зоиными друзьями героев: Скриптонит, Юра Борисов, Билли Айлиш. Посмеиваясь, он спрашивал: кто все эти люди? Зоя в восторге восклицала: да ты живёшь в информационном вакууме! Друзья косились с недоумением.

В последний вечер поездки Ян, заглянув в Зоин чемодан, сказал, куда-то в воздух:

— У вас столько платьев с собой. Вы не все успели надеть. Останемся ещё на пару дней?

И он продлил их роскошный, каких Зоя не позволяла себе даже во времена работы в банке, номер. И они остались ещё на несколько дней. Зоя за них почти разучилась смотреть в телефон, так, что упустила в чате однокурсников масштабный срач, начавшийся на фоне забастовки Гильдии сценаристов. Зое, если честно, было так пофигу на то, есть ли у неё шанс получать роялти за свои проекты. Какое там, когда тут учтивый, галантный, «выкающий» Ян.

Да, Ян действительно обращался к Зое на «вы». А ещё — читал стихи и писал записки от руки. Сунул денег водителю баркаса, чтобы тот не взял на борт никого и катал их двоих на рассвете. Нашёл ночной репититорий и играл Зое «из своего» в три утра.

С одной стороны, Зоя чувствовала себя женщиной из рассказов Бунина. Типа вот сейчас он возьмёт карету, повезёт её есть расстегаи с налимьей ухой, розовые рябчики в крепко прожаренной сметане, распивать шампанское. И Зоя будет поглощать всё это — «с московским знанием дела». После — она в монастырь. Он — застрелится от любви из двух револьверов.

С другой — Зоя понимала, что слишком цинична, ехидна и зла, чтобы воспринимать это всерьёз.

Зоя не знала, как рассказать той же Ире, которая осваивает сортировку мусора и борется с берлинской бюрократией, что ей вчера декламировали Бродского на Мойке, а потом прямо на улице целовали ступни. К тому же порой это было несовместимо с её жизнью. Вот ты стоишь, потная и запыхавшаяся, в ПВЗ «Вайлдберриз», матерясь на не ловящий в подвале интернет, а тут — именно что — смс:

Зоя, куда вы пропали? Ваше сердце ко мне охладело? Или отныне вы предпочитаете общаться только путём передачи писем с сургучной печатью на хорошо надушенной бумаге?:-)

Да, именно с этим смайлом.

Зоя не знала этих стихов, не знала этой музыки, не знала этих жестов. Эйфория обнимала её, возносила до небес. А потом приходила тревога и говорила прямо в мозг: так не бывает, будет расплата, держи себя в руках, ни на что не надейся.

С той поездки у Зои не осталось ни одной фотографии. Она специально их не делала. Чтоб потом не разорвалось сердце. Просто Зоя так живёт. В начале отпуска грустит о его завершении. В начале отношений — о расставании.

И всё-таки.

Dominus (do) — Господь.

Rerum (re) — материя.

Miraculum (mi) — чудо.

Familias planetarium (fa) — Солнечная система.

Solis (sol) — Солнце.

Lactea Via (la) — Млечный Путь.

Siderae (si) — небеса[4].

До, ре, ми, фа, соль, ля, си.

Господь. Материя. Чудо. Солнечная система. Солнце. Млечный Путь. Небеса.

Гармония, идеал, доказательство наличия в мироздании высших сил.

Зоя влюбилась.

Однажды Ян позвал Зою в гости к бабушке. Зоя пошутила, мол, а чего сразу к бабушке, минуя родителей. «А они все вместе живут. Просто отец сейчас за границей преподаёт. А у мамы своя жизнь», — ответил Ян.

Богема.

Перед встречей Ян объяснил, что его воспитывала бабушка, пока родители делали карьеру.

— А её карьера?

— Из-за деда не полетело, он много гастролировал. Ему был нужен кто-то типа, как сейчас бы сказали, менеджера. Но ей бы больше понравилось «муза маэстро».

— Вот так вот взяла и отказалась от амбиций?

— Ну почему отказалась. Быть музой маэстро — тоже амбиция.

— А потом?

— А потом дед умер. И амбицией стал я.

Они жили в высотке на Котельнической. Домработница трижды в неделю. Пять комнат, вмещающих непривычное после жизни в однушке (пусть и с высокими потолками) количество квадратных метров. Паркет ёлочкой, отполированный до блеска — хоть вместо зеркала смотрись. Лепнина. Зоя привыкла, что в жилых помещениях обычно четыре угла. Здесь в центральной комнате их было больше. А ещё на кухне был свой собственный мусоропровод. Как ни гнала Зоя дурную мысль, в голову лезла и лезла картина Лактионова «Переезд в новую квартиру».

Наткнувшись взглядом на рояль Steinway & Sons, Зоя испытала неловкость за подмоченные уличной лужей колготки. Тапки в этом доме не носили.

Увидеть инструмент живьём так близко Зое довелось впервые. По-детски захотелось нажать на клавишу. Указательный палец утонул в «ре», и запросилось дальше: ми — фа диез — соль — фа диез — ми — ре — си — ре — ляааааа.

Love will tear us apart, again.

Да-да, мы тоже ходили в музыкальную школу, просто нас оттуда после третьего класса попросили.

А после вошла она. Мозг говорил: не стой как дура, здоровайся, это же бабушка Яна. Глаза не понимали, как это возможно. Эта женщина не могла называться уютным словом «бабушка». Тонкая талия, газовые банты на блузе, перстни, камея. Каблуки (она в них всегда ходила по дому). Меж пальцев дымится мундштук.

— О, вам Янчик рассказал, как этот рояль оказался в нашей квартире? Там такая история, аж шесть такелажников поднимали. Душенька, ну вы не робейте, проходите скорее. Вы ведь, наверное, издалека добирались?

— Всё хорошо, спасибо! Я на «Динамо» живу.

С тех пор в этой квартире Зоя была душенька. Или darling. Роза Брониславовна иначе её не звала.

— «Динамо»? «Динамо» — это прекрасно. У нас там Яночкин врач жил, всё детство к нему с суставами мотались.

— Ба, ну хватит…

Это стало его единственной репликой за грядущий вечер.

— Во-первых, я сто раз просила на людях называть меня по имени-отчеству. Иначе ты делаешь из меня старуху, darling. Во-вторых, не надо этого стесняться, Ян. Он, на минуточку, из поликлиники Большого театра. Мировой мужик.

Она разливала чай по фарфору удивительно глубокой синевы. Тонкий-тонкий. Небось, перевернёшь, а на дне блюдца — фамильный герб. Аж пить страшно.

Роза Брониславовна спросила, где они познакомились. Ответ ей не понравился: она сочла обстоятельства встречи недостойными внука.

— «Авито»? Это ещё что за дела? Ян, ты зачем с рук покупаешь? У тебя что, денег нет?!

Ян успокоительно покивал, мол, деньги есть. Но не сказал ни слова. Он в этой квартире странным образом сделался меньше ростом и у́же в плечах.

Роза Брониславовна продолжила:

— Он такой был в детстве хорошенький, послушный. Вот, бывает, два часа ночи. А всё сидит за фоно. Я, говорит, бабушка, буду играть до покраснения глаз. Хочу на конкурсе быть самым лучшим. Ну что за чудо-человечек? Мне, конечно, не очень нравится, что Янчик от нас съехал. Живёт своей жизнью, ест не пойми что. Ян, ты вообще питаешься? А этот баян…

— Какой баян? — не поняла Зоя.

Ян продолжал молча есть.

— Да он нам в 17 лет устроил подростковый бунт. Уборщица нашла под кроватью спрятанный баян. Не поняла, дурёха, что это Яночкин тайник. И поставила его на видное место. Там ещё и ноты ужасных песен всяких лежали. Ну, эстрада, вы понимаете. Я увидела, говорю: Янчик, откуда эта гадость? А он как давай орать: а мне на хуй ваше пианино не сдалось. Представляете? Сказать «на хуй» при родной бабушке. So gross![5]

Куда сложнее было представить «на хуй» из уст Розы Брониславовны. Но потом Зоя вспомнила, что ханжеское отношение к мату — удел провинциальной интеллигенции. Столичная же использует его с обилием и шиком.

— Ну я ему по губам дала, наказала рот с мылом помыть. Неделю с ним не разговаривала. Слава богу, дед не дожил и не застал эту гадость. Кстати, а вы чем занимаетесь, душенька?

— Пишу сценарии.

— Да что вы? И как вас можно посмотреть?

— На всяких платформах…

— Это в интернете? Терпеть не могу интернет.

— Почему?

— Потому что он даёт иллюзию, что у нас теперь всякое мнение ценно и достойно высказывания.

— Но ведь по сути так и есть.

— Yes, indeed, darling. Жуткое время. Вы посмотрите, кто сегодня популярен? Какие-то обычные люди без образования, с улицы…

Действительно.

— А кто ваши родители?

— Папа — врач.

— Какой?

— Терапевт.

Она поджала губы, Зоя попыталась спасти положение.

— Мама — преподаватель, кандидат географических наук.

— Да, у меня тоже есть подруга-музыковед, которой на докторскую силёнок не хватило. А я ей говорила: часики тикают.

Ян продолжал молча есть.

— Но что я ещё хочу сказать. Я думаю, в Янчике есть это — умение держать людей в ежовых руковицах. Ежовые рукавицы — только они работают. Янкиного деда знаете как в оркестре боялись? А вообще он у нас добрый мальчишка. Всегда таким был. Мы его до училища в ******* школу отдали. Ну, вы понимаете: это приличная школа, приличные дети, приличные родители. Но Янчик с себе подобными, так сказать, никогда не дружил. Всегда выбирал из обычных семей.

— А они там откуда?

— В той школе так принято. Там иногда принимают деток… Ну, из простых. Кому в жизни не очень повезло, так сказать. И им разрешают по совершенно неясным причинам учиться за меньшие деньги, чем остальным. Мне этот либерализм со стороны школьного начальства непонятен, конечно. Вот Янчик наш всегда только с такими водился. Я ему говорила: они с тобой ради денег только. А он им всё до нитки последней отдавал: кафе, приставки игровые, деньги на телефон без конца клал. Не слушал он меня. Такой он у нас светлый мальчик.

К народу парня тянет. Не зря на «Хованщину» водил.

— Янчик, поиграй нам.

Ян послушно отложил печенье и направился к роялю. Он играл что-то знакомое, такое знала даже Зоя. Кажется, было в каком-то кино. Роза Брониславовна внимательно смотрела в спину внука, пока мелодия не погасла. Она помолчала немного, вдавила фильтр в хрустальную пепельницу, а после спокойно и чётко произнесла:

— Говно.

Роза Брониславовна развернула трюфель и пояснила:

— Совершенно мимо, Янчик. Этот вальс надо играть легко, ясно, прозрачно. Как кружево. А у тебя — слабо, размазанно. Какая-то дрисня. Дай сюда.

Ян уступил ей место и протянул ноты. Та усмехнулась в ответ:

— Я, по-твоему, совсем уже в маразме?

И начала играть.

По всей видимости — легко, ясно, прозрачно.

Как кружево.

Той ночью Ян был в печали. И Зоя делила его печаль.

Чувство было общим, ведь у него была одна причина: они оба, хоть и по-разному, но всё-таки разочаровывали Розу Брониславовну.

Как ни странно, это не мешало учащаться чаепитиям у неё дома. Зоя и Ян проводили там два-три дня в неделю, вместо того, чтобы ходить — как нормальные влюблённые — в театр, кафе или кино. Роза Брониславовна звала, и они не смели ей отказать. Спустя месяц частота приглашений стала понятной: это была серия проверок, после которых Зою допустили до окружения их семьи.

Потом Зоя не раз будет пытаться найти разницу между тем, как бабушка Яна относилась к ней и к своим ученикам. Учеников у неё было миллион. Она швыряла в них нотами и сборником Ганона. Выгоняла из дома спустя десять минут от урока. Орала и обзывала. И каждый всё равно — благоговел. Прощение вымаливалось на коленях. Иногда вместе с родителями. И полученное помилование было подарком. Даже часовое присутствие Розы Брониславовны в жизни считалось за шанс приблизиться к недостижимому идеалу в искусстве. К тому же все понимали, что преподавательница знакома, с кем надо. Может кому надо что-то сказать. Куда-то позвонить.

— А почему ты не явилась на занятие, мадам? Заболела? М-м-м, какая жалость. Собьёшь температуру — и 25-й 299-го опуса Черни мне аудиосообщением в «вотсап», не то матери позвоню (грозно).

— Ужасные штрихи! Не ритм, а тошниловка в пробке. Мы же тут, по идее, крадёмся! (театрально)

— Вы понимаете, что с вашим, так сказать, талантом заниматься надо будет ОЧЕНЬ много? (скорбно)

— Котёнок, а может, тебе на балалайку лучше? У пузочёсов[6] тоже весело живётся (насмешливо, игриво).

— Завтра в десять чтобы была тут. Какая лекция? Основы российской государственности? Умоляю, там и без тебя справятся. (уверенно, спокойно).

— Аккордовую артиллерию тренируем, Маратик (громко, с задором). Маратик-дегенератик (тихо, закрыв дверь).

Зоя не раз заставала этот момент — когда Роза Брониславовна провожала учеников. Момент освобождения, конца сладкой пытки. Зоя предполагала: а она ведь вряд ли ради денег этим занимается.

Догадка казалась немыслимой и почему-то — страшной.

Среди учеников было много упорных и старательных. Способных, если верить Розе Брониславовне. Слово «талантливый» она в похвале не употребляла никогда и любила говорить, что признать дар ученика вслух чревато педагогическим фиаско. Некоторых Зоя запомнила по именам. Она заглядывала им в глаза и пыталась понять: свою ли мечту они живут? В смысле, вот о таком, а не о привычном для Зоиного тинейджерства «новый скейт, последняя приставка, встречаться с мальчиком, увидеть Диснейленд, лишиться девственности» и вправду можно грезить в 15 лет?

Чтобы заглянуть в души музыкантов, был куплен роман «Пианистка» Элинек (фильм с Юппер Зоя помнила плохо). Читала обычно в кровати, сны потом снились противные. Зоя подчеркнула фразу: «измывательства дилетантов над искусством в угоду тщеславия родителей». Думала как-нибудь дерзнуть и впечатлить формулировкой Розу Брониславовну.

— Ты так много говоришь об этой долбанутой, что мне уже начинает казаться, будто у тебя с ней роман, а не с Яном, — осторожно сказала Сеня.

Сене Ян ещё в Петербурге не понравился. Единственное, что поднимало Сене настроение, — возможность шутить про то, что, будь Ян с Зоей звёздами голливудского масштаба, их пару — по образу и подобию формулировки «Бранжелина» — называли бы «Зоян». А вообще их союз Сеня не одобряла. «Гнида он заносчивая», без церемоний резюмировала она. И прозвала его Домажор.

— Сень, ну он же не выбирал, в какой семьей родиться! — не унималась Зоя.

— Зато он выбирал, как себя вести, — говорила Сеня, и её было не переубедить.

Зоя уставала спорить. Дело в том, что она и вправду начала осознавать нездоровую обсессию персоной Розы Брониславовны и попытками ей то понравиться, то, наоборот, взбесить. Самое главное — уже и сама не понимала, почему вместо того, чтобы побыть с Яном тет-а-тет, прийти на очередной ужин казалось важнее. Общество Розы Брониславовны пленило Зою. Ей хотелось «вписаться» в этот дом. Доказать, что она оторвалась от нелепых семейных застолий и скучных коллег с её прошлой работы в банке, которые интереснее эксель-таблиц и сёрфинга на Бали ничего не видели. Перед Зоей же во всей красе предстала она — недостижимая московская интеллигенция.

Зою не на шутку заводили «контрольные», которые ей нужно было проходить, чтобы с интеллигенцией встретиться. Как-то Роза Брониславовна показала на привезённые с дачи ящики книг и попросила: «Душенька, не могли бы вы рассортировать всё? Сюда зарубежную беллетристику, сюда поэзию. Только не вместе, умоляю: „эстрадную“ отдельно, „ленинградцев“ отдельно. Вы меня слышите? Вы понимаете? Вы в коннекте? Сейчас я объясню: „эстрадное“ — это Евтушенко, Рождественский, Вознесенский. А „возвращенцев“ давайте на эту полку. Ну, Солженицын, Домбровский». В стопке книг Зоя увидела «Петербург» Андрея Белого и вспомнила, что хотела прочитать после рекомендации в лекции на «Арзамасе». Зоя спросила, может ли она одолжить его на пару недель, но Роза Брониславовна ответила: «Возьмите лучше вот это» — и протянула ей «Яму» Куприна.

Она говорила: «Darling, будьте любезны, не несите ваш рюкзак в комнату. Не люблю, когда микробы из общественного транспорта сразу в гостиную. Оставьте его у псише (выделила голосом) в коридоре». Или: «повесьте туда, где мой шазюбль». И выжидательно смотрела на Зою, следила за взглядом: встретиться ли он с нужной вещью.

Хитрая.

Зою эти упражнения даже веселили. Будто её просто берут на понт. Она иногда валяла дурака, подыгрывала, демонстрировала позабавленность от своих мелких оплошностей. А сама думала: дамочка, я чемпионка Вселенной по игре в «шляпу», «Контакт» и «Коднеймс». Вы меня своим псише не напугаете. Я даже знаю, что такое пипидастр, и частенько его загадываю, заставляя страдать команды соперников. А вот вы, поди, и в руках такого не держали.

Однажды Роза Брониславовна снизошла и таки позвала Зою «в свет». Та простодушно спросила: «А кто будет?» Она удивлённо посмотрела и ответила: «Что значит „кто“? Приличные люди, люди нашего круга».

У неё часто бывали гости. И это легко понять. Просто Роза Брониславовна была крутой. Она много смеялась, гениально играла в преферанс и побеждала всех в «крокодила». У неё был фантастический вкус в одежде и идеальный парфюм. У неё проводились самые весёлые вечеринки, на которых Зое доводилось бывать. Её гостиная не бывала пустой. Элита. Профессура. Архитекторы. Врачи. Поэты. У каждого второго — открытый брак. У каждого третьего — жена и любовница в одном пространстве, вот здесь, прямо сейчас. Кто-то из них обязательно беременен или занят ребёнком ощутимо дошкольного возраста. У каждого четвёртого — маленькая гавкающая собачка. И все в обуви. Здесь никто не ходил в колготках и носках. Кроме разве что детей. Как-то раз Зоя услышала разговор двух девочек лет семи. Они говорили о том, кто где живёт и у кого сколько комнат в квартире. Первая, постарше, перечисляла не то что комнаты — этажи. Вторая отвечала, что они живут в двухкомнатной, но с балконом. Потом первая девочка показывала с айфона свои фотографии из летней поездки. Зоя, заскучав в обществе взрослых, присела поболтать с подрастающим поколением, спросила, кто их родители. Они синхронно ткнули пальцами в разные стороны. Стало ясно, что девочка помладше — дочка бывших студентов Розы Брониславовны. А та, что постарше, кивнула на мужика лет семидесяти. «Какой у тебя старый папа», — искренне удивилась девочка помладше, а та, что постарше, не придумала ничего лучшего, чем показать подружке язык.

Вечеринки по пятницам и субботам, журфиксы[7] по четвергам (умеренные алкогольные возлияния), поздние завтраки по воскресеньям. Люди тут без конца курили, смеялись, не изменяли старомодной привычке травить байки и анекдоты, пили водку. Нет, не водку. Водочку. И не пили, а начисляли. Зоя вот водки не пьёт, ей горько и невкусно. Не любит, когда алкоголь резко бьёт по голове. То ли дело, когда он коварно шепчет и уговаривает — как вино. Зоя попыталась это объяснить, но её не поняли. Роза Брониславовна крикнула: «Молодёжь, поищите в баре что-то полегче для ребёнка». И перед ней поставили три бутылки игристого, на выбор.

Да, в этом доме знали культуру застолья. Умели остроумно и громко отбить словесную подачу, произнести тост. Это не шло ни в какое сравнение с посиделками окружения Зоиной семьи. Неловкими косноязычными родственниками, помешанными на подарках, приготовлении еды, внешнем виде и отчаянном выгрызании — чуть лучше, чем сейчас — бытовых условий. В этом кругу Зоины родители считались «умниками», потому как единственные обладали высшим образованием, а у мамы так вообще — была степень. Как-то раз на застолье по случаю Зоиного двадцатилетия отец говорил поздравление. Зоин отец в самом деле умён, просто по-народному, по-житейски. Его любимый герой русской литературы — Платон Каратаев. Читает он много, особенно Чехова, и часто говорит: «Ну, это мужская проза, ты женщина, тебе не понять». «Это сексизм, папа», — обычно негодует Зоя. «Я не знаю, что это, доча», — отвечает он.

Чехов не научил отца красноречию, но надо отдать должное, во время поздравлений он, в отличие от многих других, никогда не прибегал к мещанским универсалиям про «счастье, здоровье и благополучие». В один из дней рождения — Зоя помнила, — пока отец наскребал слова о том, как важно найти своё место в жизни, двоюродная сестра бабушки тётя Люда громко обратилась к матери: «Не поняла, а как Пичкалёвы выменяли двушку на трёшку? Там с маткапиталом, что ли… Это ж дикие деньжищи?» Воп- рос об имущественной многоходовке лёг между салатами и заливным, тост сбился, отец стушевался и решил не продолжать. Зоя расстроилась — за папу и за себя, так и не узнав главного — как же найти то самое место.

За этими застольями женщины обсуждали подтяжки лица звёзд эстрады и выносили мнения, у кого получилось красиво, а у кого — дурно. Мужчины, по канону, — машину, рыбалку, гараж. Телевизор в статусе полноценного родственника говорил что-то своё. Однажды включили передачу типа «Аншлага», в котором юмористы мяукали на разные лады. «А давайте тоже мяукать, мы что, хуже этих?» — предложил Владимир (он был то ли чей-то отчим, то ли, наоборот, первый муж). И все стали мяукать по кругу.

Зоя смотрела на мяукающих членов семьи, и ей казалось, что она в дурдоме. Или, пожалуйста, ну хотя бы во сне. Но Владимир вполне по-настоящему ткнул её пальцем в бок и сказал: «Теперь твоя очередь. Давай оригинально, как ты умеешь. Чему-то ведь тебя в Москве твоей научили». Зоя не знала, как мяукать оригинально, и поэтому просто сказала: мяу-мяу. «Скучно», — резюмировал Владимир.

В квартире Розы Брониславовны Зою не просили мяукать. Словно они и так понимали, что она не представляет никакого интереса. При этом общий язык не получилось найти не только со старшими, но и с молодёжью. А её здесь было немало: Яновы друзья детства, чьи-то студенты, ученики, аспиранты, ассистенты.

Это была совершенно непривычная молодёжь. Они были взрослыми, но не той взрослостью, какая обрушилась на её друзей: с ранними ипотеками, фрилансами и необходимостью оплачивать родительские зубные протезы. Они не работали в офисах. Они использовали слова «лепота», «благодать» и «ну давай по рюмашке». Они писали диссертации и играли в театрах. Кажется, Гурченко когда-то сказала в одном интервью: «Моё происхождение вылезало из всех швов моих платьев». Достаточно метко у неё получилось сформулировать Зоино состояние тех месяцев.

Зоя в то время часто спрашивала себя: а я сама-то кто? С кем? «Чьих»? Для интеллигенции нет базы: так, почитала всякого по верхам и нахваталась в интернете у умных людей красивых слов. Но и с членами семьи и одноклассницами обоюдно интересный разговор уже как будто непредставим. Получается, креативный, прости Господи, класс. Тьфу. Как жаль, что ушли десятые годы: там можно было спрятаться за уютным понятием «хипстер». Да даже без хипстера. Просто — жаль, что ушли.

Одна отдушина — Янчик. Всё талантливо делал, даже разливал. Она увидела как-то: Ян распределял остатки, стараясь поровну, резко опрокидывая бутылку дном вниз, чтобы не перелить. Но себе всё равно налил побольше. «Жадина», — послышался голос из их «водочного» уголка.

И просилась после говядина, а потом — солёный огурец, про который Зоя подумала «хочется», а ещё подумала, что огурец — это до́ма; а сейчас ситуация требовала турецкий барабан (хотя вот Сеня говорит, что немецкий) или — элегантный вариант — пустая шоколадина.

Эх, написать бы серик про социальное расслоение, подумала Зоя. Типа «Белый лотос» по-русски.

Не из зависти. Для зависти это всё было недостижимо. Представить сложно, как это — с детства жить в квартире с потолком 3,5 метра? Просыпаться сразу в центре Москвы, а не делать ежедневное упражнение «автобус-электричка-метро»? Не мыслить о работе в найме? Знать, что всегда есть и будет крыша над головой? Не задаваться вопросом «а чем бы я занимался, если бы не нужно было зарабатывать?» — потому что зарабатывать просто не нужно.

Одним вечером Зоя пришла в платье с открытой спиной — показала характер.

В семье Яна любили зеркала — напольные, в тяжёлых рамах. Минимум по одному в каждой комнате. Зое захотелось сделать селфи в новом наряде, но Роза Брониславовна предложила сфотографироваться на балконе.

— Давайте, чтобы башни было видно. Великий дом всё-таки. Вы знаете, тут жили Уланова, Паустовский, Раневская, Твардовский…

К тому моменту Зою так достала её патетика, что она не удержалась и ответила:

— Да-да, энкавэдэшникам квартиры раздавали ещё…

— Darling, вы что хотите сказать? Мне кажется, вы опять обчитались своего интернета.

И она ушла.

Зачем оставаться?

Неудобная тема, неудобный разговор.

На том же вечере подруга Розы Брониславовны спросила Зою:

— Роза говорила, что вы снимаете кино. А где вы учились?

— Не снимаю, а пишу. Училась в «Индустрии».

— Это что-то новомодное?

Зоя решила оправдаться и ответила, что кроме «Индустрии» училась сценаристике и в «настоящем» вузе, просто опустив тот факт, что отчислилась на втором курсе. Собеседница оживилась и уточнила: «У Арабова?», но, увидев, как Зоя отрицательно качает головой, потеряла к ней интерес. После она решила проявить благосклонность, сказав, что учиться в этом вузе сегодня — в любом случае бессмысленная затея, ведь там больше не преподаёт Мераб Мамардашвили.

Она заблуждалась. Проблема места заключалась не в этом, а в том, что молодое поколение там обучали люди, напрочь оторванные от реальности. Не знающие, что такое сторителинг, скрин-лайф, референс и слэшер.

Да ладно, слэшер.

Они не любили молодость. И от зависти или от страха выбирали её презирать.

«Какой главный совет вы можете дать начинающему сценаристу?», — спросил на одном из первых семинаров Зоин одногруппник Дамир. «Не быть сценаристом», — ответил мастер и засмеялся сам себе.

В их институте преподаватели-мастодонты говорили им: «Представьте, что вам сейчас точно скажут, что по вашему сценарию никогда ничего не снимут. Вы продолжите писать? Если ваш ответ „да“ — поздравляем, вы настоящий сценарист».

Зоя не могла понять этой логики. А зачем ей писать кино, если его никто никогда не увидит?

Среди преподавателей Зое нравилась лишь одна дама. Она вела историю мирового кино и производила впечатление человека, у которого установлена связь с Высшими Силами, словно у неё было тайное знание. Как-то раз Зоя попросила у неё контакт одного режиссёра — коммерчески успешного, известного, признанного, ужасно всех раздражавшего. В тот момент Зоя защищала сценарий про девушку, пережившую неудачную пластику, и хотела, чтобы этот режиссёр был её рецензентом.

— Я могу, конечно. Мы дружим на фейсбуке, но зачем вам именно он? — спросила она.

Зоя ответила честно: что однажды встретила его в ресторане в окружении трёх блондинок модельной внешности и подумала, что ему нужно прочитать её сценарий о стандартах красоты. Чтобы суметь рассмотреть других женщин. Преподавательница рассмеялась, погладила её по спине, устало сняла очки-«кошки», которые так нравились Зое, и спросила:

— Милая, вы знаете, сколько ему лет?

— Эээ… ну, сорок?

— Вот именно. И вы всерьёз хотите его перевоспитать своим фильмом?

Наивна Зоя была лишь отчасти. Она пришла в сценаристику, завершив свой вполне успешный и давший ей заработать неплохую финансовую подушку карьерный трек в банке (маркетинг, стратегии, скукота). По факту — первокурсница, но всё-таки не ребёнок. Местных дедов раздражал тот факт, что она перед ними не пресмыкалась и не робела. Их бесила дерзость и, пусть напускная, но уверенность в себе. Зоя приходила на защиты курсовых в узких чёрных джинсах, красной помаде и никогда не говорила «Я волнуюсь».

Её осаживали, кривили лица: «Пока вы не поймёте, как это делал Шлёндорф или Занусси, нам не о чем говорить».

Они твердили: нынешнее поколение разбаловано интернетом. В наше время успех не случался так легко. Мы проходили испытание временем. Обивали пороги кабинетов. Довольствовались малым. Получали это малое кровью и потом. Страдали. Через тернии к звёздам. Делу время — потехе час. Ни дня без строчки.

Зоя слушала заштампованную речь и думала: какая же это душевная жадность — вцепиться вставными зубами в подножку уходящего поезда, и держаться, во что бы то ни стало держаться, отпихивая молодых. Как это страшно — прийти в зрелость таким: не познавшим признания и совсем не умеющим отдавать.

Они требовали уважения. Но уважать непросто, когда тебе пеняют на неумение писать пером, отсутствие мастерства спортивного ориентирования в лесу и другие утраченные навыки, естественные для времени их старшей школы.

Осознаёте ли вы, что вы посмотрели больше фильмов, чем я, просто потому что вы старше меня? Вы понимаете, что ваша жизнь чисто математически насчитывает большее количество минут, чем моя, а значит, у вас было больше времени на Шлёндорфа и Занусси? Зачем вы поджимаете губы, когда на вопрос «Ваш самый любимый фильм?», я отвечаю: «Трудности перевода», а не «Броненосец „Потёмкин“»? Неужели на этот вопрос в принципе существует правильный ответ? А вы в молодости хотели перетруждаться и страдать? И почему же, если вы такие умные, мои ровесники выросли бестолочами? Какое влияние вы на нас оказали? И если ваш совет звучит как «не быть сценаристом», зачем вы в таком случае нам тут преподаёте?

Она не спрашивала.

Однажды Зое приснился ядерный взрыв. Она наблюдала взрыв из окна своей квартиры, он разрастался словно в слоумо: то есть её время дома текло привычно, а за окном — замедленно. В этот момент Зоя звонила Сене, чтобы спросить: «Ты видишь? А сейчас? А вот сейчас?» Они плакали и говорили друг другу прощальные слова любви.

Зоя не видела более прекрасного сна. И более ужасного вместе с тем. И ей захотелось сделать об этом пятиминутную короткометражку. Мастерам не понравилась эта идея. Они говорили: «Ничего не понятно. Вы что этим сном хотите сказать?»

«Я хочу сказать, что мне страшно. И что любовь сильнее смерти», — отвечала Зоя.

Наверное, им было надо, чтобы Зоя сделала как Пахмутова в песне «Пока не поздно»:

Солнечному миру —

Да! Да! Да!

Ядерному взрыву —

Нет! Нет! Нет!

Но Зоя не хотела как Пахмутова. Зоя хотела как Пугачёва:

Расскажите, птицы, времечко пришло,

Что планета наша — хрупкое стекло

Чистые берёзы, реки и поля,

Сверху всё это нежнее хрусталя.

Или как в восьмой серии третьего сезона «Твин Пикса»…

Получается, что всего год назад Зоя пыталась снискать уважение у дедов на учёбе — чтобы получить диплом. Теперь — у дедов из квартиры бабушки Яна, чтобы они приняли её в свою стаю.

Подруга Розы Брониславовны разозлила Зою, появился задор и настроение на провокацию. К тому же — вырез на спине. Зоя налила себе водки из штофа в лафитник (тут не пили из другой посуды), для смелости и блеска глаз. Ухнула её и громко обратилась через стол к Розе Брониславовне:

— Почему, по вашему мнению, большинство дирижёров — мужчины?

Роза Брониславовна красиво изогнула правую бровь и в своей любимой насмешливой манере ответила:

— Ну что за глупый вопрос. Потому что женщинам не комильфо быть диктаторами, darling. — Она подумала немного и продолжила: — Ой, сейчас много дури всякой говорят про дирижёрское ремесло. Мол, автократию сменила дипломатия, взаимоуважение. Ересь! Вздор! Это же тотальное непонимание профессии. Слышали, может, такой анекдот: «Знаете, в чём отличие бога от дирижёра? Бог никогда не скажет, что он дирижёр».

Стол рассмеялся.

— А вам хоть что-то из современного мира нра- вится?

— А что в нём может нравиться?

— Ну, культура там.

— Darling, вы всерьёз называете ЭТО культурой?

— Пелевин? Сорокин?

— Зачем я буду их читать, если есть Достоевский.

— А кино?

— Жвачка.

— Но Сокуров-то?

— Исключение, подтверждающее правило.

— А Вуди Аллен?

Они сидели на разных концах длинного стола, укрытого белой скатертью. Перебрасывались репликами через солёные помидоры и нарезку оленины. Это было так кинематографично. Все даже замолчали.

— Ничего лучше «Манхэттена» не было и не будет.

— А интервью? Вы смотрите интервью?

— Долецкая и Познер. Максимум. Всё.

Подобные разговоры, если честно, занимали Зою. Они были чудовищными, иногда — небезынтересными. Особенно Зоину душу задевали две мысли. Первая — о том, что литература, кино, живопись, музыка (подставьте сюда любое другое искусство) умирает, потому что стало доступно слишком многим. Вторая — о том, что молодёжь тупеет на глазах.

Здесь много говорили о нынешних 20- и 30-летних, ругая их за деградацию, неумение читать, отсутствие интереса к жизни, желание праздно шататься и не перетруждать себя. На лицо износ интеллекта. Исключение делалось для молодняка «из своих». Не беспочвенно: местная молодёжь и вправду была талантлива, любопытна. Даже пассионарна. Они особенно удивляли Зою умением говорить тосты — трогательные, сентиментальные, иногда несколько пафосные. В Зоиных кругах так было не принято: обстебут за патетику.

Сеня была в восторге от описаний, как она говорила, «номенклатурных кутежей». Требовала: «Стукни меня, пожалуйста, если я в семьдесят совсем сойду с ума и буду выносить вердикты целым поколениям, окей?» Уточняла: «Умоляю, скажи, а там кто-нибудь говорит фразу „глубинный народ“?» Иногда угрожала: «Не смей попадать под их очарование и с чем-нибудь соглашаться!»

Последнее было непросто. Зоя и сама давненько думала о том, что демократизация культуры — это, конечно, хорошо, однако идея объяснять искусство через рилсы и добавлять «простыми словами» в каждом гугл-запросе немного унижает человеческое достоинство. Но в разговорах этих ни разу не выразила согласие, из принципа. Во-первых, местный пессимизм в отношении настоящего и будущего казался слишком злобным и, самое главное, — беспомощным. Во-вторых, Зоя такой человек, ей только дай поспорить. Оказавшись среди борцов за новую этику, она начинала немедленно ставить под сомнение чрезмерно бережную коммуникацию, абсолютизацию морали, игнорирование контекстов. А общаясь с бумерами, живущими на старый манер, не ленилась объяснять, почему идея «зачем мне новая этика, если старая вполне ничего» не работает.

Однажды Зоя услышала, как Роза Брониславовна сказала кому-то из подруг: «Да ты чего, не видишь, что ли, она совсем тёмненькая. Это же просто чернозём». А потом — и Зоя сначала не поверила ушам — перешла с этой подругой на идеальный французский.

Зое, как ни странно, захотелось смеяться.

Всё детство мечтала жить в кино, но знала бы, что получится «Москва слезам не верит».

Ян делал вид, что напряжения не существует. Роза Брониславовна продолжала звать внука в гости «обязательно в компании мадемуазель». Близился его день рождения.

Отмечали с размахом: таким, что огромная квартира впервые выглядела для Зои немного тесной. Она наконец-то увидела Янову мать: тощая, с высоким голосом, пощебетав минут сорок, упорхнула прочь. А никто не заметил, народа было — тьмущая тьма. Друзья Яна, друзья родителей, друзья деда, друзья Розы Брониславовны.

Это, к слову, была ещё одна вещь, невероятно удивлявшая Зою: смешение на одной вечеринке разных поколений. В её мире родственников было принято стесняться, ругать за то, что те смотрят телевизор, подчеркивать непохожесть стилей жизни. Здесь же первокурсники пили водку с 90-летними профессорами, и это казалось чем-то обыденным.

Ян был первым в жизни Зои мужчиной, которому (наконец-то!) можно было подарить такой экстравагантный подарок, как запонки. Она их выбирала недели три и почти сошла с ума. Гравировку делать не стала — из страха выглядеть слишком сентиментальной. Ян всё равно был в восторге: сразу надел, а потом кружил Зою на руках долго-долго — как маленькую.

А с гравировками тут были многие подарки. И эти формулировки как на подбор были точными, лаконичными, уместными.

Зоя, никогда не делавшая таких вычурных презентов, поняла, что до местных гостей ей всё равно далеко, увидев, как Ян распаковывает: лорнет, антикварный бритвенный набор, японское кимоно, дореволюционный фотоальбом, кочергу, сигаретницу начала двадцатого века, сертификат в его любимый «Пушкин» на тридцать тысяч рублей. Ян любил «Пушкин», и не видел в нём мещанства — типа декаданс.

Конечно, перещеголяла всех Роза Брониславовна: домашним футляром для дирижёрских палочек. «Там есть послание», — проворковала она. Ян зачитал вслух: «Музыка — единственная в мире вещь, на которую стоит положить жизнь».

— Чья это цитата? — спросила Зоя.

— Это дед у нас так всегда говорил.

Домашний футляр, повторила про себя Зоя. То есть подразумевается, что есть не домашний. Что есть футляр для репетиций. Футляр выходного дня. Футляр средней нарядности. Совершенно парадный футляр. Casual футляр.

Концепция вечеринки значилась как салон с заранее подготовленными номерами от гостей. Декламировали стихи — свои или чужие, но всегда хорошие. Жонглировали. Сидели в шпагате. Показывали фокусы. Танцевали чечётку. И даже «цыганочку с выходом» (конечно, она). А ещё пели, много пели. Преимущественно — романсы. Зоя не знала слов. О том, что надо подготовить номер, её никто не предупредил. Ну и слава богу. Что бы она могла здесь исполнить? Разве что прочитать свой последний пост из телеграм-канала, в котором размышляла о том, почему писать надо не из боли, а из шрама.

Из всех гостей внимание Зои особо привлекла Тома, подруга Яна ещё со времён училища. Зоя как-то сразу почувствовала в ней «свою»: проскакивающие просторечные словечки, другая манера держаться. Когда выпал их с Яном черед выступать (Ян должен был быть за фоно, Тома — петь), она сказала: «А может, сначала в четыре руки? Нашу?» — и заиграла вступление — честное слово — песни «Третье сентября». «Ладно-ладно, шучу», — объявила Тома, и они запели Вертинского. Это было красиво.

И, нежно вспоминая иное небо мая, слова мои, и ласки, и меня, вы плачете, Иветта, что наша песня спета, а сердце не согрето без любви огня.

Тома позвала Зою покурить. Зоя не курила, но всё равно пошла. Они разговорились.

— А что ты подарила Яну?

— Кочергу! Он любит в камине шерудить. На даче.

— Хороший подарок.

— Ну, я человек простой, практичный…

— А сама ты откуда?

Тома назвала место, но Зоя не расслышала и постеснялась переспросить. Оказалось, что Тома тоже учится в консерватории и что они с Яном однокурсники. Только Ян на фортепиано, а Тома на дирижёрском.

И как же его от зависти до сих пор не искорёжило, подумала Зоя, а Тома, словно услышав, добавила:

— Да я на хоровом отделении, — улыбнулась она, а увидев, что Зое не стало понятнее, продолжила: — А Ян-то в симфонисты метит. Хочет именно оркестром дирижировать. На оперно-симфоническую кафедру. Понимаешь?

— Ну так. Туда типа поступить проще? На хоровое?

— Конкурс поменьше, ага. Например, в мой год набрали 25 хоровиков и четыре, что ли, симфониста. Престижнее как бы.

— Офигеть. Теперь понятно, чего он так носится с этим своим вторым высшим. Я-то думала, это больше формальность…

— Ну, для Янчика-то, может, и формальность, — ухмыльнулась Тома.

— В плане? Потому что… — на «потому что» Зоя сделала круговой жест рукой, включавший хохочущую Розу Брониславовну, пять комнат её квартиры, рояль, высшее общество, мораль фильма «Треугольник печали».

— А, да не-е-е-е, не в этом дело. Он же пацан. Это многое у нас значит. Ну. Начиная от вступительных, где, скорее, будут благосклонны к парню, который не знает ни хрена: ни теории, ни инструмента, ни слуха, ни голоса. Типа: мужик, у нас их мало, надо беречь. На экзаменах будут также тянуть, прощать разгильдяйство, делать двести миллиардов поблажек. Ну а если талантливый, то вообще. На руках носить. Или вот недавно было. Я подрабатываю иногда на церковных службах, да, не удивляйся, — Тома на этом моменте потрясла перед Зоиным лицом бокалом с дымящейся, уже третьей сигаретой, — так вот, там девочкам меньше платят. Причем где-то официально ставка у мужика за службу выше, а где-то это просто потому что регент так решил. Мне после первой репы сказали, что гонорар две тыщи. А другу моему — две четыреста. И знаешь, мне не то чтоб прям эти четыреста рублей всрались особо, но просто обидно капец. Ну, я молчу про хоры, где женский состав поёт чисто бесплатно… Ой, ты извини, прорвало меня.

Было видно, что извиняется Тома не особо искренне и что ей хочется продолжать. Она продолжила:

— Ну и вообще. У пацанов-то, надо признать, физиология более выигрышная.

Посмотрев в сторону комнаты, Тома крикнула:

— Ян, камонь сюда.

Ян подошёл, Тома по-хозяйски, отчего Зою неприятно кольнуло, взяла его руку, распрямила ладонь и приложила к ней свою — для сравнения. Рука Яна выглядела лопатой по сравнению с Томиной: превосходила на полторы фаланги.

— Видишь, какая разница? Вот и думай.

— А чего тогда фортепиано для женщин никто не придумал?

Они засмеялись.

— А как же тогда быть? Ну, девочкам?

— Пахать, милочка, пахать, — сказали они синхронно и не засмеялись, а заржали — как умеют люди, которых объединяет какой-то важный момент прошлого.

Зоя решила, что не будет унижаться, чтобы уточнять. Только снисходительно улыбнулась.

— Ладно, свободен, — разрешила Тома. Ян вышел с балкона. Зоя, почувствовав, что ей больше совершенно нечего стесняться, как-то совсем легко поделилась тревожной догадкой:

— А вы встречались в училище, да?

Тома усмехнулась и затянулась.

— Неа. До этой стадии мы не дошли.

— В плане?

— Ну там, знаешь, как бывает: «Передружба — …

— …недоотношения», — продолжила Зоя. И спросила: — А почему?

— Ну а сама-то как думаешь? — Тома выразительно, с горечью, грустью и пониманием всех на свете вещей посмотрела вслед Розе Брониславовне.

— «Я вас так понимаю», — ответила Зоя с интонацией той самой рекламы Сoldrex, тихо радуясь, что перед ней редкий в этом доме представитель аудитории, могущий дешифровать шутку из провинциального детского досуга формата «вечерний просмотр телевизора с родителями».

— Слушай, она сложная. Но ты знаешь, она в душе не сука. Розочка меня несколько раз нереально просто выручила.

Поднятые брови Зои требовали подтверждения.

— Ну, во-первых, мне в «Мерзляке»[8] общагу давать не хотели долго, потому что у меня прописка московская, хотя я по факту из Подмосковья. Это мама меня у тётки прописала, давно ещё, из хороших, конечно, соображений, а потом такая вот ошибочка стратегическая вышла, ха-ха. Я по утрам в забитой элке много раз это припомнила.

— А чего не прописалась?

— Ой, там долго объяснять: это не мамкина квартира — хахаля её. Да он бы и рад был бы прописать меня, может, чтоб я свалила, но у нас там даже тем, кто из Подмосковья, неохотно давали. Люди, которые это придумали, попробовали бы из моего хуева-кукуева на элке в семь утра поездить. Короче, я чуть не померла к концу осени, натурально — туда-сюда гонять. Но вот Роза Брониславовна там позвонила кому надо пару раз, и меня поселили. Ну там в поступлении немножко тоже.

— Типа в консе всё по блату?

— Ага, и через постель, — засмеялась Тома. — Ты уж не утрируй. Чтобы поступить, надо просто очень-очень круто экзамены сдать. А чтобы сдать, надо талант, вкалывать и уметь собраться на выступлении. Вообще, вкалывать — это главное. Всегда, всю жизнь. И всегда будет недостаточно, понимаешь? Столько историй, когда бешено талантливых берут, а они нагрузку тупо не вывозят. Не проедешь на одном гении, короче. Так что тотальный блат — это бред. Ну, есть нюансики, конечно. Типа надо, так сказать, «показаться» на консультации. Платной, ясное дело. Это какое-то такое негласное правило. Хотя гарантий нет. Просто так о тебе скорее вспомнят. Ну нам, из «Мерзляковки», попроще. Училище же при консерватории, там преподы друг друга знают. У меня подружка поступала в академию, так её преподша из училища позвонила одной знакомой из комиссии, наговорила всякое. Так что отношения лучше не портить, конечно… Ну, везде есть люди с прибабахом. У знакомых с фоно вёл дед, который обижался, если на концерты его не ходить…

— Не очень-то и демократично. Ну, непрозрачно в смысле…

Тома отмахнулась, ей было явно интереснее выискивать положительные качества «Розочки».

— Что ещё? Учеников иногда подкидывала, халтурки всякие предлагала. С какими-то людьми с факультета сводила, пока мы ещё в училище были. Пожрать всегда предложит.

— Вот это подвиг, — отозвалась Зоя.

— Ну лан тебе. Конечно, она та ещё пизда. Но она добрая пизда, вот те крест.

Зоя осмелела. И задала вопрос, который ей без конца задавала Сеня. И который, если честно, давно бился в её голове:

— Слушай. А откуда у них деньги? Неужели профессура консовая так живёт?

Тома засмеялась.

— С ума, что ли, сошла. Нет, конечно. Так Розочка же наша — генеральская дочка. Он ей там квартир и дач наоставлял знаешь сколько. Так что господа наши хорошие — рантье. Знаешь такое слово? Я его только в Москве узнала. У нас в городе говорят «хозяин хаты». Короче, да. Наследство. Хватит ещё всем Яновым детям, внукам и правнукам. Как говорила одна моя знакомая: «Дед работал — я живу».

Нашим с Яном, пронеслось у Зои в голове, и захотелось, захотелось ей этих талантливых наследников с хорошим генофондом и обеспеченным будущим. Кажется, Тома прочла Зоины мысли.

Зое понравилось говорить с Томой. Она теперь поняла, что и среди музыкантов водятся не только небожители, а порой и циничные люди, которые на вопрос «Что играл на концерте?» могут ответить «Да какую-то шнягу за бабки». Ещё Зоя поняла, почему ей так легко прощаются попытки дерзить, выражать мнение. Просто её никто не воспринимает всерьёз. Зои не могло быть в конфигурации Яновой жизни, ни при каком раскладе. Зоя была временным явлением, которому однажды придёт пора исчезнуть.

Спустя несколько дней Тома позвала Зою на репетицию для камерного частного концерта. Видимо, околокорпоратив. Оказалось, в программе был заявлен и Ян. Зое, честно говоря, было несколько неприятно, что приглашение поступило не от него. На входе стояли девчонки лет двадцати, увлечённые экраном смартфона. Одна из них строго спросила Зою: «Вы по спискам?» Зоя опешила, почему-то сказала: «Я к Яну, я его… ну, девушка». — «Странно, он ничего не говорил. Фамилия?» — «Да пусти ты её», — отозвалась вторая.

Ян должен был выступать с оркестром, а Тома — с хором. Когда Тома встала напротив двадцати девушек в белых рубашках и начала дирижировать, всем без исключения присутствующим стало ясно, что она родилась именно для этого занятия. Так бывает с заряженным дарованием.

Исполняли «Chemtrails Over the Сountryclub» Ланы Дель Рэй и «Когда цвели сады». Интересно, как Ян согласился соседствовать с таким попсовым мещанством, подумала Зоя. Тома же про это не думала. Она много смеялась, иногда меняя выражение лица на серьёзное и с ним же бросая:

— Уважаемые сопрано, вытащите мне эту ля из пятки!

— Альты, отложите верхнюю ноту в кармашек, благодарюуууу.

— Внимание! Всем постам! Разглаживаем вокальные складки и не ждём отдельного приглашения в затакт!

Ян заступил после. Дебюсси. Достойно. И всё-таки — в сравнении с Томой совсем не то. Всё ясно, да, банальная победа природного дара. Его работа ощущалась совершенно иначе: необъяснимо, на энергетическом уровне. Он тоже пытался шутить с оркестром. Бросил одной из девушек: «Не третируйте инструмент, это не ваш супруг». Получилось неловко и жалко. Часто просил повторять какие-то куски, не объясняя зачем. Явно не умел рассчитать время. «Как-то так, но что-то не то», — резюмировал он в финале.

Зоя с Томой стали приятельствовать. Как-то раз она позвала Зою на «Анну Каренину» в Большой. Сказала: «Резко перепало два входных, ты сможешь через два часа?» Зоя никогда не была в Большом, даже во времена банковской зарплаты. Поэтому смогла.

Они сидели в крайней ложе первого яруса, и Зоя могла видеть происходящее в оркестровой яме. Видимо, роман с Яном сделал своё, и наблюдать за музыкантами ей стало даже интереснее, чем смотреть на Вронского, игравшего в лакросс (такую альтернативу легендарным скачкам, на которых Анна «неприлично вела себя нынче», предложил балетмейстер Нормайер). Она теперь различала инструменты: флейтистка с лёгким пиететом посматривает на других коллег, сверяясь. Валторнисты болтают. Фаготист отбивает такт всю дорогу. Трубач скролит видео в телефоне. За видео следовало листание «Озона», короткий сон, тычок от соседа, мол, просыпайся. Это Зою особенно поразило.

Она поделилась возмущением с Томой в антракте:

— Как он может таким заниматься? В лучшем театре России работает так-то…

— Ну а что он, не человек, что ли. Ты вот думаешь, что тут все какие-то боги? У меня есть одногруппница, у неё мама тут же скрипачка. Она тридцать лет играет в балете «Анюта». Это по Чехову, ну, «Анна на шее», знаешь? Так она ни разу его не видела из зала. Потому что билеты сюда хер достанешь. Даже сотрудникам, ага. Так вот. Там в спектакле этом гроб на сцене стоит, она нас как-то раз даже попросила посмотреть, что там внутри лежит… Ни разу за тридцать лет не видела.

После спектакля Зоя призналась:

— Знаешь, я ничего в этом не понимаю, но вот смотрела на той репетиции на тебя и Яна. Вы такие разные в этом. Не могу выразить, в чём именно.

Тома прищурилась. А потом улыбнулась.

— Забавно.

А потом, подумав, сказала:

— Мне кажется, Ян всё не поймёт никак, что, если тебя низко оценили, это ещё не значит, что ты бездарь. Просто они хотят это слышать по-другому. А я вот поняла. И жить стало лучше, жить стало веселей.

Зоя вздрогнула.

— Ну и цитаты.

— А?

— Ты знаешь, кто это сказал?

— Неа.

Это Зою не впервые в общении с миром Яна обескураживало. Они обладали знаниями редчайшего толка, но иногда не были в курсе простейших, базовых вещей. Однажды Ян минут пять не мог назвать имя нынешнего президента Америки. Потом, кое-как вспомнив, сказал: «А мне вообще зачем эта информация?»

Зоя с Томой продолжали общаться периодически, ходили в театр, на прогулки, в гости друг к другу. Зоя задавала Томе вопросы, которые стеснялась задать Яну. Почему в «Щелкунчике» после свадьбы Мари и Принца в яме, как и на сцене, гаснет свет? (да просто так повелось) А почему незадолго до этого музыканты встают со стульев? (тоже традиция) Ей кажется, или духовики во время действа болтают куда больше струнных? (конечно, у струнных времени на это нет, они играют всё время) Зачем на разворотах нот стоят цифры карандашом в углу страницы? (когда совсем невыносимо долгий кусок играешь, так проще жить — зная, сколько до антракта) Получается, скрипачам всю жизнь ходить с натёртостью на подбородке? (эх) Тома отвечала спокойно, без заносчивости. Однажды лишь удивилась: «Вот ты глазастая». Потом добавила: «Не потеряй это».

Томину давнюю влюблённость в Яна Зоя решила ей милостиво простить. Во-первых, дело прошлое. Во-вторых, у них-то точно всё будет по-другому, решила она.

Только вот Зоя продолжала подозрительно часто бывать в этой квартире, в которую при всей ненависти её страшно тянуло. Как-то раз они зашли на ужин после спектакля «Вот и всё, что нужно знать о дирижировании»[9], на который Зоя купила билеты. Постановку Ян скупо прокомментировал фразой: «Это что-то декадентское». Ему вообще не особо нравился досуг, который она предлагала. Ни «Барбигеймер», ни Рубена Эстлунда, ни даже нелюбимого Зоей Уэса Андерсона не обсудить: Ян не любил современное кино.

Отужинать без скандала не вышло. Роза Брониславовна, негодуя, вопрошала: почему на отчётном концерте кафедры камерного ансамбля Ян выступил настолько никак. Тот оправдывался, прикрывался девочкой, которая всё испортила своим листанием нот: нелепо махнув рукой, уронила все страницы на пол, потом, видимо, разнервничалась и начала лажать капитально — забыв в репризной части, что листать надо назад. Объяснение не впечатлило Розу Брониславовну: «Опять эту дуру-духовичку позвал, что ли? Вот любишь ты, зайчик, чтоб на тебя слюни пускали. Не мог поумней кого найти? И вообще. Надо самому уметь и сюда всё загружать (стучит по лбу). Вспомни этого Тиньбинь (перемещает пальцы со лба к глазам и резко раздвигает в разные стороны) на конкурсе Чайковского». Ян мрачнел: «Его не так зовут». «Да хоть бы и Хренсю его назвали, — парировала Роза Брониславовна, — ты вспомни лучше, как он лицо держал».

— А о ком вы говорили? — спросила Зоя после.

— Да это несколько лет назад было. Пианист из Китая. Он на «Чайнике»[10] должен был играть, ну понятно, Чайковского, и Рахманинова, кажется, но там ведущий напутал, и оркестр не в том порядке начал, а он как-то сумел подстроиться всё равно.

Количество съеденного и выпитого в тот вечер обездвижило Зою и Яна, лишило их воли, намёка на малейший протест, и они не смогли сказать «нет» на «И зачем вы поедете, я вам в Яновой комнате постелила». Перед этим на балконе, куда Зоя вышла подышать, она услышала, как Роза Брониславовна жаловалась по телефону какому-то профессору консерватории на то, что у внука нет дирижёрского стержня. Профессор — было слышно — вяло возражал, мол, дело молодое, мол, всё придёт, но как-то, видимо, из вежливости. Это было слышно и Яну — Зоя видела, как он грел уши у входа.

Оказавшись в детской, среди еженедельно протираемых кубков, медалей и грамот, Зоя увидела самодельную открытку, сделанную из синей картонки. Буквы падали друг на друга, кренились вправо (Ян был левшой) и разноцветно говорили:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БАБОЧКА!

Перед «бабочка» — инородный объект: сухая, резкая, взрослая запятая.

Утром Ян встал первым: он вообще плохо спал, вздрагивал от любого шума и редко просыпался позже шести утра. Зоя поднялась, когда его уже не было в кровати. С кухни летел запах молотых зёрен, обгоняемый высоким голосом Розы Брониславовны.

— Ян, Роман Дмитриевич на тебя вчера жаловался. Пальцы слабые, витаешь в облаках. А какого Лядова ты прогуливаешь дирижёрский факультатив? Ты вообще знаешь, что я сделала, чтобы тебе ассистентуру в театре организовать? Такое не случается со студентами. А тебе принесли. На блюдечке.

— Да-да, с голубой каёмочкой…

— Ты пререкаться мне будешь? Это шанс, Янчик. И этот шанс нельзя просрать. Я сколько раз говорила: надо Шопена долбить для техники. А ты не Шопена долбишь, Янчик. Ты по девкам шляешься. Ты не понимаешь, что всё нутряное своё убиваешь, на чушь эту тратишь?

Роза Брониславовна была человеком редкого воспитания. Просто это воспитание предназначалось не для всех.

Зое было жаль Яна, и, чтобы хоть как-то подбодрить, она предложила ему заняться сексом. Вообще-то идея секса в семейном гнезде бойфренда Зое не сказать чтобы нравилась: они ночевали у Розы Брониславовны не впервые, но одолеть неловкость всё равно не получалось. Как тут расслабишься, когда из соседней комнаты слышится: «Ни ритма, ни строя. У нас тут филиал училища дэбилов?»

Зоя вслушивалась в слова, адресованные ученикам, и чувствовала, что это её оценивают прямо сейчас. Её сексуальный перформанс. А может, и всю жизнь.

Лёжа лицом к стене, он вяло пробурчал, что у него нет с собой презервативов.

— А в квартире не может быть?

— Мне у неё попросить? — он хмыкнул и продолжил смотреть в стену.

Справедливо, подумала Зоя. И забила на предосторожности. Поддержать его в ту минуту было важнее, чем риск.

Теперь, сидя в кофейне, где Зоя в ужасе ожидала свой анализ на ВИЧ, ей казалось, что именно в ту ночь она совершила нечто страшное, непоправимое. Что именно в тот самый, единственный раз Ян передал ей инфекцию, и она прямо в эту секунду начинает подъедать её иммунитет. Зоя многое бы отдала, чтобы вернуться в прошлое и возразить ему в ответ: «Да, пожалуйста, у этой прибабахнутой секс-то случается явно чаще, чем у меня» (у неё и вправду бывали любовники).

Наверное, дело в том, что, когда проводишь много времени в таких квартирах, начинаешь думать, что её обладатели — люди под куполом. Здесь не может быть иммунодефицита. Гонореи, гепатита и сифилиса. Не может быть пожара, потопа, трагедий. Максимум — скандал с битьём посуды на фоне жарких дискуссий о критериях настоящего искусства. Тут все — приличные люди, люди нашего круга. С такими не случается ничего плохого. Никогда.

Зоя спрашивает себя: зачем, ну зачем я сделала это?

Хотела вытащить Яна из боли.

Ян же, напротив, боли жаждал. Зоя хорошо помнила: она тогда была сверху, Ян посмотрел ей в глаза и попросил: «Въеби мне по лицу». Зоя изумилась всему сразу: непривычной для Яна лексике (во всяком случае, при ней он никогда не выражался), резкому переходу на «ты», самой просьбе, тому факту, что она была озвучена под раскатистое «А теперь увеличиваем расстояние на октаву!», отсутствию у Розы Брониславовны хоть намёка на похмелье. Они накануне пили втроём, Роза Брониславовна одна осилила почти половину бутылки коньяка, обозвав молодёжь «слабаками».

Пережив смущение (ей такого ещё не доводилось), она всё-таки дала ему пощёчину — не в сексуальном контексте, а припомнив, как на той неделе он не отвечал ей на сообщения два дня, а на предложение увидеться написал «посмотрим». Ян не изменился в лице. Только спросил: «И это всё, на что ты способна?» И она дала снова. А потом ещё. И ещё.

Они лежали после, Зоя расспрашивала Яна о музыке. Спросила, а для чего, по его мнению, это всё. Он ответил: «Знаешь, я когда в консе десятый час сижу, не обедав, у меня такое истощение начинается на грани с удовольствием. Не думаю, что это можно понять».

— А почему ты сразу на дирижёра учиться не стал?

— Дед говорил, так буду лучше понимать людей в оркестре. Только после окончания специальности.

— Мм.

— Да нет, он прав. Я и сам ещё к тому моменту, ну, к окончанию училища, не наигрался. Я вообще просто играть хотел, музыкой заниматься. Сочинять.

— А теперь?

— А теперь мне не положено.

После того вечера Ян сник, закрылся. Он объяснил: с ним такое всегда, если его с кем-то сравнивают. И на следующий день, в качестве компенсации, начал репетировать в три раза больше, чем вчера. Кажется, Роза Брониславовна догадывалась об этой особенности внука.

Ян перестал убивать свое нутряное на это (на Зою, на их с ней любовь). Начал долбить Шопена для техники. В переписке на Зоин вопрос «когда увидимся» всё чаще звучало «не знаю», а следом одна из причин: факультатив, отчётник, балетная репетиция. Он удалился из всех мессенджеров, оставив одно окошко коммуникации — смс-сообщения. Он часто так делал, чтобы ничего не отвлекало, опасался заходить в интернет, чтобы не увидеть, как играют коллеги. Ян считал, что в подсознании остаётся энергетика исполнителя.

Общение на «вы» прекратилось. Вместе с «ты» в разговоры пришли скучные подробности быта, какие обычно не волнуют счастливо влюблённых людей.

Они встречались всё реже, да и вряд ли можно было сказать, что на этих встречах он присутствовал чем-то кроме оболочки. Он был рассеян, невнимательно кивал, ходил по дому в наушниках, и Зое виделся в них предлог, чтобы с ней не говорить. Как бы уважительная причина. Он закатывал глаза, размахивал рукой, учил. Надолго залипал над партитурой, роняя в неё свои, очевидно, гениальные пометы: скупо, драматично, наотмашь, с жаром (Зоя подглядывала). Она подглядывала не только туда. Однажды вообще потеряла стыд и открыла его блокнот, в котором увидела выписанные фразы:

Я бы хотел понравиться разве что Богу, а до публики в зале мне дела нет.

Наверное, готовился к будущим интервью.

Блокнот лежал рядом с теми самыми книгами по философии. Порядок в стопке был таким же, как и впервые, когда Зоя оказалась в этой комнате. Ну, занят, видимо, решила она.

Справедливости ради, нагрузка у Яна правда была колоссальная: госы по специальности фортепиано, откуда он выпускался, вступительные на дирижёский факультет, куда он поступал на второе высшее. А шанс на свободный вечер, получается, целиком и полностью в руках инспектора оркестра, ответственного за расписание. Планировать дальше воскресенья не получится. Да и куда тебе планировать. Нет у тебя другой жизни, нет, и всё.

Зоя жалела его: всю молодость вынь да положь вот сейчас, на это всё. И никакой уверенности, что за этим всем есть будущее, есть надежда.

Он репетировал часами, а в перерывах между работой молча курил в окно. Иногда отрабатывал жесты перед зеркалом. Даже на переменках он не мог пообщаться — говорил, надо экономить силы.

Зоя знала о его жизни всё. Что сегодня он занимался в 29-м классе Генриха Нейгауза. Каковы значения слов «спец», «ансамбль», «методика» в его расписании. По каким дням у него занятия по концертмейстерскому классу, а по каким — дирижёрский факультатив. Какие он разучил арии, романсы и сцены из опер. Что ему поставили по предмету «Чтение с листа» (конечно, отлично).

Ян для неё был, без сомнений, сверхчеловеком. На его фоне она выглядела блёклой, банальной. К тому же Зоя делала скидку на давление семьи. Ей хотелось его жалеть, быть музой при большом человеке.

Как-то раз Роза Брониславовна отдала им билеты на концерт Теодора Курентзиса. Сама она «на такое» не ходила. А Зое Курентзис нравился. Ну ладно, что значит нравился? Если честно, это был единственный дирижёр кроме Гергиева, которого она знала. Ей казалось смелостью то, как дерзко он пытался встряхнуть мир академической музыки. Выдавать своё видение великого. Выходить на сцену в зауженных джинсах и плевать на толки за спиной.

Не получилось вспомнить, что давали в тот вечер. Зато Зоя отметила, что после третьей просьбы «на бис» оркестр заиграл «Подмосковные вечера». Естественно, в её памяти отложилось именно это, ведь она — обыватель, а обыватель аплодирует таким вещам.

Но Ян не был обывателем. Он сидел, поджав губы.

Реально, Сеня была права. Заносчивая гнида. Ты вообще хоть на секундочку понимаешь, что, пока тебя в детстве водили в Большой зал Консерватории, пока Ботвинник играл с твоим отцом в шахматы, пока репетитор по французскому сменял репетитора по какому-нибудь мёртвому языку, пока твоя бабка приносила тебе хорошие книги, я с родителями смотрела на скелеты рыб в краеведческом музее и собирала крышки от бутылок кока-колы, чтобы выиграть поездку в Москву.

Да лучше бы ты был диджей.

Зоя спросила Яна:

— А тебе со мной хоть немножко интересно?

Тот подумал и ответил:

— Ну, мне мало с кем интересно так, как с самим собой.

— А зачем тогда тебе я?

— Ты красивая.

Этого было достаточно.

Зоя решила, что можно сместить фокус с самореализации Яна на собственную.

В то время Зоя работала в авторской комнате[11]. Она попала туда, отыскав почту креативных продюсеров в старом анонсе какого-то питчинга. Она часто так делала: мониторила людей из титров и добавляла их в друзья, смотрела, кто кого лайкал, подписывалась. Бывшие однокурсники поражались: откуда ты всех знаешь. Голь на выдумки хитра, думала Зоя. Ещё думала: офигеть, вы немощные. Секретами не делилась, просто улыбалась. Она вообще была тихушницей: никому не рассказывала про участие в конкурсах, питчингах, отправку мотивационных писем в резиденции. Всё молчком.

Продюсерам Зоя скинула короткий метр, которым гордилась особо, пару сериальных заявок, которыми гордилась средне, и пилот, которым не гордилась совсем. Ей ответили — предложили то же, что и многим другим начинающим сценаристам: «Класс, всё интересно и очень здорово, спасибо, пойдёте писать к нам 87 новых сезонов „Реальные физруки с рыбинского филфака“?»

И Зоя пошла пробовать свои силы в комедии.

Класс! Шутки! Обожаю! — думала она.

Спустя месяц настроения поменялись.

Ужас. Шутки. Ненавижу, — с такой мыслью теперь просыпалась Зоя.

Так бывает, когда сочиняешь их шесть дней в неделю, а потом приходит продюсер и говорит: а чего так не смешно. Кажется, в то время Зоя перестала даже улыбаться. Ходила грустная. Днём страдала по Яну, по ночам переписывала драфты.

Переписывание. Главное занятие сценариста. Жалко, что в это не веришь на самом старте. Думаешь: брехня, я с первого раза смогу.

Опытные коллеги объяснили Зое: наибольшего успеха в деле достигают не пресловутые гении. А те, кто готов переписывать, пока не сдохнет. Она работала с девушкой, поражавшей её суперспособностью — подчистую разрушать то, что придумывала неделями и месяцами. Та пыталась объяснить, что переписывание не равно максиме «мы можем достигнуть результатов, только поев говна». Это просто механизм работы. Процесс развития истории не может быть иным.

Зоя не могла понять. Она как-то послушала подкаст с создателями сериала «Капельник» — те, погрузившись в будни врачей, откапывающих селебрити после вечеринок, целиком переписали первые четыре серии, забив на уже отснятый пилот. Это казалось Зое немыслимым. Как и страшные слова в договоре — «отчуждение права». Отчуждение? Какой кошмар.

Зоя как-то придумала сериал про женщину с обсессией усыновления детей. Как бы реализация комплекса спасателя. А потом вышли «Пингвины моей мамы»[12]. И Зоя ненавидела всю эту ситуацию — свой немощный на фоне вышедшего проекта сценарий, море угроханного времени, тот факт, что никогда-никогда ей не дотянуться до таланта Натальи Мещаниновой, и необходимость выкинуть написанное в помойку.

Как можно столько удалить, отрезать, убить? Это же мой ребёнок. Это продолжение меня. Оттого каждая правка — нож в сердце. Ведь каждая правка — указатель того, что Зоя — плохой человек. И слабо сделаны не конкретные три строчки текста / реплика / сцена / абзац, а всё, когда-либо написанное Зоей, вся Зоина мысль, весь её умище и вся её самость.

Редактор в том продакшне, куда Зоя на свою голову попросилась работать, был явно человеком с литературными амбициями. Он никогда не писал: «Длинноват диалог». Или «Затянута экспозиция, я бы подрезал».

Он писал: «Гигантская реплика. Такой кирпич мало кто осилит. Я что-то не в курсе: у нас в касте 100 % подтвердил участие Евгений Миронов??????» Или: «Уже третью страницу ситуация „две говорящие головы“. СОВСЕМ НЕТ ДЕЙСТВИЯ!!!» Или: «Эта фраза настолько картонна, что из неё можно делать коробки для обуви». Или: «Фактчекать не будем? Гугл у нас пока бесплатный». Иногда просто писал «пффффффф». Или «ну хз». На любое прилагательное сложнее, чем «красивый» или «весёлый», — «Это какая-то литературщина((((((У нас производственный документ, а не поэзия». Однажды Зоя осмелилась написать «Тёплый августовский вечер», а ей ответили: «Уберите эту паустовщину».

При чём тут поэзия? Откуда у тебя столько времени на знаки препинания и капс, пентюх? Он был старше Зои лет на десять и пользовался исключительно «вотсапом». Зою это дополнительно раздражало. На этой работе вообще было много вотсапных чатов. Нестильно, немодно, неприкольно, думала Зоя.

Зоя перечитывала правки, писала в дневник от руки очередное замысловатое обзывательство типа «штопаный гандон» и делала дыхание по схеме «квадрат»: медленно через нос на четыре счёта, задержать на четыре счёта, медленно выдохнуть через нос на четыре счёта и пауза на четыре счёта.

Потом Зоя себе говорила: не, ну чел явно сбитый лётчик. Налицо неоспоримая зависть к гениальности автора. Становилось чуть легче.

Особенно Зою бесила фраза «Понаписали мне тут».

Понаписали мне тут. Какие-то абстрактные демонические ОНИ, всегда во множественном числе. Ей было обидно за всеобщего собирательного сценариста — который, пусть и работает в связке с группой таких же страдальцев, но всё-таки начинает из ничего, из пустоты, с белого листа. И режиссёр, и оператор, и художник, и кастинг-директор, и редактор стартуют из уже обозначенной точки. У них есть материал. Бездарный, тупой, не выдерживающий критики, но материал. База, фундамент, определённый путь от А до B. Они знают, что пусть и плохо, но что-то да отснимется на выходе. Автор же, принимаясь писать, не знает, а получится ли на выходе хоть что-то вообще; не знает никогда. Это как ощущение стопы, проваливающейся в пустоту, в отсутствие тверди, безмозглый ты баран. Зоя решила, что, когда вырастет и станет крутой, за фразу «понаписали мне тут» будет увольнять к чёртовой матери.

На очередной правке «не глядит, а смотрит; у нас не урок литературы!!!!», Зоя подумала, что хочет выкинуть свой компьютер в окно. А потом, чтобы поддержать себя фактом проделанного роста, открыла свои первые домашки.

Это было так плохо.

Ленивые ходы с закадровым голосом, объясняющим происходящее. Персонажи, говорящие так, словно вышли из романа «Грозовой перевал». А иногда — из фильмов соцреализма. Все женщины похожи на главную героиню сериала «Дрянь». Особенно понравилось предложение: «У Оли внутри клокочущая буря, но на лице ничего не написано». Зоя засмеялась в голос. Спасибо, что не «графиня изменившимся лицом». И как бедной актрисе это сыграть? Вспомнила, как преподаватель тогда спросил её ровно то же самое, а она обиделась.

Она продолжила читать старые этюды с мазохистским удовольствием. Увиденное вызывало много чувств: от неловкости до умиления. А потом приходила гордость. Какую работу я проделала, думала Зоя.

Особенно сильную перемену Зоя заметила между текстами, написанными до и после первого опыта работы на площадке.

Что такое «Таня одевается» на бумаге? 13 букв, половина секундочки. А на деле одеться — это вообще-то время. Пока не увидишь разницу вживую, не поймёшь. Хотя папа вот вечно хвастается, что до сих пор может как в армии — «пока спичка горит»…

На площадке она тогда была никакой не сценаристкой, конечно. Просто знакомая девочка с учёбы, работавшая скрипт-супервайзером[13] на съёмках рекламы, приболела и попросила Зою её подменить. У Зои к тому моменту был опыт работы скриптом, на учебных проектах — паре короткометражек и одном тизере. Слово «учебный» она на встрече с продюсером, правда, опустила. Учебный — это 2–3 смены, а реклама — 4–5. Невелика разница. Да и кутерьма такая из-за горящих сроков, не до выяснения нюансов, так говорила себе Зоя.

Выдрессированная корпоративными буднями, Зоя к «нетворческой» работе относилась хорошо — с пониманием, что инвестирует в будущее. Продюсер зауважал Зою и даже начал звать в другие проекты. Подружку, получается, подсидела. Она себе потом долго не могла этого простить.

Но в тот момент Зоя не особо рефлексировала. Ради кино она была готова не то, что идти по головам — быть может, даже топить котят и отрывать им их маленькие пушистые лапки. Зоя была заряженной, ненормальной, одержимой. И сумевшей не растерять при этом всём скрупулёзность, дотошность, терпеливость, нездоровую педантичность, а проще говоря, задротство. Она хорошо понимала, что в нынешнем «давай быстрее абы как тяп-ляп» мире такие качества — козырь. На этом и выезжала.

Как-то раз снимали рекламу кофе с участием одной известной актрисы. Ей плохо давалась финальная реплика: «Кофе „Клариссия“ — любовь с первого глотка». На пятнадцатом дубле Зое стало казаться, что она наконец попала в любимые «Трудности перевода».

Работа была действительно тяжёлой и требующей дикой сосредоточенности. Иначе не уследить за тем, чтобы в разных дублях одной и той же сцены был такой же свет, такое же положение рук, такая же тень, такие же отражения, блики и уровень жидкости в стакане. Зачем-то художник придумал, чтобы актриса пила из прозрачной посуды, — и они здорово намучились, протирая подтёки и следы пальцев. Фотографируя на свой айфон отснятые сцены (пересматривать запись на плейбэке, ясное дело, никто не даст) и бесконечно их приближая, чтобы рассмотреть на предмет ошибок, Зоя чувствовала, как у неё начинает течь крыша.

Со временем Зоя научилась концентрировать внимание настолько, что однажды заметила: в очередном дубле отпечаток помады на чашке отличался от помады актрисы после перегрима. И сумела не только обнаружить проблему, но и предложить решение (по итогу сделали подсъём, как героиня красит губы уже новой помадой, и вмонтировали его в тело ролика). За это и замеченную в кадре синефоль[14] продюсер даже обнял Зою. Сказал, что она «сэкономила им много тысяч рублей на затирке».

Зоя втайне от всех романтизировала свою жизнь в новом, уже не офисном, но — хотелось верить — киношном статусе. Сомнений не было: съёмки манили людей, заставляли сворачивать головы, заглядывать в актёрский вагончик, превращаться в ротозеев. Зое казалось, что о такой жизни мечтают все.

И ей нравилось думать, что она теперь — этого всего полноценная часть. Пока что маленькая. А потом будет большая. Что-то такое она себе представляла, заливая сладким чаем невыносимо говняный остывший кинокорм.

Просто ещё один рывок.

Ещё один маленький рывок.

Так получалось, что, даже когда в квартире не было никого, вдвоём Зоя с Яном всё равно не оставались. Музыка всегда была рядом: незримо, но явственно. Чтобы хоть как-то приблизиться к Яну, приходилось «ловить» его у инструмента. Зоя просила: поиграй мне Чайковского, Шопена. Душе хотелось знакомых нот. Он поднимал крышку рояля и играл Скрябина. Говорил, надо тренировать аккордовые скачки. Это было невыносимо.

И всё-таки музыка отзывалась в Зое. Поднимала божественное. Утрамбовывала незначительное и суетное. И она прощала всё.

Видимо, с фортепиано складывалось лучше, чем с дирижированием. Репетиции в театре шли тяжело. Ян презирал оркестр за ошибки и нежелание работать на износ, которые называл «ленью». А оркестранты над ним посмеивались, не уважали и вряд ли воспринимали всерьёз. Что может быть страшнее для лидера?

Перед важными мероприятиями и репетициями он часто сидел с закрытыми глазами, будто медитируя. Говорил, что пытается поймать пение ангелов. Ещё он часто говорил: прости, нет времени.

Времени на свой канал с интеллектуальными мемами у него, к слову, хватало. Иногда Зоя пересылала их в чатик с той самой уехавшей подругой Ирой и её мужем Стасом и писала: «нужна пояснительная бригада». Почему не напрямую Стасу? Потому что Ире было бы это некомфортно. Её предыдущий парень, семь лет проморозивший её в гражданском, как он выражался, браке, однажды переспал с Ириной подругой, а после скоропалительно женился на ней. Ира с тех пор женщин опасалась, и Зоя могла это понять. Возможно, даже чуть перегибала в том, как говорила, насколько сильно Стас — не её тип. Ведь с её слов выходило, что он какой-то тотальный урод. Ну, главное, чтобы Ирке было спокойно. Жалко только, что она наверняка всё это ему передавала. Она ему вообще многое рассказывала, у них был совершенно запредельный уровень близости. Например, раньше Ира могла без наушников проводить сессию с психологом дома, а Стас её россказни комментировал из кухни: «Вообще-то всё было не так!»

Пересылая им мемы из канала Яна, Зоя спрашивала Стаса: а что можно на этот пост пошутить в ответ? Стас говорил: ну, например, вот это или вот это. Зоя копировала текст в поле комментария, но всё-таки что-то не давало отправить его. Однажды, раз на пятый, Стас ответил: «Не, Зой, чё-то он совсем у тебя не шарит. Позёр какой-то».

Зоя задумалась. А вдруг реально позёр? Опять же — вспомнилась нетронутая стопка книг, с которых у них всё и закрутилось.

Придя домой со свиданий, Зоя говорила Алисе включить Пугачёву, кидалась на кровать и начинала сходить с ума. Получалось драматично.

Кто ты: горе или радость? То замёрзнешь, то растаешь.

Кто ты: ласковое солнце или мёртвый белый снег?

Я понять тебя пытаюсь, кто же ты на самом деле,

Кто же ты на самом деле: айсберг или человек?

Зоя думала: вот у меня на уме всего две буковки — Ян. А у него три — БЗК. Большой зал Консерватории.

Какая трагедия.

Может, хоть пару листиков сценария выдавить смогу?

Всё логично, всё правильно: от разделённой любви рождаются красивые дети, от неразделённой — хорошее кино.

Когда в театре и на учёбе всё становилось более-менее, Ян о Зое вспоминал. Весёлый и ошалевший, звонил после ночной репетиции и орал в трубку: «Едем в „Пушкин“! Прямо сейчас! Я вызову тебе такси! Приезжай хоть в пижаме!»

Он любил «Пушкин» и столовался там несколько раз в неделю. Его там знали. Во время одного из ночных посещений Зоя застала живую музыку. Они ели пельмени и борщ, а напротив играли две девушки-виолончелистки в белых, почти свадебных платьях и один пианист. Они исполняли каверы на треки типа «Get lucky» и «It's my life» Bon Jovi, а бандитского вида мужики за соседними столами весело им подпевали.

— Видишь этого, за фоно?

— Ну.

— Это Вовчик, мой друг, мы в «Мерзляковке» учились вместе.

— Господи. А что он тут делает?

Ян хмыкнул:

— Деньги. Там супруга — сложная женщина. Вован у нас самым талантливым на курсе был, я таких рук с тех пор не видел. Теперь по ресторанам играет. Вот тебе и любовь.

Отыграв Леди Гагу, Вован подошёл к ним за столик. Улыбчивый и страшно уставший. «Выпьем?», — спросил Ян. «При исполнении, — пошутил Вовчик. — Познакомишь с дамой?»

Они болтали, пока не подошла женщина и не обратилась к Вовчику: «Нет, ну какая хорошая музыка. А где вас ещё можно послушать?» Яну было неприятно её присутствие, и он холодно бросил: «В Карнеги-холле». «Как-как?» — переспросила женщина, потянувшись к телефону, в попытке записать. Вовчик ржал, периодически повторяя: «Вот ты засранец». Он ответил женщине, что не видит для себя другой сцены кроме этого ресторана, и горячо звал заходить почаще.

Зое было некомфортно выпивать в ресторане, где Вовчик играл на публику. Поэтому после десерта решили пойти к нему в гости. По дороге Зоя узнала, что кроме ресторанов Вовчик иногда подрабатывал в караоке: стоял за пультом диджея, ставил заказанные песни и разбавлял пьяное пение клерков парой композиций в своём исполнении. Зоя спросила, что чаще всего заказывают посетители в последнее время. «Ну, мужчины — Круга и Касту, женщины — Анну Асти». Ян закатил глаза и сказал: «Господи, кто это?» А Зоя подумала: сейчас бы надраться как мразь и орать «теперь он пьяный по твоей вине».

Жена Вовчика действительно оказалась «сложной». Вместо «привет» она спросила «какого хрена так долго?», но Вовчик быстро выложил успокоительные объяснения: пакет с пирожками, конверт денег, чувство вины. Поцеловал её в лоб и сказал: «Иди спи, ты устала, наверное».

Они прошли на кухню: жутко грязную, но удивительно вылизанную в одном уголке. Там лежал фен «Дайсон» и стояла тренога с кружочком.

— А это что за чупа-чупс? — спросил Ян.

— Вот ты дед, Ян Иваныч. Это не чупа-чупс, а тик-ток-лампа. — Потом помолчал немного и уже в Зоину сторону, как будто оправдываясь, пояснил: — Настя — блогер.

— Стыдобища. И как ты это всё терпишь? — спросил Ян, совершенно не смущаясь, что «это всё» сейчас в соседней комнате.

— Януль, до-ре-ми-до-ре-до[15].

— Соль-фа-ми-ре-до[16], Володь.

Они засмеялись. Зоя не поняла. Зоя также не поняла, почему Вова так спокойно реагирует на Яново поведение. Всё так же по-доброму улыбаясь, он разливал по бокалам вино. А после поднял голову и сказал:

— А я и не терплю.

— Ну…

— Да не спорь. Не поймёшь всё равно. Ты просто никогда никого не любил кроме музыки, Янусик.

И Янусик не стал отрицать.

Однажды Ян отвёл Зою за кулисы театра, где проходил ассистентуру. Яну нравилось показывать Зое внутренности закулисья, объяснять, что и зачем — как деревенщине в музее. Собственно, так он вёл себя не только за кулисами. Он редко говорил мнение, мнение было для журфиксов Розы Брониславовны. Зое он всё объяснял, научал, делал скидку. В шахматы играл без ферзя, в «Третьяковке» читал лекции о картинах, в кинотеатре «Мир искусства» — о Тарковском. Иногда говорил совсем очевидные вещи, забывая, что Зоя сценаристка. Да и помнил ли он это хоть когда-то?

Зачем общаться с человеком, с которым тебе совсем не интересно? За тем, что такие люди имеют свойство восторженно смотреть в рот. К тому же их так легко удивить.

Проходя мимо одной из гримёрок, Зоя увидела спящих на полу девушек в спортивных трениках. У кого- то под головами были надувные подушки, у кого-то просто комья из одежды. У некоторых на ногах — большие меховые тапки в виде собак. Бодрствующих было двое: одна смотрела тик-токи, вторая ела доширак.

— Это кордебалет отдыхает. У них двойник сегодня, — пояснил Ян.

— Двойник?

— Ну, спектакль, который два раза в день идёт. Утром и вечером. А бывают и «тройники», и «четверники»… Разогрев в девять утра, домой приходят только в два ночи. Вот спят в перерыве.

— Бедные.

— Людям вне искусства не понять, — засмеялся Ян.

А у меня вообще-то страничка на «Кинопоиске» есть, подумала Зоя и разозлилась. В тот же вечер причесала заявку сериала, написанного ещё на первой учёбе, и отправила в мастерскую режиссёра, у которого давно хотела поучиться.

Зоя подумала тогда: если пройду, мы с Яном расстанемся. Картина, где всё складывается и в любви, и в работе, была непредставима. Всегда где-нибудь, но должен быть швах.

Откуда это?

Вот недавно только написала мама. Всё по классике: гифка с сияющим ангелом, набор бумерских эмоджи, «ну как там у тебя дела в Москве?» (мама зачем-то уточняла эту географическую подробность). «Да не очень, мам», написала в ответ Зоя, добавив, что не хочется делиться. Ей было сложно вообразить, как объяснить коллизию «посредственная провинциалка и талантливый династийный музыкант не могут быть вместе».

Доча. может сглазил кто а…

Мам, блин, ты кандидат наук!!

И что. Люди злые зависливые. Ты не рассказывай никому про успехи свои на работе давай.

А потом удивляемся, почему у нас так насрано — как любит говорит Сеня — в голове.

Зоя расстроилась, но не стала возмущаться. Написала только:

Посмотрите с папой фильм Aftersun. Я вспомнила, как мы в турцию в детстве ездили. Там девочка с папой будет в караоке петь, готовьтесь плакать

А нет чего повеселее?

Нет.

Ну ладно.

Зойка зачем пишешь опять на английском?

Да блин, забыла. «Солнце моё» он называется. Вот ссылка, вы в подписке у меня семейной, с сайта прям этого включите.

Отбор по итогу Зоя прошла, о чем никому не сообщила — под впечатлением маминых стращаний. Да и график выдался сумасшедший: неделя на заявку, неделя на посерийник и две недели на пилот. Между этим всем созвоны-брейнштормы по три часа, а каждые выходные — питчинг внутри группы. После питчинга Зоиной идеей заинтересовались трое продюсеров. Но её это совсем легонько взволновало. Единственное, до чего ей было дело в тот момент, — какого хрена Ян не звонит.

Окончательно Зоино терпение лопнуло, когда Ян назначил встречу и написал «в 20:00 у ферматы», не удосужившись объяснить, что фермата — это полукруглые каменные лавки у Консерватории, сделанные по образу и подобию нотного знака, а не кофейня где-то в районе Брюсова. И она уже морально готовилась к финальному скандалу, как Яну фантастически повезло. Дирижёр, у которого он работал ассистентом на опере «Евгений Онегин», слёг в больницу с жутким ковидом. Так, пульт оказался в полном распоряжении Яна. Пока всего-навсего только на генеральном прогоне «для пап и мам», но всё-таки. Зоя не видела его таким счастливым ни разу за всё время их знакомства.

Опера была скучной невыносимо. К тому же поднакопилось претензий к личности дирижёра. Поэтому Зоя позволила себе вопиющее, чего не делала никогда, — залезла в телефон и начала беззвучно листать видео. Потом увидела, что её добавили в чат одноклассников. Создатель чата, Игорь Дубовенко, попросил рассказать собравшихся, что с ними случилось после школы: под хештегом #обомне. Первым отозвался Давид Овсепян, которого исключили из их гимназии из-за неуспеваемости в шестом классе. Прочитав его историю: оконченные девять классов — путяга — армия — завод — свадьба — ребёнок — ипотека, Зоя скривилась от презрения и усмешки. А после подумала: ну и чем я лучше Розы Брониславовны?

Зоя закрыла телефон и попыталась вслушиваться в музыку — получить таким образом хоть какую-то дозу Яна.

Вы хотя бы раз, всего лишь раз на миг забудьте об оркестре, я в восьмом ряду, в восьмом ряду, ля-ля-ля.

Да если бы в восьмом. На камчатку какую-то усадил, гнида.

К тому моменту у них не было секса уже больше месяца. У Яна часто не стоял, он извинялся, говорил, что всё от нервов. Зоя не удивлялась. С такой бабушкой было немудрено родиться импотентом.

Шов джинс впивался в промежность, и от этого трахаться хотелось ещё сильнее. Зоя думала: я могу выебать — да, именно этим грубым глаголом — всех мужчин этого зала, даже исполнителя роли Гремина, лысеющего баса лет 65. На словах «Куда, куда вы удалились?..» Зоя не выдержала и, не дожидаясь конца действия, вышла прямо из партера. Разбудила недовольную буфетчицу, резко проснувшуюся со словами «А что, уже антракт?», заказала 200 грамм коньяка и поехала домой, чтобы в последующие три часа награждать себя за недели воздержания.

Ян страшно обиделся и не объявлялся около десяти дней. У Зои не хватало смелости написать первой. Поэтому она просто на повторе слушала Ирину Муравьёву.

Пусть над этой звёздной бездной

Вдруг раздастся гром небесный

Вдруг раздастся гром небесный

Телефонного звонка

Раздался.

Он предложил встретиться в «Кофемании» на Никитской. «Надо поговорить». Когда люди сообщают, что надо поговорить, они вряд ли хотят поделиться чем-то хорошим. Так что Зоя не удивилась, услышав:

— Я уезжаю. Позвали поработать на проект один. В Сочи…

— В Сочи…

Помолчали.

— Проект — в смысле, ты же вернёшься? У тебя же вступительные?

Ян неопределённо кивнул.

«А как же я?», — хотелось спросить Зое. Но получилось:

— А как же учёба?

— Это не сейчас, после госов. Я же говорил: они у нас аж с апреля, — пауза. — Просто я подумал, что лучше, наверное, как-то заранее заканчивать… Ну, это всё.

— Поздравляю, ты заслужил, — ответила Зоя чистую правду.

Ян помолчал и добавил, что про Сочи договорилась бабушка.

На прощание Зоя подарила Яну книгу «Похороните меня за плинтусом» — в надежде, что он хоть что-то поймёт про важность сепарации от семьи. Но только спустя три дня поняла, что эта была в сущности дурацкая идея: ведь у них дома не принято читать тех, кто пока что не умер.

А как же я?

А как же я?

А как же я?

А как же я?

Зоя крутила в голове незаданный вопрос.

Ведь могла бы прилететь, на пару недель или месяц. Несколько часов лёта — не помеха для любви. Тысячи километров — не помеха для любви. Твоя сумасшедшая бабка — не помеха для любви. Даже твоё высокомерие — не помеха для моей любви.

Просто нет её, никакой любви.

Зоя её сама себе сочинила.

— 20 часов до получения результата анализа

Зоя оторвала глаза от фотоплёнки времён романа с Яном. Почти все кадры сделаны кем-то, со стороны: селфи Ян не любил. Как и в целом всё, что связано с технологиями, интернетом, социальными сетями (кроме телеграм-каналов). Он долго отказывался заводить профиль в инстаграме, говорил, что это мещанство и растрата энергетики. Недавно Зоя увидела его аккаунт благодаря функции «Вы можете знать этого человека». Подписалась. Он подписался в ответ. Привет, как дела, поболтали. Ян, видимо, сделав нелепый свайп, перекинул их переписку в раздел секретных сообщений. «Как интимно!» — решила пококетничать Зоя. Ян объяснил, мол, это случайно, что он не до конца понимает, «как этим всем пользоваться», и что оказался тут не по своей воле — заставил пиарщик театра, где он работает. «А я подумала, бабушка», — написала Зоя. Ян её заблокировал.

(Через год Зоя случайно встретит в баре Тому, приятельство с которой исчерпалось само собой после их с Яном расставания. Смолл-ток закончится быстро, и за отсутствием тем им придётся обсуждать Яна. Тома расскажет, что Ян женился на арфистке из его оркестра. Но всё-таки ходили сплетни — и Зоя охотно им поверила, — что он продолжал спать с местной гримёршей. Такая она, тяга к глубинному народу.)

Зачем это всё было? В богему не приняли, замуж не взяли, зато, быть может, ЗППП теперь имеется. Получается, так и осталась парвеню. Парвеню с ЗППП.

«Первенюшками» их придумала называть Сеня. В очередном витке винного разговора, в котором подруги рефлексировали о своей размытой классовой принадлежности, Сеня наткнулась на это словечко. «Слушай, — зачитала она с экрана. — „Парвеню — это человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своём поведении, манерах; выскочка“. Ну мы или не мы?»

«Мы», — согласилась Зоя. Она с Сеней вообще редко спорила. И пожалуй, не знала, как бы жила без неё.

В списке умений Сени: сабраж, колесо, петь в караоке, разводить огонь, умножать в уме трёхзначные числа, эксель-таблицы любой сложности, просыпаться без будильника, взять номер телефона диджея, делать лучший в мире негрони. Если на столе будет стоять ваза с яблоками, Сеня отыщет наименее червивое, но наиболее красивое, вкусное и сочное. А потом станет громко им чавкать. Сеня никогда не стесняется просить добавки и иногда без спроса лезет в чужую тарелку. Она может спародировать картавого человека в его присутствии и рассмеяться получившемуся эффекту. Когда официант-сноб на просьбу принести стакан воды говорит «У нас только бутилированная», Сеня не стесняется напирать: «Так налейте из-под крана». Однажды Сеня отказала женщине с ребёнком уступить место у окошка в самолёте («Вы понимаете, я слишком люблю смотреть на облака»). Когда при Сене начинаешь задавать вопрос с фразы «А ты осудишь меня, если …?», она скажет «нет», не дослушав, что идёт после «если». А на признание: «Вчера я дралась с бездомным в переходе метро, пыталась увести из семьи отца восьмерых детей, а потом пьяная упала на самокате в Патриарший пруд», она никогда не будет порицать в ответ. Она скажет: «Вау, прикол, а есть фотки?»

Сеня — это синоним слова «свобода».

Однажды Сеня, как и Стас, любившая заумные книжки (по итогу и унаследовавшая часть их остатков), рассказала Зое, что, по мнению философа Ханны Арендт, именно различия в людских характерах, а не сходство приводят к настоящей дружбе. Рассказала она это, будучи у Зои в гостях, пока та без конца повторяла «извини за срач, не успела убраться». Сеня же возразила, что такой «стерильной чистоты» в её доме никогда не было.

Они и вправду совсем не похожи. Зоя отвечала на сообщения через две секунды, Сеня игнорировала их месяцами. Когда входивший в подъезд человек кричал им, стоявшим в лифте, «подождите, пожалуйста», их руки синхронно тянулись к кнопке — Сенина к закрытию дверей (ей не нравилось ездить с незнакомцами), Зоина — к открытию (ей тоже не нравилось, но вежливость не позволяла не ждать). Зоя жила в согласии со строгим планом, но запланированное всё время шло не так как надо. Сеня отдавалась воле Вселенского хаоса и, кажется, умела его приручить.

Однажды Зоя проспала Сенину роспись в загсе. У неё тогда были страшные проблемы с тревогой, отрубиться получалось только под утро, а потом сон нападал тяжёлый, сильный; не пускал. Съедаемая стыдом и чувством вины, Зоя успела приехать только в ресторан. Сеня не стала слушать извинения, просто взяла букет со словами: «О, я так рада, что ты наконец-то выспалась». Потом шепнула: «Придётся ещё раз замуж выходить, видать. Ради тебя».

А ей и вправду придётся: их брак с Артёмом продержался чуть меньше года. У них была хорошая московская жизнь, и даже поездки за границу, и даже регулярный секс (Сеня никогда не врёт о таких вещах). Просто спустя время Сеня влюбилась в писателя, коллегу по издательству-конкуренту. Когда у них ещё ничего не было, Зоя спросила Сеню: он талантливый? Сеня ответила: ну такое. Когда уже всё началось, Зоя спросила вновь, и Сеня ответила: очень. Они переписывались сутки напролёт, говорили о литературе — и много гадостей о знакомых из тусовки, пили коньяк на лавочке и даже начали что-то сочинять в соавторстве. Лишь однажды — поцеловались.

Зоя никогда не видела Сеню такой счастливой.

Дальше поцелуя не зашли, Сеня всё же не могла так поступить с Артёмом. Но в качестве компенсации написала об этом книгу, обозначив жанр как «роман с элементами автофикшна». Автофикшн — это когда пишешь о себе, но и сочиняешь тоже, а читатель потом не знает, что настоящие факты, а что вымысел, так объяснила Сеня. «Это вообще не читательское дело — знать. У нас тут как бы искусство, а не протокол, понимаешь?» — говорила она. Поэтому писатель Максим в романе стал Василием, женатым брюнетом. В третьей главе они всё-таки переспали. Связь их получалась тайная — такая, где много перца и вместе с тем безнадёги. Читая сцены их свиданий, Зоя цепенела от неловкости. Ведь с учётом контекста она, получается, наблюдала не выдуманную историю, а транскрибирование Сениных мечт, которым было не дано сбыться наяву.

Книга вышла, Артём устроил скандал. Ну как — скандал. Он не был эмоциональным (по образованию физик, а по профессии, как водится бэкендер), оттого просто бубнил в стену: как ты могла так поступить, как ты могла так поступить. Сеня сопротивлялась: ты что, дурак, я всё — ВСЁ — сочинила!

— Но зачем ты «убила» в книге мою маму? И вообще. Она ведь даже не толстая…

— А вот не надо было говорить, что я за тебя вышла ради денег. Она вечно это: Сеня нами пользуется, Сеня нами пользуется.

Мать Артёма не простила Сене её творческий выпад. Она подговорила своих подруг, чтобы те писали плохие отзывы на книгу на маркетплейсах. Их было легко вычислить по явно схожему, ханжескому ТЗ: комментарии были полны слов «стыдобища», «разврат», «грязь», «срам». Иногда — «верните деньги». Кстати, это было не единственное хамство со стороны матери Артёма. Если верить Сене, она пару раз видела, как свекровь подпирала её книгами балконную дверь.

Наверное, Артём что-то понял про Сеню после прочтения. И они решили развестись. Надо отдать Артёму должное, Сеню он ещё несколько месяцев продолжал содержать (возвращение на работу бренд-менеджером после почти года жизни в статусе «жена айтишника» далось нелегко).

Сеня не любила этот роман. Говорила, что он слишком эмоциональный, исповедальный. Что она в нём голая и потому мечтает уничтожить тираж. Выкупить, облить бензином и сжечь. Зоя сказала ей, что это по́шло, ведь так уже сделал Гоголь. Значит, утопить в Москва-реке, отвечала Сеня.

Сеня надеялась, что разговоры о книге поулягутся, и ей не придётся на встречах с читателями отвечать на вопрос: «А вы реально занимались сексом с любовником, пока ваш муж хоронил свою мать?» Сеня устала объяснять, что, нет, это неправда, сцена была доведена до высшей точки драматизма, чтобы показать полноту бытия и сложность жизненных ситуаций, что всё не чёрное и белое, что люди совершают иррациональные поступки, что «я не люблю правых, не падавших, не оступавшихся»…

Но издатель сказал, что будет новый тираж, втрое больше первого. Сеня завыла. Добавила в описание матери Артёма к слову «толстая» ещё одно — «глупая». И смирилась с успехом.

Иногда Сеня развлекалась тем, что находила свой роман на «Авито» и вступала в переписки с потенциальными продавцами. Она спрашивала: почему продаёте? Что-то конкретное не понравилось? Там есть сомнительные вещи с точки зрения морали? Подойдёт для приличной девушки 25 лет?

Ей нравилось ставить продавца в неловкое положение. С одной стороны, как отказать себе в праведном читательском гневе за очередную бездарную чушь, отнявшую от бюджета 700 рублей? С другой — жадность (скажешь честно — не купят ведь). Зоя слушала зачитываемые Сеней полные увиливаний дипломатичные ответы и хохотала.

Она бы точно не сдюжила без этой девчонки.

Зоя набрала Сене (как делала в любой непонятной ситуации), и Сеня по традиции взяла после третьего или четвёртого гудка. Она никогда не начинала разговор с «алло», но всегда — с остроумного подходящего ситуации каламбура. Иногда это было невыносимо.

— Прежде чем ты успеешь что-то пошутить, я скажу, что я сдала!

— И чего? Ссышь теперь?

— Ну да… Сижу, вспоминаю всех, с кем у меня было. Ну, без…

— Да было б из-за кого. Сама подумай: у Яна уже от нервов ничего не фурычило…

— Сень!

— Ну я же как есть говорю. Дальше кто?

— Виталик… Он же бабник! Он сам говорил. Что у него много было. Там больше сорока, он как-то насчитал.

— Угу, да, обычно если так говорят, то так оно и есть. А Андрей??

— Андрей…

Молчание.

— Сеня! Почему ты молчишь? Ты должна меня успокаивать сейчас!

— Да я думаю. Формулирую. Вообще, фигнёй не страдай, а. В чём смысл? Ты же завтра узнаешь и успокоишься.

— Не могу! Я извелась! Вообще ни на что переключиться не могу.

— Ну посмотри фильм про ВИЧ этот, который все обсуждали пять лет назад. Тебе там подробно всё разъяснят.

— А если всё-таки там СПИД, Сень… В анализе.

— Зай, ну ты хоть девять классов общеобразовательной школы закончила? Не СПИД, а ВИЧ. СПИД — это же финал ВИЧа. Это ВИЧ, который не лечили. Или о котором не знали. Это когда такие как ты годами проверяться не хотят, а потом в терминальной стадии рипнуться могут. И то не факт. Это ж поправимо.

— Ну хорошо, а если ВИЧ…

— Я тебе ещё раз говорю: от него не умирают. Значит, будешь таблы пить.

— Все перестанут со мной общаться.

— Я кладу трубку.

— Ну Сень!

— Окей, смотри. Я тебе отвечаю, что не перестану. Сама подумай, мне сплошная выгода. Ты потом будешь умирать в хосписе, а я об этом напишу книжку, которую никто не осмелиться обосрать, потому что она (выделяет голосом) социально важная.

Сеня заржала гомерически. И в душе Зои легонько затеплилось.

Она нажала «отбой», но телефон, вечный спутник приступов тревоги, не убрала. Открыла инстаграм. Она понимала, что ближайшие три часа будут убиты на листание рилсов.

Распаковки из «Золотого яблока», коты, собаки, «стильные луки», собранные на «Вайлдберриз» (артикулы в описании), смешная женщина-астролог с высоким голосом, предлагавшая ритуал на замужество: помыть полы с розовой водой. Надо записать, подумала Зоя, пока не листнула на следующее видео. На нём была танцующая девушка, а сверху подпись: «МОЖНО ЛИ ЦЕЛОВАТЬСЯ С ВИЧ+ ЛЮДЬМИ?» Потом музыка резко оборвалась, и девушка шепотом сказала в камеру: «Можно, нужно, разрешаю. Только со мной не надо, меня мой мужчина домой не пустит».

Зою накрыло жаром, она резко перевернула телефон экраном вниз. Вот теперь точно знак, решила она. Мне конец.

Вообще-то так случается после длительного гугления какой-то проблемы: контент на тему какой-то проблемы начинает попадаться тебе везде. Кажется, это называется апофения. Ну и, конечно, алгоритмы соцсетей, прослушки, теории заговоров, все дела.

Но Зое было уже не до этого. Ведь у неё СПИД, диагностированный по инстаграму.

Зоя попыталась вспомнить успокаивающие практики, которым её научила терапевт. Уже традиционное — дыхание по квадрату, потом — искать предметы одинаковых цветов, умыться ледяной водой, услышать и определить три звука вокруг себя. Она всё сделала. А потом снова взяла в руки телефон, не в силах сопротивляться. Пересмотрела видео, трижды. На четвёртый отметила бардак на заднем фоне. Видимо, начало попускать. Перешла в профиль девушки. Зовут Настя, ник — @nastenkaslastenka, в шапке профиля — «Живу с + статусом и кайфом. Равный консультант[17]». Зоя открыла видео из закреплённых.

На видео Настя показывала таблетки (АРВ-терапию) и объясняла, что, принимая их, ВИЧ-положительный человек может жить долгую жизнь. После кадра с таблетками на ладони шла нарезка, в которой Настя демонстрировала, чем наполнены её будни: походы с палатками, прогулки с собакой, стояние на гвоздях, полу-дэнс, дачный огород, массажи, лыжи, поездки на Алтай с бойфрендом.

Из всего ролика Зою особенно зацепил именно массаж: она покрутила головой влево-вправо, поморщилась от боли и в очередной раз вспомнила, что не единожды давала себе обещание купить хороший матрас вместо очередного платья.

Зоя почувствовала, как ускоряется сердцебиение, но не отложила телефон. Пульс шарашил всё больше, и она не останавливалась: листала, листала, листала.

Ролик раз. Настя делает макияж перед зеркалом, а над ней вспыхивает статистика из исследования о насилии в отношении девушек со статусом.

— 52 % женщин переживали физическое насилие после постановки диагноза «ВИЧ-инфекция»;

— 40 % указали, что в ситуациях психологической агрессии лица, проявляющие насилие, использовали детей, каждая пятая отметила, что с ней боролись за право опеки над детьми (18,5 %);

— об экономическом насилии сообщили 68,5 %. Более четверти женщин отметили, что им запрещали работать (29,5 %);

— 37,7 % отметили, что их сексуальный партнёр не использует презерватив, несмотря на то, что женщина хочет этого;

— основные причины, почему женщины не обращаются за помощью: страх огласки, общественного осуждения (47,6 %) и отсутствие веры в то, что окажут помощь (43,5 %);

— каждый час 50 молодых женщин по всему миру инфицируются ВИЧ.

На последнем факте Настя отрывается от макияжа и смотрит прямо в камеру, один глаз накрашен, второй — нет.

Ролик два. На нём Настя рассказывает про увеличение груди: хвастается декольте и хвалит врача за отсутствие предрассудков. Зоя перешла по отметке и зачем-то заскринила описание хирурга.

Ролик три. Настя стоит с феном в руке, показывает, как начёсывает объём, и говорит: «Сейчас буду показывать вам свою фирменную укладку чёлки за 5 минут, а параллельно назову пять причин, почему стоит бояться заразиться ВИЧ в кресле стоматолога». За видео Настя не сказала ни слова, Зоя посмотрела его дважды, на третий раз поняла смысл каламбура. Подумала, что инструкция по укладке хорошая: у неё самой отрезанная после очередного печального романа чёлка превращается в паклю минут через пятнадцать. Но что-то внутри не дало нажать «сохранить».

Ролик четыре. Настя пьёт таблетки, а после говорит: «Меня часто спрашивают: „А у вашей АРВ-терапии есть побочка? Её же, наверное, легко забывать пить“. Блин, вот вы меня убиваете, конечно! Коллаген свой и КОКи[18] пить никто не забывает. А побочка обычно только первое время. Ну да, была тошнота, диарея. Голова может поболеть. Но вы меня, извините, я лучше понос выберу, чем сдохнуть, сгнив заживо в 30 лет». Под постом — текстовое описание, объясняющее, чем опасны «каникулы» от терапии: может начать вырабатываться резистентность к препаратам, и тогда терапия больше не будет эффективна. «Набор схем лечения небезграничен, придётся подбирать другие препараты, а от них могут быть новые побочки. Вам это надо? Вам это не надо. Вы же курить не забываете».

Ролик пять. Настя отвечает на «тупые вопросы о ВИЧ». Люди с ВИЧ занимаются сексом? Да, только сегодня с утра (на экране появляются хихикающие эмоджи, камера фокусируется на мужчине на заднем фоне: он, в трусах, развешивает одежду на сушилке для белья). Правда ли, что ВИЧ получают только маргинальные слои общества? Товарищи, вы не поверите: сотни людей узнают о статусе, имея всякие социально одобряемые намерения: например, когда хотят родить бэйбика или пожениться. Основная причина заражения ВИЧ — гетеросексуальные контакты. А не то, что вы там себе напридумывали. ВИЧ не выбирает людей по социальному статусу, профессии. Думайте. Когда и как мне надо проверяться? Раз в год, даже если у вас бывает секс по большим праздникам с одним и тем же человеком и длится он три с половиной секунды. Как вы заразились? На этом моменте появляется мужчина из мема и под песню «Большие города» говорит фразу «А тебя это ебать не должно». В кадре снова Настя, она поясняет: «Такие вопросы некорректны. Неважно, как человек получил ВИЧ. Важно, как он с ним живёт. Я живу с кайфом. И вам желаю». Далее камера фокусируется на мужчине в трусах, продолжающем развешивать бельё.

Наибольшее количество комментариев было под видео с заголовком «ВИЧ и маникюр», на котором Настя говорит: «Ещё раз услышу от кого, что ВИЧ распространяется на маникюре, взорвусь. Нет, хорошо, давайте я обрисую гипотетически ситуацию, в которой это возможно. Вы пришли в салон, где только что был ВИЧ+ человек, который либо не знает о своём статусе, либо знает, но не лечится, его очень сильно поранили, а потом, этими же инструментами, понимаете, они ВСЕ должны быть в КРОВИЩЕ, вас тоже изрезали. Вы в такие салоны ходите? Не надо. Блин, зачем я сняла этот ролик забесплатно, надо было интеграцию какую-то приличного салона с ноготочками прикрутить. Эх, Россия — щедрая душа».

Зоя улыбнулась. Смешная девка. Её за время работы в авторской давно так ничего не веселило. Она полистала профиль ещё: он не был красивым, стильным, эстетичным, интеллектуальным или с претензией на интеллектуальность. Зато он был весёлым и — Зоя недавно прочла это слово в книжке — жовиальным. Раньше Зоя на такое никогда не подписалась бы, но тут захотелось. И она почти было нажала на кнопку подписки, а потом резко отдёрнула палец. Зое показалось, нажми она на кнопку follow[19], случится что-нибудь ужасное. Зое показалось, что таким образом она притянет беду.

Каким — таким образом? Непонятно.

Просто на всякий случай.

Они познакомились в баре. Было так.

Зоя минут двадцать не могла сделать заказ, а тут — он. Двухметровый, кепка, борода, на футболке Курт Кобейн. Возвышался над толпой, и видно сразу: добряк. Без спроса выхватил Зоину тысячу и сказал:

— Малышка, тебе чего?

Зое понравилось быть малышкой. Особенно с её ростом 175. Разговорились.

Оказалось, что Андрей — прораб на стройке. Зоя подумала тогда: фух, слава богу, не хипстер какой-то. Андрей спросил Зою: «А ты чем занимаешься?» Зоя ответила, что она сценаристка. «Ааа, типа творческая», — понял Андрей.

Беседа быстро сникла, хотя Зоя и заходила с привычных отработанных козырей. Сначала Зоя спросила, читал ли Андрей Достоевского. Он сказал «нет». Потом Зоя спросила, знает ли он, кто такая Марина Абрамович. Он сказал «нет». Тогда Зоя спросила, смотрел ли он последний фильм Йоргоса Лантимоса. Он сказал «нет».

Секс был прекрасен.

В красивых фильмах наутро после ночи любви мужчина приносит своей женщине завтрак в постель. Там обычно на подносе апельсиновый сок, круассаны, кофе. Но Андрей сделал кое-что получше: починил Зое дверцу кухонного шкафа. И заодно щеколду в ванной. Потом заспешил на работу. После тесного общения с богемными бездельниками или существующими вне понятных рабочих графиков креаклами[20] Зое было приятно знать, что у неё дома такой вот крепко стоящий на ногах человек.

Человек дела.

На выходе из квартиры Андрей сказал:

— Ладно, я погнал, короче. Шумани там, чё как. На цифрах.

— Не поняла?

— Ну, наберёмся в смысле.

— Чего?

— Мать, ты кроме Шекспира своего вообще, что ли, жизни не знаешь? Позвоню я тебе.

Так из «крошки» Зоя переквалифицировалась в «мать». Но ей было всё равно. С ней такого сто лет не было — чтобы мужчина, уходя, сразу обозначил, что хочет увидеться снова. Зоя почувствовала себя настолько свободной и дерзкой, что сама, без раздумий написала Андрею первой — мол, классный вечер, спасибо за эндорфины. Он ответил быстро, подмигивающим смайлом. Он вообще ей с тех пор только так и отвечал. Без промедлений.

Андрей спросил тем же вечером: «Тебе там ничего починить больше не надо?» В голове всплыла интернетная пошлость времён юности, и Зоя чуть было не ляпнула: «Почини моё разбитое сердце». А потом призадумалась.

Однажды женщины устают любить мудаков. И решают полюбить кого-нибудь хорошего. Вот и Зоя так решила. К тому же Андрей напомнил Зое о простой, но давно позабытой истине: когда ты нравишься человеку, ты знаешь об этом наверняка.

И Зоя стала наслаждаться знанием. Впустила Андрея в свою жизнь. Зоя думала, что ей это необходимо: с момента расставания с Яном прошло всего ничего, грустить о потере не хотелось категорически. Хотелось, напротив, закрыть очередную душевную дырку, не думать, не думать ни о чём.

Андрей казался идеальным кандидатом. Писал каждый день, звонил каждый день, хотел её видеть — каждый день. Короче, одна сплошная уверенность в совместном завтра. Он на неё здорово запал.

С Андреем Зоя была Зоей. Вот и весь секрет. Раньше она так сильно боялась не понравиться мужчине, что страх сжирал её всю подчистую. А тут не боялась. Она не думала: а не много ли я пишу? а сколько времени нужно выждать, чтобы не выглядеть навязчивой? а как это будет со стороны? Позволяла себе вульгарные штучки, подсмотренные в плохом кино, — рисовала сердца помадой на зеркале, приезжала к Андрею в плаще на голое тело, орала песни из его старого джипа, ведь он знал, что надо сделать погромче, когда заиграет Агутин. Андрей любил разогнаться до 130 км/ч и включить группу «Белый орёл». Однажды она выложила в сториз фотографию своих ног, задранных на руль Андреевой машины, и подписала: «На том и этом свете буду вспоминать я, как упоительны в России вечера». Сеня поставила огонёк. Ира из Берлина ответила: «Ты реально думаешь, что такие посты это ок??» Неудивительно, что Зоина попытка их подружить, провалилась. В тот вечер Зоя, долго решаясь, наконец-то скрыла от Иры свои сторис.

Зоя так устала от рафинированных интеллектуалов из окружения Яна, что была в диком восторге, когда поняла: перед ней — настоящий гопник. Ей страшно нравилось, что Андрей был решительным, не мямлил, брал и делал. Приглашая, он не спрашивал, а ставил перед фактом. Говорил: «Гуляю тебя сегодня, а то деньги карман жгут. Кабак на твой вкус». И Зоя, переняв его привычку вместо «да» говорить «добро», писала «добро» и ехала в кабак «на свой вкус», пусть и не очень хотелось в тот вечер куда-то идти.

С Андреем ей даже было весело. Как-то она рассказала ему про один свой старый роман с социалистом Михаилом. У Михаила не было за душой ничего, он писал стихи, жил в сквоте и в отсутствие утюга гладил джинсы горячей кастрюлей или просто раскладывал книги Лимонова по поверхности штанин. А ещё Михаил практиковал фриганство[21]. Узнав, что это такое, Андрей не мог перестать смеяться весь вечер. Потом, выкладывая еду из доставки по тарелкам, сказал: «Я тут не стал пюре от стенок отскребать; может, этот твой найдёт на помойке и хоть пожрёт нормально наконец». Зоя тоже засмеялась. А Андрей внезапно стал серьёзным: «Красивая умная баба, а связываешься с какими-то чмошниками».

Будет нечестным сказать, что Зоя к Андрею относилась исключительно как к эмоциональной страховке после расставания. Нет, искренне верила: а вдруг получится? Зою, столько лет проведшую в сфере производства нематериального (во времена работы в банке — стратегии, концепции, презентации и, прости господи, непременно во множественном числе «смыслы», теперь — истории, идеи, миры), завораживало умение Андрея создавать вещи. Всё горело в его руках. Из оставшегося от выпитого игристого мюзле получался смешной человечек. Утонувший в воске свечи фитиль заново рождал огонь. А почти умерший на подоконнике спатифиллум расправлял листья и бодрел. Спатифиллум Зое подарила мама, сказала, что в народе его зовут «женское счастье». Но Зоя не особо вникала, она цветы в горшках не любила, не то что Андрей: у него дома их было немерено, штук сорок разных. Андрей обожал живое. С цветами был нежен: разговаривал, когда поливал, и наклеил на все кашпо бумажки с именами. Через выходные ездил в приют, гулял, мыл и кормил псов. Мечтал завести овчарку. Но Зое не нравилась шерсть.

Окончательно Андрей её поразил, когда помог поднять поскользнувшуюся на лестнице увешанную сумками бездомную. От женщины плохо пахло, её пальто было перепачкано ещё свежей серо-коричневой жижей (и нет, мы не хотим знать о происхождении этих пятен). Зоя довела женщину до батареи подземного перехода и дала ей листок с адресами пунктов «Ночлежки» — бумажки, распечатанные у Сени в офисе в количестве 30 штук, были распиханы по кармашкам многочисленных Зоиных сумок и при случае вручались бездомным. Они вели её под руки, с разных сторон, и Зоя видела, как Андрея покорёживало. Брезговал. Но помог. Правда, когда на следующий день у Зои вскочил на глазу ячмень, Андрей на разные лады повторял: «О, ну понятно, это ты от бомжихи своей заразилась».

Больше всего от Зоиных новых отношений была в восторге Сеня. Об их начале Зоя доложила ей в официальной обстановке. Они всё никак не могли совпасть графиками, и тогда Сеня позвала Зою в свой офис, поставив в календарь событие «штормим идеи / новый проект». Она забронировала огромную переговорку и вывела на экран случайную эксель-таблицу — обычно она так делала, когда девчонки с работы просили её о быстреньком раскладе на Таро. Иногда в дверной проём проскальзывали головы, Сеня смотрела на них недовольно и говорила, показывая на смету: у нас тут встреча вообще-то.

Историю знакомства и всё последующее Сеня одобрила. Сказала: ну, наконец-то нормальный мужик, с нормальной работой, а не очередной слюнтяй на кокосовом.

Потом, подумав, выдала:

— А приколись, тебя бы звали Ритой?

— Эээ… и чего? — не поняла Зоя.

— Ну вы бы были типа Мастер и Маргарита, — сказала Сеня и расхохоталась собственному каламбуру.

Она его не уставала повторять до самого их расставания.

Если честно, Зое с Андреем интересно не было. Зато было безопасно и весело. С её анамнезом этого казалось достаточно. Зоя думала: ну, да, очевидно, мезальянс. Я типа в фильме «Ноттинг Хилл». Там, правда, героиня была влюблена во владельца книжного магазина в интеллигентном пиджачке, но по сути-то одно и то же. Она же справились, значит, и я смогу.

Зоя не обманывалась по поводу Андрея: понимала, что парень звёзд с неба не хватает. Зато как он был по-житейски мудр! Ко всем умел найти подход. В доме, где Зоя временно снимала жильё (хозяева квартиры, которую она арендовала много лет, настояли на ремонте и попросили Зою съехать на пару месяцев), работала злющая консьержка. Она из принципа не пускала даже старинных обитателей подъезда, если те, пытались войти, не открыв домофон своим ключом. Как-то раз Зое доставлял посылку темнокожий курьер, и Зоя бы вряд ли об этом узнала, не услышь она в домофонной трубке: «В наш дом неграм вход запрещён». Короче, Зоя ненавидела эту дуру всем сердцем, никогда с ней не здоровалась и наперекор консьержкиным порядкам не вытирала обувь о половик, демонстративно шлёпая грязью по полу. Так бы и длилось, наверное, не почини как-то раз Андрей старый консьержковый телевизор.

Зоя не радовалась доброму жесту.

Зачем помог? Она идиотка. Её на место ставить надо!

Андрей расстроился и не разговаривал с Зоей весь вечер. Только засыпая, сказал:

— Вот, помнишь, серию «Слова пацана», где этот белобрысый пытается вытащить мать из дурки?

— Ну.

— Вспомни, как он орал и топал ногами в кабинете врача.

— И чего?

— А ничего. И вспомни, как этот мент, ну, дядя Ильдар, или как его там, любовник этой бабы, ну, матери белобрысого, поступил?

— Как?

— Поулыбался, дал врачу икры.

— И чего?

— И ничего! Ты по жизни ведёшь себя как белобрысый. А надо — как дядя Ильдар. Понимаешь? Люди разные все. Вокруг тебя ж не только акадэмики твои живут.

Потом он назвал Зою «дурища» и поцеловал в лоб. Андрей вообще не мог лечь спать в ссоре, не умел засыпать в плохом настроении. В качестве примирения разрешил Зое залезть ему на спину и давить прыщи.

И Зое опять стало спокойно.

Просто с этим спокойствием было что-то не то. Она без конца замеряла ощущения. Вроде бы удивительно приятно: знать, что тебе напишут, позвонят, не предадут, отвезут, накормят, уложат спать, спасут. Жить жизнь без ожидания подвоха.

«Не страстный роман, просто приемлемый», — где-то прочла Зоя. Смысл фразы ей был понятен. Вместе с тем Зоя чувствовала, что появившееся в жизни спокойствие было неодухотворённое. Какое-то тупое. Мещанское. Буржуазное. Какое бывает, когда знаешь, что на счету много денег, а в холодильнике вкусная еда, и слава богу, ничего не надо делать, всё есть, всё хорошо.

За эти мысли Зоя себя ругала: одухотворённое спокойствие ей подавай. Ишь чего захотела. Живи и радуйся.

Она пыталась.

Когда Андрей десять раз на дню повторял присказку «Смех смехом, а пизда кверху мехом», Зоя пририсовывала ему гусарскую лихость. Когда говорил «Зашла как дети в школу» после опрокинутой стопки, видела в этом фактуру для будущих персонажей. Когда, проходя мимо пивного магазина в их дворе, Андрей предлагал «затарить влаги» и, доставая из кармана деньги (он пользовался наличкой), называл пятитысячную купюру словом «рыженькая», Зоя думала: да, простой, но на ногах-то вон как крепко стоит, на таких ведь земля держится.

Первое серьёзное сомнение настигло Зою, когда ремонт в её «обычной» съёмной квартире наконец закончился. Теперь ты придёшь в гости по-настоящему, сказала Зоя. Запекла рыбу, расстелила белую скатерть, разложила любимый сервиз, вставила античные свечи в канделябр. Она скучала по красивым вещам, дававшим ей ощущение дома.

Андрей, перешагнув порог, присвистнул. Местные потолки даже на него произвели впечатление. 3,8 — шутка ли? Попинал плинтуса, ревниво провёл рукой по стене, бормотнул что-то вроде «Руки оторвать». Потом спросил:

— И за сколько ты снимаешь эти хоромы?

— За восемьдесят.

— Ну ты даёшь, мать. Это ж невыгодно.

— В плане?

— Ты тут сколько лет живёшь?

— Ну… Пять где-то.

Андрей снова присвистнул.

— Пять? То есть 60 месяцев по 80 кэсов?! За такую крохотную хату? Я б сдох столько бабок на аренду всадить.

Зоя стала оправдываться:

— Ну, она раньше 75 стоила… А когда-то вообще 60.

— Да какая разница. У тебя ж монета водится, могла б себе уже двушку нормальную в ипотеку взять. И ремонт кучерявый сделать.

— Меня фрустрирует идея жить в новостройке, где потолок лежит на голове, а соседи в курсе особенностей моего ЖКТ, — с неуместным интеллектуальным жаром ответила Зоя.

Андрей промолчал. Зоя вздохнула.

— За те деньги, что у меня есть, я не смогу себе купить такую квартиру, какую хочу.

— А какую хочешь?

— Хочу, чтобы паркет, балкон, высокие потолки…

— Так это ж делать всё как два пальца!

— Не перебивай. Хочу жить в старом центре…

— Ой, всё.

На этот раз обиделась Зоя. И теперь она не разговаривала с Андреем весь вечер. Андрей попытался оправдаться:

— Ну я ж хорошего тебе желаю. Делюсь опытом. Я вот купил в Люберцах, и доволен. Скоро достроится, и, считай, буду настоящий москвич с квадратом.

— А я, может, не хочу как ты, Андрюш. Я, может, из другого теста.

— Чё ты завелась-то опять?

Замолчали.

— Странная ты, мать, — заключил он, а после озвучил безусловную русскую скрепу: — Ты ж не девочка уже. Пора думать, чтоб под жопой чё-то было.

В этот момент Зоя поняла, что Андрей бы наверняка очень понравился её родне.

А ещё — что он, пожалуй, не нравится ей самой.

Зоя подумала: решу что-то после Нового года. Но ничего она после Нового года не решила. Радовалась только, что отмечает не одна. Ей это было как-то особенно страшно — провести в одиночестве этот праздник.

А роман с Андреем легонечко линял. Секс стал формальностью. Хотя Андрей, понятное дело, хотел всегда, каждый день. А ещё иной раз канючил: «Ну мать, ну давай без». И Зоя не противилась. Просила только: «Тогда не в меня». И, зная Андреевы пристрастия в порно, добавляла: «И не на лицо!» Симулировала. Делала минет или перебарщивала с прелюдией, чтобы поскорее закончить.

Некоторые Зоины подруги говорили: вам просто надо сходить на «свидание». Встряхнуться от бытовухи. Поддерживать, так называемую, страсть. Зоя раздражалась на них. Советы казались ей неуместными и глупыми. Как поход в ресторан или театр заставит меня кого-то возжелать? Но в театр они сходили, на «Грозу». В сцене, где Тихон нёс мёртвую Катерину, Андрей заплакал. Зое почему-то стало стыдно от этого.

Как бы потрясающе Андрей ни старался, Зое уже не хотелось никакого секса. Но она вяловато соглашалась: ну ладно, давай… Лишь иногда отказывалась. Мол, так занята, совсем нет сил. Как-то после очередного полуотказа Андрей спросил:

— И когда у тебя кончится эта свистопляска на работе?

— Через пару месяцев, — зачем-то сказала Зоя, хотя понимала, что в кино «свистопляска» не закончится никогда.

— Алиса, — громко крикнул Андрей, обращаясь к колонке, — поставь нам таймер на секс через пару месяцев.

В середине декабря она разослала пост с новостью об освобождении одного учёного всем своим близким друзьям, и даже Ирке, но из переписки с Андреем она его через секунду удалила. Не захотелось ей с ним этим поделиться. Подумала: да ему всё равно это фиолетово, он же не поймёт. А потом Зоя ужаснулась сама себе. И главное — вопросу: а зачем я тогда с ним?

Зоя полистала их с Андреем чат. От неё в последнее время было совсем мало сообщений. Да и те — коротенькие и односложные. От Андрея, в основном, видео с вырезками его любимых стендаперов, которые Зоя, если честно, ленилась смотреть. Видео перемежались с набранными заглавными буквами вопросами «ТЫ ДОМА?», «ВЗЯТЬ ХЛЕБА?», «ПОСМОТРИ ТАМ ЕСТЬ ТУАЛЕТКА???». Зоя выучила: если Андрей пишет так, значит, он по делам в офисе, где с клавиатуры его компьютера отвалилась клавиша капслока. Забавно, но Андрея повышенный регистр не смущал: в свой телеграм-канал, где показывал итоги сделанных работ, он тоже писал капсом: ЗАКОНЧИЛИ СТУДИЮ 28 М ДЛЯ ХОЛОСТЯКА ЖК ВЛЮБЛИНО! И вроде бы понятные обстоятельства, но как же её достал этот хлеб, и эта «туалетка», и это ощущение, что Андрей будто орёт на неё, когда пишет «КРАЛЯ ЖДИ Я ЕДУ!!!».

На работе Андрей страшно выматывался. Умолял её летом «сгонять в Турчагу». Зоя говорила: «Посмотрим», «Ну, надо подумать». Или «Может, сделаешь шенген? Хочется куда-то в Италию».

Какая Италия? Он паспорт-то впервые в этом году получил и за границей ни разу не был. Ещё он не знал английского языка и не понимал проскакивающих в Зоиной речи «вайб» и «синкануться»[22]. Зоя бесилась от того, что Андрей такой неандерталец. И куда больше — от того, что она мерзкая снобиха.

Зоя про визу специально придумала — знала, что никакой шенген Андрей делать не будет. И лета, и Турчаги тоже — не будет.

Одно дело — знать. Другое — сказать. Как такое скажешь? Лучшие отношения за всю её жизнь. Никто её так сильно, никто и никогда. Вот если бы он бухал или буянил. Или инфантильничал. Или был жадным. Или свиньёй в быту. Или не уважал её интересов. Нет. Даже газлайтинга махонького не наскрести. Идеальный, сука. Познакомил с мамой, включал Зою во все свои планы, представил друзьям. Уверенно говорил, начиная не с «если», а с «когда». «Когда поженимся», «когда в хату в свою въедем», «когда малого заделаем». А Зое хотелось удавиться. С родителями знакомить не стала, списав на то, что ехать далеко. Планы строила отдельные, свои. С друзьями — более дальними, чем Сеня, — не знакомила. Она, если честно, его стеснялась. Лишь однажды взяла на покер. Андрей там всех раздел в первый же час, а когда игра кончилась — отвечал на вопросы как-то не в кассу. Паузу, которая повисла после фразы «А я на митингах не был ни разу, я вообще в политике не особо», Зоя, пожалуй, никогда не забудет. Так было не принято.

Андрей в тот вечер страшно напился, и это сблизило его с Зоиными друзьями, но немного. Уже дома он долго отказывался лечь спать, в итоге залез в кровать одетым и, еле соображая, спросил Зою: «А тебе прям важно, чтоб я тоже имел мнение по всем вопросам? Как у этих твоих попугаев?» Зоя не ответила, но уточнила про митинги и игнорирование новостей: как так? Почему? Это сознательно? Во имя сохранности психики? «Да там без нас, думаешь, не разберутся?» — сквозь сон сказал Андрей и через несколько секунд отрубился, задышав спокойно и ровно.

Зоя вспомнила Михаила, того самого социалиста-фригана, у которого, напротив, имелось мнение по любому вопросу — от тренда на плоские круассаны до интерсекционального феминизма. Нет, ей такого определённо было не надо. Но и полнейшая Андреева индифферентность её пугала.

И всё равно не могла уйти.

Как это?

Остаться одной.

Ну уж нет.

Тем более от Андрея и вправду было сложно уйти. Добрый, заботливый, ответственный. Ни одного невыполненного обещания. И все Зоины «штучки» запоминал. Стоило бросить, проезжая мимо кафе: «Ой, давно хотела сходить», как на следующий день Андрей бронировал там столик. Всё ловил на лету. Любимый вкус чипсов, нужный оттенок гвоздик (пыльно-розовые), включать только точечный свет, маленькие мечты о подарках (музыкальная шкатулка, воронка V60, розовое постельное бельё). Когда Зоя стонала в экран монитора, силясь родить очередную арку сезона, Андрей приносил ей чай и говорил: «Ну чего ты страдаешь? Хочешь, я тебе историю какую-нибудь со стройки расскажу?» Как-то раз когда Зоя не могла уснуть от переизбытка эмоций, Андрей пошарил где-то в области её груди. Зоя сочла это за приглашение к сексу, но Андрей сказал трогательно: «Как сильно сердечко бьётся. Иди, что ли, валокордина ёбни».

Зоя ненавидела себя за свою снисходительность, тонула в чувстве вины. А оно, как ни странно, порождало в ней нежность. Замкнутый круг.

Однажды Зоя придумала, что не будет ничего инициировать и предприняла хитрую попытку переложить ситуацию на Вселенную. Она ещё на первом курсе заметила закономерность: как посмотрит с бойфрендом сериал «Друзья», так они обязательно после разбегутся. Терпеть, конечно, долго придётся. Десять сезонов — не шутка. Но Зоя была готова терпеть столько, сколько надо. Даже пентюха Росса, которого презирала за бесхарактерность и мягкотелость. Лишь бы самой ничего не говорить. Ведь сказать — это поступок. А поступок предполагает ответственность. Нам такое не надо. Пусть Вселенная всё сделает сама.

И они начали смотреть «Друзей».

Смотреть пришлось так долго, что в отпуск они всё-таки слетали. Только не в «Турчагу», а в Египет. Отель с ол-инклюзивом, анимацией, джакузи в номере. Выбирал Андрей.

На обратном пути, уже в аэропорту, Андрей сделал то, за что Зоя страшно бесилась на других пассажиров: занял место одновременно в двух очередях, выстроившихся к стойке регистрации. В одну очередь Андрей поставил свою сумку, во вторую встал сам. Когда продвигалась очередь, где Андрея «представляла» его сумка, он отбегал, пинал её вперёд и возвращался обратно в ту, где занимал место самим собой. Это было будто бы ловко и предприимчиво, а на деле — мелочно и совсем некультурно. К тому же неэффективно: выиграл Андрей по итогу пять минут, которые всё равно ждал Зою, принципиально из своей очереди не уходившую. «Давай сюда свой баул, — сказал Андрей, а взяв в руки, присвистнул: — Ну нихера себе ты набрала бижутерии. Зачем тебе это всё в самолёте?» Зоя не ответила, пошла бродить в «дьюти-фри», где случайно была задета плечом прохожего. Андрей, увидев это, взбеленился, набросился на бедолагу с криками: «Ты чё, пидор, широкий? Тебе зубы, может, пересчитать?» Парень от страха лишь махал руками, повторяя: «Ноу рашн, сорри».

— Андрей, отстань от него.

— А чё он это? Объяснить надо, если тупой.

— Случайно он. И вообще. Ты идиот? Он же по-русски не говорит.

— Ну извините. Я ваших университетов не кончал.

— Нашёл, чем гордиться. Так иди и закончи.

— Мать, ну лан тебе… Пойдём тебе купим чего-то?

Зоя в тот момент поняла смысл поговорки «Простота хуже воровства». Вспомнилась Роза Брониславовна. А потом Зоя заметила, какие большие у Андрея ноздри. И солоноватый потненький душок его тоже заметила. Подумала: вот и с Карениной так было — только там уши.

Полёта ужаснее у Зои не было. Впервые в жизни хотелось выпрыгнуть. Ей казалось, что слово «ненавижу» звучит в её голове так громко, что его слышат все вокруг. Вдобавок Андрей наелся перед вылетом чесночных гренок с пивом, и это совсем, совсем не помогало Зое ненавидеть его хоть немного поменьше.

Даже предложка инстаграма намекала Зое: ну так нельзя, надо принимать решение. Подкидывала без конца посты сервиса психологической помощи «Ясно» в духе «Как быть, если вы вдруг поняли, что ваш партнёр вам не подходит?».

Вдруг поняли.

Вдруг.

От телефона Зоя в то время вообще не отлипала. Это был её способ хоть куда-то убежать, находясь с Андреем в одном пространстве. Когда Андрей был у неё, ей хотелось лезть на стену. В то время она получала огромные счета за горячую воду, потому что единственным местом, где она могла не ощущать его вибрации, была ванная. Зоя набирала воду трижды, дожидалась, когда она уйдёт в слив, и лежала в пустой чаше до полного высыхания. Не могла заставить себя выйти. Но всё-таки выходила. И Андрей говорил: «Чего так долго, краля? Я уже разучился без тебя быть». И Зое хотелось рвать на себе волосы.

Сеня тоже чуяла. Бросала невзначай: «Чего грустим? Не то пальто?» Зоя поджимала губы и кивала. Сеня говорила: «Ну у тебя хоть секс есть. А у моего „Сатисфаера“ скоро уже выгорание случится. В прямом смысле слова». Зоя не смеялась, и тогда Сеня становилась серьёзной. Говорила: «Да скажи ты ему как есть. Сколько можно терпеть?»

Зое было нечем крыть, но она шла домой: заниматься формальным сексом, слушать, что нового на «объекте», откликаться на обращение «мать».

Зое бы обстоятельно подумать о том, куда катится её жизнь. Но она это, как обычно, отложила. Тем более, что в этот раз даже повод серьёзный появился.

В Зоиной жизни случился первый настоящий успех.

Несколько лет назад Зоя написала сериал с названием «Зажрались». В фантазиях Зои описание для «Кинопоиска» выглядело так:

Не преодолевший классовую ненависть невротичный достигатор, педант и провинциал Влад построил в Москве крутую карьеру и стал СЕО крупнейшего сервиса доставки еды. Два события рушат буржуазную жизнь преуспевающего рафинированного московского предпринимателя. Первое — когда в родном городе он встречает свою первую любовь — бывшую одноклассницу, которая прозябает в кредитах, работая курьером на его компанию, а её сына унижают в школе за нищету. Второе — когда на его глазах машина сбивает курьера сервиса, а тот не может обратиться за медицинской помощью. Так начинается погружение Влада в оборотную сторону его бизнеса и возрождение его морального компаса.

История понравилась одной кинокомпании: они купили опцион[23], который продлевали несколько раз. Опцион кормил Зою некоторое время, а потом права всё-таки выкупили и с согласия Зои пригласили несколько авторов для его «допиливания». Получился симпатичный веб-сериал. Зоя хорошо помнила, что придумала его в год, когда доставки только-только набирали популярность. Стоял февраль: давил двадцатиградусный мороз, оконные стёкла тряслись от ветра, а по городу рассекали люди с большими коробами за спиной и развозили предназначенные для других горячие блюда.

А за месяц до релиза сериала Зоя узнала, что короткий метр по её сценарию покажут на Каннском кинофестивале. Не получалось поверить, что эти вещи действительно происходят с ней. И почему-то сразу, одно за одним. Зоя без конца себя спрашивала: а это точно на яву? Особенно сложно было осознать не Канны, а то, что премьера двух первых серий «Зажрались» пройдёт в кинотеатре «Художественный».

Немыслимо. Это для других людей. Так не может быть, билось в голове.

Накануне премьеры Зоя стала циклиться на ритуалах. Она могла перешагнуть порог квартиры, только кивнув входной двери. Идти по улице в сторону центра с одной стороны тротуара, а из центра — с другой. Начать дело только, если на часах «ровное» время: не из соображений прокрастинации, а из страха «иначе произойдёт что-то стрёмное». Носить чётное количество украшений. Ставить тарелки в посудомойке по росту. В день презентации пилота Зоя дошла до того, что измерила высоту тарелок сантиметром. Ей казалось, что одна ошибшаяся соседством посудина в самом деле может разрушить ход мероприятия. А повторение действий, напротив, дарило иллюзию сохранения магии «хороших» дней.

Андрей сначала не понимал всей серьёзности ситуации. Ну, съехал у бабы крышняк от нервов, с кем не бывает. Страдал на диване, впервые со школьного выпускного одетый в белую рубашку, и кричал в сторону кухни: «Зойка, ну ёлы-палы, время срать, а мы не ели, опоздаешь же». А когда увидел, как Зоя прилаживает ленту сантиметра к кастрюльной крышке, понял: дело труба. Он тогда хорошенько тряхнул её за плечи и тихо-тихо сказал: «Ты сейчас капаешь себе боярышник или кто у тебя там в холодильнике стоит, успокаиваешься, надеваешь свою музеон маржелу, и мы идём в этот долбанный кинотеатр. Поняла? Я посуду сам сложу».

Зоя наконец заревела, но всё-таки послушалась. Через минуту, одной ногой в штанине, влетела в кухню и рявкнула: «Только по росту ставь!» Андрей подумал тогда: господи, помоги.

По дороге в кинотеатр Зоя искренне пыталась объяснить Андрею, что с ней происходит. Как страшно ей с недавних пор даже заикнуться о своих планах, которыми все без конца стали интересоваться. Как ей кажется, что, озвучь она их, всё обязательно пойдёт не так. Андрей не просёк. Предложил в ответ: «Тогда скажи им, что хочешь, чтоб мы с тобой были нищими».

Зоя только вздохнула. Не знала даже, что расстраивало больше: абсурдность предложения Андрея, упоминание абстрактных «их» или «мы с тобой».

Премьера прошла на ура. Во всяком случае, Зое так сказали. Сама она не помнила, потому что к тому моменту ничего не ела второй день и насвистелась после двух бокалов. У Зои здорово работал режим автопилота: кто-то похвалил её за хорошие навыки нетворкинга, продемонстрированные на неофициальной части. Но Зоя это своей заслугой не считала. Она тут ни при чём. Это всё выстроенные по росту тарелочки.

Вот он, ужас магического мышления: мы фиксируем только нужное нам «совпадение». Ведь если бы премьера прошла провально, Зоя бы не подумала связать это с высотой тарелок в посудомойке. Нашла бы другую связь. Например, несчастливые трусы. Но это Зоя поняла потом. А тогда в жизни началось новое. В этом новом ей была нужна опора, и в качестве опоры она выбрала суеверия.

Новым для Зои оказался успех. Она до этого и подумать не могла, что вместить в себя успех куда сложнее, чем неуспех.

К неудаче ведь легко привыкаешь. Трудно привыкаешь к тому, что написанный тобой сериал расходится на рилсы. К тому, что твои фотографии у пресс-вола мелькают в аккаунтах незнакомых людей. К тому, что на вывеске любимого со студенческих времён кинотеатра загорелось название, которое на протяжении стольких лет мозолило глаза в файле на рабочем столе.

Зоя понимала, что с ней происходят классные вещи. Но радоваться им не могла. Искала подлянку.

Для этого каждый день читала, что пишут о «Зажрались». Источник мнения был ей не важен, она поглощала всё подряд: пост в канале «Русское кино в топе», рецензия в «Уикенде», любительский отзыв на «Кинопоиске» или вообще — сайте типа Irecommend, где обычно люди делятся впечатлениями от новинок «ВкусВилла». Положительного было значительно больше плохого, но положительное Зоя не запоминала. Выделяла только скепсис. Скринила, возмущалась, отправляла дружественным коллегами и друзьям. Любимый комментарий Зои того времени: «Ну, вообще-то можно было по-другому снять и придумать». Действительно.

Рейтинг сериала рос день ото дня. Однажды Зоя заметила, что «Зажрались» набрал 8,3 и поднялся до 115-го места в рейтинге «Кинопоиска». Зое было неловко, что он обгоняет на четыре десятых балла фильм «Броненосец „Потёмкин“» (его она так и не посмотрела). Всё время казалось, что деды из того самого института или тусовки Розы Брониславовны обязательно об этом узнают и будут Зою поносить на чём свет стоит. Потом Зоя успокаивалась, вспомнив, что эти ребята, скорее всего, так и не научились пользоваться интернетом.

Зою начали звать в подкасты, воркшопы, киноклубы. Брать интервью для маленьких телеграм-каналов. Это нельзя было назвать большой публичностью или славой, нет. Нишевые камерные вещи; что называется, широко известные в узких (то есть киношных) кругах. Но Зою всё равно крыло, жёстко, и она продолжала ожидать подвоха.

Принять обстоятельства новой жизни душой и сердцем не выходило. Интересно, что, когда им искренне радовался Андрей, Зое хотелось его убить. «Мать, смари, это ж твоя афиша». «Мать, я видел, про ваше кино написали в интернете». «Мать, а ты что, прям лично знакома с челом из „Слова пацана“?» «Мать, а все твои знакомые из „духовки“ они на что живут?» «Духовкой» Андрей называл сферу духовного, то есть — людей культуры.

Андрей не мог поверить в то, что Зоя «реально» знала людей «из титров». Что они бывают на показах фильмов режиссёров, у которых они пили вино в гостях. Что в театр мама Андрея ходила не за деньги, а по пригласительным, через знакомых актёров. Однажды Зоя дала смешную фразу, коими изобиловала Андреева речь, своему персонажу. Ей понравилось, как это звучит — «отгрузить в кабину» (то есть дать в морду).

Андрей чуть с ума не сошёл. Вау, я буду в кино, офигеть, мать, а ты теперь всегда так делать будешь, да?

Его восторженность утомляла Зою. Она думала:

Колхозник. Придурок. Баран.

Как-то раз Зою и режиссёра той самой короткометражки, отобранной в Канны, позвали участвовать в съёмке для материала о «молодых перспективных творческих тандемах». На Зою надели странное оранжевое платье, совершенно не подходившее её типу фигуры: оно напрочь лишало груди, зато расширило бёдра. Зоя посмотрела на ярлычок и узнала бренд: покупкой такой одежды она часто баловалась, работая в банке, — в попытке закрыть шопоголизмом душевную пустоту. Потом Зою усадили на стул и предложили с ходу, импровизируя, отвечать на вопросы: «Искусство — это…?», «Самый великий фильм в мировой истории?», «Кто, по вашему мнению, самый переоценённый режиссёр?», «Что такое любовь?». Все кроме последнего ставило в ступор, но тут ответ был очевиден: «Любовь — это когда знаешь наверняка».

Зоя услышала «снято!», слезла с неудобного стула и, едва не падая с 10-сантиметровых шпилек, пошла переодеваться. Возвращаясь к обычному облику, с грустью подумала о том, как быстро ей пришла эта формулировка.

Зоя опять была всем недовольна: своим бойфрендом, своим успехом, самой собой. Может быть, я просто родилась по дефолту всем возмущённой, размышляла Зоя. Но дальше постановки вопроса действий не предпринимала.

Без конца что-то отвлекало.

Так и ходила — с кислым лицом.

Зоя думала: почему-то, когда в массовой культуре хотят изобразить героя, проходящего через медные трубы, его показывают человеком, которому начисто оторвало башню. Человеком, который стал нахалом, думающим, что он лучше всех. А где люди, которые сходят с ума от и всё время мечтают спрятаться в домик?

В её жизни стало происходить столько всего, что она не успевала оповестить об этом своих друзей, и они обижались, что узнаю́т важные новости не лично от неё, а из сторис. Зою позвали модерировать киноклуб. Предложили вести мастер-класс. Включили в список 100 самых креативных людей Москвы. В список самых молодых авторов лучших пилотов года. В список 10 начинающих сценаристов, от которых стоит многого ждать в будущем.

А Зоя уже и сама не рада, что её считают креативной и чего-то ждут в будущем. Зое просто хотелось сказать: да оставьте вы меня в покое. Зое казалось, что это всё обман и что она просто всех наебала. Что это не её. Что оно не принадлежит ей по праву.

Отец Зои, внимательно следивший за её «новой жизнью» в соцсетях, где становилось всё меньше и меньше мыслей о кино и больше анонсов мероприятий, написал: «Ну, теперь я понял, почему Пелевин уехал жить на остров».

Бывшие одногруппники тоже не были в восторге от Зоиных перемен, только немного иначе. Они говорили: ну конечно, у неё получилось, ей не нужно было совмещать работу с учёбой. Ну конечно, ей легко, у неё есть деньги. Ну конечно, её сериал «полетел», ведь там снялся Иван Я.

Зоя была первой на курсе, у кого случился серьёзный проект. Но в сущности, что значит «случился»? — негодовала Зоя. «Он был создан мною. Трудом, страданием, полётом мысли. И вообще-то я заработала эти деньги, потратив сотни часов своей молодости на работу в корпорации. И Иван Я., на минуточку, прочитал мой сценарий и захотел в нём играть. Нашел там потенциал для реализации! И вообще, я, можно подумать, заняла чьё-то место? Идите и снимайте, если тоже хотите», — Зоя говорила это всё, зачем-то — Сене. Сеня кивала, поддерживала, отвечала: завистливые разлаганты, забей.

Странно, но от природы бойкая и честно определявшая свой архетип как «пробивная девка из провинции» Зоя тушевалась перед этой завистью. Без конца прибеднялась. Особенно стыдно было за финансовое благополучие. Когда одна девочка с курсов спросила Зою, за сколько та снимает квартиру, Зоя зачем-то назвала цифру на пять тысяч меньше настоящей.

Денег тем временем прибавилось. В том смысле, что Зоя начала зарабатывать первые крупные гонорары на сценариях.

По сравнению с её зарплатой из прошлой жизни это были копейки. Вместе с тем они ощущались весомее стабильной зп, премий и даже годового бонуса вместе взятых.

Кроме прочего, Зоя стала вращаться в определённых кругах. Бывать на богемных вечеринках творческой среды. Она пересекалась со своими бывшими преподавателями с многочисленных курсов, а они переходили с ней на «ты», с уважением жали руку и говорили как с равной. Зоя знала, что кино, к которому она имеет, получается, непосредственное отношение, обсуждается в московских гостиных. Почувстовав признание, Зоя ощутила себя желанной. Заметила, как с ней начали общаться те, кто раньше не обращал особого внимания. Стала опаздывать на встречи, важничать в разговорах, читать чаты новичков с лёгким превосходством и общаться с ними с утомлённостью в голосе. Повторяла за старшими коллегами роптания на собственную недооценённость. На себе ощутила, как это — когда всегда мало. Сменила удобную вместительную торбу, куда влезал ноутбук и распечатки, на маленький клатч и с тех пор «в свет» выходила только с ним.

В этом свете все были молоды, амбициозны и хотели что-то изменить. Большинство — из обычных семей, и много приезжих. Сюда было легко вписаться. Зоя была удивлена тем, что разговорам о большом великом искусстве предпочитали земное: говорили про деньги, бюрократию, местечковые сплетни о культурных институциях. Зоя хорошо чувствовала себя, не переживая, что для поддержания разговора ей не хватает должного гуманитарного образования. Симпатичные личности из комьюнити писали ей: «Хочешь, давай как-нибудь поразгоняем заявки?». Зоя больше не ощущала себя бедным родственником на пиршестве дворян, как герой Барри Кеогана в «Солтбёрне». Не подпирала стены в ожидании, с кем бы перекинуться парой фраз. Тусовки разнились, отличались настроением и интересами. Особенно Зоя удивлялась актёрской — от которой словила ощущение комбинации рабочего класса и элиты одновременно: мат, пошлые шутки, скабрёзности. Никто не блистал начитанностью и эрудицией, при этом говорили всё равно — об искусстве. С ними Зоя не стеснялась в обсуждении новой экранизации «Мастера и Маргариты» признаться, что, если честно, никогда не могла понять происходящее вне линии Москвы.

У Зои всё стало по-новому. Она узнавала слухи о людях, которые раньше мелькали у неё в соцсетях, а теперь жали ей руку и хвалили её кино. Превратилась в человека, которого отрывают от разговора, чтобы кому-то представить.

— Это Зоя, она написала сценарий «Зажрались», ну помнишь, мы смотрели? А это Рита, она хореограф.

Или:

— На всякий случай, не говори ничего плохого про этот спектакль, сейчас придёт реж, который его поставил…

Однажды Зоя оказалась на дне рождения богатой актрисы Л. Драма жизни Л. заключалась в том, что она стала популярной благодаря комедийным скетчам и рилсам, но её никто не хотел брать в «настоящее кино». Зоя хорошо помнила эту вечеринку в красивом особняке: длинные столы, чёрные бархатные скатерти, усеянные яблоками с отчего-то наклеенными стразами. Зоя взяла одно в руку, сфотографировала и подумала: это такая moscow life. За этим занятием её застала знакомая продюсер. Они посмеялись над вычурным декором, та позвала Зою в курилку, где невзначай, за неделю до официального объявления новостей, сказала Зое о том, что тот самый короткий метр номинировали на ещё одну крутую, уже российскую, премию. Зоя не могла оправиться — и от новостей, и от обстоятельств, в которых она их узнала. И как бы радуйся, веселись, кайфуй, ну в чём же проблема?

Да ни в чём. Объективно Зоины будни в то время не омрачало почти ничего. Ну разве что Иркины вопросы в духе «А это всё на какие деньги снимается, мм?».

Но Зоя думала: когда-нибудь-то это всё кончится? Когда-нибудь уже наступит расплата? Где эта чёрная полоса? Не может же, чтобы так долго всё было хорошо?

Ходила и выжидала: ну когда-то же грохнет.

И оно грохнуло. Разумеется, оно грохнуло.

Тот звонок Зоя запомнила на всю жизнь. Как и то, что в голове пронеслось: я так и думала. Как и то, что мысль эта доставила Зое горечь и наслаждение.

Наконец-то произошло ужасное, к которому она столько времени себя готовила.

Ну наконец-то оно произошло.

Карди***ния. Такое слово услышала Зоя, когда ей позвонила мама и сообщила, что у Зоиной тётки, маминой то есть сестры, «очень плохой диагноз».

— А что это значит? — спросила Зоя.

— Сердце увеличилось в размерах. Оно у ней сейчас как футбольный мяч. Так врачи говорят.

— А это лечится?

— Доча, я сама не поняла. Вроде там совсем запущено, и надо операцию, но это ж деньжищи такие. А по ОМС я не знаю как. Там такие очереди, чтобы направление получить…

Потом Зоя минут пять слушала рыдания и всхлипывания. Лариска ну как же так кровиночка ей бы жить и жить я знаю это нас тогда цыгане прокляли ой Лариска у неё все пальцы аж синюшные по лестнице подняться не может ой ну за что же а

— Мам, я тебя поняла, я подумаю что-то.

Зоя положила трубку и себя — на диван, чтобы два часа пялиться в стену. Тупая беспросветная мысль болталась в голове: это я виновата. Это я угробила тёткину жизнь.

С Ларисы была списана одна из героинь её сериала, ну и плевать, что диагноз другой, что орган другой, что обстоятельства тоже другие. И что тётку Зоя за последние двадцать пять лет помнила только уничтожавшей холестериновую еду суетной пьянчужкой неизменно с сигаретой в зубах и единственной спортивной активностью в виде прогулки до пивного ларька.

Виновата была Зоя, и точка. Она тётю убила своим сраным кино, в профетической силе которого теперь не сомневалась. Думала ли Зоя о том, что многовато на себя берёт, наделяя свою персону суперспособностью убивать на расстоянии?

Доводы рацио не работали. Зое всё вспоминался её глупый смех на последней вечеринке знакомой актрисы Л.: ей казалось, после этого смеха оно и случилось. Что именно её неуместное веселье и запустило механизм возмездия за списанную с Ларисы героиню. Да, Зоя чувствовала неоспоримую причастность к болезни Ларисы. И за это Зоя должна была сполна ответить.

Начались жуткие недели. Ежедневные телемосты с родным городом (тётка настаивала на созвонах с видео, ей хотелось жалости и сострадания, поэтому она без конца демонстрировала свои отёкшие конечности). Покупки ж/д билетов (Лариса категорически отказывалась лететь на самолёте, говорила: «Я лучше дома сдохну, чем в этой железке»). Досрочное снятие средств с депозита (да, я в курсе, что потеряю проценты). Умоляющий эмоджи после фразы «Ребята, нужен хороший кардиолог» в лентах всех соцсетей.

Зоя сходила по рекомендации знакомых к двум врачам с тёткиными заключениями. Отдала большие деньги за то, чтобы оба сказали одно и то же: вам только в Институт кардиологии.

— А как же туда попасть? — спрашивала Зоя.

— В очередь вставать. По направлению.

У Ларисы не было направления. Лариса везла своё больное опухшее тело в выкупленном под неё одну СВ. Лариса должна была приехать в Москву послезавтра, войти в Зоину квартиру, явив собою живое подтверждение недуга, из-за которого страдала по Зоиной вине.

Зоя не спала третью ночь. Унынием и не думала упиваться: нет, это на потом. Сейчас надо активно решать проблему. Ни в коем случае не дать тётке умереть. Чтобы тётка жила — без мяча вместо сердца. А Зоя — без чувства вины.

Зоя пила крепкий чёрный чай и ломала голову: как же быть.

И доломала.

В конечном итоге Зоя поняла, что, если хочется спасти тётку, быть гордой не получится. На следующее утро Зоя позвонила Розе Брониславовне.

Зоя так и не поняла, почему Роза Брониславовна согласилась ей помочь. Нравилось чувствовать себя всемогущей? Ощущать власть покровительницы? Просто потому что ей это было несложно?

Она пропела поставленным голосом «алло», не удивилась даже. Выслушала, не перебивая. Сказала: «Поняла, пойду смотреть телефонную книгу, на связи». И уже через два часа Зое позвонила секретарша Института. Со словами: «Ждём вас завтра в 7:30 утра, кабинет 302. Скажите в регистратуре, что вы от Инессы».

Они прибыли в семь утра ровно. К этому времени у 302 кабинета уже была огромная очередь из людей 50 лет. Многие с сумками в чёрно-красную клетку, видимо, прямо с поезда.

Лариса, осмотрев очередь, присвистнула:

— Ёкарный балет, сколько народу. Ты ж говорила, мы как-то по блату?

Зоя пихнула тётку в бок.

— Тёть, заткнись, пожалуйста. Сиди тут и не уходи, поняла?

Лариса надулась, она всегда обижалась как маленькая: делала улыбку «наоборот» и утыкалась в пол. Просила внимания.

Зоя пошла в регистратуру.

— Здравствуйте, а мы на приём к профессору Патрушеву.

— Талон отрывайте, там по общей очереди, — механически прозвучало из окошка.

Зоя, теряя голос от волнения, ответила:

— А я от Инессы.

— От Инессы? — голос заметно потеплел. — Так вы бы сразу и сказали.

Окно приоткрылось шире, Зоя увидела за ним человека. А ещё — лежавшую на столе папку, на которой чёрным маркером было написано «Инесса».

Зое выдали из папки квиток и сказали зайти в другой кабинет, спросить Ирину, которая проведёт в обход людей. Ирина оказалась молодой блондинкой с острыми нарощенными ногтями. Ногти, молодость, её вежливость, даже учтивость шли в разрез с развешанными по стенам страшными анатомическими плакатами, обстановкой отчаяния, какая бывает только в серьёзных медицинских госучреждениях.

Ирина спокойно прошла мимо сидящих и втолкнула Ларису в кабинет. Зоя осталась среди тех, кто, в отличие от Ларисы, был вынужден ждать встречи с врачом на общих основаниях. Зоя думала: хорошо, что они не знают, кого я тут жду. Зоя думала: как же я себя ненавижу.

Время, как и положено в очереди, тянулось бесконечно. Это для Зои. Лариса вышла довольная: за три часа ей провели все исследования, которые в родном городе занимали недели. Ирина подошла к Зое и сказала: «Лариса ложится в больницу сегодня же, врачам нужны анализы, которые делаются с утра. Операция через два дня».

Вот так просто. Зоя не была готова к тому, что проблема решится настолько быстро: у Ларисы с собой не было даже зубной щётки.

И щётку, и одежду, и планшет («мне хоть сериальчики какие посмотреть») в больницу привёз Андрей. Лариса была от Андрея в восторге, шепнула: «Береги мужика». В машине, по дороге домой, Зоя как могла длила спасительно-нейтральный разговор о больнице, но на середине случилось то, чего Зоя давно опасалась: Андрей предложил съехаться. Повисшая пауза требовала объяснения идеи, и Андрей уже менее уверенно добавил: тебе сейчас с тёткой вон сколько забот будет, возить её туда-сюда, а я помогу. Зоя спросила, что при таком раскладе Андрей собирается делать со своей съёмной квартирой, в которой живёт сейчас. Андрей ответил, что, ясный красный, собирается с неё съехать.

Зоя сказала, что это серьёзное решение и что об этом надо подумать. Андрей включил магнитолу, полистал треки. Заиграло:

Зоя ощутила, как её затошнило. Она устало спросила:

— Откуда у тебя это вообще в плейлисте?

— Да не знаю, «Моя волна» подкинула.

— Выключи, а.

— Чего ты опять взъелась-то?

— Не знаю. Может, двери ещё в машине заблокируешь?

— Не понял, — отозвался Андрей.

Зоя вздохнула и подумала: какая же я всё-таки сука.

Через три дня Андрей перевёз к ней свои вещи.

Операция Ларисы прошла хорошо. Даже идеально. Потому что оперировал её сам. Ларисе нравилось это подчёркивать в разговорах о её больничном опыте. Вы даже не представляете, какой профессор меня резал, говорила она на застольях. А какой красавец…

— Тёть, ты в наркозе была, какой красавец.

— И что? Я на сайте видела.

Но восхищалась не только Лариса. Когда тётка, возвращаясь в Москву на обследования, рассказывала врачам про операцию, они несколько раз переспрашивали: «Вас правда сам Патрушев оперировал?» Тётка кивала. Никогда в жизни она не была так во всех смыслах близка к великому человеку.

Недели, пока Лариса гостила у неё после больницы, показались Зое сущим адом. Тётка выпрашивала «ну хотя бы баночку пива», сигарету, есть, спать, смотреть телевизор. Умевшая получать заботу от людей только во время болезней, она без конца жаловалась на своё самочувствие. Зоя срывалась на тётку, потом на себя — за то, что сорвалась на тётку, потом на Андрея — за его благородное рабство и то, как самоотверженно он ей помогал (даже придраться не к чему).

Мучительно тянулись вечера. Им с Ларисой было, по большому счёту, не о чем говорить, и, чтобы не слушать очередной виток нытья, Зоя малодушно утыкалась в компьютер и смотрела сериал. Триллер, который сняла девочка, знакомая ещё со времён киношколы. В сравнении с «Зажрались» он не прогремел совершенно, но серию за серией Зоя ощущала всё возраставшую ревность. Ну куда тебе, сколько можно, остановись, видишь, твоё кино людей до смерти доводит, говорила себе Зоя, не без удовольствия подмечая отсутствие у героев ясных мотиваций и нелепость диалогов. Лариса Зою, пока та была погружена в компьютер, обычно не трогала. Из благодарности и уважения. Признала в ней взрослого солидного человека.

Один лишь раз спросила:

— А то, что ты сейчас смотришь — это тот фильм, про который мать говорила, что ты там чего-то его сделала или написала, я не поняла?

Зоя засмеялась и ответила:

— Ты правда думаешь, что я только и делаю, что смотрю свой сериал? Да я его видеть уже, если честно, не могу.

— А где посмотреть-то хоть?

— Я тебе скачаю на планшет, — ответила Зоя в надежде, что тётка забудет. Ей было некомфортно от мысли, что семья всё это увидит.

Когда стало очевидно, что Лариса идёт на поправку и что наблюдаться у врачей ей меньше месяца, Зоя выдохнула. И вспомнила, что Розу Брониславовну надо бы по-человечески отблагодарить.

Сообщения было недостаточно. Звонить не хотелось ужасно. Подумала отправить цветы. Что-то строгое и непошлое, вроде гладиолусов. Зоя написала с вопросом, когда ей было бы удобно принять «небольшой презент». Роза Брониславовна предложила: «А заходите лично». Зою не радовала идея встречи тет-а-тет, но отказывать было неудобно.

— Когда вы можете? — спросила Роза Брониславовна.

— Да в любое время, — спешно отозвалась Зоя.

— Ну нет, darling. В любое время не могу я. Приходите завтра вечером.

По дороге в высотку Зоя думала о том, что, если бы не её длинный язык, ехать бы сейчас не пришлось. Не нахами она Яну в той переписке, могла бы передать цветы через него. Теперь вот иди и унижайся, придумывай темы для светских бесед…

— Ну как там Ян? Слышала, он женился… — спросила Зоя сразу же, чувствуя ответственность за неловкое молчание после всех благодарностей и рассказа о хорошем исходе операции. И сделала большой глоток горячего чая. Чай обжёг нёбо, но Зоя помнила, что в этом доме важно держать лицо.

Фарфор был всё тот же. Синий. И печенье было как тогда. В вазочке. И эти её духи. И каблуки.

— Да я вас умоляю. Женился он! Блядует без продыха. Вот представьте себе, душенька: он сейчас в Сибири, а я в Москве — и всё равно об этом знаю. — Потом посмотрела грустно в стол и выдала: — Ну, дедов внук.

Надо же. Она, выходит, тоже хоть немножко человек.

Осмелев, Зоя спросила:

— Роза Брониславовна, а зачем вы мне помогли? Вы же меня терпеть не можете.

— Ну уж, darling. Терпеть я не могу тупость студентов или, скажем, крыжовник…

— Да камон, вы же понимаете, о чём я.

— Камон, — передразнила Зою Роза Брониславовна, — ну послушайте, darling. Конечно, я была не в восторге… Вы бы не выжили в нашей семье. И с Яном вы бы тоже не смогли. Он же на этой дуре женился почему? Потому что у ней характера нет. Она прощает всё.

— А я, что, думаете, так же не смогу?

— Милый мой, конечно, нет. У вас ведь есть мозги. Ну, тёмненькая в некоторых аспектах жизни, не спорю. Я ещё тогда, когда вы с Янчиком были, всем своим знакомым про вас говорила: девица пробивная, она нам всем ещё покажет. Вы молодец, Зоя. В вас есть это, стержень. Я, честно говоря, всё в толк взять не могла: почему вы с Яном. Запредельный уровень пассионарности, понимаете? По-простому то есть: шило в жопе. Вы ведь по течению не сможете никогда. Вы же сквозь стены научитесь проходить, если надо будет. Такое нельзя угробить.

Уже на улице Зоя пыталась понять: её сейчас говном облили или похвалили? Она брела к метро и думала про слова Розы Брониславовны: «Вы ведь по течению не сможете никогда». Про них она вспоминала и вечером, когда они с Андреем смотрели глупые рилсы перед сном, лёжа в обнимку. У Андрея, ясное дело, не было инстаграма, но Зоиным контентом он интересовался. Говорил: ну показывай давай, какие сторисы выложила сегодня. И они смотрели Зоины сторисы, а потом всякую другую чушь.

В какой-то момент Зое пришло сообщение от коллеги, она вошла в переписку, чтобы ответить, а Андрей, не перестававший за всем этим следить (он всегда смотрел Зое через плечо в телефон), искренне восхитился:

— Ого, ты чё, реально знаешь чуваков с синей галочкой? Ну звезда…

Зоя закатила глаза, тихо радуясь, что лежит к Андрею спиной.

— Спи давай.

И Андрей вырубился, как вырубаются много работающие люди с чистой совестью — через полминуты.

А Зоя не могла уснуть. Она включила «Прошлые жизни», которые давно хотела посмотреть. Зоя любила такое кино: медленное, нежное, лиричное, с велеречивыми диалогами:

— Почему вы ссоритесь?

— Потому что мы как два разных растения в одном горшке. Нашим корням нужно пространство.

Зоя бы тоже хотела дома таких разговоров.

В голове бились слова:

вы ведь по течению не сможете никогда, вы ведь по течению не сможете никогда, вы ведь по течению не сможете никогда.

Зоя даже почувствовала вдохновение. Уверенность. Смелость.

Только вот, чтобы расстаться с Андреем, они ей по итогу не понадобились.

— 17 часов до получения результата анализа

Зоя брела домой из кофейни. Вот сейчас бы к Андрею на ручки. Успокоит, погладит по спине. К тому же у неё какой день подряд сходит с ума стиральная машинка. Прыгает по ванной, иногда отходит от стены так далеко, что вилка выдёргивается из розетки.

Но написать Андрею хотелось не только поэтому. Зоя была на грани, чтобы так и спросить напрямую: Андрей, ты анализ на ВИЧ сдавал хоть когда-нибудь, да? И чтобы он рассмеялся в ответ по-доброму и сказал: «Мать, ты чё, совсем крышняк потёк? Какой ВИЧ? Нет у меня ВИЧ, мы с пацанами диспансеризацию делали недавно. Как сама вообще?»

Но этот разговор был невозможен, ведь Зоя разбила ему сердце.

Интересно вообще, как так вышло, что ей под тридцать, родилась в семье, где оба родителя окончили университет, и один из них врач, а второй — кандидат наук, а она вот только сейчас опомнилась. Зоя решила написать папе. Они вообще часто переписывались, и папа обычно отвечал молниеносно. Он много сидел в интернете, не в Одноклассниках, а в приличном интернете, скажем, в Твитере.

Пап, а как так вышло, что вы мне в подростковом возрасте не говорили про вич?

Кружочек рядом с его аватаркой загорелся зелёным, сообщение повисло непрочитанным на несколько секунд (поиск очков?). Отец начал печатать, но потом быстро перестал. Потом снова. И снова. Зоя знала, что он ответит, и не спросит, зачем. Это не безразличие, а удивительная для людей его поколения бережность, какой, например, и в помине нет у матери. Зоя это ценила.

Так не принято как то было доча. Да и вообще. Мы не понимали как вас воспитывать. Это вы умные теперь.

Зоя вспомнила, как ей преподнесли новость о грядущем рождении сестры. Зое тогда было в районе шести, и она почему-то не замечала беременности мамы. А может, просто не понимала, что это она. Когда мама собиралась в больницу, Зоя спросила, зачем она туда едет. Они с отцом переглянулись и, засмеявшись, ответили: рожать. Зоя не поняла тогда: это как вообще. И чувствовалось, что ситуация не такая, чтоб уточнять. Поэтому дождалась прихода бабушки и спросила у неё. Бабушка посмотрела с удивлением, мол, ну да, а ты чего, не знала? И расплывчато подтвердила: поехали за сестрёнкой тебе — так, словно поехали они в магазин.

Ребёнок родился недоношенным и не выжил; так Зоя и осталась единственной в семье. Единственной и очень одинокой — после несостоявшейся попытки второго материнства Зоина мама слегла с тяжёлой депрессией, которую в то время не умели лечить, оттого побывала она где только не — от Кащенко до шарлатанов. Родителям в детстве было не до Зои, её стандартно, раз в месяц, забывали забрать из школы. Какие уж тут разговоры о ВИЧ.

А школа? Кажется, что-то было. Актовый зал. Большое собрание для старшеклассников. Ведущая со сцены спросила тогда, знает ли кто-то из присутствующих, как расшифровывается СПИД. Ответила одна девочка, ответила правильно. А парни заржали и сказали: это потому что она уже трахается.

Потом ведущая демонстрировала, как пользоваться презервативом — надевая его, ясное дело, на банан (она неясно зачем сняла кожуру, и банан сломался в какой-то момент). Потом показала короткий фильм. Драматургии не вспомнить, но в нём точно были: шприцы, девушки в красной лаковой юбке на каблуках, лежащий в подъезде парень и большими буквами слово СМЕРТЬ. В финале ведущая раздала листовки, на которых было написано: «Любовь — главная ценность, защищающая от СПИДа». Зоя несколько удивилась противоречивости пунктов программы из воспоминаний. Написала Ирке: «помнишь такое?» Ира ответила минут через сорок: «помню смутно, а чего это ты?» Зоя оставила сообщение непрочитанным.

Зоя попыталась вспомнить свои разговоры «об этом» со школьными подружками. Кажется, секса все опасались по одной причине — из страха залететь. Почему-то только ранняя беременность виделась высшей карой за распутное поведение. У них водилась в компании странненькая Наташа: её воспитывали набожные мама и бабушка, дома разговоры о «неприличном» были не приняты. Она даже про месячные узнала от подруг. Наташа не понимала толком, откуда дети берутся, и потому, как-то раз поцеловавшись с одноклассником на вписке, устроила дикую истерику, сквозь слёзы повторяя: «Я беременна, я беременна, я беременна».

Вспоминая, как они впятером её откачивали, параллельно объясняя нюансы деторождения, Зоя захохотала. Вот это уровень просвещения.

Сеня прислала ссылку на фильм о СПИДе, который советовала.

Зоя захлопнула крышку ноутбука, пошла на кухню, накапала настойку пустырника, открыла «колу зеро». Подышала в поисках сил, чтобы посмотреть дальше.

Через полторы минуты Зоя узнала историю о нижегородской турбазе «Новинки», которая отказалась принимать 50 ВИЧ-положительных детей и родителей. Их должны были привезти в рамках образовательного проекта «Школа маленьких плюсиков».

Зоя поставила видео на паузу и стала гуглить, скользя по текстам новостей:

Детей и родителей везла директор благотворительного фонда…

…она указала в договоре ВИЧ-положительный статус отдыхающих и внесла предоплату, но её вернули.

Руководство турбазы пояснило, что коллектив отказался работать с ВИЧ-позитивными людьми, опасаясь за жизнь собственных детей.

…подозревает благотворительный центр в намеренном создании ажиотажа вокруг ситуации.

…нарушения прав на детский отдых.

В голове начала вяло толкаться заявка:

«Молодая принципиальная альтруистка, сотрудница благотворительного фонда, Маруся везёт группу ВИЧ-положительных детей на базу отдыха в летний лагерь. На третий день программы начальство лагеря понимает, что разместило детей с диагнозом, и из страха лишиться туристического потока и опасений за своё здоровье пытается досрочно завершить заезд. Марусе во что бы то ни стало нужно убедить начальство не прогонять группу. Но какой же ценой?»

Больные дети, дискриминация, бездушность системы. Манипулируй — не хочу. Лучше даже не начинать.

Но сцены появлялись в голове без разрешения и требовали быть зафиксированными.

ИНТ. КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА ТУРБАЗЫ — ДЕНЬ

В кабинете двое: Маруся и Ирина Дмитриевна. Ирина Дмитриевна за столом, в «кресле руководителя». Над ней — диплом от губернатора области за развитие туризма в регионе. На столе — фото в рамке (на нём мальчик лет 10).

МАРУСЯ

Вы с ума сошли? Какое уехать? ВИЧ не передаётся контактно-бытовым путём. Ну мне не верите, в интернете почитайте. Вот, видите, первая ссылка (зачитывает) не передаётся воздушно-капельным, водным, через рукопожатие, объятия, пользование общей посудой, одним туалетом, транспортом или бассейном…

ИРИНА ДМИТРИЕВНА

Девушка, я людям своим что скажу? Тут у каждого по двое, вы не понимаете? Я не могу на них давить. Я что делать буду, если они все уволятся?

Обе молчат. Ирина Дмитриевна стучит карандашом по столу.

ИРИНА ДМИТРИЕВНА

Вы нас не предупредили. Специальная должна быть обработка у всех. Плюс такие мероприятия должны быть СТРО-ГО в сопровождении надзорных органов.

МАРУСЯ

Каких надзорных? Я же вас предупредила, что за мероприятие будет проводиться. Выслала вам буклет про пути заражения.

Ирина Дмитриевна. Какая она? Уставшая запуганная тётка. Отколовшийся лак с перламутром, сбитые носы туфель, помада с неровным контуром, духи тяжёлые, горькие, какие были у завуча её музыкалки. Глупости говорит не потому, что злая или тупая. Боится. Просто у неё нет информации, а отсутствие информации провоцирует страх.

Ирину Дмитриевну Зое, честно говоря, жалко. От этой мысли ей даже неприятно. Нет, ну Марусю тоже жалко. Синдром спасателя. Обострённое чувство справедливости. Своей жизни нет, устраивает чужую.

Зоя продолжила смотреть фильм о СПИДе. Ведущий спрашивал инфекциониста: а можно заразиться через поцелуй? Нет. А через еду? Нет. А через спортзал? Ну, только если вы не собираетесь заняться там сексом…

Смешно.

Зоя попрыгала с вкладки на вкладку, открыла файл со сценой, продолжила писать. Труд немного успокоил Зою. Она порылась в заметках — в поисках той, где собирала смешные фразы, услышанные в транспорте или на улице, чтобы от чего-то оттолкнуться. Но взгляд упал на утренний список.

Ян

Андрей

Виталик

Виталик.

Ну этот-то точно мог.

Они познакомились в авторской комнате. Было так.

Мастер Зои, отметив её старания по окончании курса, позвал её работать к нему в продакшн. Зоя ликовала. К тому же она настолько ошалела от необходимости ежедневно выжимать из себя ЮМОР в ситкомном проекте и токсичности её редактора, что предложение приняла, особо не вникая в детали. Уже сказав официальное «да», по традиции стала ждать подвоха. В итоге на новом месте ей понравилось намного больше. В нём было поживее за счёт количества молодых людей, а ещё строго соблюдалось два принципа: ни на какую идею не говорить «нет» и чтить правило «respect the ten» — то есть 50 минут труда и 10 минут на выдох, и в эти 10 минут ни слова о работе. И спокойные редакторы. Ни капса, ни заборов из восклицательных знаков, ни едких подколов. Просто «затянутый диалог» или «Может, вместо фразы „я больше не могу“ она устало рухнет на стул?». Зоя ощутила, как хорошая правка вдохновляет работать. И загадала, что, когда вырастет, будет оставлять новичкам такие же комменты — уважительные и мудрые.

Всё было гладко какое-то время. Пока к их коллективу не присоединился Виталик. Прямо на середине проекта. Продюсеры его добавили, как они это говорили, для усиления. Многие заранее обиделись: мы что, ущербные — нас усилять? Но он влился и стал своим мгновенно, играючи, легко.

На одном из штормов Зоя озвучила предложение, которое крутила в голове последние дни. Виталик посмотрел на Зою и отреагировал будто начальник: «Отличный ход, молодчага».

Эту реплику Зоя потом не раз вспоминала, как точку отсчёта. Всё думала: а как же так вышло, что он ровно за секунду нас тогда обманул? Нет, не обманул, фактической лжи ведь и не было. Просто сумел так слова и интонации подобрать, что все сразу решили: Виталик тут лидер, он самый умный, к нему можно и нужно обращаться за советом. На встрече-знакомстве он сразу дал понять, что за его плечами большой опыт. Без конца травил байки о том, как начинал с КВНа и писал шутки для комедийных шоу. Как в нулевые подрабатывал на «Шести кадрах» и «Кармелите». Как писал диалоги для сериала «Исцеление любовью». Как один известный актёр К. согласился бесплатно сыграть в его полном метре, подарив целую смену, потому что ему понравился сценарий. Как искал по городу медведя, сбежавшего со съёмок сериала о животных. Последнее выглядело уж совсем залихватским враньём, но все забыли об этом, когда Виталик как-то раз подытожил их собрание фразой: «Ребят, будут вопросы какие, не стесняйтесь меня спрашивать». И все не сговариваясь поняли, что у Виталика во что бы то ни стало надо чего-нибудь спросить.

Зоя зарделась тогда от этой странной, несколько бумерской похвалы — «молодчага». И, сама того не осознавая, назначила Виталика главным оценщиком всех своих идей. Теперь после каждой озвученной мысли, она поднимала на него глаза, чтобы понять: понравилось ему или нет. Если понравилось, значит, идея была хорошей. Не понравилось, значит, получилось говно.

По-нормальному они впервые разговорились на обеде, в кафе их бизнес-центра. Зоя ела борщ, Виталик сидел через три стола от неё. Они начали болтать, перебрасываясь громкими репликами всё так же, через столы. В какой-то момент Виталику надоело орать, поэтому он спросил: «Я пересяду?» Зоя сказала да.

Так это и началось.

В авторской до прихода Виталика работало пять человек. С Виталиком, ставшим самопровозглашенным хэдом, количество участников стало чётным, и это позволило удобно делиться на двойки, чтобы писать поэпизодники серий, а потом диалоги. Виталик выбрал работать с Зоей. Ну, не прямо выбрал. Невзначай, само собой. И они создали двойку. Двойку, не пару. Создать пару с Виталиком было невозможно. Жаль, Зоя не сразу это поняла.

Их теперь звали «неразлучники». Зоя отнекивалась, но вообще-то ей было приятно, что за них всё так решили. К тому же эти двое и вправду не разлучались. Утром, до первых общих встреч, шли в кофейню на входе в их БЦ, болтали, курили. Ну как — курили. Курил Виталик, он называл это «пойти растабачиться». Зоя стояла рядом, слушала, о том, что «хайконцепт[24] умер», улыбалась.

Кто-то из группы пытался к ним присоединяться, но ничего не выходило. Зоя, ревностно оберегавшая утренний ритуал, намеренно говорила на темы, понятные только им обоим. Ей нравилось, что они с Виталиком были вроде как самые популярные персоны школы: без конца ржали, сплетничали, секретничали. Само собой получалось, что все хотели с ними дружить. И Зоя любила это: чувствовать себя лучшей, избранной, фавориткой.

Став свидетелями чего-то «кинематографичного», они начинали спорить, кто заберёт сцену себе. Иногда Виталик забирал без спроса, и Зоя обнаруживала, что шутка или забавная фразочка, которой она поделилась пару дней назад, появлялась в их общем драфте.

Зоя обижалась, но не всерьёз. Во-первых, ей казалось, что они идеально работают в тандеме. Виталик кидал красивую идею — то есть материю, каких у Зои обычно не водилось. А Зоя технично реализовывала замысел. Так сказать, ловкие исполнительные руки. Во-вторых, ей с Виталиком было интересно, и это «интересно» она не была готова потерять. Утренние минутки были её отдушиной, возможностью поговорить о том, что она любила. И о том, что не получалось больше ни с кем обсудить.

Зое нравился офис, где они собирались. Там пахло кофемашиной и ковролином. Когда на экране телефона появлялось почтовое уведомление с текстом: Re: Re: Re: Re: Re: Re: ФИНАЛ!!!!!!!! сердце Зои вспыхивало. Ура, новые правки, думала Зоя. Ещё три часа сидеть тут, рядышком с Виталиком. Ещё три часа не идти домой.

Однажды они заработались аж до самого утра. Виталик, посмотрев на часы, сказал: «Полдевятого, однако. Пора и честь знать», и предложил Зое подбросить её до дома. Когда Зоя села к нему в машину, Виталик посмотрел на неё и выдал: «Духи у тебя, конечно…» Он включил музыку, заиграло «There Is a Light That Never Goes Out». Они ехали молча и медленно: машина еле тащилась в скучной пробке. «Как же меня задрали московские дороги», — разозлился Виталик. А Зоя в этот момент готова была столичному трафику клясться в любви, ведь так можно побыть вместе чуть-чуть подольше.

Они говорили о ерунде. Зоя посетовала, что боится ездить за рулём, потому что дважды попадала в аварию в такси. Виталик сказал: «Ну, пусть тебя парень твой научит». Зоя не стала комментировать. «У тебя же он наверняка есть?», — утвердительно спросил Виталик. Зоя кокетливо ответила первую пришедшую на ум глупость, мол, у красивой женщины всегда кто-то есть. А сама в то же утро удалила из профиля все совместные с Андреем фотографии, тихо радуясь, что у самого Андрея инстаграма не водилось, и, значит, он не заметит этой её маленькой подлости. Только после этого подписалась на Виталика. Пока архивировала кадры, рассматривала себя смеющуюся с огромным тёплым Андреем, который заботится, ценит, никогда не предаст, и думала: да неужели опять, на те же грабли?

Всё так.

Именно что на те же.

А потом случился выездной корпоратив-тимбилдинг. Четыре дня в подмосковном санатории, мастер-классы, брейнштормы, пьянки. Зоя ещё на стадии сбора саквояжа знала, чем всё закончится. Так бывает иногда: просто знаешь наперёд, и всё.

В первый же день Виталик сел рядом с Зоей на мастер-классе. Потом вызвался читать с ней на воркшопе по диалогам. Потом взял ей кофе, удивив тем, что запомнил, какой она любит (американо с холодными сливками и два сахара). Потом был тренинг, на котором Зоя заметила, как закипает, когда Виталик хвалил кого-то из коллег. Почему не её? И неважно было, парень или девушка. Да хоть бы и дедушка. Это была новая конкуренция. Другого уровня — интеллектуального, творческого, профессионального. Она украдкой рассматривала его: Виталик был немного похож на ирландца, что-то от принца Гарри. Рыжий, зеленоглазый. Зоя начала его вообще ко всем ревновать — даже к жившей за тысячи километров Аличе Рорвахер, чьим фильмом «Химера» Виталик восхищался как ненормальный.

Зоя знала удовольствие — прийти на вечеринку, найти там главного красавчика, задвинуть на второй план интерессанток напускной харизмой, историями, смехом. Уйти с ним домой, невзначай сделав больно какой-нибудь юной, ещё зелёной «замарашке». Получить от этого удовлетворение. Зоя побеждала в этих соревнованиях легко. Но теперь у Зои был новый челлендж — за Виталика ей приходилось соревноваться вообще со всеми. Эти самые все жаждали Виталика, хотели получить хотя бы немножко его внимания. И это неудивительно. Виталик был авторитетом в комьюнити: народ любил его телеграм-канал, где он ёрничал по поводу российских кино-новинок, не боясь поругаться с «важными людьми».

Канал назывался «общество спектакля». Зоя открыла его и стала читать последние посты:

общество спектакля

02:45

Выбери жизнь. Выбери хэйтить зажравшуюся белую знать, а в инстаграме подрачивать на их декаданс. Выбери эмансипаторную риторику и борьбу с ригидными гендерными нормами, но возмущайся, какого хуя он не заплатил. Выбери понятное левацкое кино с нескрытой целенаправленной демагогией. Выбери принудительное единомыслие, научась уму разуму у фейсбучных интеллектуалов. Выбери конъюнктуру. Выбери слушать Хаски утайкой. Выбери быть «творческим» и вести свой канал — не слишком часто, а то «полетели отписки». Выбери стиль жизни champagne socialist.

Ты такой необычный, так скорее же выбери это всё.

общество спектакля

04:51

В годы моей юности со мной на факультете учился Гриша. Выпустившись, Гриша пошел работать в рекламу, гордо говорил, что он теперь режиссер. Забывая уточнять, что по факту — 4-й режиссер десятой позы рандомной певицы проекта «поющие трусы», мы ему это простим. В фильмографии Гриши немало работ, воспевающих уродские ЖК для преуспевших яппи, премиальные закрытые интеллектуальные клубы и прочее блядство. Недавно Гриша позвал меня попить пивка. Скажу честно — я шел в надежде, что он даст и мне возможность припасть к этой жизни красивых сладких денег с абонементом в World Class, завтраками в «Кофемании» и прочим «Сексом в большом городе». Но Гриша, видимо, просто страдал от одиночества или, будучи понторезом, хотел похвастаться, как свозил свою бабу на снорклинг на Сейшелах и сумел взять тр¸шку без ипотеки. Гриша делился тем, что переключился на новое «искусство» (он так сказал) и теперь продюсирует театр. Разумеется, иммерсивный. «Недавно сумели продать серию показов фирме средств, которые борются с выпадением волос. А у нас спектакль про селебных постояльцев одного питерского отеля. Ну, короче, режик наш придумал, что Олеша, знаешь такого писателя? Это „Три толстяка“. Короче, он один из постояльцев. И он в спекте будет себе впрыскивать этот спрей от облысения. Ну ржака же».

Воистину «зависть», думал я, смотрел, смотрел на Грихино поло Tommy Hilfiger и спрашивал себя:

вечное высокомерие интеллигенции, конечно, неискоренимо, но, может быть, оно и ничего, что так, а?(

общество спектакля

01:32

На днях унылое похмельное свайпанье привело меня к тому, что пришлось ужинать даму. Я не понял, чем она занимается в жизни — на мой вопрос ответила каким-то новомодным словом. В ресторации мадам заказала батат (мясо мы не едим из этических соображений). Бестолково пытались придумать начало беседы, но это затруднялось тем, что барышня без конца поглядывала в телефон. Нет, ну я, конечно, грустный и скучный, но чтобы настолько… Извиняясь, лепетала что-то про «дедлайн» и «асап». Также ссылалась на СДВГ.

Дорогая молодежь! Если вы не можете усидеть без того, чтобы смотреть в экран каждые 5 секунд, прекратите оправдываться СДВГ, ПРЛ и прочими аббревиатурами, которые вы выучили у ваших контеинирующих эмоции психологов за ваши денежки, заработанные на самом бесполезном занятии мира — эсэмэс-менеджменте. Признайте уже наконец, что вы со своим тик-током головного мозга и привычкой слушать сообщения на х2 просто не в состоянии уважить человека вниманием.

Р-р-р-раздушнился. Далее девушка как бы невзначай продемонстрировала читаемую в данный момент книгу. Ожидая увидеть на обложке фамилию Зонтаг, Иллиеса или другой you name it книги, маркетологи которых отчего-то забывают указывать в преимуществах «красиво сочетается с интерьерами столичных кофеен третьей волны», я пригляделся. А потом натурально обалдел. То был отвратительно-зелёный «Дэвид Грэбер». Да нет, не «Долг: первые 5000 лет истории», а самая простецкая что ни на есть «Бредовая работа». Бедняжка(Трудимся в корпорации и мечтаем построить социализм.

Пикантного продолжения как вы догадываетесь не было. Ну, загостил. Ну, было.

Стану причиной её ненависти ко всем мужикам с моим именем и знаком зодиака. Но это всё из идеологических расхождений, пацаны и пацанессы. Как писали в интернетах моей молодости — нам не о чем с тобой трахаться.

В этих пассажах имелось, пожалуй, немало важных маркеров внутреннего мира Виталия, но Зоя обратила внимание лишь на одно: он сидит в дейтинговых приложениях, значит, свободен. И подписалась на канал.

Виталик особо выделял Зою, она чувствовала. На вечер в программе был запланирован совместный просмотр American fiction. «Надо снобировать данное дерьмо», — предложил он ей во время лекции, сделав — вот таким — начало их переписки в смс-сообщениях (в санатории не работал интернет). А после жестом эксгибициониста распахнул плащ, продемонстрировав Зое горлышко бутылки во внутреннем кармане.

Погнали в лес? Погнали.

Они шли, болтали, курили. У Виталика кончились сигареты, Зоя предложила свои. Виталик удивился. «Я думал, ты не куришь», — сказал он. Зоя тоже так думала. Просто нужно было как-то оправдать самой себе их участившиеся кофе-брейки.

Виталик посмотрел на пачку и скривил лицо: «Бабские». Это был шоколадный Chapman: Зоя купила их, потому что помнила с институтских лет, что Chapman — это хотя бы немного вкусно.

Виталик сказал: «Дай жигу». Зоя дала ему зажигалку, а Виталик перехватил её руку и подтянул к носу Зоино запястье.

— Духи у тебя, конечно… — он повторил фразу из машины.

После официальной части собирались у кого-то в номере. Пили вино и играли в «шляпу». На третьем раунде, в котором можно пользоваться исключительно словами на букву «п», Зоя вывела свою команду в лидеры, сумев за две секунды до звонка таймера объяснить слово «силикон» через словосочетание «приподнять природное». После победы Виталик объявил тост: «Предлагаю выпить за нашего капитана Зою. Нечасто встретишь женщину, так органично сочетающую в себе ум и красоту». Зоя ответила: «Ну здрасьте-приехали, а как же феминизм», но «феминизм» уже растворился в гомоне и смехе. Только Виталик услышал. Он наклонился к Зое, положил ладонь куда-то туда, меж лопаток и сказал на ухо, не шёпотом, а чётко: «Да ладно, тебе же нравится».

Так вышло, что Зое было негде ночевать. Ну, что значит «так вышло». Её соседка по комнате ушла с их единственным ключом, а Зоя намеренно ей не напомнила.

— Наташа свалила, мне теперь негде спать… — как бы расстроилась ситуации Зоя, когда они с Виталиком курили на балконе.

— Я знаю.

— Тогда позови меня спать к себе, ты же один в номере. — И чтобы было не так страшно от сказанного, Зоя решила быстро спросить: — Кстати, а почему ты один, а мы все по двое?

— Потому что я охуенный и говнюк, — Виталик рассмеялся.

Он докурил и сказал «оставайся». Потом: «Ну давай, что ли, выпьем». Зоя кивнула, не догадываясь, что в ближайшие месяцы услышит эту фразу примерно двести тысяч раз.

Они выпили, поговорили о кино. Зое хотелось патетики:

— У тебя какой любимый фильм Балабанова?

— Ну, «Жмурки». И «Кочегар».

— А у меня «Мне не больно»…

— Так понятно, ты же баба.

Замолчали. Патетика не шла.

— А зачем ты пишешь сериалы? — спросил Виталик.

— В смысле?

— Ну, ты же можешь нормальное кино писать.

— Типа с хештегом deep?

— Типа да.

— Ну, я пишу… Просто пока не получается с полным метром. А с заявками на серики как-то лихо полетело.

— Не боишься выписаться и весь талант на это просрать?

— Почему сразу просрать? Может, мне это на роду написано вообще…

— Ну как — почему. Потому что сериалы — это фуфло. Таймкиллер. Вот фильм — это цельное завершённое высказывание. А сериал так сделан, что не может стремиться к завершённости. Поэтому это не искусство.

— А все прям великое искусство должны делать, да?

— Все — нет. Но ты — да. У тебя талант.

— А ты тогда почему кино не пишешь?

Виталик на это промолчал. Он встал с дивана и направился в сторону ванной. Зоя услышала, что он чистит зубы.

Вернулся в комнату, сел рядом и поцеловал Зою, толкнув её на спину — сильно, как мужик.

Целовался Виталик страстно, до стука зубов. Уверенно, с напором, вместе с тем непредсказуемо. Зоя поняла тогда, что ей кранты. Ведь Виталик, получается, был её идеальным типажом: гопник-интеллектуал. То есть ещё не Ян, но уже и не Андрей.

Он много матерился и разбирался в фильмах новой румынской волны. Он ел с набитым ртом и мастерски затыкал за пояс оппонентов в дискуссиях. Он сплёвывал сквозь зубы и жонглировал фамилиями режиссёров, которые она никогда не слышала.

— Так и знал, что ты без лифчика.

— Слушай, вообще-то у меня типа есть парень.

— Ты это вовремя сказала, — Виталик вынул руку из-под Зоиного свитера.

Помолчали.

— Давай спать, — предложила Зоя.

— Ну у тебя же типа есть парень.

— Ну а я чего. Мы ведь будем просто спать.

Для надёжности, Зоя легла в кровать, оставшись в одежде. Вытребовала отдельное одеяло. Завернулась в него. Броня. Виталик не стеснялся: разделся до трусов, бросил ей что-то в духе «Странная ты баба, конечно», и до обидного быстро отрубился.

Зоя уснуть не могла, хотя и надеялась: она верила в работу ритуала «я на новом месте, приснись жених невесте». Почему-то момент первого поцелуя с человеком завораживал её куда больше, чем первый секс. Как будто для поцелуя нужно много уверенности, смелости, отваги. Перед каждым своим первым поцелуем с кем-то новым Зоя трепетала, а к сексу она, честно говоря, достаточно ровно относилась. Ну да, оргазм, ну да, спасибо. Куда интереснее то, что бывает до, и разговоры после; может, даже комментирование процесса пост-фактум. Но в обществе это, вроде как, не принято. В обществе принято любить секс и при наличии постоянного партнёра заниматься им каждый день. Лучше бы утром и вечером. Ну, если отношениям 10+ лет, то хотя бы три раза в неделю — вынь да положь. Зоя не знала, откуда у неё такие цифры в голове. То есть, нет, знала: так говорили её знакомые замужние женщины. И что-то подсказывало Зое, что женщины всё-таки врут. Зоя удивлялась тому, что нередко, рассказывая приятельницам о новых завязавшихся отношениях, первой реакцией были вопросы «а он высокий?», далее «а кем он работает?» (что в переводе с деликатного — «а деньги есть?»), следом — «а секс был?». На жалобы о проблемах в уже длительных отношениях, вопрос «как у вас с сексом?» задавался тоже одним из первых.

Так странно. Уместнее же спрашивать: а ты хочешь его целовать? он умеет тебя услышать? ты можешь закрыть глаза на его бесячие стороны? А всё потому что у нас в кино у всех эрекция за полсекунды, и, судя по скорости стыковки, люди не носят трусов, колгот, фонтанируют природной смазкой без прелюдий и кончают за минуту.

Вот Сенька её понимает. У неё и на пижамной майке написано «Russian literature is better than sex»[25].

Зоя так и не уснула до самого утра и, чтобы избежать неловкости, какая бывает по пробуждении после первого романтического сближения, выскользнула из номера и направилась к себе. Подойдя к двери, вспомнила фальшивую причину своей ночёвки у Виталика: ключа от двери у неё не было. Тогда Зоя вышла на улицу и направилась гулять в ещё не проснувшийся лес. Зоя подставляла лицо солнцу, трогала, улыбалась. И тихонько подпевала игравшим в наушниках The Smiths.

Брела по тропинке и всё не могла понять, что происходит. Или уговаривала себя, что не могла.

Зато могла Сеня.

Как-то встретившись с Зоей после работы, она спросила:

— Для кого накрутилась?

Зоя замешкалась, порозовела и ответила:

— Для тебя.

— Врёшь.

Сеня выдержала паузу, вскинула брови и спросила:

— Ты мне скажешь, кто он, или нет?

И Зою прорвало.

Сеня выслушала внимательно. Даже ту часть, где Зоя во всех подробностях пересказывала свой вчерашний сон. В том сне она спала с мужчиной, у которого была голова Виталика, а тело Андрея.

— Не, ну если это раскладывать с точки зрения символизма…

— Да насрать мне на символизм, Сень! Чего мне делать-то?

— Ну уйди от него, раз не любишь. Какие проблемы?

— Мне неудобно, мы ж съехались только что. Андрей ради меня хату клёвую оставил. Как я его прогоню?

— Клёвую? В Люберцах?

— Чего снобишь!

— Он что, немощный? Его кто-то заставлял? Не маленький, разберётся. С каких пор это твоя проблема?

Зоя продолжала казниться.

Я чудовище, я ведь ему изменяю, я шлюха, я падшая, я ничтожество.

Сеню это не убеждало. Её мало волновали условности и чужое мнение. Она, например, крала сырки из супермаркетов и видела в этом акт противостояния капитализму. Из этих же соображений писала в своём телеграм-канале про токсичную атмосферу стартапа, где занималась коммуникациями. А когда Зоя уточняла: «Ты не боишься, что тебя читает твоё начальство?», Сеня отвечала: «Милая моя, да я на это рассчитываю».

Вот и в вопросах Зоиных отношений Сеня была непреклонна:

— Ну в смысле «изменяю». У вас же там какой-то школьный петтинг пока. А петтинг — это не считается. Переспишь с ним по-взрослому, тогда и поговорим.

— Такая ты умная, Сень. Себя с Артёмом вспомни. Один раз с писателем этим поцеловалась, а сама!

— Так я вообще-то замужем была, — парировала Сеня.

Да, переспать с Виталиком у неё действительно не получалось, хотя сближение после той ночи на выезде развивалось стремительно и безумно.

Просто всё время происходило что-то неловкое. Как-то раз, например, Зоя, падая в поцелуе на диван, приземлилась голой спиной прямо на аппликатор Кузнецова. Она заорала тогда от боли и неожиданности. А Виталик смеялся без остановки. Потом они полежали немного, одновременно сказали вслух: «Это я себе заберу!» — и заспорили, чьё право присвоить сцену с аппликатором. Зоя твердила, что её, ведь она жертва обстоятельств. Виталик утверждал, что его — как нейтрального свидетеля.

Следом вмешалась литература. Казалось бы, что сейчас-то уж точно, но вот Виталик придумал закинуть Зоины ноги себе на плечи, а Зоя сказала, что ей так не нравится, потому что эта поза отдаёт патриархатом, что она не ощущает себя в ней агентной, субъектной, независимой и что она с этими задранными ногами чувствует, как будто её трахает престарелый дефолтный мужик из романа Уэльбека. Виталик ответил: «Мне похуй, я не читал», но продолжать не стал. Сбился настрой.

Третьим предметом, всё им испортившим, стал холтер. На последнем сериале Зоя работала как ломовая лошадь и мало спала. Чтобы быть продуктивной — пила энергетики, чтобы снимать стресс — просто пила. У Зои стало болеть сердечко — не фигурально, из-за созданного любовного треугольника, а по-настоящему. Например, после подъёма по лестнице или пробежки до уезжающего с остановки автобуса. Тахикардия по ночам не давала уснуть. К тому же закралась в голову мыслишка о восстановлении мировой справедливости: Зое стало мерещиться, что «сердечная» болезнь Ларисы логичным образом перекинулась на неё.

И Зоя пошла к кардиологу. Тот задавал вопросы о Зоином стиле жизни, и с каждым Зоиным ответом всё сильнее неодобрительно качал головой. Потом врач спросил, есть ли у Зои родственники с сердечными заболеваниями. Зоя, вздохнув, рассказала про тётку, отметив про себя, каким привычным может сделаться чувство вины.

По итогам осмотра врач повесил на Зою прибор с десятком проводов и присосками на груди. Он должен был замерять активность Зоиной сердечной мышцы. А Зоя — носить его сутки, не снимая, и записывать в специальный дневник все свои активности, включая сон.

Конечно, Виталик позвал её увидеться именно в этот день. Написал: «го фильм посмотрим» (17:58, 87 ударов в минуту). И хотя идея свидания в таком наряде Зое выглядела странной, отказать не вышло. Просто она каждый раз не знала, когда Виталик захочет рандеву. И захочет ли вообще. Он не звал заранее, даже за день или за два. Либо «давай через полчаса», либо «сорри, не хочу планировать так далеко». Далеко — это, например, в ближайшую пятницу. Зое было это не очень удобно, но она подстраивалась. Отменяла спорт, встречи, домашние дела, маникюр. Не уезжала за город на выходные, потому что «а вдруг позовёт». Зоя всегда могла «через полчаса». Зоя была на подскоке.

Я у твоих ног,

спасибо не говори.

Она выдержала для приличия минут двадцать (18, если быть точной) и ответила «давай», зачем-то сделав равнодушное выражение лица, будто Виталик мог её видеть. Выждать меньше — показать свою чрезмерную заинтересованность, решила Зоя. Больше — риск, что у Виталика появятся другие планы. Зоя этим теперь всё время занималась: просчитывала, предугадывала. Лишь бы не оступиться. Виталик ответил через час: «Супер, подваливай ко мне к девяти» (19:27, 91 удар в минуту). Зоя оставила его сообщение непросмотренным, но уже начала строчить Андрею: «Зай, нас опять на ночь всех оставляют. Там продюсер разорался. Разогрей себе борщ, я утром сделала. На выхах куда-то сходим обязательно!!» (19:28, 93 удара в минуту). Задумалась, стоит ли внести в дневник активности пункт «враньё». Андрей ответил сразу же, отправив следом очередное видео с комиком и комментарием «ржака». Зоя не прогрузила его до конца.

В такси она вынула из ушей тяжёлые серьги, от усталости. А спустя минуту ей в голову пришла гениальная мысль: забыть их у Виталика дома — чтобы был повод вернуться. Зое опять стало противно от самой себя. От придуманной ею мелкой уловки. Когда она успела превратиться в этот тип женщины?

Увидев Зою, обмотанную проводами холтера, Виталик захохотал. Что-то пошутил про очереди в собес и дом престарелых. И сказал: «А, я понял, мы, видимо, реально сегодня кино будем смотреть».

Они не посмотрели.

Он сфотографировал её тогда, голую, в проводах. Сказал: «Нет, ну это всё-таки перебор». За окном послышался град. Сеня бы сказала: «В прозу нельзя, неправдоподобно». Ну правда пошлятина. С такого не может начаться хорошая история, подумала Зоя.

«Значит, не сегодня», — ответила она, имея в виду, что будет какое-то завтра, послезавтра или даже «через неделю». Виталик, как обычно, не подтвердил, лёг рядом, сунул руку под резинку юбки и спросил:

— Тебе такое можно?

— Мне такое нужно, — ответила Зоя.

22:47, 95 ударов в минуту

99 ударов в минуту

95 ударов в минуту

нет, выше

123 ударов в минуту

138 ударов в минуту

ещё повыше

да нет же, не здесь, дай сюда (берёт руку и кладёт куда надо)

144 ударов в минуту

да, вот так

160 ударов

да

да

да!

163 ударов в минуту

сейчас умру, не останавливайся

163

163

170

185

— Было? — спросил Виталик.

— Угу. С первого раза ещё ни у кого не получалось, — подытожила Зоя.

Соврала, чтобы сделать Виталику приятно. Ведь он сделал приятно ей.

— И ты подумай, это всего-навсего триал-период[27], — сказал Виталик.

Если сейчас триал-период, то в скором времени ожидается настоящий, взрослый, не понарошку, подумала Зоя и, замечтавшись о совместном будущем, положила голову Виталику на грудь. Он двинул рукой её голову вниз по животу.

— Сначала с мамой познакомишь, — отшутилась Зоя. Ей почему-то не очень хотелось.

— Не выйдет, — ответил Виталик.

И Зоя уже успела расстроиться от того, что совместное будущее всё-таки под вопросом, как Виталик сказал:

— Моя мама умерла, когда я в седьмом классе был.

А потом умерла и Зоя, только уже от стыда.

Неловкий разговор про маму напрочь выбил из головы манёвр с забытыми серёжками. Но портмоне с карточками она у него всё-таки оставила; действительно случайно. Об этом Виталик сообщил, когда Зоя ехала в такси (96 ударов в минуту). Значит, увидимся, снова зафантазировала Зоя. Виталик печатал, Зоя фантазировала о новой встрече, уже без холтера, чтоб на этот раз всё у них наверняка случилось.

Давай курьером отправлю. Кинь адрес. Это примерно какой район?

А ведь несколько раз подвозил до дома. Получается, не запомнил.

Зоя из благостной одномоментно стала злой и ненавидящей весь мир. Ей показалось, что причина резкого похолодания в общении — её нелепая шутка. Зоя грызла себя за шутку про маму, размышляла, не написать ли извинения. Потом успокаивала тревогу доводами: но я ведь не могла знать. Потом снова грызла. И так весь день.

Когда кардиолог, изучая результаты мониторинга, спросил Зою: «А чем это вы занимались вчера в районе 11 вечера? У вас в дневнике пропуск, а пульс шарашил дикий», Зоя почувствовала себя пойманной на плохом поступке и чуть было не рявкнула: «Не ваше дело». В полной мере отыграв задетую невинность, Зоя зачем-то сказала: «Пешком по лестнице поднималась, у нас лифт дома сломался». «Двадцать минут? Вы в башне „Москва-Сити“, что ли, живёте?» — ответил кардиолог, хотя и так всё понял. В исследованиях он не нашёл ничего страшного, просто сказал не налегать на энергетики и больше спать.

Зоя отправила Виталику адрес и поспешила домой, чтобы посылку не дай бог не забрал Андрей. Перехватить курьера получилось, а открыть дверь в подъезд — не особо.

Зоя слышала от подруг, что, когда изменяешь, первые разы долго не можешь попасть домой. Вот и она стояла, минут сорок. Тянула банку колы, читала заархивированные телеграм-каналы, поглядывала в своё окно — в ожидании, когда погаснет свет.

Погас, наконец.

В квартиру вошла как преступница, и всё ей было в этом мерзко: медленный проворот ключа в замке, тихое стягивание сапог, прилаживание двери к проёму, а не как обычно — со всей дури хлопнуть и заорать из коридора: «Хани, айм хоум». Не дай бог разбудить, не дай бог встретиться, глазами. Нет-нет-нет.

Андрей не догадывался. Лишь однажды после очередной Зоиной ночёвки «на работе», пригляделся и спросил: «А чего у тебя экран такой красный?» «Экраном» Андрей называл лицо. Он нежно провёл по подбородку, а Зоя ответила: «Аллергия, наверное». «Экран» был красным из-за щетины Виталика.

Зоя устала. Особенно когда ей пришлось идти в кино на «Онегина» Сарика Андреасяна дважды — сначала с Андреем и Ларисой (она периодически возвращалась на проверки и обследования), а потом с Виталиком. Только с Виталиком по приколу, чтобы ржать, пить коньяк на заднем ряду и целоваться. А с Андреем и Ларисой неиронично. Зое не нравился проводимый ею же самой водораздел.

На прошлой неделе Зое послышалось на маникюре, что мастер спросила её: «Вы изменяете?» (на самом деле вопрос был: «Вы форму меняете?»). Потом пришлось врать, откуда у неё цветы («Нам на работе мужики на 8 Марта запоздало подарили». «Фига себе у вас мужики»). Враньё было нелепым: не дарят «мужики на работе» букет из нежно-розовых пионов. Нелепым, но таким говорящим было и соседство пионов с цветами Андрея: он часто дарил Зое розы, алые-алые.

Три дня назад она переименовала Виталика в телефоне на «В. Работа», чтобы Андрей не спрашивал, кто это Зое написывает по ночам. Так не может продолжаться, думала Зоя перед сном.

Но оно продолжалось.

Спустя два поэпизодника и один расписанный драфт с диалогами, Зоя поняла, что выбила страйк.

Игроман (онлайн-покер и ставки на спорт). Зависимый от экстрима (мотоцикл, рафтинги, спидглайдинги и прочие инги, коих в плотном расписании Виталика было великое множество). Скрытный (это подогревало интерес). Индифферентный (с выражением лица, как у актёра Евгения Цыганова). Алкоголик (преимущественно коньячный). Всегда готовый поучать («Боже, ты реально веришь в воспитательную силу искусства? Это так наивно»). Одержимый кино и скучающе надменный в любых «мещанских» разговорах.

Мещанские — это, по мнению Виталика, когда о любви, семье, чувствах. «Это все не для меня. Я хочу умереть за плейбэком», — говорил он. Ещё говорил, что у них будет свободный формат. Он потом сто раз повторит: мы не встречаемся, мы видимся. Зоя уважала свободу, и Виталика тоже, а вот себя, видимо, перестала, поэтому, несмотря на то, что формат ей не подходил, она согласилась.

Тепер, в то время как нормальные женщины радуются цветам, подаркам, комплиментам, заботе, Зоя радовалась, что Виталик добавил её в категорию «близкие друзья» в инстаграме. В общении с ним словно всегда была нужна декларация о ненападении. Любое предложение требовало после себя «нет-нет, я ни в коем случае не покушаюсь на твою свободу».

Осознав, с чем ей придётся иметь дело, Зоя аж почувствовала, что голова закружилась от давно забытого кайфа. Она чуяла, что влипает во что-то страшно дурное, и каким же привлекательным и манким это дурное казалось ей.

Ей нравилась его смелость (или пофигизм?) высказывать «непопулярное мнение» по многим вопросам — от инцелов, избрания Трампа и Black Lives Matter до шансов на «Оскар» Юры Борисова. Вот только вчера выложил фотографию, где с друзьями пьёт пиво в бане. Подпись гласила: «Как всё-таки похорошело общество „Без баб“ при Собянине»[28]. Увидь такое эмигрировавшая Ира, она бы, наверное, умерла от захлестнувшего её душу негодования. Узнай Ира, что её подруга спит с одним из этих, из общества «Без баб»… Ой, лучше не думать.

Но вот с Виталиком Зое никаких мнений скрывать не приходилось. Например, с ним можно было пошутить о том, что свой первый короткий метр, за который Зою на курсе прозвали «радфемкой», она писала под поставленный на репите трек «Амфибия» группы «Кровосток».

А закат был ал — был как коленочки у долго-долго сосавшей хуй девочки.

Зоя знала, что такое нельзя никому говорить. Никому кроме Виталика.

Иногда он озвучивал в публичном пространстве совсем уж чудовищные вещи. А иногда — здравые, и Зоя, бывало, нехотя соглашалась с чем-то. Но сказать такое самой — кишка тонка.

Особенно хорошо Зоя помнила пост о питчинге.

общество спектакля

00:58

Боже, позвали на питчинг околосценарного курса в одну школу креативных, простите за выражение, профессий. Пишу пост сразу после того, как упал гонорар — микроскопический, но хватит на компенсацию травмы (это слово звучало сегодня раз триста) от услышанных идеологических клише. Компенсировать планирую, всадив пивка, если интересно.

Сначала было обсуждение. Унылое. Я проснулся только, когда была упомянута «Красотка». Один парень посмел сказать слово «проститутка»… Чувак, я сочувствую. Итог: +20 минут новоэтичных камланий о том, что правильно говорить «секс-работница». Местные пишбарышни требовали вести дискуссию в согласии с концепцией «я-высказывание»!!! Далее со скорбными лицами рассуждали на тему «допустим ли юмор в разговоре об уязвимых группах». Я извиняюсь, а вы этими рассуждениями не оскорбляете представителей делинквентных групп в лице шлюх — ой, простите, секс-работниц — и наркоманов (наркопотребителей!), делая им драгоценный подарок в виде своей осознанной жалости? Вот он, vox pópuli, который мы заслужили.

Зачем меня позвали? Хуй его знает. Я в этом пространстве с высокоморальными стандартами явно иррадиировал нехорошие ВАЙБЫ. Чувствую угнетение, нет! демонизацию человека правых взглядов((((

Сами питчи. Ну я не знаю, ребят. Что ж вы в толк не возьмете, что со своей новой искренностью сами выстрелили себе в ногу, обесценив свое дребезжащее в микрофоне «Я так волнуюсь, мне кажется, моя презентация полный провал». Во-первых, тебе не кажется. Во-вторых, детка, ну кого ебёт чужое горе? Видимо, потом, эти барышни, не снискав счастья на сценарном поприще, идут работать во всякие МЕДИА, чтобы обличать и называть редфлагами персонажей из классики и выпускать материалы в духе «Что не так с героями фильма такого-то?». Господи, да с ними все не так, они неэтичные живые люди, именно потому о них и снимают кино. О вас никогда не снимут, вот и сидите на своём питчинге.

Все заявки робкие, пресные, с повышенным уровнем опасности сознанности даже скучно что-то говорить. И все такие типа против мейнстрима, но каждая дрочит на Маки[29]((

А! Забыл. Поражает нарцисстическая зацикленность современных студиозусов. Кроме извинений за провал каждый питч сопровождался комментарием «Это глубоко личная история. Когда мне было 15 лет…», далее (я понял правила игры!) надо слушать со скорбным лицом и говорить «Большое спасибо, что нашла/нашел в себе силы поделиться и не побоялась/лся рассказать». Слуште, а, может, стоило бы и побояться, а? Задать себе какие-то банальные логические вопросы к адекватности героев, чекать его цель, проблему, методы решения проблем, причинно-следственные связи, а не пестовать свою надуманную инаковость?

Каждый питч — не «о чем, жанр, аудитория», а просто пересказ истории, как у детей в детсаду: нихера непонятно, какие мотивы, что, зачем, куда. Ни одного норм логлайна. И это неудивительно: не умеешь сформулировать логлайн — не понимаешь, о чем история. А потом они будут проситься в продакшны с легендарным требованием «Возьмите меня хоть кем-нибудь» (алло, дамы, это крайне плохое сопроводительное письмо, демонстрирующее, что вы понятия не имеете, чем хотите заниматься).

Вообще прикол — откуда же у юных товарищей и товарищек столько желания непременно засунуть себя в кино? Как же «Изо всего, что сделал и сказал я, пусть не пытаются понять, каким я был»…

Если интересно: интимного в предложенных заявках, как в великой сцене с Ренатой — ноль. Секса на питчинге, как и в СССР, не было, но там хотя бы была любовь, а здесь…

Какая уж тут любовь, сплошные гендернонейтральные туалеты.

После этого поста Виталик в их с Зоей разговорах ещё несколько дней пародировал девушек с питчинга. Например, когда Зоя говорила «Мне холодно», «Щас обоссусь», «Мне кажется, слишком длинный флешбэк», Виталик делал драматичное выражение лица и патетично произносил: «Спасибо, что нашла в себе силы поделиться, это очень важно».

За подобное Зое довольно часто хотелось его ударить. Объяснить, что слово «шлюха» реально не очень. Убедить его в том, что, оттолкнувшись от личного, можно описать общее. Вместе с тем, она ничего не могла поделать с тем, что от неполиткорректных изречений Виталика ей было ужасно смешно.

Единственное, чего нельзя было себе позволить в присутствии Виталика, — это признаться в любви к чему-то обычному. Популярному, понятному, простому. У Виталика всё должно было быть нишевым, сложным, не таким, как у всех. Зоя спрашивала, как же его не корёжит писать всякое зрительское и совсем неинтеллектуальное. «Деньги не пахнут», — отвечал он.

Однажды Зоя увидела, что в телеграм-канале их общего знакомого под опросом: «Криминальное чтиво» или «Бешеные псы» Виталик написал: «Джеки Браун». Иногда Зое казалось, что он готов положить жизнь на алтарь отрицания любого мейнстрима — столько усилий он прикладывал, чтобы не соответствовать ни одному клише. А порой закрадывалась мысль, что писать посты о своей инаковости в предпочтениях он любит больше самого кино.

Двоюродная тётка Зои (медсестра), подписанная на неё в инстаграме и никогда не пропускавшая в сторис мелькавших новых лиц мужского пола племянницы, позвонила Зое, чтобы «как врач» и «чисто по-семейному» предупредить: с этим мальчиком лучше не иметь дел, а то у него совсем нехороший цвет лица. Но Зоя не слушала. Не верила, что с Виталиком что-то не так. Думала: отстаньте, это просто загар противного балийского оттенка.

Чем сильнее они сближались, когда были вдвоём, тем больше Виталик отдалялся от Зои на публике. В обеденный перерыв они иногда уходили заниматься сексом в его машину, после чего он обычно не смотрел в её сторону, не обращался по имени, избегал взгляда в глаза, почти не комментировал её идеи. А Зоя, сидя на общих встречах, подносила руку к лицу, будто чтобы опереться, а на самом деле, вдыхая оставшийся на пальцах запах его члена.

Зое было грустно от стараний Виталика и того, как он из кожи вон лез, лишь бы не выдать себя. 100 %-ный игнор. Лишь однажды на Зоино предложение об одной из версий судьбы для героини: «А пусть наша Элла в этом клубе кого-нибудь встретит?» — Виталик резко и как-то разочарованно ответил:

— Тебе вообще хоть что-то кроме любви интересно?

И все захихикали легонько, а Зое стало до слёз обидно: что он вот так взял и поднял её на смех. Просто чтобы что-нибудь сделать, Зоя отхлебнула кофе, который попросила захватить Виталика после обеда. И чуть не выплюнула его прямо на стол: жуткая горечь.

— А что это ты мне принёс? Я же без сахара не пью. И со сливками всегда…

— Зой, не до этого сейчас, ну реально.

На любой её вариант развития, где герой или героиня проясняет отношения с холодной эмоционально недоступной матерью, пытается поговорить с сестрой, с которой конкурировала всё детство, собирается с силами, чтобы подкатить к парню в баре, Виталик морщился.

— Опять разговоры, это невыносимо и затянуто.

— Давай разнесём склейками.

— Скучнямба.

И так по кругу.

Просто они по-разному видели кино. На их тет-а-тет встречах Виталик всё время твердил Зое: «Ну сколько можно писать про эти слюни? Про любовь всё уже снято. Ты же умная, чего у тебя что ни фильм, то отношеньки. Как так, Зоя? Мечтаем о „Санденсе“, а по факту строгаем двухсерийки для „Домашнего“. Снимать надо про драйв жизни, про ненависть, про классовый разрыв».

Да что ты вообще знаешь про классовый разрыв, милый мой, думала Зоя, вспоминая, к кому ей сегодня возвращаться домой. Но молчала, соглашалась, верила. Верила, что ненависть и классовый разрыв важнее, чем любовь и отношеньки. Зоя думала: он размышляет о таких вещах, а я — о ерунде. Ему даже сны снятся как у Нолана — то есть в самих снах время идёт наоборот (он рассказывал). Мне такого никогда не достигнуть.

Как-то раз Виталик сказал: «У твоих персонажей мотивировки непонятные, они как будто одновременно хотят чёрное и белое, понимаешь?» Зоя решила искренне поделиться, почему так происходит, и написала большое сообщение:

Сообщение Зоя писала почти полчаса, шлифовала формулировки. Виталик не читал минут сорок. За это время она отредактировала текст трижды. В финале добавила фразу: «Короче, после коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов». Потом долго вспоминала, кто её сказал, и добавила: «Как говорил классик». Стёрла и написала: «Как говорил Довлатов». Потом стёрла вообще.

В ответ Виталик сказал: «Нихуя себе простынища». Ответил на фразу с кабриолетом сообщением «тююю». И следом — фото со сковородкой жареной картошки.

Через пару часов «Алиса» заиграла поставленный несколько месяцев назад Андреем «таймер на секс».

Как-то Зоя пришла в гости к Сене — та любила обкатывать «об неё» новые рукописи, читая вслух. Во время перерыва Зоя увидела ответ Виталика на одну из сторис, которые в то время она постила в огромном множестве. Зоя начала прыгать по кровати и подпевать из доносящейся из Алисы «Strong Enough» в пульт от сплит-системы. С очередной влюблённостью кривая постинга в Зоиных соцсетях взлетала вверх. С ярым упорством она начинала детально протоколировать свою жизнь; в попытке обратить на себя внимание краша.

Зое хотелось, чтобы Сеня разделила с ней радость, но Сеня наблюдала за Зоиным концертом, молча, не улыбаясь. На середине куплета Сеня сказала: «Алиса, включи „Гости из будущего“ „Он плохой“».

Больше не будет этих глаз, я растворялась в них, предавая саму себя.

Зоя продолжала дурить, игнорируя послания подруги. Хватала украшения с Сениного туалетного столика, пытаясь надеть на себя одновременно всё: бусы, кокошник, монисто.

— Сень, подари мне эти висюльки.

— Тебе это совершенно ни к чему.

— Да ты ж не носишь всё равно.

— И чего? Я ж говорю: тебе такое не надо.

Не меняя недовольной мины, Сеня взяла с полки книгу, положила на голову и, намеренно не глядя в Зоину сторону, стала выхаживать по комнате. Сеня всегда говорила, как важна осанка, делала это упражнение каждый день — во время его выполнения она двигалась исключительно грациозно и была похожа на кариатиду. Потом она включила вытяжку на кухне и закурила. Зоя никогда не понимала, зачем Сеня курит в вытяжку. Сколько себя помнила, у неё всегда в квартире была страшная сигаретная вонь.

Когда Зоя закончила с плясками, Сеня взяла её за руку и сказала: «Иди сюда, я тебе кое-что покажу». Они вышли на балкон, Сеня махнула рукой в сторону дальнего дома.

— Видишь? Плакат растянут между деревьев.

Зоя присмотрелась и увидела баннер. Поверх ярко-красных роз и сердечек надпись просила:

УЛЬЯША ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ

ТЫ ЛУЧШАЯ

— Мда. Кринжатура высышего уровня. Ещё и без запятой…

— Это не кринжатура. Это поступок. Настоящий мужской поступок. Понимаешь?

— Ну, если это пост-ироничное признание, то, может быть…

— Не, Зой. Ты цепляешься за какую-то чушь. Посмотри на это глобально. Есть мужик, он любит Ульяшу. Он ради неё перед пацанами не побоялся опозориться. Заявил на весь мир. Не то, что этот лох бесхарактерный. Под сраку лет мужику, а он всё сиськи мнёт. Думаю, тебе надо переключиться. Может, попробовать переспать с кем-нибудь левым?

— В смысле, с социалистом?

— Боже мой! Да ты совсем мозги растеряла. Иди сюда, будем лечиться.

Зоя знала, что Сеня сейчас подведёт её к зеркалу и заставит дуэтом повторять «Мы заслуживаем лучшего, мы заслуживаем лучшего, мы заслуживаем лучшего». Прям как в аутротренинге в исполнении Ирины Муравьёвой и Татьяны Васильевой. Просто у Сени с детства любимый фильм — «Самая обаятельная и привлекательная».

Зоя воспротивилась:

— Мне бабушка в детстве говорила, поверье есть такое: если с подругой смотреть в одно зеркало, значит, в ближайшее время влюбитесь в одного и того же жениха!

— С твоим вкусом на дебилов нам такое точно не грозит.

Зоя вздохнула. И они начали:

Мы заслуживаем лучшего.

Мы заслуживаем лучшего.

Мы заслуживаем лучшего.

Они не расставались целый уикенд, устроив спонтанный киномарафон с настроением female rage[31]. «Тельма и Луиза», «Титан», «Исчезнувшая», «Девушка, подающая надежды» и, конечно, «Солнцестояние». Куда же без Ари Астера. На моменте свершения казни героиней Флоренс Пью глаза Сени горели хлеще пожара на экране. Она хохотала как сумасшедшая. Это было так весело и тепло.

Однажды знакомый продюсер Зои позвал её на коктейльную вечеринку по случаю премьеры нового фильма. Когда они с Виталиком спускались из офиса, Зоя бросила невзначай, прямо в лифте: «Хочешь, пойдём? Через час». «Это опять твои модные знакомые?», — предположил Виталик. Он частенько подшучивал над Зоиной «славой»: когда она вешала в соцсетях комплиментарные рецензии на свои проекты или анонсы кинопоказов, куда её звали модератором, Виталик писал: «Смотри не зазвездись». Это подшучивание виделось ей уместным и правильным, в отличие от восхищений Андрея.

В том, что случилось дальше, Зое сразу привиделось дурное предзнаменование. Новый фильм оказался доком про расчленёнку, а коктейли — кислородными. Зоя пошутила тогда, мол, может, догонимся настоящими взрослыми напитками после? Виталик напомнил, что за рулём, но не предложил подбросить Зою до дома. Сказал: «Сорри, дела». Уже на выходе Виталику махнул рукой какой-то парень, и Зоя сказала, что зайдёт в туалет. Вернувшись, она услышала обрывок разговора:

— Ты с девушкой потом куда-то?

— Не, это просто подруга. Я на треню вообще.

А после — впервые пропал на полторы недели. Эти полторы недели Зоя сходила с ума и срывалась на Андрея. Некоторое время в их авторской не было встреч в офисе, только семичасовые созвоны в зуме, на которых Виталик был представлен чёрным квадратиком с перечёркнутым значком микрофона. Иногда он включался, бросал пару фраз, говорил: «Зоя, зафиксируй, плиз».

Зоя вздрагивала, фиксировала. Она стенографировала все брейнштормы, так повелось, несмотря на попытки вводить дежурства. У других членов группы не получалось: Юльч медленно печатала, Петя и Антон не могли одновременно вести протокол и сочинять, от Виталика такого просто не ждали. Не барское всё же дело.

Она не понимала, что случилось, винила себя — за кислородные коктейли, расчленёнку и вообще. Пыталась понять, где просчиталась, где сказала лишнее. Думала: я всё испортила.

Как-то, делая ресёрч, Зоя наткнулась на статью[32] о женщине, которая воспитывает 16 детей, лишь трое из которых — кровные. У части из них были неизлечимые заболевания: ДЦП, синдром Дауна. В статье было много подробностей о диагнозах, разделении обязанностей в большой семье и так далее. Особо Зоино внимание привлёк абзац, ясное дело, об отношениях:

Зоя перечитала этот кусок раз семь. Как-то не верилось.

Ведь текст доподлинно подтверждал, что, когда один человек хочет быть с другим человеком, становится неважным рост, вес, тип привязанности, кислородность или некислородность коктейлей, наличие в фильме расчленёнки, неуместные шутки, вылетевшая из носа сопля. Ничего вообще не важно. Ты просто хочешь быть с человеком и выбираешь с ним быть.

Чёткое понимание не мешало Зое после публикации сторис первым делом кидаться изучать: смотрел или нет? а досмотрел ли до конца? Проверяла, прочитал ли он её сообщения в общих чатах. Иногда он не читал их по 16 часов, Зоя засекала. И Зоя не могла места себе найти. И Зоя не знала, где он, что он, с кем он. Не знала, кто его друзья. Спит ли он с другими женщинами (конечно, спит). В каком он расположении духа.

Зое не нравилось такое положение дел. Но Зое было нечего предъявить. Ведь они с Виталиком — козырь, который нечем бить, — «обговорили формат».

Зоя никогда не понимала, каким он будет на работе, с ней, сам по себе. И эти фантазии в моменты отсутствия Виталика питали её любовь. Сегодня они гуляют ночью, накидавшись водкой в «Дежурке» и наевшись там бутербродов с закрученным в колечки салом. Он берёт Зою за руку, распутав наушники, протягивает ей правый, включает «Город 312». Коньяк из горлышка, помятая горькая шоколадка, вне зоны доступа мы. Короткое враньё Андрею о ночёвке на работе, и вот перед сном Виталик целует Зое спину и просит всё же повернуться к нему, обнять. И Зое странно, ведь мужчины редко такое просят, значит, он, наверное, меня… На следующий день — снова пропадает, «был в сети недавно», ответы только на рабочие вопросы. Через неделю объявляется и ведёт себя как ни в чём не бывало. А Зое хочется знать всё, в мельчайших подробностях: где, когда, с кем, сколько раз, в какой позе, сколько минут, понравилось ли ей, а ему.

В то время Зоя читала «Момент» Эми Липтрот: Сеня сказала, это модно в её кругах. Наверное, на этой книге она и поняла, что несколько тронулась умом. В финальной части героиня, переживающая разрыв с бойфрендом, рефлексирует о своих попытках заново сблизиться с ним: проверяет прогноз погоды в городе, где они встретились, перечитывает письма, вводит его имя в поисковую строку, изучает, сколько минут и часов назад он заходил в «вотсап». Героиня называет эти действия «суррогатным контактом», а потом расспрашивает знакомых, которые занимаются подобным: как они пытались взламывать пароли от почт своих любимых, блокировали-разблокировали, потом снова блокировали их в мессенджерах, удаляли из соцсетей. Читая сцену, в которой герой признался, что вёл эксель-таблицу, куда заносил время отправки любимым человеком сообщений, пытаясь выявить закономерность, Зоя подумала не «кошмар», а «о, надо тоже так сделать». Чужое безумие валидировало безумие Зои.

Просто с детства, когда папа брал её маленькую на, как он говорил, «вызова́», для Зои ожидание и неведение — худшая пытка. Была зима, страшно холодно и страшно темно, но, чтобы не заражать Зою контактом с очередным гриппующим, папа оставлял её у подъезда. Вот современные родители носятся с системой Монтессори. А в Зоином детстве спасибо, если была лавочка. И Зоя садилась на неё и всматривалась в окна дома, гадая, в каком сейчас папа делает свою дурацкую разлучницу-работу и когда же он придёт. Иногда папа не выходил долго — минут двадцать, которые в пять лет ощущаются как целая вечность. И тогда Зое казалось, что её оставили на этой скамейке навсегда.

Ей теперь тоже часто было так — как на той скамейке.

общество спектакля

05:01

Все мы помним, что во аде по Данте 9 кругов, где первый — лимб, второй — сладострастие и похоть (ну, было), третий — чревоугодие (мне на него, судя по выпитым вчера трём на двоих бутылок зинфанделя. Боже, храни московский культ доставки и литр фобосика), девятый — для предателей (туда отправляется мое сегодняшнее самочувствие), а по середине затесались содомиты, скучающие, ленивые, унывшие (ну, мы?). Но я вот скажу, что 10 явно не хватает, ведь туда я бы отправил всех людей, к месту и не к месту вставляющих слова, смысл которых им не по зубам (мозгам).

Нарратив, дискурс, эстезис, эгрегор, лабильность. амбивалентность. Ну сколько можно, честное слово. Хватит с вас «деколониального бодипозитива», реал.

Зоя прочла пост, но увидела в нём не пищу для размышлений. Единственное, что её интересовало, — это три выпитых на двоих бутылки зинфанделя. С кем? Когда? Почему не с ней?

Зоя могла провести несколько часов, просто смотря чат с Виталиком, а потом едва не умереть от инфаркта, увидев прыгающие точки рядом со словом «печатает» (на всякий случай она исправляла в голове «умереть от инфаркта» на «упасть в обморок» — памятуя о тёткиной болезни и боясь накликать недоброе). Она часто перечитывала их переписки. В какой-то момент заметила, как мало Виталик использует в сообщениях личных местоимений. «На связи», «го», «чё как».

Зоя в целом не обманывала себя насчёт того, что даёт вытирать о себя ноги. Зоя терпела. Измученная продолжающимися наездами Ларисы и присутствием Андрея в общих квадратных метрах, бежала из дома, бросая на ходу: «Простите, дорогие, опять поставили смену», втайне радуясь, что ни тётка, ни Андрей не могут распознать лжи бессмысленной фразы. Потом Зоя шла гулять с Виталиком, а Андрей оставался дома, смотрел с Ларисой «программы» по телику и помогал ей мыться. Зоя бы, может, поненавидела себя из чувства вины. Но было некогда.

Зоя не могла спросить Виталика: а, может, по-нормальному попробуем? Ведь спросить — значит быть униженной. Это Зое не подходило. Вот и кто он мне, думала Зоя. И лезло в голову неловкое, нелепое для её московской миллениальской жизни, но такое честное слово — любовник. Зоя отдала личности любовника всё пространство своего разума. Иногда позволяла себе думать о нём в совсем неподходящие моменты. Например, когда Андрей входил в неё сзади и говорил типичное для ситуации «ох, мать, ну ты блин».

Зоя уговаривала себя: «Ну, наверное, там травма от деспотичной матери, отсутствие тёплого физического контакта в детстве, отсюда страх потерять независимость, подавление эмоций, проблемы с доверием, плохой опыт предыдущих отношений». Сеня в ответ лишь закатывала глаза.

Как-то раз Зоя в стотысячном разговоре про Виталика предположила:

— Он, наверное, так холодно ведёт себя, потому что я всё ещё в отношениях. Не может что-то серьёзное из-за этого мне предложить. Вот и теряется…

— А тебя не волнует тот факт, что в своём возрасте он мог бы эту драгоценную мысль вербальными методами донести?

Зоя промолчала в ответ. А что тут сказать? Сеня снова была права.

Андрей, мы расстаёмся.

Зоя сказала это самой себе. Двухсотый за неделю раз. И всё-таки выбрала время для признания: когда тётка после операции уедет домой. Чтобы минимизировать и без того зашкаливающую домашнюю драму.

Потом осмелела и выдала вслух. Без «нам надо поговорить» и «сейчас будет больно». Во время их ставшего привычным ночного листания рилсов. Уже бывший в полусне Андрей не понял даже и не подумал открыть глаза. Зоя, чтобы продемонстрировать серьёзность намерений, поднялась с подушек.

— Нет, я серьёзно.

— Чё? Ты чё газуешь, краля? Ты офигела?

Так в жизни Зои начались недели сущего ада. Она не знала, что особь мужского пола способна на такие рыдания. Да что там особь. В принципе — человек. Зоя, хоть и нечасто видела мужские слёзы, удивлялась не тому, что перед ней плачет именно мужчина. Она удивлялась, что перед ней плачет мужчина, который чихал так, что слышно в соседнем административном округе, и по десять раз в день говорил фразу «ни в рот ни в жопу». И ужас весь был в том, что Зое плакать совсем не хотелось. Зоя только и думала: Виталик, Виталик, Виталик, Виталик. Теперь он точно меня захочет. И гладила Андрея по спине, а он повторял сквозь слёзы: «Блин, в чём же я проебался?»

Зоя не могла придумать, как деликатно объяснить Андрею, что проебался он в том, что был Андреем. Что ей с ним скучно. Что он неумный. Что он неинтересный. Что ей с ним не о чем говорить. Что ей докучает его восторженность по поводу её имени «в статьях на Яндексе».

Но такие вещи страшно произносить вслух. Поэтому она расплывчато отвечала про то, что им больше не по пути.

— То есть реально прям всё? Типа ты хочешь, чтобы я съехал?

Зоя кивнула.

И Андрей снова начинал истерику. Он плакал, орал, матерился, канючил, стоял на коленях, твердил «почему» и «у нас же всё классно». Зоя говорила, что ей невыносимо чувствовать себя чудовищем, что она не может «тут спать», что она едет ночевать к Сене, но ехала, конечно, не к ней. Утром возвращалась счастливая, не успев окунуться в оставшееся в квартире горе, напевала, пока жарила яйца. Андрей входил на кухню, спрашивал аккуратно «чё лыбу давишь?», в надежде, что сумасбродная идиотка наконец пришла в себя. Зоя вспоминала про обстоятельства, становилась, как положено, грустной, отмахивалась вопросом: «Тебе скрембл или омлет?» Андрей говорил, что ему не лезет в горло кусок, уходил с кухни и шёл в ванную. Зоя слышала из коридора, как он высмаркивается. Значит, плакал. Опять. Потом Андрей начинал буднично, словно это обычные бытовые дела, рассказывать, как сложно идут поиски квартиры. Зоя себя в ответ проклинала: зачем она вообще согласилась жить вместе. Андрей был так счастлив, когда они съехались. Оставлял за скобками очевидную причину — нуждавшуюся в уходе тётку Ларису. Говорил: «Зойка, ну круто же, а то я так заманался к тебе из Люберов мотаться. Я тебя на трёхразовое питание подсажу, а то жопа совсем костлявая. Денег сэкономим, тачку новую возьмём, или Мальдивы, или хочешь, тебе там на ноготочки отсыпать буду». Зое в своё время не понравились Мальдивы, её там сводило с ума безделье. Зоя просто хотела, чтобы по вечерам было к кому прильнуть.

Прильнула.

Зоя не знала, что ответить на Андреевы сложности с поиском квартиры. Кивала сочувственно и ждала, когда он уже наконец-то уйдёт на работу. Не могла смотреть на приносимые страдания. Андрей уходил, она ложилась в ванну и прокручивала в голове всё, что Виталик делал с ней вчера. Выходила, распаренная, в неге, собираясь вздремнуть хоть пару часов перед рабочим созвоном. Но вдруг натыкалась на листок с адресами квартир, которые Андрей поехал смотреть, а потом понимала, что адреса эти написаны на листке брендированного блокнота из отеля, в котором у них с Виталиком всё и закрутилось. Почерк у Андрея был на удивление хороший, округлый, разборчивый, немножко школьный. Не то что нервные Зоины каракули. Зоя падала в кровать и выла в подушку.

Он сильно осунулся за те две недели, как-то подсдулся. А вот у Зои аппетит был отменный. У неё был совершенно непонятный Андрею способ переживания стресса: съесть три бифштекса, потом пойти в бар и танцевать там на столе, орать. Не потому что весело, а потому что обрыдло и не можется быть дома.

Через три дня позвонила Сеня. Спросила: «Вы что, прям расстались?» Зоя удивилась:

— А как ты поняла?

— Ну, ты раньше мне каждую ночь миллион видосов присылала. Я же знаю, что вы их вместе перед сном смотрите.

— Ну да, вот сказала ему.

— А он чего?

— Ничего. В ахуе.

— А второй чего?

— Тоже ничего. Опять пропал.

Зоя услышала плеск воды. Сеня ей всегда звонила из ванной. Ещё она всегда говорила по телефону, держа трубку на расстоянии от уха, как будто брезгует или не хочет слушать. Зоя всё это представила.

— Я так больше не могу, я ему скажу всё.

— Всё — это что?

— Что я его люблю.

— Ну, он такой придурок, что небось ответит «Зачем?».

— Он не читает книг про «отношеньки» и любовь.

— Странно. Чел явно косплеит Печорина!

Молчание, всплески воды.

— Ты плачешь?

— Нет. Просто страшно сказать, я так никогда не делала.

Она чуть было не закончила разговор любимым Андреевым прощанием «Обняла, связь».

Но видеться хотелось, и тогда Зоя придумывала какие-нибудь особенные обстоятельства, чтобы они с Виталиком встретились. Вот, например, написала в чат авторской комнаты «Ребята, давайте у меня соберёмся на выхах, поиграем в код-неймс». Зоя не любила писать в чат: расстраивалась, когда её сообщения собирали мало реакций или когда её вопрос оставался без ответа. Но тут все оживились. Тогда Зоя повесила опрос «Я буду в гостях» с вариантами ответа «да», «нет», «может быть». Проверяла результаты каждые 15 минут. Виталик объявился под вечер, отметившись в «может быть». Зоя испытала смесь печали (ведь это не было железное «да») и надежды (ведь и железного «нет» там тоже не было). И принялась ждать выходных. Там я ему всё и скажу, признаюсь как на духу, думала Зоя.

Когда во вторник Зоя поняла, что Андрей до сих пор не нашёл квартиру, её охватила паника. Как быть? Гости уже в субботу. Во-первых, она не может смешать своих интеллектуальных гостей с Андреем. Во-вторых, Виталик же (Зоя верила, что он придёт).

Тогда она села за «Циан» и три часа потратила на поиск квартиры для Андрея, в особо симпатичные даже позвонив. К вечеру у неё была по-банковски идеальная табличка с графами: район, сколько минут до метро, цена, какая комиссия, есть ли парковка, какая разница с ипотечным платежом за квартиру в собственности, ремонт, плюсы, минусы, в какие часы риэлтор готов встретиться.

Андрей, увидев этот шедевр, спросил только: «И когда ты успела меня так возненавидеть?» После таблички ему наконец стало ясно, что сумасбродная идиотка не придёт в себя. Что это правда. Что они расходятся. Ну, короче, всё. Он снял первую же доступную из списка, на следующий день, а Зоя подумала тогда «ура» и написала в чат коллег: «у меня, если что, в субботу всё в силе», радуясь, что Виталик на это сообщение поставил реакцию «палец вверх».

Смотреть на то, как Андрей собирает вещи, Зоя в себе сил не нашла. Уехала к Сене, на этот раз по правде. И предвкушение объяснения с Виталиком заглушало всякие мысли о том, какое же она чудовище.

Он пришёл в итоге позже всех, когда от гостей осталось всего ничего. И Зоя, весь вечер смотревшая на часы, на дверь и в телефон, наконец, улыбнулась, расслабилась. Достала коробку с игрой, на которую всех и звала. Сказала: «Ну, теперь можно начать». Им выпало — честное слово, по жребию — быть с Виталиком в одной команде, и ей привиделось в этом что-то обещающее и приятное.

Зоя начала объяснять правила. К тому моменту все уже были прилично под шофе, без конца перебивали бессмысленными вопросами и комментариями. Виталик, как обычно, паясничал и саботировал процесс. Потом он объявил, что вообще не любит играть.

— Прямо совсем не любишь? — уточнила Юльч.

— Только в прятки, — засмеялся Виталик, и Зою кольнуло, но она смолчала. Зато Юльч заливалась.

Вообще-то Юльч была Юлей, но её все так звали, с «ч» на конце. Она придумала это, чтобы в компании быть как «свой парень». Юльч не нравилась Зое. Они знали друг друга давно, ещё с курсов, но не особо ладили во время учёбы. У Зои так бывало с людьми: они ей даже ничего плохого и не сделали, а всё равно чем-то отталкивали.

Потом, когда Зоя преуспела, Юльч начала настырно хотеть с ней общаться. Зою, с одной стороны, утомляло это докучливое желание водить с ней дружбу, а с другой — почему-то льстило. В их общении она ценила возможность почувствовать себя покровительственно, и Зое было сложно сливаться с её предложений выпить кофе, хотя обычно ей хотелось сбежать с этих встреч минут через пятнадцать. Юльч раздражала Зою, как раздражают люди, неудачно подобранными словами рассказывающие о хорошо известном тебе фильме. Она много говорила о кино, но как-то всё было мимо, неинтересно: Зое казалось, что она это уже слышала.

Однажды Юльч попросила Зою посмотреть её тестовое задание в один продакшн. Ведомая желанием быть чьим-то наставником, Зоя согласилась. Они встретились на кофе, Зоя попыталась деликатно донести до Юльч, что переделать придётся многое. Если честно, примерно всё:

— Смотри. Вот у тебя тут совпадение. Где Маша в супермаркете свою учительницу, которая её травмировала и довела до психоза этого, встречает ровно в тот самый пиковый момент. Прости, но вот вообще нереалистично выглядит. Она же в Москву переехала. Прям случайно они пересеклись? В «Пятёрочке»?

— Но у меня реально такое было!

— Да я понимаю, просто так не работает. Бывают случаи, и они в жизни окей смотрятся. А в кино плохо. Ненастояще как бы. Или. Она тут открывает что-то в интернете, чтобы почитать о скандале с участием себя. И вслух зачитывает хештеги под статьёй. Мы ж так не делаем всё-таки. Ну, в жизни. И вот здесь ещё она рвёт ремешок от босоножки. А я не поняла, зачем? Эта деталь ж вроде нигде потом не работает?

Юльч хмурела. Зоя, если честно, переживала из-за этого. Она знала, какой за этим стоит труд.

— Потом. Для того задания стопроц надо сделать сильно меньше, я вроде тебе советовала сократить.

— Я сократила.

— Ну, по-моему, ты всё-таки не сократила, а уменьшила межстрочный интервал и убрала точки…

От озвученной мелочной хитрости почему-то неловко стало Зое, и она поспешила сменить тему.

— Ну и это так, на будущее. У тебя вот сцена тут в пробке. Но пробка — это очень сложно. Это надо у хозяина каждой тачки разрешение брать. Дорого, короче. Вообще, это такая вот наша боль, — Зоя сошла с пьедестала начинашек, — писать дорогое кино проще, но его никогда не доверят начинающему сценаристу. Так что надо писать дешёвое. Типа голь на выдумку хитра. «Белый лотос»-то сочинили так, чтоб в одной локации играть. Вот тут тоже чё-то такое надо поначалу.

Юльч хмурела.

— И диалоги я бы тоже пофиксила. Смотри, у тебя герои говорят немножко как бы не от себя, а от тебя. Как будто слова, специально придуманные для сюжета, понимаешь? И как бы следующая реплика написана, чтобы поддержать предыдущую, понимаешь? — Зоя сама не знала, зачем после каждого вопроса вставляла это «понимаешь?». — И очень литературно всё. Мы так в жизни книжно не общаемся. Мы же как бы не говорим, что думаем, на самом деле, — на этом моменте Зое стало нехорошо. — Плюс у нас же куча всяких междометий, просторечий, слов-паразитов, э-мэ, то-сё, пятое-десятое… А у тебя так длинно и пространно. В целом реплики достаточно большие, я бы кинотекстом разбавляла всё-таки. И вот, чем меньше запятых и сложносочинённых предложений, тем лучше.

— Ну я хочу типа как в «Кофе и сигареты»…

Зоя вздохнула и высокомерно ответила:

— Все мы этого хотим. Слушай, а мне кажется, я вот это уже читала когда-то у тебя, нет?

Юльч призналась, что не писала конкурсное задание, а просто отправила подходящую под условия старую коротку[33]. Она объяснила это тем, что не хотела стараться ради этого «тупого продакшна», потому что они не ответили ей на заявку какого-то хоррора полгода назад.

— А у них хорроры вообще есть разве в портфеле?

— Не знаю.

— А чего ты не чекнула-то?

— Не знаю. Мне так впадлу переписывать.

— Но переписывать — это же наше основное занятие, — Зоя повторила бесившую фразу, которую слышала сотни раз от более опытных коллег. И наконец прочувствовала её.

Несмотря на нотки высокомерия в отношении неофитства молодой коллеги в основах кинопроизводства, Зоя искренне восхищалась некоторыми чертами Юльч. Проявленности, отсутствию у неё намека на комплексы и стеснение. Откровенной лени и желанию всё сделать быстро, просто схематично и «не запариваясь».

Юльч носила футболку с надписью Directed by Robert B. Weide и по секрету делилась с Зоей, что смотрит большинство выходящего нового кино на скорости х2 — «чтобы быть в курсе», говорила она. Она с обсессией маньяка обожала угадывать в любом фильме отсылки или обнаруживать там киноляпы на радость себе и другим «заклёпочникам»[34]. Она не скрывала восторгов по поводу концепций «кристалл героя», «157 шагов для написания мелодрамы», «36 драматических ситуаций Жоржа Польти», «поминутный хронометраж успешного блокбастера». Публично давала обещания участвовать в марафонах формата «полный метр за 21 день», ради которых нужно было ежедневно вставать в шесть утра. Она была подписана на миллион кинематографистов от Германики и Лили Ким до Кантора и Федоровича, не стеснялась писать в комментариях любую чушь — как она объясняла, чтобы «примелькаться». Грани её пробивного характера поражали даже Зою: на одном киношном паблик-токе она умудрилась сунуть флешку со своим сценарием Александру Цекало. В сторис она часто устраивала то, что называется «перформатив ридинг» — вот чашка кофе, а вот «Тысячеликий герой». А вот Юльч стоит на коленях у портрета Блейка Снайдера[35], и подпись «Отец наш». Выступая на питчингах, она начинала речи с очевидно заранее заготовленной шутки. В её презентациях не было лоска лёгкой небрежности, зато было много стараний, и Зоя не без наслаждения отмечала про себя, что это всё очень и очень скучно.

Наверное, у Юльч не получалось сделать что-то законченное, потому что ей, как и многим, очень хотелось «пробиться», но ничего при этом не писать. Отдать скорее очередной «быстрый» драфт, не корпея над правками. Получить результат, минуя процесс. Иметь как можно меньше ответственности, стремясь получить как можно больше контроля. Не растрачивать силы, если нет гарантий оправданности этой растраты. И Зою поражал не сам подход (он был как раз таки ей понятен), а то, что Юльч этого не скрывала.

Зоя всё же посоветовала ей попробовать поработать на площадке, чтобы лучше почувствовать всякие нюансы. И рассказала, как работала скриптом много лет назад. Зоя понимала, что Юльч такое не понравится, ведь предлагаемая работа не была яркой и интересной, а являла собой то, что Сеня называла выражением «сплошная дрочка».

Словно услышав Зоины мысли, Юльч ответила:

— Да на фиг надо. Я лучше книжки дома почитаю. Ты это знаешь?

Она вынула из сумки «Кино между раем и адом» Александра Митты.

— Знаю. Но не читала.

— Чего?! — она сделала огромные глаза.

— Ну, как-то не дошли руки..

— А «Скрытые инструменты комедии»?!

— Неа.

— А «Анатомия истории»???

— Слушай, я вообще к этим книжкам со скепсисом отношусь. Ну то есть, окей, Маки и «котика» читала, но вообще по ним можно только калиброваться, когда у тебя уже что-то написано. Но из них нельзя написать ничего своего. Как будто не пишется ничего по лекалам, я не знаю. Это всё не панацея. Как и киношколы.

— Как это? Я вот думаю с лета пойти, бабок только надо подкопить.

— В школу? В какую?

— Ну, в твою.

— Да ты чего, с ума сошла! Не трать деньги. Я тебе честно говорю, — и Зоя в этот момент говорила честно, — ты же и так всё знаешь, тебе там точно нового не расскажут.

— А зачем мне новое. Туда за связями идут вообще-то. Блин, как же себя заставить хоть что-то написать.

Зоя предлагала: «Ты пробовала смотреть 15 минут в белую стену, например?» Но Юльч этим было не впечатлить. Тогда Зоя предлагала выделять себе окно в сутках, которое отдаёшь строго под письмо. «Но если не пишется, ничего другого в это время не делаешь. Сидишь и тупишь в пустой файл». Юльч уточняла: «И как это работает?» Зоя отвечала: «Так, что не писать, оказывается, сложнее, чем писать». Свой любимый приём — начинать любой пустой файл с фразы «ну, короче..» — Зоя не раскрывала. Из жадности.

Потом Зоя видела эти и другие свои советы в телеграм-канале Юльч, который она без ложной скромности назвала «Спилберг перезвонит». Как-то раз Зоя на свою голову переслала из канала Юльч смешную картинку руководителю их продакшна. А он, перейдя в канал, увидел пост, в котором Юльч писала, что ищет работу. Так Юльч стала ассистенткой.

Несмотря на то, что в её функционал входило больше административной работы, Юльч рвалась присутствовать на брейнштормах. Предлагала в основном нелепое или сложно реализовываемое. Скажем, сериал про кошачий театр. Виталик тогда включал «учителя» и начинал подробно, в сотый примерно раз, рассказывать, как уже однажды работал на сериале про зоопарк, как некоторые обезьяны играли лучше актёров, как он там «заманался», какой же это был «геморрой» и что её идея предполагает выезд из Москвы, а работать на выезде всегда дороже.

Юльч слушала Виталика, открыв рот. Она вообще тратила заметно много энергии на то, чтобы впечатлять мужчин, всех без разбору. Зоя же, знавшая про себя ту же самую зависимость от мужской оценки, всеми силами демонстрировала, как на эту оценку ей наплевать. Зое нравилось этим от Юльч отличаться.

Она предлагала заявки с претенциозными названиями типа «Уроборос» или «Колесо сансары». На очередную идею масштабной исторической костюмной драмы, на которую их продюсеры никогда бы не нашли денег, Зоя выдала снисходительную похвалу: «Вот это замах личности у человека».

Зое было приятно, что Юльч никто не воспринимает всерьёз. Как и её презентации, где в дримкасте[36] встречались актеры от Брэда Питта до Фрэнсис Макдорманд.

Юльч чувствовала это, и видимо, назло всем решила стать плохой. В своём канале она начала публиковать «перлы» из заявок, которые присылали в их продакшн. Чтобы быть хоть немного приличным человеком, она замазывала имя отправителя, но на этом этика заканчивалась. Обычно перлы сопровождались язвительными комментариями в духе «Судя по попыткам пошутить, у нас тут намечается ситком» и разумеется, ежедневно прибавляли всё больше и больше подписчиков, ведь людям нравится читать про дерьмо, а не про добро. Или хвалила кино с деланой экспертностью, как бы свысока: «Неплохо справилась команда, симпатично вышло, а главное — не перегрето».

Зоя чуяла, что, как человек с пустой жизнью, Юльч была охочей до подробностей жизни других. Она была наблюдательна, такая, ушки на макушке. Зое казалось, что она всё про них с Виталиком давно поняла. От того она напрягалась, когда Юльч бросала что-то в духе «У вас, определённо, искра… Вы были бы такой красивой парой».

А тот продолжал хохмить. Сказал, если в игре будут «молодёжные новомодные слова», то он точно пас.

— Вот знаете, какое я слово недавно узнал? Ситуэйшншип.

Юльч и Зоя встретились взглядом.

— А вы в курсах, что это? — спросил Виталик и далее прочитал с телефона: — «Ситуэйшншип — это отношения с непонятным статусом. Например, пара ходит на свидания, иногда дарит друг другу подарки, занимается сексом — в общем, делает всё, что принято в обычных отношениях. Но при этом люди никак не обозначают, кто они друг другу. Просто приятно проводят время вместе».

— Ну, кому приятно, кому неприятно… — отозвалась Зоя.

— Вот зачем зумеры насочиняли этих слов, не понимаю. Ещё знаете, я в приложеньках дейтинговых видел у баб «fwb не предлагать». Одну даже лайкнул, чисто узнать, что это.

— Объяснила? — зло спросила Зоя.

— Ну да. Ну всё равно не понимаю, зачем эти слова все нужны…

— Затем, что «давай у нас будет fwb» звучит намного красивее, чем «я буду появляться и пропадать, периодически трахаться с тобой, никогда в жизни не подпущу тебя ближе, чем на расстояние вытянутой руки, потому что люблю быть холодным и загадочным, хотя на самом деле просто невнятный неуверенный в себе придурок, который сам не понимает, чего хочет, и боится любого проявления ответственности». Давайте уже играть.

— Смотрите, как завелась. Ребят, не нервируйте её, а то она и в чердак дать может.

— Виталь, а ты когда-нибудь пробовал оставить в покое своё остроумие и не производить на окружающих впечатление хотя бы пять минут?

Он замолчал наконец, и Зоя начала объяснять правила.

«На столе 25 карточек, часть из них — наши с Виталиком, часть — ваши, Петя и Юльч. Какие именно слова принадлежат команде, знают только капитаны. Капитаны должны давать своему со-игроку подсказку из одного слова, чтобы через это самое слово объяснять другие. Например: у вас есть „муха“ и „таракан“. Капитан может сказать: „Насекомое — два“. Или у вас „огурец“, „мёд“ и „борщ“. Капитан может сказать: „Еда — три“. Ясно?»

Юльч, хорошенько к тому моменту поднабравшаяся, захихикала, сказала: «Ничего не понятно. Виталь, объясни лучше ты». «Разберёмся», — ответил Виталик, приобняв Юльч за плечо.

Зоя тяжело вздохнула, и они всё-таки начали играть.

На столе лежали карточки со словами: ваза бутылка караван строй птица свеча такси цветок связь утка Франция свет кино любовь стакан ухо стул снег дом бомба утро родитель рой Америка. Зоя сразу увидела словесный узор их последнего с Виталиком свидания: кино, такси, бутылка, связь.

Она сказала: «Фрау — четыре», и за этим «Фрау» для Зои стояли:

слово раз — кино: эта самая «Фрау», фильм, после которого они два часа спорили, любила ли Кристина Вадика или просто хотела убежать из дома;

слово два — бутылка: 0,5 «Старейшины» в кинотеатре;

слово три — такси: глупая история с машиной, которую Виталик ловил с руки, категорически отказываясь вызывать через Яндекс, потому как он никогда не ездил в такси пьяным из трепетного отношения к рейтингу;

слово четыре — связь: ну а что тут, в самом деле, объяснять?

Зоя бы добавила к этому списку «любовь», осмелев от вина, но «любовь» была словом команды Пети и Юльч. Зоя всё равно была довольна загаданной логикой. Казалось, что Вселенная ей благоволит, ведь даже случайно выпавшие карточки хотят сказать ей, что всё складывается.

Но Виталику логика не зашла. Он отшучивался, нёс пургу, как будто специально выбирал неправильные слова. По итогу угадал только кино. Зоя расстроилась. Он хлопнул её по плечу и сказал: «Ну ладно тебе. В следующем коне с Петькой будешь, у вас точно лучше получится».

Зоя с Виталиком проиграли и поменялись командами. С Юльчем у Виталика дела пошли ощутимо бодрее. Они на раз угадывали слова, поражая Зою совпадением хода своих мыслей. Например, Юльч загадала «чёрный», и по этому слову Виталик отгадал слово «снег» (что? как? почему?) и «Америка» (вот тебе и прогрессивный креативный класс).

Эти двое вообще быстро и незаметно спелись. Увидев, как Юльч кладёт руки на колени Виталика, а когда смеётся — почти падает на его плечо, Зоя не выдержала и ушла громко мыть бокалы, игнорируя посудомойку. Вернулась через полчаса, за которые никто не пытался её найти. Картина была прежней. Только Петя уснул, а эти двое, сидя друг к другу близко на диване, рассуждали о том, как сильно они любят Петербург и как ужасна по сравнению с Питером Москва.

«Патрики — блядство. Хамовники — жир. Вэдэха — уродство. Люди тут жить не умеют. Нету тут души, одни бляди, говорю», — вещал Виталик, а Юльч поддакивала и говорила: «Эх, вот сейчас бы прям в „Снежинку“ или „Базин“». Ей нравилось демонстрировать любовь к Петербургу через знание местных топонимов и фамильярные названия его районов — купчага, лига, муряха, дыбы (Зоя сомневалась, что эти названия были реально в ходу).

В такие монологи Виталик ударялся не в первый раз. Он любил Петербург, в котором родился и вырос, а в Москву переехал, потому что «тут бабки». А Зоя вот Питер терпеть не могла. Хотя частенько, чтобы понравиться Виталику, говорила: «Эх, щас бы в Таврике розовое из горла хлестать», хотя хлестать розовое из горла ей вообще-то нравилось в «Музеоне». Но в этот раз Зою взбесило, что эти двое с ней вот так — оккупировали её диван, обыграли её в игру, поливают грязью её любимый город. Она вообще не раз замечала, что петербуржцы (и граждане, причисляющие себя к ним) любят ёрничать над москвичами, обвиняя тех в буржуазности и, в частности, в том, что они посещают их город-святыню исключительно с целью потратить свои легко заработанные деньги по ресторанам, заниматься всякой туристической ерундой типа катания на лодке и после — обязательно сфотографироваться с ростовой куклой Петра, нажраться и заблевать всю Думскую улицу. Как будто Питер надо обязательно любить на контрасте с Москвой. Она злилась, когда слышала это. Разозлилась и сейчас.

Зоя возмутилась: «А чего вы тут тогда сидите? Проваливайте в свой Петербург».

Юльч оживилась, повернулась к Виталику и сказала:

— Слуш, а давай реально поедем? Прям сейчас, отсюда. Пока пьяные.

Виталик засмеялся и ответил:

— А хули делать? Давай. Зойку берём с собой?

— Да чего её брать, пусть в Москве своей сидит, — сказала Юльч и заржала так громко, что Петя проснулся.

— Чего орёте? — спросил Петя, отряхиваясь ото сна.

— Эти двое в Питер собрались, — мрачно отозвалась Зоя.

— Так ты ж сама предложила, — улыбалась Юльч.

— О, а можно я с вами? — спросил Петя.

Петя нравился Зое, просто как человек. Мечтательный, романтичный, чуть-чуть бестолковый. Про таких Зоина мама говорила: растыка. Они как-то шли вместе до метро, эти десять минут отчего-то не казались обоим обузой. Петя фанател от фильмов Джона Хьюза: «Клуб „Завтрак“», «Выходной день Ферриса Бьюллера» и «Один дома», и являл собой пример подростка, заточённого в теле взрослого человека. Однажды они ходили на киноквиз: Петя назвал их команду «На посте[37] поправим». В этой фразе был весь Петя.

Он всё время страдал от безденежья и мучился необходимостью заработать, по ночам за копейки верстая сайты на Тильде. Как-то на обеденном перерыве питчил Зое идею стартапа. Стартап, по задумке Пети, мог бы разработать софт, который бы решил давнюю проблему демонстрации в кадре происходящего на экранах смартфонов и компьютеров[38]. Такой софт, где можно «вставить» в экран звонок на мобильный с нужным именем, подобие ленты инстаграма, фотоплёнку, карту, вообще любые приложения.

Зоя искренне восхитилась: на переписки в мессенджерах и подобии соцсетей в отечественном кино действительно без слёз не взглянешь.

— А что мешает? — спросила Зоя.

— Так это ж делать надо, — ответил Петя, и Зоя, кажется, многое про него поняла.

Петя часто спрашивал: «Зой, ну чё ты вот жопу рвёшь без конца над этим бездуховным всем, стараешься? Сигнатурка-то у тебя какая?» Сигнатурка была фирменным Петиным словом. От английского signature — знаковый. Петиной сигнатуркой был трёхчасовой полный метр о подростке из маленького провинциального города, который мечтает выиграть в лотерею, чтобы купить деду трактор, а потом улететь в Америку. Зою восхищал тот факт, что Петя продолжает какой год ковырять сценарий, хотя в глубине души и знает, что его никто никогда не снимет.

В тот пиковый момент вечеринки Зоя всё же понадеялась на Петра, посмотрев на него с надеждой и благодарностью. Юльч бесцеремонно влезла:

— Да у тебя ж денег никогда нет, опять занимать будешь до зэпэ?

Петя расстроился и засобирался домой. Зое было жалко Петю, но она была не в силах его удержать и успокоить. К тому же эти двое и вправду зашли на сайт РЖД и начали обсуждать, на каком поезде ехать: в том, что уходил в три утра, был только плацкарт. А купе — в отправлявшемся в 4:30, но к тому моменту был риск образумиться, протрезвев. Зоя больше не могла этого выносить. Объявила, что устала и хочет спать. И они уехали вдвоём. В Питер, к нему или к ней. Зоя не знала. Решила не знать. И для этого три дня не заходила в соцсети. Чтобы не дай бог не увидеть свидетельства их спонтанного вояжа.

Оставшись в квартире одна, Зоя принялась опустошать все имеющиеся бутылки. Вливала в себя вино из горла, запрокидывая голову сильно назад: так хотелось поглотить весь имеющийся в радиусе метра алкоголь.

Ну что я наделала? Зачем придумала эти чёртовы гости? Это я, это я должна есть шпроты в «Ипполите» и пить ужасную водку в «Хрониках», я! Но я всё испортила, я всё снова испортила.

Зоя вообще стала заметно больше пить. Была ли у них с Виталиком хоть одна внерабочая встреча, по итогам которой они не употребили бы минимум две бутылки игристого? Вряд ли. Это потихоньку и незаметно, как обычно и бывает с дурной привычкой, становилось неотъемлемой частью жизни. На вечеринках последних трёх месяцев Зоя каждый раз напивалась до беспамятства, а на следующий день мучилась совестью по поводу ерунды, которую наговорила по пьяной лавочке о какой-нибудь знакомой актрисе. Или не наговорила. Память её подводила. Она часто не понимала, что происходит, уже после второго бокала. Ради интереса она ввела в строку поиска чатов с подругами слово «похмелье». Сообщений было предостаточно.

Зое не нравилось, какой она становилась под алкоголем. Когда повисала пауза, начинала рассказывать о себе дурацкие истории — только, чтобы разбавить тишину или привлечь внимание. Критическое мышление падало ниже плинтуса. Она могла согласиться поехать домой к Виталику после того, как три часа наблюдала его флирт с другими женщинами. Они расходились из гостей по схеме: первый он, через десять минут она. А ей хотелось орать на всю комнату: смотрите, это я, я, ушла с ним.

Иногда Виталик сваливал без предупреждения. Он ей обычно говорил: «Сорян, сегодня не тот настрой». И Зоя относилась с пониманием, только напивалась пуще прежнего, а потом её долго выворачивало — обычно, желчью, потому что от нервов и волнения она забывала поесть.

Той ночью её снова рвало. После тридцати тело перестаёт прощать и становится злопамятным. Умывшись, Зоя посмотрела на себя в зеркало. Баба-клише: зарёванные глаза, тушь и помада размазались по лицу. «Боже, смотреть противно», — сказала Зоя вслух своему отражению. Потом, вспомнив, что герой, говорящий сам с собой в зеркале, — одна из нелепейших ошибок начинающего сценариста, подумала: реально клише. Финально добил спатифиллум: Зоя заметила, что после расставания с Андреем цветочек «женское счастье» всё-таки сдох.

Через два дня Юльч выложила картинку, на которой была изображена грустная свинья, лежащая в луже, а под ней подпись: «Раздумываю о рехабе в дурке после интрижки с этим кренделем». Через четыре дня объявился Виталик. Чё как? Зоя ответила «норм» и, не удержавшись, спросила: «как Питер?» Виталик ответил: «да я хз, стоит, наверное». Значит, не поехали, было обрадовалась Зоя. А потом, поняв, чему, собственно, радуется, страшно огорчилась. Ещё через неделю Зоя наступила на не замеченный во время уборки кусок разбитого Виталиком бокала.

Ну да.

Осколки девичьих сердец хрустят у него под ногами…

Конечно, отрезать чёлку было крайне плохой идеей.

Как и у любого другого человека, осознавшего, что он оказался на дне, и попытавшегося от этого дна оттолкнуться, Зоя не сразу смогла начать новую жизнь. Ведь новая жизнь означала бытие без одержимости Виталиком, а Зое порой нужно было ехать в офис, то есть встречаться со своей одержимостью лицом к лицу. Сидеть рядом, говорить слова и слышать, как его одеколон пробивается сквозь запах курева. Курево! Вот что Зоя решила бросить первым делом. Ей, если честно, не особо понравилось курить, хотя она и искренне пыталась пристраститься.

Он писал ей иногда.

А чего ты там говорила про задумку какую-то?

Я же тебе в машине её рассказывала

Ну прости(забыл

Значит, неважно)

Ну Зоооой. Не мороси. Давай запитчь по битам в кружочке, 60 сек, по-взрослому погналииии

По каким ещё битам? Зоя до сих пор не могла запомнить, что это. У неё вообще была проблема со сценарными терминами, которые Виталик так любил. На своей первой в жизни встрече с продакшном Зоя стеснялась признаться, что не понимает значения слова «тритмент». Так и сидела, держала лицо, а потом отпросилась в туалет и погуглила. Можно подумать, её бы на работу не взяли, если бы она уточнила.

Её так достало, что он всё время делал это: сначала обозвать, потом обнять. Сначала подколоть, потом лезть целоваться.

Зое было сложно противостоять соблазну не спускаться с Виталиком «растабачиваться». Вдвойне сложно — когда она видела, что с ним идёт «растабачиваться» Юльч. Втройне сложно — ведь она страшно скучала по нему.

Ей вообще всё время было сложно. То в подкасте кто-то скажет слово «витальный». То в «Скуратове» на районе бариста громко крикнет: «Раф на миндальном для Виталия готов», и в голову начинало лезть, как на производственной читке Зоя не запомнила по имени ни одного актёра, потому что они с Виталиком сталкивались коленками под столом. Ещё Виталик без конца Зое снился. Особенно часто — в виде его аватарки в телеграме: так бывает, когда много взаимодействуешь с человеком в диджитал-пространстве и ждёшь от него сообщения. Обычно после такого Зоя, забив на ответственность и дисциплину, отрубала будильник — цеплялась за сон.

Зоя держалась, держалась как могла. Не бежала смотреть его сторис, как только профиль Виталика загорался розовым контуром. Отправила чат с ним в архив и даже отучила себя заглядывать туда раз в 15 минут. Без конца повторяла перед зеркалом реплику: «Нет, я не поеду к тебе. Почему? (устало поднимает бровь) Потому что у меня есть чувство собственного достоинства». Только вот нигде, кроме как перед зеркалом, применить её пока не удавалось.

Одно хорошо. Раньше Зоя помирала от пиетета. Теперь пиетет сменился раздражением. Зоя заметила наконец эту его бесячую манеру — читать нотации, проповедовать.

Как ему нравилось подчёркивать разницу возраста и опыта!

Эх, вы, молодёшшшь. Корайтинги, комнаты, таймеры, айс-латте. Мы в наши нищие годы с друзьями собирались в «Ростиксе» за МКАДом — такой, который по середине от наших станций. И не метро, а электричек, угу. Ну максимум — в крохотной прокуренной однушке. Вот это была жизнь.

Душнить.

Ну опять: тут нет конфликта, который движет сюжетом. Герой должен совершать выбор и действие, а не пиздеть. Спрашиваем себя: а точно всё разрушится, если его цель не реализуется? Герой — это квинтэссенция правды и боли, запомните. Надо по-актёрски, вживаться в персонажа. Бить в его самое больное место. Зритель жестокий: хочет, чтобы герой получил счастья, только изрядно пострадав. И показываем мы всё это не через слова, а через поступки. Постепенно! Постепенно, понимаете? Драматургия дозированной выдачи информации!!

И просто умничать.

Думайте о русском культурном коде. Улавливайте русское бессознательное. Знаете, почему «Холоп» почти четыре ярда в прокате собрал? Потому что там зрителю дали священный грааль — разрешение вопроса по справедливости. Справедливость — скрепа. Не правосудие, а справедливость. Богатые тоже плачут. Накажем мажора. Шарите?

Боже, как он упивался своим голосом. И обожал сыпать терминами, чтобы кто-нибудь спросил: «А что это значит?» Если никто не спрашивал, он спрашивал сам. «Вы знаете, что это?»

Блин, пацаны, ну это опять какой-то «прыжок через акулу»[39], реально.

Почему он так боялся слов?

В сцене-открывашке мы не можем давать героям пространно ля-ля-ля. Надо сделать сильный старт, заявить тональность, атмосферу, двинуть сюжет, дать представление о сути героя. Вспомните, как Вилланель опрокинула мороженое на девочку в первой серии?[40] Никаких слов, и ты смотришь.

И бесконечно поучал.

Пассивный протагонист. Он у тебя просто реагирует, а не двигает. Пусто, скучно, картон. И почему такие скучные песни? Очевидные. Музыка должна сопротивляться драматургии. Или хотя бы быть бесплатной, как Моцарт. Да, пофиг, что вы уже сто лет придумывали. Для сценариста эго — это смерть, в первую очередь финансовая.

Как ни не хотелось бы Зое это признавать, благодаря нотациям Виталика она стала лучше писать.

Он действительно разбирался, понимал, чувствовал вещи. Но был в этом всём подвох, Зоя никак не могла уловить какой. Пока на очередной встрече с креативным продюсером до неё не дошло наконец.

Они должны были показать арку сезона и пилот в диалогах. Зою попросили вывести на экран общий файл. В голове пролетело: а если сейчас невзначай открыть ссылку прямо из чата с Виталиком? Чтобы все увидели, каковы на самом деле их отношения.

Не стала.

Начались читки. Иногда продюсер кидал фразы в духе «О, это Зойка небось сочинила». «Вот тут реплики супер, диалоги на откуп Петру давайте отдадим». Или «Узнаю почерк маэстро».

А Виталика никто никогда «не узнавал».

Она наконец осознала, в чём между ними кардинальная разница. Просто Виталик не знал про себя, что талантлив. А Зоя знала. Хоть и уверяла всех в обратном, из кокетства.

Иногда Зоя срывалась и вынимала из архива его телеграм-канал.

общество спектакля

23:01

общество спектакля

19:49

Для ресерча по одной заявке прочитал, кажется, сотни тредов срачей, случившихся по поводу харассмент-скандалов разных лет. Наконец понял, чем раздражает поднятая на щит прогрессивной молодежи «новая искренность». Вся культура флешмоб ных откровенний под любым собирательным хэштегом рождает вот какой парадокс: задуманное как нечто с девизом «я слышу тебя» оборачивается по итогу в сплошное «послушай сюда». Общность переживания не равно сочувствию, алло.

общество спектакля

03:36

Я посмотрел «Идеальные дни», и это снос крыши, господа. Глоток свежего воздуха в этой вашей гегемонии счастья усредненного человечка, алчущего простого понятного комфорта формата «устроенная жизнь — дом — семья — собака». Я хочу жить как ГГ этого фильма. Ну, только унитазы не мыть.

А Зое «Идеальные дни» не понравились. Непонятный герой. Как бы добрячок, едва ли не святой, но кому это интересно, когда он намеренно отгородился от мира? Ни страстишки, ни махочки-чёрточки, ни страха. Зоя не верила ему.

Хотелось это с Виталиком обсудить. Но она била себя по рукам.

Зоя понимала, что перегибать палку тоже нельзя. Нельзя быть подчёркнуто холодной. Потому что «подчёркнуто» — значит, усилие. А усилия Виталик недостоин, так уговаривала себя Зоя. Нейтральность — сложнейшая из опций.

Она пробовала позволить себе поболтать с ним за кофе, и рассмеяться, вместе с тем не заигрываясь, не заходя далеко, чётко давая понять: отныне между ними дистанция. Получалась туфта. Но она продолжала пытаться, кое-как. И это быстро дало свои плоды. К сожалению, не в том смысле, что попустило. А в том, что Виталик взял да и вспомнил про Зою.

Он стал как шёлковый. Нахваливал Зоины идеи на летучках. Вообще не критиковал, не грозился «конкретно всё разлохматить». Снова предлагал подвезти до дома и приносил ей кофе — такой как надо, американо с холодными сливками и двумя пакетиками сахара. Зое было всё сложнее и сложнее сохранять нейтралитет. Понимала, что поведение Виталика выглядит как образцово-показательный учебник по простейшим практикам пикапа. Горячо-холодно, тяни-толкай. И всё равно не знала, как быть. Особенно когда Виталик позвонил ей ночью и даже сделал некоторую попытку извиниться. Зойка, ну ты чё, ну мы же это, блин, ну хорош уже меня морозить. Это был совершенно другой, новый, доселе не бывший звонок. Обычно, когда Зоя звонила Виталику, он брал трубку, параллельно смеясь с кем-то другим. Зоя это ненавидела: что ему там смешно, что она не знает контекста, что она не понимает, с кем он.

А тут — серьёзность, тишина.

Зоя не знала, какое ей принять решение. Простить? Равно: не пожалеть и своих усилий, и стараний терапевта, столько вложившего на расплетание их с Виталиком жизней. Не простить? Равно: жалеть об этом каждый день.

Но Зое не пришлось решать.

Ведь в её жизнь вмешалось кино.

Спустя несколько месяцев после того, как Виталик появился в авторской комнате и стало ясно, что их с Зоей тандем эффективен, продюсер предложил «подхватить» один забуксовавший проект. Виталик сразу согласился, предложение ему льстило — ведь оно значило, что можно будет поучить уму-разуму тех, кто плохо справлялся. Зоя тоже согласилась. Наверное, можно не объяснять, почему. Но всё же не так легко. Её сжирало чувство вины перед ребятами, которые написали первую версию сезона. Она пыталась с этим что-нибудь сделать.

— Слушай, а давай позвоним этим? Которые начинали писать? — предложила она Виталику.

— Нахера? — он искренне не понимал.

— Блин. Ну ты представь, как это выглядит. Они придумывали, сочиняли. А мы сейчас придём и всё перепишем.

— Во-первых, значит, херово сочиняли, раз позвали нас. Во-вторых, это называется не переписывать, а скриптдоктить[41].

— Угу, а в титрах ты как скриптдоктор, что ли, будешь стоять?

— Да щас прям.

— Виталь, давай откажемся от титров?

— Ты совсем, да? Это ещё почему?

— Потому что есть золотое правило нравственности. Слышал про такое? Не делай другим того, чего не хочешь для себя!

— А мне кажется, ни при чём тут твоя нравственность. Ты просто хорошей хочешь быть для всех, вот и всё.

— Да пошёл ты.

Зоя не дождалась, когда Виталик докурит, и пошла к метро. В тот же вечер нашла контакт ребят, написавших сезон и пилот, отправила обоим полуизвинительные сообщения, сразу же бросила чаты в архив. Не могла поступить иначе. Стыд за «подсиженную» много лет назад на съёмках рекламы однокурсницу мучил её до сих пор; Зое больше никогда в жизни ни с кем не хотелось так поступать.

Вечером Виталик объявился.

Мась, ну не дуйся.

Следом — трек «Быть плохим» Кровостока. Потом — кружочек, в котором Виталик повторял: «Быть плохим — заебись, запоминай, красавица».

И Зоя велась на это с радостью и кайфом. Так, что недели активного разрушения линий чужого сценария она и не заметила. Втайне надеялеась, что её линия с Виталиком всё-таки имеет шанс на продолжение.

Режиссёр проекта по итогу оказался педантом: пока шли интерьерные съёмки в Москве, он без конца дёргал Зою с уточнениями в духе «Можешь почётче сформулировать, что тут сейчас чувствует N.? А то актёр не понимает, как играть». Звонил посередине ночной смены, в три утра, когда приличные люди давным-давно спят. Потом они с продюсером подумали, что сценаристов было бы неплохо взять с собой в экспедицию, на съёмку натуры куда-то под Красноярск. На случай, если многое придётся переписывать на ходу. Зоя, привыкшая к тому, что обычно режиссёры сами всё переписывали под нужды съёмки, ничего с ней не согласовывая, ошалела от радости. Тем более она предполагала, в экспедицию не могут не позвать Виталика.

Взять всю команду не получится, предупредил продюсер. Но обещал подумать, кто будет нужнее всех.

Виталика позвали, Зою нет. К тому моменту Зоя вновь настолько потеряла голову, что даже не возмутилась как профессионал. Всё, о чём она думала, — это о том, что Виталик уедет от неё на два месяца, не будет отвечать на сообщения, потому что в экспедициях все без конца бухают, а ещё там плохая связь, к тому же его точно охомутает какая-нибудь костюмерша.

Тогда Зоя написала креативному продюсеру Нике. Нику она любила, в разговорах описывала как «чумовую бабу». Именно что баба и никак по-другому. Ника запрещала называть себя феминитивом «продюсерка». Говорила, ей это не подходит. Двухметровая, с косой толщиной в руку, голос низкий, а из-за уральского акцента казалось, что она говорит с лёгкой «бычкой». В её репликах слышался наезд, даже когда она участливо спрашивала про состояние здоровья или дела у домашних животных. Ника была самым добрым человеком, который встречался Зое в мире кино. Зоя не постеснялась попросить её войти в ситуацию «чисто по-женски». Потом привела более-менее разумный аргумент:

— Ну давай скажем, что я там нужна, чтобы удостовериться, что до режиссёра верно донесли задумку?

— Да там уж Виталик твой все задумки доносить собрался.

— Ну в смысле. Мы вообще-то вместе с ним всё доделывали.

— Котик, ты сама виновата. Ты же ему свою работу, считай, подарила.

— Ничего я не дарила, он просто сам как-то так всё подстроил.

— И ты позволила этому случиться.

Зоя вспомнила, как ещё на другом проекте они с Виталиком готовили презентацию для продюсеров. Присмотревшись к слайду с составом сценарной группы, Зоя спросила:

— А почему ты меня второй поставил? Я ведь даже по алфавиту первая иду. Ну и вообще…

— Так-так?

— Виталь, ну чего ты говнишься. Это же моя идея была изначально.

— Ну, придумать-то ты придумала, а додумывал кто? Если б не я, у тебя бы они только и делали, что разговаривали. А это героям кино противопоказано. Особенно женщинам.

— Чего?

— Женщина должна издавать два типа звуков: стонать и смеяться. Согласна?

Справедливости ради, сценарий Виталик реально улучшил. Он был мастером саспенса, динамики. С хорошим ухом. Приносил фразы, которых Зоя никогда в жизни не слышала. Например, гоповатому Славику дал реплику «Тебя чё, широта ебёт?», когда того прохожий задел плечом, а после завязалась уличная потасовка. У меня родственники с Урала, я там часто в детстве тусил, это оттуда выражение, объяснял Виталик.

Ника подсуетилась, и Зою всё-таки позвали в экспедицию. Сказали: поселить поселим, но гонорара не будет. То есть, получается, Виталику заплатят за два месяца работы, а Зое нет. Но Зоя опять не оскорбилась. Все её мысли были о том, что она едет в командировку с Виталиком, как это весело и круто.

Объявили, что съёмочную группу расселят по домикам на турбазе. Четверо в одном. Пока ехали от аэропорта, Виталик громко спросил: «На сиськи-письки делимся?» Автобус грохнул от смеха. «А то я, может, с Анжелкой в комнате хочу», — заявил Виталик, и не посмотрев в сторону Зои. Анжела была той самой новенькой из костюмного цеха — молоденькой и ловкой миниатюрной брюнеткой.

Зоя, злая, отвернулась к окошку. Продюсер Ника ткнула её в плечо и сделала знак «посмотри в телефон». Зоя опустила глаза на экран:

Забей ты, все давно знают, что у неё роман с нашим фокусником[42].

Но это Зою не успокаивало.

Они остановились, как сказал водитель, «на биопаузу». На заправке Анжела попросила Виталика сфотографировать её под вывеской кафе «Вкусняшка». Позировала ему и так и эдак, тупая безмозглая вертихвостка. Потом пищала: «Только кинь фоты сразуууу». Уже в маршрутке Зоя заметила, как, выбирая фотографии для отправки, Виталик раздвигал кадр пальцами и рассматривал Анжелу в приближении.

Зоя объявила, что готова доплатить за отдельный дом. Сказала всем, что ей нужно уединение. Многие скосились неодобрительно: мало того, что богатенькая, так ещё и выпендривается.

Но Зоя не выпендривалась. Зоя просто хотела иметь возможность ночевать вместе с Виталиком, а в общем номере это было бы нереально. На тот факт, что из них двоих это ей не заплатят, а Виталик дом снимать не вызывался, она благополучно забила.

К счастью, Виталик снова переключил на себя внимание. Начал доставать девушек из костюмерного цеха вопросом, умеют ли они определять размер ноги на глаз. Среди них была одна особо суровая — Катя, некогда костюмерша Большого. Она ответила ему, явно с намерением показать, как Виталик достал её своей клоунадой: «Ну, у тебя сразу видно, что ножка маленькая, сороковой, наверное?» Виталик осёкся, замолчал, перестал заполнять собой эфир. Зое Виталика было ужасно жалко. Вместе с тем — приятно, что его хоть кто-то сумел заткнуть.

Впервые оказавшись на локации, Зоя поняла, что её служебный роман, видимо, встанет на паузу. Как там у Маяковского? Любовная лодка разбилась о быт. Съёмки проходили в крошечном поселке у чёрта на рогах. Там почти не было связи, а ближайшее кафе находилось в пяти километрах. Вода по расписанию. Холодная. А горячей вообще не давалось. В качестве туалета — дыра в полу, да ещё и на горе, добраться до которой можно, только вызвав служебную машину. А погода… Дождь, снег, ветер такой силы, что в конце первой недели его порывы развалили домик-декорацию. По утрам Зоя надевала на себя два слоя термобелья, флиску, брезентовые штаны, которые на третий день уже не пыталась отчищать от глины и грязи. Перед выходом из дома, Зоя оглядывала себя в зеркало и думала: вот он, лук-оберег от сомнительных половых связей. Страстью здесь и не пахло. Выжить бы.

Опыт работы сценаристом на площадке стал для Зои уроком, чтобы понять: не получится подстелить солому подо всё. По задумке, дело должно было происходить в мае, но погода не благоволила, и по картинке получался уверенный октябрь. Это создавало серьёзное неудобство: многие сцены были завязаны на «последнем звонке» и школьном выпускном. Пришлось в моменте переписывать огромный кусок, от чего в обычной жизни Зоя бы разоралась, а тут восприняла повинность благостно: значит, они сейчас с Виталиком будут вместе. Вдвоём. Сочинять.

Режиссёр каждый день повторял одно и то же: «Нахера тут столько текста в диалогах? Это всё надо без слов играть». И реплики вымарывали, и Зоя чувствовала, как это от неё самой отдирают что-то. А Виталик поддакивал — рад стараться. Говорил: «Давайте она тут лучше…» и далее действие на выбор: побежит, упадёт, разобьёт посуду.

Всё, что угодно — лишь бы не говорить слова.

Виталик спрашивал Зою: «Зачем они всё время пиздят? У тебя, может, референс какой-то есть?» Зоя защищалась: «Хочу, чтобы было как в сериале „Сцены из супружеской жизни“». Он отвечал: «Боже, ну как смотреть эту нудятину. Обе. Что ремейк, что оригинал». Зоя спорила: «Ну или хотя бы как Фиби Уоллес Бридж[43] — делаешь смешно, смешно, а потом раз и херачишь драму». «Всё это бабство», — парировал Виталик.

Зое было страшно спорить с ними. Всё-таки мужики. Тем более режиссёр на съёмках натуры стал совсем неприятным. Много пил, кричал, держал группу в страхе.

Зоя взяла со стола подшивку листов сценария, исчёрканную Виталиком. Залюбовалась каракулями. Виталик это заметил, и, чтобы не выдавать сантимента, Зоя отшутилась: потрясла бумажками, мотнув головой в сторону горы, где располагался туалет.

Сама же пошла к реке. Холод стоял настолько дикий, что Зоя начинала пить коньяк в 12 дня. Обычно не пьянела, но тут чего-то расквасилась. В одной из серий была сцена погони: парочка школьников — Стас и Наташа — пытается убежать из дома, на лодке, по воде. А за ними на второй лодке гонится отец Наташи, но не один, а с семилетним Наташиным братом, потому что у того аутизм и его нельзя оставить. В какой-то момент лодки равняются, начинается драка, Наташа падает в воду, мальчик орёт от страха — короче, полный атас.

Зоя боязливо тронула речную воду и сразу же отдёрнула руку. Ледянющая. Зоя смотрела на заводь и думала, что это по её вине сейчас трое взрослых и один ребёнок будут натягивать гидрокостюмы и нырять в этот дубак. Зоя попыталась загуглить: «Температура реки N.», но угол связи на экране показал всего один зуб, которого хватало только на эсэмэски.

Иногда связи не было совсем. Поэтому некоторые члены группы давали ездившему в посёлок водителю записки с посланиями близким — чтобы тот, оказавшись в цивилизации, отправил их в виде смс-сообщений со своего телефона. Зоя тоже участвовала: сочиняла маленькие письма Сене, родителям, Ларисе. Виталик тоже отправлял как-то раз. Она бы, конечно, многое отдала, чтобы узнать содержимое записки и адресата.

Сеть нельзя было потерять, и Зоя написала Сене: «Сень, мож посмотреть, какая ща темп в реке N.?». Сеня ответила на удивление быстро: «Ты сэкономленные буквы на целовашки с этим своим решила потратить? 7 градусов».

Зоя знала, что ассистентка второго режиссёра пережила нервный срыв, пока искала гидрокостюмы для погружения в воду. Нужного размера не было нигде. Агент актрисы, игравшей Наташу, настаивал исключительно на девятке — то есть костюме толщиной 9 миллиметров, который подходит для температуры 10–12 градусов. Актрису звали Алиной, она была совсем малышка, 152 сантиметра ростом, и подходящий под её параметры костюм не находился. Сцену с лодкой Зоя дописала в самолёте, уже на пути из Москвы, а прилетев в Красноярск, она поняла, что тут тебе никакого столичного изобилия. «Девятки» в магазине не было, надевать более тонкую пятёрку или тройку капризная барышня отказывалась категорически. Истерила, мол, ей в холодное нельзя.

Ну ладно актриса. Поорёт и перестанет. А ведь на съёмках был ещё и восьмилетний мальчик. Он представлялся всем как взрослый: протягивал руку и говорил: «Георгий». А его мама, суетная и нервная, без конца спрашивала: «Гоша! Гоша! Ты сейчас точно хорошо играл?» Гоша не просто играл хорошо, он был героем: не жаловался, не канючил, даже на ночных сменах. Зоя смотрела на его мать и думала: как же это страшно — не иметь своих амбиций, а потом придумывать их для ребёнка.

По итогу гидрики нашлись на «Авито». Георгию подошел отлично, а Алина, увидев свой, закатила скандал. Заверещала: «Я сейчас буду звонить своему агенту!!!» Режиссёр ответил: «Угу, ещё тик-ток об этом запиши». Все засмеялись: отсутствие связи на локации было излюбленной темой для шуток с первых дней.

Продюсеры кое-как уломали актрису, но по итогу стало ясно, что с гидриком вышел косяк. Когда на Алину, игравшую тоненькую хрупкую школьницу, надели костюм, а поверх — её обычную одежду, «школьница» увеличилась в размерах, и на ней перестали сходиться пуговицы. У оператора на этом моменте случился припадок. Он кричал: «Мы зачем камеру к этой сраной лодке полтора часа гриповали?» Дублей платья большего размера костюмерный цех, естественно, предусмотреть не мог. Цеха́ на этом проекте вообще, мягко говоря, были не в контакте друг с другом. На интерьерном блоке как-то раз Алину одели во всё фиолетовое, из-за чего она сливалась с фиолетовым же кухонным гарнитуром.

Виталик занудел тогда:

не, ну мы не смонтируемся, скрипт[44] уже говорит, перебор по времени дикий, ты смотри, она же теперь похожа на шар, так нельзя, костюм — это первая реплика персонажа, давай уберём эту сцену с лодками, на фиг она тебе сдалась

Но он не мог понять. Что это красиво. Что это любовь. Что это отношеньки. Что Зоя тоже хочет, чтоб её кто-то украл и увёз по воде в закат.

На площадке скулила голодная уставшая псина — старая овчарка Лёля, которая в сценарии была сторожевым псом Пиратом. Зоя наклонилась к собаке и сказала: «Дай лапу». Зоя загадала себе, что, если Лёля даст лапу, у неё получится убедить всех оставить сцену, фильм полетит, они с Виталиком будут жить долго и счастливо, она в красивом платье однажды толкнёт речь на «Оскаре». Но Лёле, кажется, так надоели съёмки, что в ответ она просто улеглась на землю брюхом кверху.

Зоя расстроилась, но всё-таки спросила режиссёра, неужели никак нельзя по-другому? Режиссёр ответил:

— Только если товарищ актриса готова прыгнуть в воду без костюма. Под её ответственность. Я заставлять не буду.

Зоя делала вид, что не слушала их разговор — типа листала фотографии в телефоне. Она остановилась на кадре, сделанном вчера: Зое захотелось запечатлеть старательную позу бумщицы[45] Олеси. Зоя приблизила фото и увидела испарину на лбу девушки и прорывавшийся даже через термобельё напрягшийся бицепс правой руки. Зоя подумала тогда: вот у меня б рука отвалилась это держать. А потом: какой кошмар, столько труда, работает-то не хуже главной актрисы, а про неё никто никогда не узнает.

Зоя услышала краем уха, как Виталик уже начал фонтанировать идеями, предлагать продюсерам альтернативу сцены.

Нет, не отдам, решила Зоя.

Ей кровь из носу надо было, чтобы сцена случилась. Иначе это больше не её кино, а чудовище Франкенштейна, урод, продукт их с Виталиком идиотского ситуэйшншипа.

С дерзостью работает вот какая штука. Однажды ты понимаешь, что у тебя есть право на определённые вещи. Это право никто не может выдать, его можно просто без спроса взять. Вот и Зоя взяла. Она подошла к Алине, предложила ей хлебнуть из своей фляги и сказала: «Давай сделаем это, чтобы было круто, чтобы потом не было стыдно за фильм, чтобы показывать его с гордостью, вон Руни Мара себе брови сбрила, когда у Финчера играла, а тут всего две минуты в воде побултыхаться». Зоя говорила уверенно, манипулировала, брала на понт. Рисовала будущее: «Ты потом в интервью всем будешь про свой подвиг рассказывать». Зоя не знала этого наверняка. Но она взяла право быть дерзкой, и позволила себе эту ложь.

Алина выпила до дна и сказала, с ненавистью посмотрев почему-то на режиссёра, а не на Зою:

— Ладно, но только с одного дубля, у меня правда почки больные.

По итогу они сделали три.

Зоя смотрела на отважный Алинин заплыв, на курившего разочарованного Виталика, на ассистенток, которые, чтобы хоть как-то между дублями отогреть актрису, подносили ей кофе, чай, водку, свитер, шерстяные носки, ставили под ноги таз с кипятком. На оператора, оравшего: «Ёбаный насос, у вас там Сандуновские бани, что ли? Солнце садится, давайте живей».

К тому моменту Зоя не пи́сала уже шестой час. Но идти на гору в туалет и не думала. Ей хотелось быть свидетелем творящегося, ведь она в тот момент, если честно, впервые почувствовала себя немножечко Богом. Зоя опять не могла поверить, что это её жизнь. Что она на настоящих съёмках. Что в титрах будут её имя и фамилия. Что она наконец победила Виталика.

С ней такого ещё никогда не было:

своими глазами увидеть, как оживает её и ничей больше написанный текст.

Кроме кафе в пяти километрах от локации съёмок, добыть еды можно было в крохотном магазине. Дойти до обеих точек ногами было невозможно, поэтому два раза в день туда отправляли водителя со списком пожеланий от каждого члена съёмочной группы.

Как-то раз Зоя зашла к себе в дом, думая, что это на пять минуточек, просто погреться, но так приютилась в одеяле, саму себя ругая за то, что понаписала ночных смен, и теперь весь режим к чертям, что проспала вечерний заказ. Проснулась она от гомона группы, разбиравшей еду: съёмки напомнили ей утерянное со школы чувство трепета перед заглядыванием в пакет родителя, пришедшего из магазина.

Увидела в окно, как ребята разносят по домикам будущий ужин, и чуть не расплакалась от обиды и злости. Значит, поесть не получится. Катастрофа. Будучи голодной Зоя сатанела, теряла человеческое обличие и была готова бросаться на людей.

В дверь постучали. На пороге стоял Виталик, обвешанный сумками. В одной — Зоя приметила сразу — бутылка вина.

— Здравствуйте, питаться планируете?

Зоя растаяла.

— Проходи.

— А ты чего, на диете, что ли?

— Почему?

— Ну, Петровичу ничего не заказала.

— Да я заснула случайно.

— После вчерашнего немудрено, — хохотнул Виталик.

Зое стало приятно, что он помнит «вчерашнее», а значит, не стал отрицать их связь.

Он протянул ей пакет:

— Ну, я так и понял, заказал на свой вкус. Ты ж мясо ешь? Давай сообразим чего-то сейчас по-быстрому.

Зоя хорошо помнила тот вечер. Как, закончив с едой, Виталик начал раздеваться, без спроса залез в её кровать и сказал: «Ну, иди греться». К тому моменту Зоя была такой опустошённой из-за постоянного холода и спартанских условий, что по поводу приглашения не испытала никаких эмоций. Эмоций она не испытала, и когда Виталик объявил, что предохраняться им сегодня нечем.

— В экспедицию собрался и презервативы с собой не взял? Ты типа пессимист? — спросила Зоя.

— А чё сразу пессимист. Вдруг у меня все кончились. Может, я с утра, с Анжелкой уже покуролесил…

Зоя со всей силы двинула ему в плечо.

— Анжела с нашим «фокусником» вообще-то.

— А ты со строителем своим, тебе же это не мешает.

Зоя двинула ещё раз. Она уже трижды говорила Виталику, что они «со строителем» расстались.

Виталик плюнул себе на ладонь и полез Зое в трусы.

— Фу, мы что, школьники? Там же микробы.

— А что мне делать?

— Ну, возьми лубрик.

— Где?

— Так метнись кабанчиком в магаз, какие проблемы, — ответила Зоя, уже догадываясь, чем обернётся её дерзость.

Виталик резко накрыл ей рот рукой, и вошёл в неё грубо и зло, и Зоя почему-то не была против, что он с ней вот так — бесцеремонно, жёстко, по-животному, совсем непротокольно. Зое нравилось, что ей обладают, что она ничего не решает, что она чувствовала себя чьей-то, поддатливой, готовой на всё. Зое хотелось тогда, чтоб он её — этим грязным порнушным словом — поимел. Да и просто имел — во времени present continuous.

А вдруг тогда, в тот самый единственный раз, он меня и заразил

Заразил

Заразил

Заразил

Когда они закончили, чтобы разрядить обстановку, Зоя сказала:

— Надеюсь, у тебя нет сифилиса.

— Да хоть бы и есть. Быстрее сдохну.

Зоя резонно напомнила, что дохнуть нельзя, ведь им скоро сдавать новый пилот. А потом спросила:

— Кстати, про пилот. А эти наши товарищи сойдутся в конце?

Они лежали в кровати и обсуждали всё это — прямо как герои сериала «Большая секунда», думала Зоя.

— Да ёпт, ну сколько можно. Нет, не сойдутся. Это тупо. Скучно. Предсказуемо.

— Господи, а для тебя всегда скучно — когда люди друг друга любят и у них всё хорошо?

— Да, это мещанство. И это противоречит идее служения искусству. — Виталик, сказав это, закурил и рассмеялся.

— Опять постирония?

Виталик задумался:

— Да я уже сам не одупляю: где там пост, где мета. Где ирония, а где нет.

— Ну блин! Почему мы не можем их соединить? Пусть у зрителя будет хорошее настроение. Свет в конце тоннеля. Надежда. Там перед этим шесть серий абьюза и насилия, нужно вознаграждение хоть какое-то.

— Слюни.

— Нет, объясни. Почему они не могут встречаться по-человечески? Почему ему всё время надо быть загадочным, исчезающим? А ей — его ждать?

— Про неё — хз. А он боится потерять свою свободу. Женщина всегда это делает: посягает на свободу.

— Но ведь она ему нравится!

— Свобода?

— Хватит идиотничать! Женщина.

Виталик повернулся к Зое и ответил:

— Видимо, нравится не настолько сильно.

На следующий день Зоя сказалась больной, но на самом деле не могла найти в себе силы выйти наружу. Вечером попросила Нику отпустить её в Москву.

— Да езжай, конечно. Ты ж тут вообще забесплатно, — напомнила она Зое, как будто ей и без того не было паршиво.

Зоя сказала Виталику, что уезжает. Соврала, что позвали в жюри одного киноконкурса. Виталик прореагировал странно:

— Ну, понятно, ты ж у нас гранд-дама высшего света.

У Зои почему-то даже настроение поднялось. Завидует, что ли?

Зоя вернулась в Москву, и никак не могла придумать, чем себя занять.

Решила начать с возобновления привычки «10 000 шагов в день», про которую берлинская подруга Ира, любившая отрицать всё что угодно, лишь бы завязалась дискуссия, сказала, что это «разводка маркетологов». Зоя вышла на бульвар, вставила наушники, открыла «Яндекс Музыку». Увидела остановленную на середине группу «Интурист». Песня сохранилась в плеере с той самой ночи, когда случился их с Виталиком финальный разговор. Зоя развернулась и направилась домой. Ну, 137 шагов в каком-то смысле больше, чем ноль.

Зоя открыла приложение диктофона и включила записи тех встреч в офисе, которые они фиксировали в аудиоформате — чтобы участвовали все, и даже Зоя не отвлекалась на протоколирование и не выпадала из брейншторма. Зоя выискивала голос Виталика, отматывала куски с его репликами. Слушала, слушала, слушала.

Хорошо, что инстаграм удалила: якобы в целях сохранности психики. Не хотела, чтобы на глаза попадались сторис с красноярской «шапки»[46].

Особенно нехорошо Зое стало, когда на глаза попался кусок тарелки, которую били перед стартом (группа уносила оставшиеся кусочки с собой). Зоя взяла осколок, покрутила в руках. Провела по внутренней стороне ладони, потом ещё, потом ещё и сильнее, уже до настоящей царапины, и пускай, пускай, так тебе и надо, никчёмная ты тряпка, чмо, ничтожество, ни один мужик на тебя никогда не посмотрит, дура.

Она не могла перестать крутить в голове сказанное Виталиком. Видимо, нравится не настолько сильно. От этих слов было горько. И каждый раз, как только они всплывали в голове, Зоя думала, что вкус этот надо срочно забить чем-то помощнее: чипсы, пирожное, джин, водка, пойти в бар и надраться там как последняя сволочь, листать тик-ток семь часов без перерыва, всё что угодно, лишь бы выскоблить это из головы.

Идея произведения, которую можно кратко описать в одном-двух предложениях в формате «а что, если…?». Например: что, если наш мир — компьютерная имитация? Хай-концепт противопоставляется лоу-концепту — историям, которые так или иначе уже повторялись в кино или литературе, то есть они не являются новыми и уникальными. Часто затрагивают сюжеты о повседневной жизни и взаимоотношениях.

Она вспоминала один свой проект и работу на интерьерном блоке. Снимали в локации «квартира богатой женщины», в одной из башен Сити, и КПП[47] был составлен не хронологически, согласно ходу сюжета, а так, чтобы за одну смену разобраться со всеми сценами — для экономии на аренде. Зоя, кстати, ощущала, что это как-то неправильно: словно актёр теряет внутренний драматизм, когда события намешаны непоследовательно. Но кто бы её послушал. Получалось, что игравшая главную роль актриса за пять часов жизни успела выйти замуж, «подарить» накопления телефонным мошенникам, застать супруга за изменой, почти выкинуться из окна, воспрять духом, открыть бизнес и встретить нового парня. Хеппи-энд. Зое бы тоже хотелось так: скорее прийти в финал, где Виталик станет забытым жизненным обстоятельством. Убрать этот страшный привкус горечи. Но жизнь — не кино, и горечь можно было только прожить от и до.

Играть в нейтральность больше не получалось.

Оставалась признаться: да, я влюблена в не очень хорошего человека, с которым у меня ничего не получится.

И Зоя призналась. И позволила горечи быть.

И стала ждать, когда выветрится.

Сеня съездила на шаманский круг. Ей там сказали, что, оказавшись даже в малюсенькой интрижке, мы оставляем в ней куски внимания. Зоя задумалась: сколько кусков своего внимания она, получается, так безалаберно разбросала? Оно и понятно, что теперь тупит в экран и не может написать ни строчки.

Пришло сообщение от массажной студии, куда Зоя ходила, когда отваливалась спина: «Хотим напомнить, что наш диалог не был завершён». Вот бы и с Виталиком так можно было, подумала Зоя. И снова позвонила Сене, чтобы ныть ей в трубку: любовь выбивает меня из колеи, я не могу работать и спать, я могу только ждать.

Сеня отвечала: «Не можешь ты жить без воды и еды, а остальное можешь. Погнали на корайтинг[48]».

И они шли в кофейню, которую вообще-то терпеть не могли, но почему-то продолжали бывать там по привычке, закрыв глаза на очереди, неудобные низкие столики, высокомерных официантов, всегда остывшие яйца и дорогой кофе. Ели, болтали, затем открывали ноутбуки и начинали писать. Сеня начинала. Зоя преимущественно страдала ерундой.

Она стеснялась. Зое казалось, что они с Сеней с этими открытыми ноутбуками выглядят претенциозно (хотя по факту и не отличались ничем от обычных удалёнщиков). У Зои были проблемы с тем, чтобы признать себя пишущим человеком. В отсутствие корочки настоящего вуза, она до сих пор ощущала себя самозванкой в профессии. Оттого не могла и помыслить даже, как вслух произносить фразу «пойду попишу». Много пафоса, патетики. Хуже только сказать: я занимаюсь творчеством. Или: я человек искусства. Или постить в инстаграм прочитанные «умные» книги.

Зоя не могла работать. Она сдувала со лба лезущую в глаза чёлку (какая же всё-таки была плохая идея её отрезать). Иногда Зоя говорила куда-то в воздух: «Так странно, я до сих пор помню запах его пота». После перечитала всю их с Виталиком переписку от и до. Сеня подкалывала её, мол, ресёрч для будущего фильма, да? Зоя не нашлась что сказать. Это было так отрезвляюще и разочаровывающе — увидеть со стороны, какими большими и вдумчивыми были сообщения от неё, какими короткими и «на ходу» — от него. Как явно он хотел отдалиться, не подпустить Зою к себе. Она тонула в фантазиях «мы творческая power couple». Представляла себя и Виталика, держащихся за руки, на премьерах в «Октябре». Читая, как режиссер «Анатомии падения» Жюстин Трие отвечает на вопрос «Сценарий о крушении отношений вы написали вместе с мужем Артуром Харари. Это что, автобиография?», Зоя думала: мы бы тоже так с Виталиком могли — работать вместе и раздавать интервью. Ещё думала, что своего мужа героиня фильма всё-таки тюкнула. Такие у Зои в то время были настроения.

Когда у Сени получалось пристыдить Зою взглядом, та начинала вяло ковырять файлы. Чтобы делать вид, что по-настоящему работает, Зоя шарилась по папкам с домашками времён учёбы. Думала, найдёт вдохновение в старых работах.

Одна заявка показалась ей совсем незнакомой: Зоя не помнила, что писала сценарий про сотрудницу коллекторского бюро Асю. Зоя принялась читать документ с интересом и чуть не упала со стула, когда увидела, что возлюбленного героини звали Виталием.

— Сеня, ты не представляешь, что я нашла!

Сеня выслушала. Сказала: «Вау, невероятно». Потом себе под нос добавила: «Вот тебя мотает, конечно». И продолжила бить по клавишам.

В конце Зоиного сценария Ася и Виталий расходились. Увидев это, Зоя торопливо начала стирать строки, посвящённые расставанию. И зачем-то приписала: «Герои сошлись и через месяц поженились».

(Не будем осуждать Зою. Мы все были там.)

С чувством выполненного долга Зоя отправилась на кассу взять ещё кофе. В очереди к бариста она услышала разговор двух подруг. Одна была явно мудрее и прошареннее в жизни, а вторая — ранимая, тонкая, совсем цветочек. Прямо как они с Сеней. Мудрая сказала «цветочку»: «Ты понимаешь, что влюблённость — это в первую очередь о тебе, а уже потом — о нём?»

Как просто, подумала Зоя.

И записала эти слова в заметку, куда сохраняла реплики для будущих персонажей.

Но персонажи не рождались.

Когда Зоя садилась за сценарий полного метра, она не сливалась с идеей, не летела в потоке, не забывалась в придуманном мире. Это была никакая не работа, не труд, не творчество. Это было пусть и «продуктивное», но выжимание букв из себя. Зоя пыталась обманывать мозг не применимой к миру творческого математикой. В духе «сценарий полного метра — это 90 страниц. Если написать за три месяца, значит, делим на 90, получаем одну страницу выработки в день». И Зоя писала эту страницу в день. И выходила какая-то туфта.

Зоя никогда не понимала смысл слова «прокрастинация». И знала наверняка, что кто угодно может сделать что угодно при должном количестве попыток. При всём при этом Зоя считала себя ужасно ленивым человеком. Она узнала это ещё во времена работы в банке, когда заметила, что с любой новой задачей справлялась по одной и той же системе: не откладывая дольше, чем на десять минут, чтобы не мозолила глаза и чтобы скорее от неё избавиться. К тому же выполняя её сразу идеально — так точно не придётся переделывать.

Такой подход был эффективным на тех работах, где от человека требовалось усилие мозга, а не сердца, но ведь без сердца не написать кино. Поэтому в какой-то момент Зоя признала, что, если бы она не приклеивала ежедневно свою задницу к стулу, с чем справлялась на раз-два-три, а просто валялась бы на диване, выхлоп был бы схожим.

Она совсем не узнавала себя. Часами не могла написать и слова из страха «А вдруг это разнесёт BadComedian»? Думала обо всех знакомых, которые пишут дебюты годами, показывают продюсерам, переписывают и всё равно — ничегошеньки. Перестала интересоваться фильмами, которые вышли на «Санденсе» в этом году. Совсем забросила свой любимый мамблкор[49]. Зоя любила такое кино — минимум действия и максимум пространных диалогов замученных жизнью в мегаполисе миллениалов. В каждый экзистенциальный кризис — обязательный пересмотр «Смешно, хаха» и «Милая Фрэнсис». Зоя уже выучила описание «Смешно, хаха» на «Кинопоиске», столько раз она его смотрела:

Главная героиня Марни закончила колледж, но не может найти работу и развязаться с дурацкими бойфрендами.

Вот такие сценарии хотелось делать Зое, и становилось несколько страшно от того, что Виталик, вполне вероятно, был прав, и заниматься ей до конца своих дней коммерческой хернёй на заказ, думать о том, как поизящнее натянуть хрон, чтобы серия-филлер не выглядела совсем стыдобой, и сочинять очередную ставку поинтереснее, чем болезнь близкого родственника главного героя.

У Зои словно не осталось сомнений в том, что планку выпущенного сериала ей не перепрыгнуть. Что она так и будет всю жизнь работать в авторской, писать сериалы с крючками один посредственней другого. Что идея полного метра не придёт к ней никогда. Что она сделает только хуже. Что всё отныне будет идти только на спад. Говорят иногда: о, ну это группа одного хита. Вот и про Зою так скажут.

Страх следующей вершины — кто-то ведь придумал эту глупость. Нет же, в сущности, страха следующего супа, следующего глиняного горшка, следующего ремонта, следующей работы, следующей любовницы. А страх следующего фильма зачем-то есть.

В какой-то момент Зоя так устала от опасений налажать, что даже решила перед самой собой не изображать рабочий процесс. Не открывала файл со сценарием. Просто проживала внезапную межпроектную паузу, пытаясь заполнить её чтением книг и шатанием по городу.

Иногда Зоя думала: а может, я и писать-то не люблю? Может, мне это не надо? Может, я наромантизировала себе красоту этой профессии? Может, это ответка на годы, проведённые в скучном офисе? И зачем в таком случае страдания? Мне ведь, если быть честной, не стать Тарковским.

Надо иметь некоторую смелость принять тот факт, что ты — художник среднего пошиба. Второго ряда. А то и третьего. Крепкий. Мастеровитый. Умелый. Но не великий и не гениальный. Что делаешь ты пусть и качественный, пусть даже и неглупый, но всё-таки — мейнстрим. И Зоя, которая столько времени провела в компании Виталика, жившего в дихотомии «либо великое, либо никак», всё не могла эту смелость в себе найти.

Так бы Зоя, наверное, и страдала, не позвони ей Ника. Она всегда так делала: сразу звонила, без расшаркиваний и вежливых вопросов «Наберу?». Презирала условности. Причём звонила не в телеграме, а на мобильный.

Ника позвала Зою что-то «разогнать».

— Ничка, я не могу, я совсем расклеенная, — ответила Зоя.

— Ничего не знаю, завтра выходишь. Виталика не будет, он вообще от нас ушёл.

— Как ушёл? — спросила Зоя, не понимая, что чувствовать в моменте: радость, облегчение или печаль от того, что получает новость последней. И вообще — её получает.

— Да откуда я знаю, сказал, в другое место позвали. Дюдик[50] какой-то писать.

Потом помолчала и добавила:

— Додик ушёл писать дюдик, — и заржала, как умела только Ника.

— Но ведь он…

— Зой, мне, если честно, насрать на твоего Виталика. Я даже имя его слышать не хочу. Он мне и так все нервы вытрепал в Красноярске. Свалил, вот и слава богу.

Она отключилась. Через пять минут прислала клип на песню «Карусель» Любви Успенской. И написала: «Это увлекательный был аттракцион. Всё.»

Она всегда ставила пробелы перед точкой. А ещё писала не «чё», а «чо» — через о.

Зоя включила песню.

Манит, манит, манит карусель в путешествие по замкнутому кругу.

Ну да.

Через несколько месяцев после монтажа Ника отправит ей ссылку на просмотровку пилота того сериала, что они снимали под Красноярском. Зоя первым делом отмотает сначала до заставки, потом до финальных титров. И там, и там:

Авторы сценария: Зоя С., Виталий Ф., …

Эх, как же он разорётся небось. Даже жаль, что не увижу живьём, подумает Зоя.

И напишет Нике: «тупо лучшая. спасибо тебе за всё».

Ника напишет в ответ бумерский подмигивающий смайлик.

Женская солидарность.

— 7 часов до получения результатов анализа

Экран моргнул уведомлением почты. Зоя бросилась к телефону в надежде, что это письмо о готовности анализов. «Хотите сдать другие анализы, С.?», по-армейски, обратившись по фамилии, спрашивала тема письма. Кажется, логотип лаборатории этой медицинской сети разработал Колян, бывший Иры. Тот ещё любитель злоупотреблять служебным положением. Например, когда Колян делал фирстиль[51] для другой группы лабораторий, смотрел по базам анализы разных знаменитостей. Так, на вечеринках компания Зои узнавала о том, что у рэпера N. — низкое железо, а комик L. «недавно проверялся на гепыч». Когда Зоя слушала эти истории, она не думала о том, что Колян занимается чудовищным вторжением в частную жизнь; просто смеялась со всеми. Теперь Зое страшно и самой стать жертвой Коляна. В том, что Колян пристально следит за подругой бывшей девушки, с которой они расстались сто лет назад, у Зои сомнений не было. Зое казалось, что окружающие только и делают, что думают о ней.

Зоя вновь начала примерять диагноз на себя. Фантазировать, как заплачет, когда увидит положительный результат. Как будет решать, кому звонить сначала: Сене или родителям (конечно, Сене). Как ей придётся написать Яну, Андрею и Виталику (ну вот, теперь появится достойный повод).

Зоя прикинула, какой пост она сделает во всех соцсетях, пройдя все положенные стадии проживания горя: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Нужно что-то в меру патетичное, но не без юмора: чтобы никто не посмел ей сострадать. Чужой жалости она не вынесет. Сама себя будет жалеть. Ежедневно. Сокрушаясь, что вот так расплатилась за три минуты удовольствия. Так ей и надо, грязная шлюха.

Зоя снова зашла в инстаграм, и её сразу уже встретила страница той самой Насти, чьи рилсы о ВИЧ она смотрела днём. Ничего удивительного: на этом профиле закончился её предыдущий сеанс скроллинга. Но Зое замерещился очередной намёк вселенной. И вместо того, чтобы остановить раскачивание паники волнующей информацией, Зоя снова проваливалась в профиль Насти.

Там — видеонарезка спектакля «15 172». Зоя прочитала описание:

«15 172 — порядковый номер, который режиссёр, хореограф и танцовщик Ильдар Алекбаев получил в СПИД-центре, узнав о своём статусе. Этот номер означает, каким по счёту заражённым человеком он является в Республике Татарстан. Всего 50 минут, а такая мощная история человека с открытым лицом — о страхах, стигме, о всех нас. На разрыв аорты».

Танец артиста заворожил Зою. И его мускулистый торс, если честно, тоже. Появились некоторые ощущения в низу живота. Интересно, у него есть девушка? — подумала Зоя.

Все мысли только о мужиках. Опять. Всегда. А человек тут вообще-то искусство делает.

В ночи на почту наконец упало письмо, уведомляющее о готовности анализов и предупреждающее, что результат можно забрать только лично и с паспортом. Зоя загуглила время работы: лаборатория откроется только в семь утра. Значит, ещё несколько часов сходить с ума.

Сначала Зою взбесил идиотский порядок доставки анализов. Почему их просто нельзя прислать на почту? Почему нельзя, чтобы было так, как ей хочется? Она пила пустырник и пыталась заснуть, но вместо этого гуглила картинки людей в терминальных стадиях СПИДа.

Иногда открывала заметку — ту самую, где собрались Ян, Андрей и Виталик. Почему, ну почему ни у одного из них не спросила справки? Если со мной без презерватива, то со всеми остальными до меня, наверное, тоже без него?

— 2 часа до получения результатов анализа

Почти шесть утра. Анамнез — следующий, прикинула Зоя:

— моей жизнью управляет цвет трусов;

— я не умею жить без мужчин;

— может быть, у меня ВИЧ.

Зоя вспомнила о тёте и о том, что чуть не убила её своим фильмом. И подумала: а может, так мне и надо, пусть найдут. Будет искупление.

Направилась к гардеробу, отыскала на дальних полках разную одежду, заклеймённую «несчастливой» — за то, что в день её носки с Зоей случались неприятные вещи. Надела на себя, всю сразу. Накрасила глаза, опять же в «несчастливом» порядке. Не то, чтобы есть перед кем красоваться, просто надо совершить всю последовательность действий не как обычно. Посчитала количество украшений на себе: их шесть, значит, надо снять кольцо, чтобы количество стало нечётным (Зоя думала, что это к несчастью).

Зоя вышла из дома и направилась к лаборатории по «неправильной» стороне тротуара. В трёх свитерах было жарковато даже для декабря. Но ради искупления можно и потерпеть. На дороге Зоя увидела мёртвую кошку, уже не оставляющую сомнения о наличии вируса в Зоиной крови. У Зои навернулись слёзы: жалко животное, жалко себя.

Настало время телефонного звонка.

— Ты совсем больная? Я сплю.

— Не знаю, а вдруг правда больная…

— Господи, да нет у тебя СПИДа, прекрати.

— А вдруг есть…

— Тогда лучше узнать об этом сейчас, а не когда ты начнёшь умирать от туберкулёза!

— У меня столько простуд было за последние полгода. Там ещё в симптомах ночное потение…

— Ещё бы. Ты спишь в пяти одеялах с батареей на 25 градусов, а в минус двадцать ходишь в тонком пальто. Ложишься спать в четыре утра. Жрёшь говно всякое. Тру крайм этот свой слушаешь. Все болезни от нервов, ты знаешь?

— Вот! Я не пойду забирать анализ, умру, как Фреди Меркьюри. А пока просто буду жить на полную катушку!

— Это типа на диване смотреть тик-токи?

— Ты очень злая, Сеня.

— Сейчас семь утра, Зоя.

— Ну проснись, ну, пожалки, выпей кофе, поговори со мной, поддержи меня, пока я буду идти в лабу.

— Боже, ну ладно, сейчас.

Послышался плеск воды, звук кофемашины, кряхтение, мат, чирканье зажигалки.

— Давай я не пойду, и просто с этого дня начну жить, как будто у меня очередной новый день — последний? И умру как рок-звезда.

Сеня зевнула.

— Не, Зой, ты точно идиотка. Ты вообще понимаешь как умирают люди в терминальной стадии СПИДа? Скинуть тебе картинки? Там нет ничего красивого, поверь мне.

— Нет! Молю, нет! Я уже вчера насмотрелась…

Замолчали.

— Ты идёшь?

— Иду-иду.

— Вон, вспомни, Саманта тоже боялась. И ничего.

— Я люблю тебя, Сенечка.

— И я тебя.

Зоя пришла к лаборатории, опережая открытие, и обнаружила лишние сорок минут, с которыми нечего делать. Пошла в круглосуточную кофейню, где сидела вчера после того, как сдавала кровь. Взяла кофе, но не смогла сделать и глотка. От шепчущихся бариста долетал смех и слово «похмелье». Зоя не обиделась. Да, она плохо выглядит: она давно не ела, давно не мыла голову, давно не чистила зубы и давно не спала. Отстаньте все от неё. Ей скоро умирать.

В качестве подтверждения этой истины появившийся за стойкой менеджер начал отчитывать стажёра:

«Я же сказала: не сюда, а вот сюда жми, на „спид“!»

Зоя вздрогнула. Ей уже без разницы, что речь про кнопку SPEED на кофемашине, меняющую скорость помолки зерна.

Бариста, видимо сжалившись над Зоей, спросил: «Какую музыку хотите? Мы вам любую поставим».

Зое пожала плечами, но предложила: «Давайте Земфиру». Бариста вбил что-то в телефон, Зоя зажмурилась. Ей страшно услышать:

Я сняла наушники, слушала ветер

В открытые двери пустой маршрутки[52].

Заиграли «Ромашки».

Зоины мысли прервало сообщение от Ларисы.

Зойка ты чего пропала. Когда приедешь к нам? Три недели не ела жареной картошки, потому что врач запретил. Хвали меня!

Зоя отправила в ответ одобряющие смайлы и выбрала старое селфи, где улыбается. Отправила Ларисе с подписью: «Тётик, всё хорошо, живу, работаю, тусуюсь. Береги себя».

Без двух минут. Зоя вышла из кофейни. Переступила порог лаборатории, надела бахилы, протянула на ресепшен паспорт, в тайне радуясь, что сегодня смена новой ресепшенистки, а не той, которая вчера справедливо наорала на Зою по телефону за навязчивые звонки с вопросом: «А почему так долго?».

У меня ВИЧ. Девушка с ресепшен заклацала по клавишам длинными ногтями, вбивая Зоино ФИО. У меня ВИЧ. Нахмурила брови. Ну это точно: там что-то страшное написано. «У вас ошибка тут в серии и номере паспорта, исправим?», — спросила девушка с ресепшен. Зоя готова завыть. Ей всё равно на ошибку, у неё же ВИЧ. Ну исправьте, ответила Зоя тоном, чтобы было понятно, как девушка её раздражает. Девушка продолжила клацать, потом отсканировала паспорт, потом много раз пощёлкала мышкой. Всё это очень долго. У меня ВИЧ. Готово, сейчас распечатаю ваш анализ, сказала девушка. Да а чего его печатать, я и так знаю, что у меня ВИЧ.

Наконец Зоя заметила, что принтер начал рожать листок с её анализом. Машина издавала ритмичные звуки, выдавая сантиметр за сантиметром вердикт Зоиному будущему.

у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ у меня ВИЧ

Зоя взяла из рук девушки листок.

Зоя поблагодарила девушку на ресепшен. Прямо в бахилах вышла на улицу, шарахнула дверью, прислонилась к стене и сползла по ней на асфальт.

История с совершёнными «наоборот» ритуалами перед походом за результатом как бы намекнула Зое: кажется, цвет трусов и порядок их надевания всё-таки не влияют на её жизнь. Зое понравилась эта мысль. И она стала носить «несчастливые» вещи. Сначала не рисковала, выбирала на сто процентов безопасные мероприятия: встречи с Сеней, поход к терапевту, шоппинг. Небо не падало, Земля не сходила с орбиты.

И всё же с магическим мышлением нужно было что-то глобально решать. Особенно чётко Зоя поняла это после того, как купила на «Озоне» набор свечей, заряженных на любовь. В комплекте было три вида: одна на страсть, вторая на нежность, третья на что-то ещё. Они отличались по оттенкам — от бледно-розового до насыщенно фиолетового. Для усиления эффекта в инструкции предлагалось скрутить их в косичку, и поджигать не по одиночке, а вместе. Зоя скрутила и зажгла. Смотрела на пламя и говорила: давай, давай. Потом потребовала внимания стиральная машина, которая уже давно привыкла самостоятельно перемещаться по Зоиной ванной. Зоя вернула машинку на место, рассортировала бельё, вернулась в комнату — а там повалившаяся на бок косица из нежности, страсти и чего-то ещё и кофейный столик в огне.

Ну ё-моё.

Зоя вспомнила, как пару дней назад ответила на Сенино сообщение «От меня вот любовник ушёл» возмущением. Типа: да как он мог, сволочь, мудак, пусть у него случится понос. А Сеня записала ей в ответ кружочек, в котором смеялась и объясняла, что ушёл в смысле не на всегда, а просто на работу.

— Зачем ты видишь в каждом слове что-то ужасное? — спросила Сеня.

А Зоя не знала зачем. Она открывает Google maps, и на месте района Миуссы ей мерещатся «Минусы». При виде формулировки «текст о вине» она думает, что текст о раскаянии, но никогда — что он о совиньоне или кремане. Если в англоязычной статье попадается слово cancer (с английского — рак), первым делом на ум всегда приходит диагноз, но не знак зодиака. А недавно по дороге к стоматологу увидела вывеску нового магазина ламината. Зоя шла мимо вывески медленно, буквы открывались ей одна за одной, как в «Поле чудес», она читала про себя: «В-з-г-л-я-н-и н-а п-о-л и-н-а-ч-е». После «иначе» даже остановилась. «Иначе» требовало угрозы. Иначе что? Иначе умрёшь? Иначе собьёт машина? Иначе тебя ограбят? Даже в сокращении «с.з.» Зое виделась скучная «самозанятость». Сенька бы вот точно прочла как «сайт знакомств». Недавно Зоя слушала подкаст с Романом Кантором, где обсуждался сериал «Анна К.»[53] — Роман шутил, что встречал в зарубежной прессе идиому «Train wreck», означающую полную неудачу, провал и катастрофу. Зое на полном серьёзе подумалось во время прослушивания, что проект заморозили не из-за всего случившегося в 2022 году, а потому что режиссёр докаламбурился про поезд в контексте толстовского финала.

Откуда это? Необъяснимый припадок тревоги, когда долго смеёшься, а потом чувствуешь: надо остановиться, а то потом… плакать будешь! (Голосом бабушки.) Припадок этот — как больничная капельница. Кап, кап, кап. Растягивается на минуты, часы, особенно вечерами.

Ну как — откуда.

Мама вот никогда не стирает постельное бельё, на котором Зоя спит во время визита в отчий дом, пока не получит по прилёте «приземлилась». А на каждый Новый год в зависимости от выпавшего по китайскому гороскопу животного, говорит: «Ох и клюнет нас петушок. Ох и укусит нас змея. Ох и облает нас собака». Как-то был год Лошади. Зоя спросила с надеждой: но лошадь-то чего сделает? Лягнёт, уверенно ответила мама.

Во что ещё верила мама? В то, что, если зашить на себе одежду, потеряешь память. А если уронишь на пол нож, то придёт мужик (постучишь об пол трижды — не придёт). Будешь считать деньги на ночь — станешь нищим. То же самое, если свистеть. А во время родов держи все двери и ёмкости открытыми. И только попробуй передать вещь через порог. Или того хуже — вернуться за забытой вещью и не посмотреться в зеркало.

Однажды Зое попался рилс, в котором мужчина делился лайфхаком — брать 14 место в 13 купе 13 вагона, так с наибольшей вероятностью поедешь один. Ну-ну, подумала Зоя, вспомнив, как однажды, сильно опаздывая в аэропорт, отменила такси, потому что номер машины был 666.

Ещё Зое пришло на ум, как однажды её маме передавали посылку из Москвы, какие-то вазы из модного тогда магазина «Красный куб», до ассортимента которого мама была охочей — вещи оттуда казались ей оригинальными и не такими, как везде. Ваза приехала треснувшей, за чем последовала трёхдневная истерика с воплями «я проклята я проклята я проклята» (она так и не отошла от истории с умершей после родов Зоиной сестрой). Зоя никогда не сомневалась в своей любви к матери, но признавала, что любить и принимать её в 30+ было проще, чем в пубертате. В пубертате же ей бесконечно приходилось угадывать материнское настроение: его ни в коем случае нельзя было испортить.

Зое давно не нравилась взращённая терапией мысль искать корни проблем в ошибках воспитания, перекладывать все беды на семью. Это всё ясно и понятно. Жить-то надо как-то сейчас.

Терапевт часто спрашивал Зою: «Зачем вам тревога?» Зоя злилась на это «зачем», предполагавшее умысел, интенцию, корысть. Она что, ненормальная — намеренно себя накручивать? Потом Зоя попробовала нарисовать на листе бумаге кривую эмоций в каждом приступе. После каждого пика, на котором становилось ясно, что загон был бессмыслен (в квартире нет пожара, анализ на ВИЧ отрицателен, нет, её не уволили), появлялась одна и та же радостная, спасительная мысль: «Фух, слава богу, пронесло».

И это «фух» дарило такое количество кайфа, что на качелях тревоги было не западло раскачиваться и дальше; сильней и сильней.

В какой-то момент Зое начали попадаться астрологические видео про то, как правильно проживать грядущий год. Женщины в этих видео предрекали, предупреждали, пророчествовали. В основном неприятное. И Зоя помаленьку напрягалась. В скором времени был запланирован старт проекта, к которому Зоя должна была впервые подключиться как глава сценарной комнаты; фокусы китайского гороскопа были ей совершенно не на руку. Чем больше Зоя задерживала своё внимание на видео про риски года, тем больше их прилетало в её ленту. «Это же просто механизмы предложки инстаграма», — скажут в ответ одни. «Заканчивай сидеть в соцсетях», — ответят другие. Моему проекту хана, думала Зоя.

Ещё Зоя думала: этот год — високосный. Драм в нём случилось столько, что статус несчастливого он оправдал. А сколько хорошего в нём произошло — это мы учитывать не будем.

Зоя решила загуглить катастрофы и эпидемии, случившиеся в високосные года.

Получилось:

1812 — Отечественная война

1908 — падение Тунгусского метеорита

1912 — «Титаник»

2020 — коронавирус

Зоя вспомнила банковское прошлое и решила (для справедливости) подумать о страшных событиях, случившихся вне високосных годов. На ум приходило частное: смерть дедушки (2021), первое увольнение (2018), измена в долгих отношениях (2015), депрессия (2013). Загуглила «историю».

1945 — Хиросима

1986 — взрыв на Чернобыльской АЭС

2001 — 11 сентября

Зоя посмотрела на блокнотный лист. Кажется, до неё дошла очевидная истина: за событиями из обоих списков стоят не узоры дат и случайности.

За ними всегда стоит человек.

И Зоя наконец приняла эту самую истину — но не мозгами, а сердцем.

Такой пост Зоя повесила в своём телеграм-канале. Если честно, из соображений намекнуть свободным подписчикам мужеского пола, что она в поиске. В этот же день скачала Twinby[54] и написала под парой эффектных селфи: «сценаристка с необъяснимо низким рейтингом в Яндекс Такси». Заскринила и скинула Сене, чтобы та одобрила подпись в анкете.

Сеня ответила: «Тебе б в себя прийти. Может, отдохнёшь от отношений?»

Зоя артачилась. Говорила: «Зачем ты пропагандируешь мне сингл-лайф?»

«Сингл-лайф? Так пишут в интернете? При чём тут пропаганда. Я предлагаю тебе не жить отложенной жизнью, пока ты одна!» — парировала Сеня.

Отдохнуть от отношений.

Зоя никогда не понимала смысла этой фразы. Для неё это всё равно что «отдохни от еды» или «отдохни ото сна». Будучи впервые за долгое время предоставленной самой себе, Зоя наконец начала много думать. Вспоминала юность. Была ли она хоть раз после восьмого класса без бойфренда? Нет, не была. Даже когда бойфренд не особо нравился, терпела, ждала, когда появится новый «вариантик». А пока не появлялся, не уходила.

Да это со школы ещё началось. Ей в школу ходить было интересно, только если нравился мальчик. Как-то раз Зоя подслушала разговор бабушкиных подруг: они обсуждали духи с чем-то под названием «феромоны». Со слов подруг было ясно, что эти штуки, «феромоны», заставляют мужчин влюбиться в тебя. И Зоя пшыкалась духами, как бы втайне от всех. И пахла, 12-летняя, тяжёлым сладким вонючим «Пуазоном».

С тех пор и не умела быть одна. И после разрыва с Виталиком, на поиске пары Зоя, если честно, помешалась.

Недавно Зоина бывшая одногруппница Карина позвала всех на отвальную вечеринку перед эмиграцией в Израиль. Одной из активностей вечера было коллективное составление записок с желанием — чтобы Карина могла оставить их в Стене Плача. «Сформулируйте желание заранее, компактно», — попросила всех в чате. А кто-то грустно пошутил в ответ, что тут и формулировать особо не надо, потому что желание сейчас у всех понятно какое.

Отвальная прошла уютно: пили водку, ели блины, слушали «Батарейку» и почему-то «Меня ты поймёшь, лучше страны не найдёшь» Агузаровой. Про коллективное написание пожеланий не забыли. Это была трогательная сцена: 15 человек разной степени алкогольного опьянения, склонившись над столом, пытаются уместить на крошечной бумажке площадью три сантиметра нечто, во что уповают, верят, на что надеются.

Ей было стыдно, да, ужасно стыдно, но всё-таки в её вишлисте для Всевышнего значилось не глобальное, альтруистичное. А камерное, эгоистичное:

встретить ЕГО.

Какого-нибудь там абстрактного ЕГО.

В Зоиной ленте всё чаще стали попадаться материалы об одиночестве. Она читала с интересом, иногда переходила по ссылкам в источниках статей американской прессы, благо язык позволял. Зоя заметила, что там жалкому и драматичному понятию loneliness пришёл на смену весь из себя самодостаточный singlehood[55]. Ещё Зоя обнаружила, что многие коучи советуют людям без отношений написать письмо, в котором изложить чёткое видение: какой будет жизнь, если ты никогда не встретишь своего человека. Ответ «ужасной» или «грустной» не принимается. Важно прописать всё в подробностях — быть может, даже в бытовых. По задумке предлагающих практику, это письмо станет своеобразным костылем, опорой для понимания, что мир не рухнет, что автор останется сам у себя, что всё может сложиться интересно. Чем больше подробностей, тем проще это принять.

Зоя попробовала написать письмо, но всё внутри сопротивлялось. Затея казалась бессмысленной. Жизнь в одиночестве не виделась трагедией. Она просто не виделась. Вообще.

Да и чего удивляться: большинство песен, фильмов, книг, исследований ставят в центр модель жизни в паре; делают её главенствующей формой близких отношений. При этом одиночество будто противоречит нормальному укладу жизни, одинокий человек, равно как толстый или небогатый, — явно плохо постаравшийся и оттого проигравший в какой-то сфере жизни.

Одиночество — это словно нечто временное; с оттенком «лучшее впереди». Всегда держишься за веру, что будет иначе. И оттого это временное воспринимается как подготовка к — а вот теперь реально настоящему и взрослому! — этапу жизни. Зоя не раз замечала, что разговоры о чьём-то разводе, разделе имущества или, напротив, свадьбе зачастую заслуживали куда больше внимания, чем обсуждение проблем одиночек.

Одиночка.

О, какое страшное-страшное слово.

Зоя стала настолько одержимой в ожидании новых отношений, что и не заметила, как на вечеринках говорила только об одном. И каждый выход куда угодно — с надеждой на встречу с ним. Её спрашивали, что она сейчас пишет, или говорили: «Поздравляю с премьерой…», а Зоя отвечала: «Да подождите, это неинтересно, вот тот красавчик…» Когда Зоя шла на рабочее интервью, фантазировала о том, как романтично будет, завяжись у неё сейчас с консультантом проекта роман. Однажды она увидела тред под новостью «Гречанка дважды подожгла лес, чтобы познакомиться с пожарными и пофлиртовать с ними». Там писали злые насмехающиеся комментарии. А Зое было так жаль героиню заметки. Она испытывала к ней столько сочувствия. Да, женщина явно отлетела в своём безумии. Но как же это безумие было понятно Зое.

Зоя стала часто вспоминать прошлый год, ностальгически. Андрей приезжал к ней по четвергам — чтобы вместе посмотреть новую серию «Слова пацана» под приготовленную им же еду. Потом они листали рилсы, где Маратик говорил: «Мы теперь с улицы, а кругом враги», а Вова Адидас обвинял товарищей в том, что они «дрищи» и «не готовы все». Андрей засыпал за двадцать секунд, а Зоя высовывала голову в окно, под шедший снег, и в наушниках играла «Пыяла». И Зоя не помнила уже, что вообще-то с Андреем было приятно лежать только, когда он молчал, а когда он начинал говорить, ей хотелось сбежать. Зоя помнила только тепло человеческого тела, которого до зарезу, до ужаса хотелось. И как же сложно было вернуть себя к пониманию, что хочется совсем не Андрея, а в тот самый безопасный уют.

Зоя открыла свой блокнот для сценарных мыслей. И написала:

Себя недостаточно. Всегда кто-то нужен.

Зоя вдруг поняла, что громким заявлениям о том, как ей важно свободное пространство, грошь цена. Ей действительно было важно иной раз остаться одной, закрыться от кого-то. А вот когда закрываться было не от кого, оставаться одной было уже не просто неинтересно. Страшно.

В то время Зоя часами сидела в Twinby. Редко, но случались мэтчи[56]. На свиданиях с ними Зоя была дурацкой, совсем не собой. Это заметно и слышно — когда человек распространяет энергию страха. А как не бояться. Свиданию-то заламываешь ого-го-го какую цену, потому как каждый новый день приближает тебя к смерти в одиночестве.

Вернувшись после очередного пива с очередным невнятным типом, который никогда ей больше не писал, Зоя решила, что так жить нельзя. Поэтому, когда Сеня позвала на вино со своими коллегами, вместо привычного изучения мужской составляющей чата встречи и вопроса «А там будут симпы?» сказала: «Приду». Собираясь, Зоя как могла уговаривала себя идти без ожиданий. И это было правильно: мужики оказались так себе. Зато Зоя узнала, что, оказывается, на вечеринке можно весело провести время, не пытаясь на кого-то охотиться, а просто играя в бумажки на лбу. Зоя угадывала быстрее всех, а однажды и вовсе получилось с трёх вопросов: Я талантливая? (да) Я женщина? (да) Я жива? (да)

В метро Зоя получила от Сени сообщение: «В следующий раз позову других коллег-пацанов, получше».

Зоя засмеялась на весь вагон. И, бредя домой, повторяла:

я талантливая, я женщина, я жива.

А уже дома, Зоя вырвала из блокнота лист со строчкой «Себя недостаточно. Всегда кто-то нужен». Она написала на новом листе: «Я талантливая, я женщина, я жива».

Легко было применить к себе и другие определения: кокетливая, весёлая, трудолюбивая, амбициозная. Но вот счастливая — совсем никак, нет.

Зоя не понимала, почему. У неё живы родители. У неё есть друзья.

Неужели отношения — безусловная доминанта счастья?

Переключиться на что-то — так советовали Зое. И она переключилась, на работу. Нет, не на работу, на дело. Тонула в нём: не погибая, а с удовольствием. Начала по-настоящему ценить профессию. В частности, за то, что в ней разгон от стадии «я чмо» до стадии «я гений» занимает двадцать секунд, а плохое настроение исправляется нахождением удачного решения для сцены. Или приятным отзывом в крошечном телеграм-канале — от человека, случайно заставшего её короткий метр на эхе фестиваля[57].

Зое теперь хотелось иначе. И она стала бить себя по рукам, когда был соблазн схалтурить и придумать ленивый ход. Вызывалась доделать, не чтобы понравиться начальству — а потому что правда чувствовала: надо докрутить. Думала о том, как же уловить и передать на экране этот загадочный Zeitgeist[58]. Так, сама того не планируя, начальству она стала не только нравиться. Круче — начальство её стало ценить и уважать.

В коллективе её за это недолюбливали. Говорили, что Зоя душная. Раздирающе дотошная. Ну и пожалуйста. Зоя отчётливо поняла, почему преподаватели с курсов требовали от них усидчивости. Почему один из них отказывался принимать работу, если файл был назван не «Иванов_драфт 1», а «Драфт 1_Иванов». А другого можно было довести до истерики, если оформление было с тире («ИНТ. ШКОЛА — КАБИНЕТ ХИМИИ — ДЕНЬ»), а не с точками («ИНТ. ШКОЛА. КАБИНЕТ ХИМИИ. ДЕНЬ»).

Зоя поняла, почему такое задротство критически важно.

Раньше думала: всё, что у меня есть, — это усердие, дисциплина и терпение. Скукота. Теперь: всё, что у меня есть, — усердие, дисциплина и терпение. Повезло.

Зоя перестала хвататься за всё подряд из страха выпасть из обоймы. Поняла, что ей больше не подходит безумие формата «мы отсняли полфильма, но чё-то не то. перепишите так, чтобы не трогать уже отснятое». Ощутила, что обросла достаточным количеством знакомств и без работы остаться не получится. Стала внимательно читать договоры, чтобы не попасть в кабалу с тридцатью кругами правок, 347 драфтами и непрозрачной системой выплат в случае досрочного разрыва контракта.

Больше не бралась за предложения, ресёрч для которых ей был неинтересен (Зоя не хотела писать про врачей, подростков и стартапы). Отстаивала границы (никаких правок из кровати, до завтрака, после полуночи).

Поборола романтизированный в авторской среде блок белого листа — потому что знала, что от первого драфта впоследствии ничего не останется, всё будет переделано и переписано; так и чего тогда переживать? Научилась рушить, не прикипать к идеям, резать затянутое, перехитрив мозг: не просто command A + delete, а сохраняя в специальный файлик «помойка мыслей». Так было проще расставаться с текстом, зная, что он уничтожен не навсегда.

Однажды Зоя вообще позволила себе ответить на комментарий редактора «Это не в характере персонажа» — «Это я его придумала, и мне виднее, что в его характере, а что нет» (потом, правда, весь вечер думала: меня уволят, меня уволят, меня уволят). А вообще, заметила: если на правки реагировать не сию секунду, а после 8-часового сна, мир кажется менее ужасным.

Зоя начала мыслить «по-взрослому»: хотим сцену крутой погони, значит, ей будет предшествовать шесть «дешёвеньких» сцен. И оттого спокойно принимала просьбу «А перепишите в другом объекте, у нас денег нет». Стала хитрее: предлагала герметичные сериалы с минимумом локаций (потому что знала, что на такое скорее клюнет продюсер). Прочувствовала, почему схалтурить на старте, написав неподробный поэпизодник, — это выстрелить себе же в ногу.

Перестав ставить знак равенства между собой и текстом, Зоя научилась разглядывать в правке вдохновение, помощь. Стала видеть её как лайфхак для улучшения написанного. Говорила редактору, практикующему этичный принцип фидбэка «бутерброд с говном» и начинающему любой комментарий с похвалы: «Слушай, давай без этой херни. Рассказывай, что не так».

Зоя чувствовала, как крепнет в профессии. Перестала ощущать себя самозванкой. Обнаружила, что умеет делать вещи лучше других и даже лучше многих. Прорастало оно — чувство собственного достоинства.

Зоя заметила, что стал плавнее язык тела. Что она не бросается поднимать чью-то упавшую вещь. Что не стремится вставить реплику в разговор, лишь бы не повисала пауза. И похорошела, что ли, недоумевала Зоя, рассматривая в зеркале себя, ни на килограмм не изменившуюся и всё с той же корочкой розацеа вокруг носа.

Раньше жила с убеждением «У меня своих идей ноль, могу только разгонять чужое», — теперь полюбила работать одна.

Продюсер был настолько доволен Зоей, что доверил ей придумать тестовое в сценарную комнату для грядущего проекта и самой отобрать лучшие заявки. Зоя была польщена. В качестве задания она попросила написать любую мини-историю на трёх персонажей — чтобы не говорилось напрямую, кто кому приходится, но чтобы это было ясно из реплик и действий. Кроме этого, предложить два-три логлайна сериала, актуального для их продакшна. Пост о тестовом Зоя сопроводила текстом:

Продюсер остался в восторге. Сказал, что ему растёт достойная смена.

За ночь на Зоину почту упало больше сотни писем. Увиденное сначала вызывало воодушевление, потом — негодование, затем — бессилие. Почитав письма, Зоя поняла, что конкуренции наступающих на пятки новичков в профессии можно и не бояться. Ведь, чтобы соревноваться с лучшими из кандидатов, в целом не нужно было много смекалки. До ответного письма и рассмотрения тестового задания из сотни дошли пятеро, и, чтобы обогнать большинство, им хватило просто внимательно прочитать условия.

Остальным условия были не указ. Зоя поняла это, когда получила сценарии пятичасового полного метра без синопсиса и логлайна, задания с форматированием, не чищенным после чата GPT, sci-fi сериалов о покорении Марса (я же писала, что у нас нет денег на космос!) и десятки — о собачьих приютах, школьных лагерях (массовка! дети! животные! драки!), Москве 80-х, сцену «как в начале „Ла-Ла Ленда“» (где я вам найду столько машин?), славянское фэнтези и две истории «без монтажных склеек». Десятки героев присланных работ — «типичные менеджеры среднего звена», которые без конца «входят», просыпаются, видят сны, кидаются друг в друга едой и разбивают в авариях «порше панамера». Один танцует под песню Валерия Меладзе. Странно, что не Леди Гаги.

Особенно Зою восхищала прямолинейность кандидатов: многие просто присылали портфолио или ссылку на «Кинопоиск» и отказывались делать тестовое, предлагая на выбор одну из причин: «нет времени», «мне неинтересно работать с чужой идеей», «я не готов бесплатно», «мне лень» (дважды) и — самое любимое — «вы украдёте мою идею и выдадите её за свою».

Зое хотелось орать: казалось, что кандидаты просто издевались над ней, намеренно проигнорировав все условия. Сеня успокаивала: «Ничего личного, люди читают жопой, забей вообще». Зоя пыталась. Разослала почти сотню насколько это было можно вежливых отказов, и семерым отправила свои комментарии с предложением правок.

Кто-то слился молча, кто-то сильно просадил дедлайн, кто-то начал спорить и объяснять, что правки не кажутся ему справедливыми. Одна кандидатка в ответ на Зоину просьбу предложить что-то поинтереснее, чем закадровый голос, без «здравствуйте до свидания» просто выслала ей статью «10 крутых фильмов с закадровым голосом». А уже образовавшаяся самостоятельно авторская комната — трио молодых парней из Нижнего — на просьбу сократить экспозицию на полном серьёзе ответила: «Но в „Однажды в Голливуде“ и „Сядь за руль моей машины“ они вон какие огромные. А в „Mindhunter“ вообще неправильная структура».

Все хотели нарушать правила и структуру. И вряд ли кто-то мог ответить на вопрос — зачем.

Но блин.

ВЫ НЕ КВЕНТИН ТАРАНТИНО И НЕ РЮСУКЕ ХАМАГУТИ И НЕ ФИНЧЕР ГОСПОДИ Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ИДИОТЫ АААААААА

Кажется, Зоя понемногу начала понимать дедов из своего первого университета.

Боже, дай мне сил, чтобы в них не превратиться.

К концу недели от трио пришло письмо: «Мы ждём уже три дня, вы дадите нам задание?»

Среди заявок была и заявка Юльч — сделанная в этот раз вполне даже по правилам, но неярко. Зоя отправила ей учтивое «нет», а спустя несколько месяцев встретила на одном мероприятии. Та всё-таки прорвалась в какой-то продакшн после питчинга и при встрече смерила Зою таким взглядом, чтобы в полной мере было понятно, какой ценный кадр их команда упустила в её лице.

Всё вышеперечисленное отнимало столько сил, что засыпать Зоя стала легко — едва щека касалась подушки, а глаза, перед тем как закрыться, — валявшейся на тумбочке книжной закладки с фразой-мантрой:

«If I waited for perfection, I would never write a word». Margaret Atwood[59]

А ещё у Зои таки сломалась стиральная машина. Глубокой ночью, когда ремонт не вызвать, а постирать надо, разумеется, срочно. Зое в этой недостиранной одежде надо было на следующий день куда-то идти. Зло похлопав по кнопкам, Зоя в бессилии пнула машинку, назвав её в уме плохими словами, а через полчаса сдалась и загуглила: не работает Indesit MSC 615. После десятиминутного исследования и сверки симптомов стало ясно, что у машинки засорился фильтр. Зоя вбила в ютуб: «как прочистить фильтр». Посмотрела видео.

И прочистила его. Сама. Перед сном представляла себя в вечернем платье в лос-анджелесском «Долби». Oscar goes to…

Чувство собственного достоинства продолжало расправлять крылья.

Особенно запомнился день, когда Зоя ощутила фундаментальный сдвиг. Она проснулась с заложенным носом и сделала немыслимую для себя вещь — высморкалась прямо в наволочку. Я бы ведь так никогда не поступила, если бы тут кто-то рядом лежал, подумала Зоя. Ещё подумала, что, сделай подобное при ней кто-то другой, она бы убила. Но мне-то можно, решила Зоя. И этим же вечером вытерла об одеяло руки, перепачканные глазированным сырком.

Зоя наконец-то была сама с собой.

Чем больше Зоя погружалась в работу и крепла как сценаристка, тем меньше ей хотелось открывать дейтинговые приложения, кого-то свайпать, да и вообще куда-то идти. Хотя бы из соображения экономии сил. Зоя перестала лайкать киношника, просто потому что он киношник. Не бежала на свидание, если ей не нравилось, в какую сторону пошёл диалог. В последнем профиле, после которого Зоя снесла все приложения для знакомств, нащупав внутреннюю уверенность в том, что ей уготовано что-то другое, было написано: «Комфортабельный собеседник, заботливый бойфренд».

Парень был симпатичный, просто Зое не хотелось, чтобы повстречался очередной «бойфренд».

Ей хотелось, чтобы повстречался возлюбленный.

Тем временем Зоя продолжала следить в инстаграме за Настей — той самой ВИЧ-активисткой. Почему-то так и не решалась подписаться, хотя бояться анализа уже не было смысла. Первым делом, зайдя в приложение, открывала её профиль — посмотреть, куда она сегодня ходила, что купила на «Вайлдберриз», какое новое хобби попробовала, что сказали в ветклинике про её собаку. Рецепты. У неё было много пп[60]-рецептов. Иногда Настя репостила контент, связанный с дискриминацией ВИЧ-положительных людей: истории тех, кому беспочвенно отказывали врачи, мастера маникюра, работодатели и даже детские сады. Особенно хорошо Зоя запомнила в Настиных сторис фото парня, который стоит у вывески СПИД-центра с расслабленным выражением лица и подписью «Когда вчерашняя давалка со вписки оказалась чистой» (Настя написала под ним: «погугли инкубационный период вича, дурачок»).

Настя явно много сидела в интернете, в создании контента не пропускала ни одного современного тренда. Так что в серию видео, где девушки под песню «На колени, на колени» выкладывали грубые комментарии мужчин в духе «шлюха, уродина, мразь», соседствовавшие рядом с их благочестивыми семейными портретами из ленты, добавила и своё.

Она выложила видео, в котором сначала показала комментарий мужчины: «Рогатку раздвинула, а теперь ноем?», а дальше портреты из его профиля: (даром что) красный диплом меда, фото в халате, фото у аппарата МРТ, фото, на котором мужчина обнимал высокую блондинку, фото на море, фото из учебной аудитории рядом со скелетом, в челюстях которого зажат сигаретный бычок. У них в школьном кабинете биологии тоже был такой. Так странно, что всем бывает смешной одинаковая глупость.

Зоя перешла в комментарии к посту и провалилась в ад. Справедливости ради, там было много врачей, вставших на Настину сторону. Кто-то писал шутливо («это не наш, он подкидыш»), кто-то — серьёзно («А ему как диплом красный выдали, если он даже не знает правило „Н=Н“? Неопределяемый — значит не передающий!»).

Но всё это тонуло в других комментариях:

Даже у такой шлюхи есть мужик!!! Девочки, это вообще нормально???

Зачем вы такое пропагандируете, не могу понять!

Она ещё и гвоздестоянием занимается, вы видели? Жесть, надеюсь, эти гвозди потом промыли хлоркой.

На последнем комменте Зоя испытала такую ярость, что не удержалась от ответа:

Надеюсь, эти гвозди засунут вам в задницу.

Через минуту Зоя увидела, что Настя поставила комментарию лайк. И Настя подписалась. Зоя подписалась в ответ.

Так они стали дружить в интернете. Отвечать друг другу на сторис, кидать мемы и переписываться. В какой-то момент выяснилось, что Зоя и Настя живут на одной ветке метро, и даже не на разных её концах. Такая близость — невиданная роскошь в Москве.

В переписке Настя была резкой, иногда бесцеремонной. Её пунктуация, эмоджи, стикеры кричали о несдержанности, Зою это пугало. Как-то раз Зоя попыталась выразить сочувствие по поводу доктора-невежды. Настя же ответила:

Да ты чёёёёёё Я ему даж благодарна!! У меня знаешь сколько пампищеков после этого видео пришо?

Следом: череда смайлов со слезинками в разные стороны. Он называется «Смех до слёз». Зоя как-то долго объясняла Сене, почему она сразу отшивает парней из дейтинговых приложений, если они используют этот эмоджи. Та только качала головой.

Потом Настя прислала сразу несколько войсов — не спросив разрешения, и Зое это не очень понравилось.

В войсах Настя сказала:

«Я вообще сохраняю всякое говнецо: во-первых, для контента полезно».

«Это во-первых».

«Во-вторых, добрым людям надо быть злопамятными. Вот я добрая. Мне, чтоб себя спасти, надо помнить, когда люди не ок поступают. Потому что иначе как? Иначе тебе плохо сделают, ты забыла через месяц. А потом опять тебе сделают плохо. У меня поэтому есть таблица. Дай телегу? Щас покажу».

Зоя всегда уделяла внимание сообщению, с которого у неё начиналась переписка с человеком. С Яном было «Ну как ваши дела после вчерашней прогулки?». С Виталиком — «го курить?».

Если она с человеком сближалась, Зоя часто переписку отматывала, доходя до того самого первого сообщения — вспоминая, при каких обстоятельствах оно было написано или получено. Так, их первым сообщением в чате с Настей стал эксель-файл с названием «всякое мудачьё».

Зоя открыла. Там были колонки: имя, причина разрыва в общении, даты, последующие действия.

«Тебе лучше не переходить дорогу», — осторожно предположила Зоя.

«Да не ссы, всё норм будет», — ответила Настя.

Настя была явно более открытой, поэтому это она предложила Зое: «Я выхожу гулять с Бантиком в районе десяти. Хочешь с нами?». Зоя долго держала сообщение неотвеченным, потому что с ней такое уже происходило: дружба в интернете складывалась, а после личного знакомства химии не случалось. Но Настя не дала ей долго думать, написала следом:

чё, боишься, что спидом заражу?

Зоя ни в коем случае не хотела, чтобы Настя так подумала. Она ведь не как эти люди, которые писали в комментариях Насти про «рогатку», «шлюху» и «хлорку».

Теперь не как эти люди.

То, что Настя выбивается из Зоиных представлений о таких вещах, как «активизм», «делать мир лучше», «филантропия», стало ясно в первую же встречу. Настя не производила впечатления великодушной, эмпатичной, всепрощающей добрячки. Она не делала скидок на то, что люди могут чего-то не знать. Потом винилась за это. Потом снова называла всех тупицами. Настя была вспыльчивой, импульсивной и невероятно отходчивой вместе с тем. Её разгон от рыданий до смеха мог занимать пять секунд. Идя по улице, она могла свирепо материться на «блядей, захаркавших ей всё крыльцо», а через мгновение — угукать младенчику на руках шокированной мамочки.

Ей было совершенно невозможно в чём-либо отказать. Так что на Настино предложение подняться и выпить в финале их третьей прогулки Зоя с несколько деланным энтузиазмом согласилась.

Перешагнув порог Настиной квартиры, Зоя заметила, что Настя живёт не одна: совместные кадры из фотобудок, гиря в углу, мужские кроссовки, вся обувь носами в разные стороны. Зоя почувствовала: тут пахнет любовью, домом, семьёй. И немного воняет собакой. Но всё-таки больше: любовью, домом, семьёй.

Настя позвала Зою на кухню, открыла холодильник — он был забит, как у родителей дома. У Зои было не так. У Зои в холодильнике была маска гуаша, две маленьких порции васаби и бутылка кремана. Зое казалось, что это важный маркер её стиля жизни. С недавних пор он даже начал ей нравиться.

— Какое будешь? Есть белое и красное.

— Я бы белого, — ответила Зоя.

— А, может, красного всё-таки?

— Да я просто отбеливание зубов позавчера сделала, мне красящее нельзя.

— Могла бы и уступить, у меня ВИЧ вообще-то, — Настя сказала это с серьёзным лицом, а через секунду рассмеялась так громко, что Бантик прибежал на кухню и начал тревожно вилять хвостом. Налила Зое рислинг и дала трубочку.

Они выпили, Настя спросила, почему Зоя решила за неё вступиться в комментах. И Зоя рассказала Насте всё: о вечеринке с игрой в «Я никогда не», вынужденных воспоминаниях своих романтических эпизодов, ипохондрическом гуглинге, начатой кинозаявке, истерике перед походом в лабораторию.

Настя отреагировала резко, отчего Зое стало неуютно:

— Но ты же, получается, после фильма узнала, что с терапией можно норм жить. Почему боялась всё равно?

Зоя замялась, но ответила:

— Боялась, как людям скажу.

— Ну тут-то ноль процентов осуждения, — внезапно Настя потеплела.

— А у тебя как всё… ну, случилось? Если можешь поделиться.

И видно было, что Настя готова делиться и что она очень любит рассказывать эту историю.

— Ну, я из тех лохов, которые заразились от первого же партнёра. Шестнадцать лет мне было, получается, ага. А узнала спустя четыре года, уже в реанимации — когда анализы перед операцией брали. Привезли меня в больницу с адской пневмонией и температурой под сорок. Никто не понимал, что со мной происходит. Прикинь, я вот полгода перед этим по врачам ходила, похудела на 15 кэгэ, волосы лезли, постоянный кашель, недомогание, рвало без конца. И никто, никто, сука, не надоумил кровь на ВИЧ сдать. А потом в больничке мне сказали, что это уже СПИД начался.

Настя отвлеклась на телефон — и, судя по раздавшимся резко звукам видео, кому-то ответила в инстаграме. Зою это расстроило.

— Но вообще не все врачи бывают норм. Там была бабка, медсестра, кажется. Спросила с таким пофигизмом: а это наркоманка или опять диссиденты? А я, понимаешь, наркотиков ни разу в жизни не пробовала. И про диссидентов этих вообще не в курсе.

Настя, посмотрев на Зоино недоумённое лицо, спросила:

— Ну ты чего, не слышала про ВИЧ-диссидентское говно это? Они говорят, что ВИЧ и СПИДа не существует.

— Зачем?

— Типа заговор фармкомпаний. И другие всякие конспирологические теории. Да это полный капец, конечно. Но я тогда не понимала, что происходит. Прикинь, мне 20 лет, я лежу в больнице в температурном бреду, и вокруг меня бегает бабка, которая орёт два слова: «наркоманка» и «диссиденты». А я вообще не алё. Я плохо помню то время. Такая слабая была, что меня мама в ванной мыла, я ру́ки поднять не могла.

— Что семья вообще? Ну, потом. Когда известно стало.

— Мои — суперски. Очень поддержали. Мама позлилась, конечно. Ей тот парень, ну, с которым я со школы гуляла, не нравился никогда. Она вообще довольно часто любит про говнюков говорить: «Да что с него взять кроме анализов. Да и те плохие…» Пригодилась фразочка, в общем. Да им и следующий мой, с которым я и жила в тот момент, не особо нравился так-то. Когда его родители начали мне звонить, чтобы рассказывать, какая я сука, что заразила их сыночку-корзиночку, папа хотел его бате морду бить ехать. Так ржу каждый раз, как представлю, как бы они подрались. У меня просто папка такой, — и она показала жестом большой живот.

— А ты заразила?

— Неа. Но долго потом переживала, и даже после того, как расстались, спрашивала, как там дела.

— А расстались почему?

— Да не смог принять. Уйти, кстати, тоже сразу не смог. Ещё полгода со мной жил. Типа как сосед. Даже в одной кровати со мной больше не спал.

— А потом?

«Потом» было грустным. Поначалу Настя не могла выходить из дома. Лежала лицом к стене. Учёбу бросила. А зачем учиться? Всё равно скоро умирать. Хотя на учёт встала и терапию принимать начала. Не было осознания, что отныне возможна какая-то жизнь. Про диагноз никому из друзей почти не говорила. Кроме одной подруги. Правда, признание получилось с наездом. Мол, как нечестно: у тебя было десять парней, а у меня два. Но ВИЧ нашли в моей крови, а не в твоей. Подружка обиделась, больше не общались. Настя её потом вспоминала, когда смотрела фильм «Детки» — на сцене, где ВИЧ обнаружили у девочки с самым скромным на фоне остальных сексуальным опытом.

«Почему так несправедливо?» и «За что это мне?» — два вопроса, которые не выходили из головы примерно всё время. Чтобы отвлечься, Настя устроилась на работу, но там молчала тем более. Таблетки пересыпала в белую банку без надписей — чтобы никто не дай бог не увидел этикетку препарата. Девушки из офиса часто спрашивали: «А что это за витамины у тебя такие загадочные на столе? Мы тоже хотим, чтоб у нас так волосы росли». Таблетки действительно вернули Насте потерянные за время СПИДа волосы, восстановили кожу, да и просто — дали силы жить. Но об этом она не думала. Она смотрела на здоровых коллег с завистью. И думала зло: нет, таких витаминов вы точно не хотите.

Однажды во время планового визита в СПИД-центр Настя увидела, что там проводится конкурс красоты среди ВИЧ-положительных девушек. У стола регистрации записывались девушки, одна из них ощутимо беременная. Короче, умирать тут явно никто не собирался. Задержавшуюся у плаката со списком участниц Настю заметил незнакомый парень. Он спросил её: «Новенькая? Тоже участвовать хочешь?» «Новенькая где?» — не поняла Настя.

Так она впервые узнала о группе для ВИЧ-положительных и сессиях с равными консультантами. Настя была в отчаянии, ни о каком конкурсе красоты и думать не могла. Но начать решила с малого и записалась на встречу, попросив, чтобы равным консультантом была девушка: так было проще доверять. На встречу шла со скепсисом, с выражением лица в духе «давай, продай мне свои сессии». Кажется, консультантка была к этому готова. Женщина лет 45, неброско одетая, без макияжа. Сказала без церемоний, перейдя на «ты»: «Я Наташа, давай сначала расскажу свою историю». Оказалось, у них с Настей был схожий опыт: обе узнали о статусе, уже болея СПИДом.

Только Наташа не стала принимать терапию сразу.

Вместо этого ушла трудницей в монастырь. Она объяснила это тем, что смысла жить не было. И повторила ровно все Настины мысли: зачем пытаться, если не будет ни работы, ни семьи, ни детей?

В монастыре Наташа провела несколько месяцев. Про диагноз все знали, но к ней с этим никто не лез. Видимо, природная пассионарность задавила апатию, и реализоваться у Наташи, в прошлом крутой риэлторши, получилось даже в монастыре: она стала старшей на скотном дворе — разводила коров, лошадей. С животными было хорошо: никаких разговоров, только молчаливая благодарность. Спустя пару месяцев умирать расхотелось. Наташа вернулась в город, встала на учёт, начала лечиться, снова занялась, как она сказала, «недвигой». И теперь копит на дом. Настя спросила её: «А ты замужем?» Наташа ответила: «Пока нет». Настя едва сдержалась, чтобы не ответить: «Вот видишь!» А потом вывалила ей всё, о чём она думала последний год. О том, что она перестала общаться с друзьями, потому что не может им врать. О том, что боится, что у неё в жизни никогда не будет секса, отношений, ребёнка, семьи.

Равная консультантка выслушала Настю и после задала вопрос: «Как ты думаешь — ВИЧ больше тебя или ты больше, чем ВИЧ?» Вопрос выбесил Настю, потому что ей словно процитировали дешёвую селф-хелп книжку. Но она всё-таки задумалась.

Настя не хотела, чтобы ВИЧ был больше, чем она сама. И в знак протеста записалась на уроки танго, которые планировала попробовать уже лет пять. Танцы открыли Насте один секрет.

Верная постура в танго — когда партнёры стоят как бы домиком. Получаются две диагонали, которые опираются друг на друга, давая одновременно сопротивление и поддержку. Это психологически сложный момент — стать диагональю, почувствовав себя способным опереться на другого. Потому что опереться на другого хорошо и правильно тогда, когда ты знаешь, что, если этот самый другой отойдёт и перестанет быть тебе опорой, ты не упадёшь, не разобьёшься, а выдержишь и выстоишь.

— Я не понимала, как это: суметь выстоять, если опора отойдёт. Поэтому танцевала не диагональю, а положив на партнёра верхнюю часть тела, но при этом отклячив зад, — продолжила Настя. — А потом Вася, ну, мой препод, как-то прямо во время милонги[61] на полном ходу отклеился от меня и отошёл в сторону. И я охренела, конечно, от неожиданности, но выстояла, и не упала.

И Настя запомнила своё не-падение. Она держала его в голове, когда решилась на невиданное дело — зарегистрироваться в дейтинговом приложении. Загрузила пару селфи и добавила описание: «Не девушка, сплошные плюсы». Она, если честно, надеялась, что ироничная подпись будет отдалять её от реального свидания, но шутки никто не понимал. Её лайкали, писали, приглашали гулять. Сообщение про свой статус первому позвавшему на кофе писала трясущимися руками. Он ответил ей: «Ну ты ж на таблах?» И они пошли в кино (по итогу ничего не получилось). Так Настя на себе прочувствовала смысл фразы о правде, говорить которую легко и приятно. Она сообщала о ВИЧ в зависимости от обстоятельств: в начале переписки или после приглашения увидеться. Иногда — в момент встречи, иногда — после третьего свидания. Однажды — перед «поехали ко мне». Страх отказа после десяти услышанных «нет» притупился. И из осуждения трансформировался в любопытство: стало интересно наблюдать, как реагируют люди. Как вскидывают брови, как изображают равнодушие, как проникаются сочувствием.

Принятием отвечали далеко не все. Кто-то пугался и убегал. Кто-то сразу же удалял переписку. И Настя злилась. А потом думала: а ведь она, столько молчавшая о диагнозе и стыдившаяся самой себя, по сути, ничем от них не отличалась.

После одного из свиданий, обернувшегося, как и многие другие, лекцией о нюансах, связанных с ВИЧ, Настя задумалась. А как так вышло, что у нас есть тик-ток, латте на кокосовом и электросамокаты, а мальчики, живущие в пределах МКАДа, на исходе первой четверти XXI века не знают, что спать с незнакомкой без презерватива — это русская рулетка. Что уж говорить про понятия «нулевая нагрузка»[62], «постконтактная профилактика»[63] и «дискордантность»[64].

Настя вспомнила, что сама узнала все эти слова не после получения диагноза в СПИД-центре, а на форумах, в чатах, подкастах. Так происходит, потому что у врачей нет времени на то, чтобы спокойно рассказать про инфекции, дать информацию и поддержку. И тогда Настя подумала, что может попробовать разгрузить врачей, заведя блог. Чтобы положительные перестали молчать. А отрицательные перестали падать в обморок, узнав, что кто-то болен.

— Ты не представляешь себе, на какие ухищрения идут вичевые, чтобы хранить свой секрет. У нас на группе был чувак, который пятнадцать, нет, ты понимаешь, пятнадцать лет скрывал от жены, что у него ВИЧ. При этом он на терапии, всё ок. У них даже дети есть, оба здоровые. Его жена спалила, когда увидела, что он в кармане сумки терапию прятал. Господи, я как подумаю: столько лет прятать лекарства, которые надо пить каждый день.

— Это ж вроде уголовка? Ну, не предупредить. Я у тебя в блоге видела!

Настя рассмеялась.

— Не, ну по факту уголовка, конечно. Но ты чего думаешь: она его ментам, что ли, сдавать пошла? Хотя я не представляю, что бы сделала на её месте. Убила бы, наверное. Кстати, мужика этого она к нам потом прийти и заставила. Но вообще про эти предупреждения тоже сложный вопрос. В смысле, поле для манипуляций. Вот прикинь, ты встречаешься с каким-то абьюзером. Абьюзером ВИЧ-отрицательным. И ему надо на тебя надавить. И он для этого начинает тебя шантажировать, говорить: не сделаешь вот это, я на тебя заявление напишу. А ты, может, и предупредила, но как теперь докажешь.

— И как быть?

— По-разному народ выкручивается. Кто-то отправляет справку и скринит переписку. Кто-то сообщает при свидетелях. При враче или равном консультанте, например. Кто-то аж расписку просит, мол, я проинформирован, что… Наверное, немного сбивает градус страсти, — засмеялась Настя. — Но вообще, бывают совсем не клёвые ситуации. Правозащитники часто из-за этого против криминализации ВИЧ выступают. Ну типа: зачем наказывать за непредупреждение человека с нулевой нагрузкой, если он в принципе не может даже без презерватива вирус никому передать? И вообще: если двое решили заняться сексом без защиты, ответственность-то, по идее, пополам? А есть, наоборот, те, кто считает, что непредупредившие должны сполна получать. Ну, это заражённых часто касается. Многие хотят возмездия. Мне, кстати, не хотелось. Короче, это прям сложная ситуация. У нас вот на группе была женщина. Прикинь, вышла замуж за чувака, родила ему ребёнка. Он знал, естественно. Ну он такой, при бабле, там беременность велась в какой-то очень крутой клинике. И про её ВИЧ врачи в курсе, конечно, были. Ну а потом бэйбик родился с каким-то отклонением — не помню, кажется, ДЦП. И мужик не выдержал, ушёл. А чтобы алименты не платить, начал ей угрожать — типа она его не предупредила. Но мы это вырулили. Жадная скотина. — Настя сделала три энергичных злых глотка, а потом улыбнулась: — Блин, у меня такой кек однажды случился. Я ещё когда с Костей не встречалась, затусила однажды с парнем в баре. Ну, там танцевали, всё такое. Потом он такой: «Поехали ко мне». Я ему говорю, поехали, но, мол, так и так. На всякий случай попросила номер телефона, чтобы в чат ему справку скинуть. Он ещё выкобениваться начал: типа, да ну, зачем тебе номер, мы ж на одну ночь. Думал, я с ним встречаться хочу, хаха. Я говорю: ну ладно, дай хотя бы инстаграм, я туда скину. Скинула. Ну мы приехали, напились как суки. Потом я от него утром ушла, потихоньку, а то он совсем прям убрался. И вижу через два часа 17 пропущенных звонков в инстаграме. Он, оказалось, вообще ничего не помнил, а потом перешёл в шапку профиля моего и офигел. Я тогда подумала, что запишу инфоцыганский курс «Как заставить парня позвонить вам после секса на одну ночь».

Они засмеялись.

— Понимаешь, какой прикол. У нас же как многие думают: что причина ВИЧ лежит где-то в области дефицита нравственности, — Настя сказала это, сложив губы, явно пародируя советскую училку. — Но ёлки-палки, причина ВИЧ зачастую вообще в другом. Гормоны пошли, эндорфины пошли, напились, утонули в глазах, и именно в тот самый день та самая сумка, в которой нет гондонов. Во всех десяти лежат, а в одиннадцатой — нет. Да накупите их уже впрок, чёрт возьми. Прям коробку.

— У меня бы просрочились, — грустно отозвалась Зоя.

— Да ни фига подобного. В этом и ошибка. Я ж вижу, ты тоже сейчас слушаешь всё это и думаешь: ВИЧ — это для других, меня не коснётся. Поэтому у нас никто свой статус не знает, зато знают гороскоп и точное время рождения.

Настя часто произносила хлёсткие, грубые фразы. Голый нерв и дикая ярость. Зое иногда от этого было некомфортно: казалось, на неё за что-то злятся. Но та быстро отходила, продолжала говорить. Видимо, почуяла:

— Ну, я перегибаю иногда, сорян. Характер такой. Вообще, я знаю, что нет у меня права срываться или людей тупыми считать. Но я уже столько лет в этом. Иногда бессилие, реально. Просто, когда в тему погружаешься, хочется реально по улицам бегать и орать: «Прекратите! ВИЧ — не чума!».

И Зою попустило. То была не злость, а жгучее желание поспорить с миром, и на топливе этого спора Настя, видимо, и жила. Топлива было много. Кроме многочисленных праздных хобби типа яхтинга и обжигания горшков, Настя работала равным консультантом, делала подкаст о ВИЧ, волонтёрила в лагере для детей, у которых ВИЧ от рождения.

— А зачем ты этим занимаешься? Я без наезда спрашиваю.

— Да ты заманала извиняться! Ну как — зачем занимаюсь. За меня знаешь сколько людей свечки в церкви ставят? — Она засмеялась. — А если серьёзно. Ну вообще, активизм — это тоже своего рода зависимость. Эго там, то-сё. Это во-первых. А во-вторых, вот помнишь того чувака, который про рогатку мне написал? Там народ неравнодушный в комментах собрался. Узнали, где он, так сказать, трудится, пожаловались в клинику, наоставляли отзывов в Яндекс Картах. Такой хай поднялся, мне журналисты начали названивать. Короче, огласка. И люди пишут в директ, благодарят. И это всё маленькие вроде дела, а потом раз — и видишь, что бэйбиков-плюсиков стали активнее из детских домов разбирать (она так и сказала — разбирать). Или вот узнаёшь, что очередная «потеряшка» вернулась на истинный путь.

Зоя снова вскинула брови, но она уже поняла, что таковы правила игры: Насте нравилось использовать в речи слова из профессионального сленга, чтобы собеседник потом уточнял их смысл. Прямо как Виталику. Зою это раздражало — как и Настина манера говорить не затыкаясь. Но ей всё это явно было важно сказать.

Настя объяснила: «Так называют чуваков, которые год не приходили в СПИД-центр или сошли с терапии. И вот иногда получается их вернуть. Особенно клёво, если это беременяшка. Там всякие манипуляции в ход идут. Психологическое давление. Переубеждаем, да. Честно, я кайфую в эти моменты».

Открылась входная дверь, Настя крикнула: «Кость, я дома». На кухне появился русый парень в худи. Тот самый мужик в трусах из видео, поняла Зоя.

— Кость, это Зоя, мы с ней в инстике познакомились, она меня в комментах защищала.

— Уважение, — Костя протянул Зое руку.

— Кость, а ты меня любишь?

— Ну так, немножко.

— А купи нам тогда мороженое сходи.

— Ты специально ждала, пока я приду, чтоб мне лично это сказать? Позвонить не могла, что ли?

— Да мы тут заболтались.

Он махнул рукой, через 10 секунд хлопнула входная дверь. Зоя подумала: святой.

— Я, если что, осознаю, как мне повезло.

— Да уж, не говори. И как вы познакомились?

— А как с тобой, — засмеялась Настя, — тоже в инстаграме.

— И чего предки? Норм?

— Ой, да там семейка таких приколистов. У них любимая шутка на застольях — сказать, что я положительная во всех смыслах. Но они это по-доброму.

— А ему ты как рассказала?

— Так никак. Он сразу знал. У меня же в блоге всё написано. Вообще, я благодаря Костику для себя так поняла: реакция на ВИЧ-статус — это типа тест на вшивость.

Костя вернулся, разложил мороженое по толстым икеевским пиалам. Зое стало немного грустно.

— Ты будешь с нами? У тебя сколько единиц алкоголя на этой неделе осталось?

— Да я уже с пацанами пару единиц, так сказать, пропустил, — ответил Костя и в подтверждение старательно беззвучно икнул.

— А что за единицы, — не поняла Зоя, — вы календарь трезвости, что ли, ведёте?

Они промолчали. А когда Костя ушёл переодеваться, Настя шепотом объяснила Зое, что они готовятся к ЭКО.

По дороге домой Зое не давало покоя удивительное для взрослых лет чувство дружеского сближения. Сложноопознаваемый заряд толкал идти пешком, что-то шевелилось в голове, в том отсеке, где был загашник для идей будущих фильмов.

Зоя думала о Насте и Косте. О том, что, когда людям хочется друг с другом быть, им никто, ничто и никогда не может помешать.

Ей хотелось, чтобы у них обязательно получился этот ребёнок.

Близилось самое ужасное, по Зоиному мнению, время — рождественская пора. Каждый декабрь Зоя страдала, ведь декабрь — не месяц вовсе; увеличительная линза для каждого жизненного промаха, для каждого момента испанского стыда, для всего, что не получилось. Зоя боялась известной присказки «Как встретишь, так и проведёшь». Зое казалось, что городские украшения для всех, кроме неё, — для чьих-то жён, детей, шумных компаний, красивых пар. Зоя испытывала приступы отчаяния, когда коллеги по цеху публиковали списки просмотренного за год, исчисляемого сотнями и сотнями незнакомых картин. Зоя ненавидела даже «Тайного Санту». Она вот не ленилась пролистать до дна инстаграм выпавшего по жребию реципиента, чтобы понять его вкусы. Выбирала презент с трепетом, переживанием, короче — всем сердцем; а ей в ответ неназванный коллега заказал на дом Яндекс Маркет, после чего на Зоину почту ещё и упал чек на 786 рублей.

Иногда Зоя совсем не вывозила новогодней вакханалии и писала отцу: «Папочка, мне так грустно». Он отвечал: «Доча, ну это нормально. Без остановки радуются только дебилы».

Единственная для Зои безусловная радость декабря, оплот стабильности, не менявшийся столько лет, — годовщина родительской свадьбы. В этом году 30. Жемчужная. С ума сойти. Столько времени просыпаться с одним человеком. Надо спросить отца, чего он там приготовил. И какого именно числа. Кажется, 28? Мама часто говорила: «Нашли когда жениться, и без того самый дорогущий месяц в году». Забыла, как ходила молодой и любила.

Во второй половине декабря, в заметно подзатухший за последние два года чат старой Зоиной компании написала Ира.

Ребзя, еду в рф!! Какие советы??

Реакцией были вялые шутки о необходимости удалить все чаты перед прохождением границы, обязательно совершить турне по стоматологам, салонам красоты и магазинам сети «Золотое яблоко», а также записать не на электронный носитель номер «хорошего адвоката». «Набью себе татуху на лбу», — ответила Ира.

Да кому ты нужна, подумала Зоя. А спросила: «Чего это решила вдруг приехать?» Ира ответила: «Ха-ха, Зойка, ты типа погранцов косплеишь, что ли? Типа целью визита интересуешься?» — «Угу, репетируй», — предложила Зоя. Разговор начинал её тяготить.

Она давно заметила, что общение с Ирой её именно что тяготит. При этом, когда Ира пропадала с радаров, мало писала первой и односложно отвечала на сообщения, Зое делалось странно и беспокойно. Тогда она зачем-то спрашивала, как дела, и общение продолжалось; замкнутый круг. Круг отнимал много сил, потому что Зоя без конца находилась в опаске. Лишний раз не показаться весёлой. Лишний раз не произвести впечатления индифферентности к происходящему. Недавно Зоя увидела в профиле одной их общей знакомой, что под фотографией из Сандунов и строчкой «Что может быть лучше, чем всадить пельменей после мятного пара?» Ира оставила комментарий: «Много чего. Например, осознанное гражданское общество».

Ира отправила в чат войс, в котором объяснила следующее: они со Стасом разводятся, но из-за того, что женились в Ереване, их брака по факту не существует на территории России. Поэтому им нужно приехать в Москву, чтобы пожениться, и на следующий день развестись. «Так что у меня, считай, вторая свадьба. Принимаю поздравления», — резюмировала она.

Зоя мысленно поблагодарила дизайнеров Apple за эмоджи «объятие», снимавшее необходимость говорить слова сочувствия. Сочувствия у Зои в тот момент было, если честно, на донышке. Зоя думала: странное дело. Ирка давно уже, вроде, отлетела в другую Вселенную, но факт, что она узнала о её разводе из общей переписки, а не личным уведомлением, неприятно задел.

Зоя была единственной, кто из участников чата оставался в России. Поэтому на вопрос: «Ну а к чему там готовиться-то? Слышала, у вас всё дорого икс три, и менты одни по улицам ходят», отвечать было ей.

Зоя понимала в целом, что Ира не виновата, что она это не со зла. Просто единственный источник, из которого она получала информацию о Родине было окошечко определённых медиа, а также сторис оставшихся друзей, бесивших Иру тем, что они (мы) тут остались и смеем жить. И всё-таки Зое много что не понравилось в заданном вопросе. Кроме его фундаментальной глупости, особенно Зою расстроил тот факт, что Ира вообще-то могла спросить её лично, но делала это в чате для элемента перформанса.

И тогда Зоя тоже внесла свой элемент перформанса.

Да Ир, хлеб уже не то что по двести, а за косарь. Получить можно только по талонам, вчера три часа на морозе стояла в очереди, нас в итоге омон чуть не отпиздил. Разогнали за несанкционированный митинг, еле ноги унесла, а друг мой один с дубинкой в жопе закончил. Никакого тебе оливье.

И удалилась.

Честно говоря, Зоя малодушно надеялась, что Ирка с её хрупкими, бесконечно нуждающимися в защите границами, смертельно обидится, и тем самым, необходимость встречаться отпадёт. Рассосётся сама. Видеться с Ирой не хотелось чрезвычайно. Зоя уже и не знала, о чём с ней говорить. Ирина речь стала изобиловать словами «императив», «цисгендерный», «ресентимент», «апроприация», «конструкт», «колониальность». Ей нужно было иметь мнение по каждому новостному поводу, словно она боялась не вписаться в очередной поворот общественной повестки. Она стала часто произносить предсказуемые очевидные интернетные банальности, за которыми не было видно даже кусочка самой Иры, её настоящей глубины и умения мыслить не как вся толпа, ценимого Зоей с самой школы. При этом иногда она становилась привычной версией себя, озвучивала понятные человеческие вещи — например, им обеим одинаково сложно было говорить о политике со своими родителями. Однако совершенно не хотелось больше с ней эти вещи обсуждать.

Зоя хорошо помнила последний Ирин приезд: как мучительно она выбирала темы для бесед и как старательно обходила острые углы, чтобы не дай бог не поссориться, и особенно чётко — как сидевшая рядом с ней в автобусе Ира ощущалась грузом, от него почему-то свинцовела правая часть тела.

Зоя репетировала разговор, гуляя по зимней Москве и слушая в наушниках грустные песни Григория Полухутенко. Особенно часто гуляла по Замоскворечью: ей нравились маленькие игрушечные мосты на Садовнической набережной, близость адреса квартиры Сени и Вишняковский переулок, всё время всплывавший в уме «Вишнёвым» (как же вкусно здесь пахло шоколадом). Репетиции шли средне, ведь вместо железобетонных аргументов находились:

долька солнца в углу альбомного листа — майское небо в Петербурге — надеть на голову колготки типа длинные волосы — удивительная безответственность фразы «не получилось» — Морозной пылью серебрится его бобровый воротник — Есть будешь? — девичье пение из приоткрытого окна в тарусской церкви — Лара Гишар — У меня мечта пальто купить. На, носи, и мечтай о чём-нибудь великом — свободное место в маршрутке — кофе из магазина «Помпончик» на заправке в 5 утра — унижающий человеческое достоинство деревянный дачный туалет — эта секунда в вагоне «Сапсана», когда поезд резко встречается с другим составом — душераздирающая заставка передачи «Городок» — идти с закрытыми глазами за руку с мамой, делая вид, что слепая — «курить» найденную на полу палку и получить за это по губам — клёны шепчут люби, а берёзы целуй — бухие разговоры про менталитет — душа — отрывной кухонный календарь с народными мудростями — 2-12-85-06 — четкое ощущение разницы между вьюгой, позёмкой, проталиной, порошей и настом — ни с чем несравнимое удовольствие от фразы: «Я же говорила» — Волга, Лена и Енисей — кино на СТС в 21:00 — невозможность запомнить правило слитного и раздельного написания «тоже» и «также» — мальчик Бананан — «Властелин колец» в гоблинском переводе ночью на даче — первые пять минут второго концерта Рахманинова — мама пахнет «Красной Москвой» — на остановке остановите — фильм «Июльский дождь» — ксилофонные переливы в начале мелодии «Возвращение надежды» Таривердиева — фантик, спрятанный в кресло — вонючие ингаляции в детском саду — февральское отчаяние — Алла Пугачёва — 6:1 в пользу знатоков — кинотеатр «Октябрь», куда папа впервые сводил в кино, и это был «Гарри Поттер» — съеденный на счастье трамвайный билетик — плюнь через плечо — деревенька купола и метель белым-бела — Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам — Можно, только не списывай точь-в-точь — изуверские турникеты метро конца девяностых в редкие вылазки в Москву — Думай позитивно, стакан всегда наполовину полон, всегда — третий звонок в кукольном театре — как мелодия из музыкальной шкатулки — недостижимый гламур Москвы нулевых — загадочные ржавые железки в виде буквы Е — всеобъемлющее слово «пиздец» — пришедший поздно с работы пьяный папа — черный сервиз Laminarc — следующая станция «Библиотека имени Ленина» — Нюхать страницу в каталоге avon — Перематывать кассету карандашом — давайте уже после майских — Долли нравственно засучила рукава — Кутузовский проспект по пути из Внукова как понимание, что приехал домой — ты погляди без отчаяния, ты погляди без отчаяния.

При чём тут «ВкусВилл». При чём тут удобство портала Госуслуг. При чём тут доставка еды в два часа ночи. При чём тут дешёвое такси.

Всё это совершенно ни при чём.

В ожидании встречи с Ирой Зоя думала не только о предмете их конфликта. Но и о дружбе.

Как закончить дружбу? Это даже звучит странно: закончить дружбу. Она же не ремонт, не урок, не работа; как-то просто есть и есть, сама по себе. Либо да, либо нет. Зоя думала, что в кино показаны тысячи примеров разговора перед разрывом романтических отношений. Есть набор клишированных фраз для его начала и завершения: «Нам надо поговорить», «Дело не в тебе, дело во мне» и так далее, и так далее. А что в литературе? Зоя вспомнила про Ленского с Онегиным, но дуэль виделась радикальным выходом. Всё-таки хотелось бы ещё пожить.

Как будто бы дружба всегда рассматривается как, пусть и нечто важное в жизни, но всё-таки важное дополнительно. Это так несправедливо. Несправедливо и то, что отсутствие отношений — единственная конфигурация, при которой друг может занимать место «главного человека». Когда у одного из друзей появляется любовь, достигнутые договорённости в дружбе словно обнуляются. Больше нельзя рассчитывать на совместный отпуск и приезд среди ночи. И дружба, какой бы она ни была, всегда отходит на второй план. Партнёр ближе и важнее. Расстаться с возлюбленным кажется более страшным, чем потерять друга. Можно представить себе сочувствие коллег, когда ты говоришь: «Я рассталась с бойфрендом». Но можно ли — на фразе «Я рассталась с другом»? Представима ли эта фраза вообще?

Зоя вспомнила, сколько раз она была в таких ситуациях: оказывалась и той, кто отменял отпуск, и наоборот. Исход в обоих вариантах не вызывал вопросов. Аксиома. Принятие. Понимание.

Вот есть Сеня и Ира; иногда они совершают не очень хорошие поступки. Но Зоя с лёгкостью им прощала то, чего никогда не простила бы партнёру. Не из огромной душевной широты. Просто с партнёра словно бы другой спрос. С ним крестить детей, хоронить родителей, брать ипотеку, жить жизнь.

Не то чтобы несправедливо. Даже разумно и логично. И несколько горько — вместе с тем.

Это не круто, решила Зоя. О дружбе надо бы побольше рефлексировать, писать о ней книги и снимать кино. В конце концов, это единственные в мире отношения, построенные на принципах добровольности и не принуждающие стороны к эксклюзивности, финансовой помощи, особому распоряжению имуществом.

Они всё-таки встретились.

Говорили осторожно, мимо, ни о чём и, главное, непонятно зачем. Нарочито бодро вспоминали истории юности — пытались друг друга веселить, но выходило натужно. Ира периодически замирала у наряженных витрин кофеен и баров, в которых люди смеялись, танцевали, ели и пили. Зоя наконец нашла в себе честность признаться: будь она на Иркином месте, вела бы себя наверняка точно так же.

Дипломатичная прогулка всё продолжалась, пока Ира внезапно не спросила: «А можно к тебе в гости?» Зоя пожала плечами и сказала: «Ну давай». Пока выбирали вино в «Перекрёстке», Ира, как это свойственно вернувшимся из-за границы, комментировала цены и ассортимент. К тому моменту Зоя настолько устала от водораздела «мы» и «они», что не нашла в себе сил для ответа.

У полки с шоколадом и конфетами Ира предложила: «Давай что-нибудь сладенькое возьмём?» Зоя хотела пошутить про коробку «Родных просторов», которые любила неиронично, но решила, что это тонкий лёд. У них теперь что ни тема в разговоре с Ирой, то тонкий лёд.

Уже дома Зоя попросила Иру рассказать про развод. Ира не любила делиться личным и тут достаточно скомканно объяснила: слишком давно вместе, ушла страсть, перестал разделять мои интересы, нет такого же, как у меня, уровня амбиций.

— Последнее понимаю, да, — сказала Зоя, — но я думаю иногда: а справедливо ли это требование? Наверное, поддержка важнее амбиций. И всякого там интеллекта, интересов…

Зоя сказала это, потому что последнее время часто вспоминала Андрея: корила себя за то, как жестоко с ним обошлась. Но просить прощения казалось неправильным: не из-за чувства гордыни, а чтобы не давать ложных надежд на перемирие.

Ира не хотела продолжать разговор. Обсуждать свои отношения ей никогда не нравилось.

Она предложила:

— Давай «Секс в БГ», как раньше?

Зоя не возражала. Достала проектор и начала распутывать провода. Отделяя шнуры друг от друга, Зоя вспомнила, как в институте Ира подписывала петиции против проведения факультетского конкурса красоты — по причине того, что это мероприятие объективирует женщин. А однажды на пьянке она призналась, что вообще-то мечтала в нём победить.

— Включи свет, — Зоя махнула Ире на торшер в углу комнаты.

— Ага. Ой, а чего он у тебя такой противно-белый.

Зоя вздохнула.

— Этот торшер ещё Андрей припёр. Сказал, там какая-то лампочка из «Умного дома», я не разбираюсь. Он всё время ставил зелёный свет, а я просила нормальное что-то, тёплое. Но сама так и не поняла, как он её настраивал. А потом как-то Виталик пришёл и на одной вечеринке со своего телефона сделал этот стрёмный неоновый белый. Так и оставил. И я теперь не понимаю, как его поменять.

Рассказав Ире про лампу, расстроилась своей бытовой беспомощности. Столько времени прошло, а она всё терпит. На худой конец, можно же было вынести этот торшер на помойку.

Ира, что-то ища в телефоне, спросила:

— А на сколько этих умных ламп хватает?

— Да откуда ж я знаю.

Ира залезла в телефон.

— О, я нашла. На 12 тысяч часов.

— Долго ещё терпеть.

Зоя ушла за бокалами и прочей посудой на кухню. Разлили. Поспорили, какой сезон смотреть. Как всегда, сошлись на втором. Зоя не вслушивалась в коллизии Кэрри и Бига. Во-первых, и так знала всё наизусть. Во-вторых, Зоя злилась на Иру за то, что та не хотела встать на её место. Как и Зоя не хотела вставать на Ирино. Ира была не права в том, что сводила Зою и вообще оставшихся до усреднённого анонима. Но ведь и Зоя, если честно, делала то же самое. Всё по итогу упиралось в то, что мы не умеем понять даже ближнего. Просто для одних людей делаем хотя бы попытку, а для других не видим смысла стараться.

На серии, где Саманта пыталась устроить отношения с 72-летним богачом, Ира сказала, что уже посмотрела расписание йога-студии, куда они ходили, пока она жила в Москве: там всё в порядке, и классные преподы остались, только дороже стало раза в полтора.

Зоя нажала на пробел и, собравшись с силами, всё-таки сказала вслух, что больше не хочет общаться. Ира удивлённо и недовольно вскинула брови — как будто всё у них до этого было хорошо. «Это из-за эмиграции?», — спросила Ира. Зоя попыталась объяснить, что всё сложно, что и да и нет, что стал странный вайб и что она устала от её поучений. Ира ответила, что не может молчать про какие-то вещи, потому что молчание кажется ей предательством.

Они помолчали. Потом Ира спросила, как Зоя встречает Новый год. Зоя сказала, что в этот раз решила поехать к родителям, а спрашивать Иру не стала намеренно: чтобы не повестись на её потенциальную манипуляцию: «А я одна, потому что мне не с кем». Но Ира решила добить Зою и без того — зачем-то признавшись, что с тех пор, как уехала, специально не смотрела «Иронию судьбы».

Весь следующий день Зоя умирала от чувства вины. Настроение было сидеть на диване, листать видео и ни с кем не говорить. Неожиданно написал Стас и спросил, можно ли заехать за оставшимися от их старой библиотеки книжками.

Зоя согласилась, но с опаской. Она ждала, что Стас, забирая вещи, будет всем своим видом показывать, как презирает Зою за вчерашний разговор. Что Ира, хоть и бывшая теперь супруга, но заслуживает любви и принятия. И в подтверждение пословицы про мужа, жену и одну сатану, будет требовать от Зои скинуть с себя всю свою русскость.

Но Стас приехал весёленький, немного разомлевший после похода в баню с пацанами. Принёс полтора килограмма селёдки под шубой, раскладывая которую, говорил, как скучал по банным веникам и майонезной еде.

Зоя расслабилась. Они обсудили, как у кого дела. Стас сказал, что нашёл работу в новом стартапе и переезжает из Берлина в Дюссельдорф.

— А давно это у вас? С Ирой.

— Да уж полгода, наверное.

Зоя опешила.

— Чего, молчала небось?

— Ну да…

— Одним словом — Ирка.

— Это секрет, почему вы так решили?

— А она чего сказала?

— Ну, что-то про разницу амбиций и всё такое…

— Разница амбиций! Ну, наверное, да, но и не только в этом дело. Просто уже как родственники друг другу стали. И наверное, ей бы хотелось, чтобы я больше некоторые вещи, скажем так, ненавидел. Понимаешь?

О, Зоя понимала.

— А мне на многое, если честно, так ровно стало. Я вот так в Гермашке свою рутину полюбил, ты не поверишь. Утром на велике на работу, в обед утки в парке. Никаких пьянок и похмелья длиной в выходные. У меня там компания появилась, мы ходим на хайкинг. Стыдобища, конечно, но я, поди, скоро бёрдвотчингом займусь. И тонометр наручный вместо Apple Watch. Сказал бы кто пять лет назад, не поверил бы.

Они засмеялись.

— А почему ты не возвращаешься?

— Да я думал, но потом просто понял, что у меня как-то жизнь там наладилась. Наверное, просто повезло, я не знаю. Летать, конечно, неудобно и дорого. Но ладно уж, что поделать.

— А ты часто летаешь?

— Ну раз в год-то точно надо. Я по своим скучаю. Но иногда это реально такие бабки, что мне их проще в Турцию вывезти.

Они ещё поболтали: Стас спросил Зою, что интересного открылось в Москве и куда стоит успеть сходить до конца каникул. Зоя сказала, что в последнее время зачастила в «Рокетс» на Тверском бульваре.

— Там какая-то странная система самообслуживания, нужно совершить много операций, чтобы получить еду. Правда стулья неудобные, металлические, в полоску. В жопу впиваются…

— Пока не продала, если честно.

— Да ты что, забыл, что ли, в Москве так должно быть. Столичный культ сервиса нужно забалансировать чем-нибудь ужасно неудобным для посетителя.

Стас засмеялся.

— Да ладно, там реально вкусно. Завтраки топовые. И булки! Булки! Ты знаешь, что в какой-то момент тут все с ума начали сходить по булкам?

— Неа. Прикол.

— В общем, ешь свою булку, наслаждаешься кофейными напитками, а из окна видно бегущую строку с новостями на фасаде ТАССа. Вот жизнь…

Стас ушёл, забрав все книги, что влезли в портфель. Парочку оставил. Зоя открыла одну из них, решив проверить, через сколько страниц уснёт на диване. Потянулась к торшеру и нажала на кнопку. Что-то выглядело непривычным, но никак не получалось понять, что именно. Так пролетела пятница, следом — такая же домашняя суббота, и только к вечеру воскресенья, снова усевшись с книгой на диван, Зоя наконец поняла. Вместо надоевшего противного холодного света на страницы пролился совсем другой — тёплый, оранжевый.

Ирка! Как починила?

Она сфотографировала падавший на подлокотник луч и написала Ире: «Спасибо! Но как?» — «Чему-то, видать, научили в айтишке», — ответила она.

Зое не особо нравился фильм «Ла-Ла Ленд», однако она ценила его за спасительную мысль: да, так бывает, наша история с человеком имеет свойство заканчиваться. И нет, расставание не означает отрицание бывшей любви. Связь может прерваться, но её значение для жизни обоих — никогда. Любовь не исчезает, она присутствует незримо, освещает путь — или, быть может, кусок дивана.

В тот день Зоя подумала, что на смену магическому мышлению должно прийти чудесное: привыкшая к своей, пусть и с редкими проблесками, но всё-таки бытовой беспомощности, она квалифицировала случившееся с лампой как новогоднее чудо.

А через три дня случилось ещё одно.

На вечеринке по случаю сочельника Настя, незаметно для всех переключившаяся с любимого мерло на детское шампанское, подтвердила появившиеся у Зои догадки и таки призналась, что беременна.

Пролетела оставшаяся зима, а потом случилась первая в жизни Зои серьёзная ссора с Сеней. Они выпивали в любимом винном баре, Сеня рассказывала об итогах своей традиционной «февралёвки» на Бали. Но разговор всё равно сворачивал в обсуждение мужчин.

Сеня была на взводе:

— Те, кто ставит огонёчки, нам точно не нужны. Это значит, в них стержня нет. Ведь в сущности, что есть огонёк? Это безопасный сигнал. Осторожненький. Я как бы его и послал, но как бы и нет. Повезёт — вызову интерес. Но, если что, не буду отвергнутым. Избежать сложных ситуаций, решений, разговоров, ответственности. Неготовность к касанию, короче. Это для соплежуев, которые боятся потратить больше чувств, чем получить.

— А почему никто с нами тут не знакомится? В реале?

— В реале! Откуда ты вытащила это слово? Ну как почему. Потому что у нас нерушимость личных границ — священная корова всех людей теперь. Боятся потревожить твои. И нарушить свои. Страх отвержения, понимаешь. Не могут с ним справиться многие. А вообще… Ты без линз опять, что ли? Вон тот тип у входа на тебя уже минут двадцать пялится. Ему ж помочь немножко надо!

— Фу, он низкий.

— И что?

— Мне такие не нравятся.

— Угу. Или тебе так в кино, тик-токах и рекламе сказали…

— Не поняла.

— А чего непонятного? Нам как масс-медиа рисует образ «красивой пары»? Она — хрупкая, он — выше. И оба улыбаются, и оба стильные, и оба богатые и счастливые.

— Сень, ну а что я могу сделать, если у меня вкус такой?

— Дай угадаю: ещё твой «вкус» не предполагает залысин, маленьких рук, тонких губ…

— Ещё скажи: одного глаза!

— Чего ты передёргиваешь!!!

— Я не передёргиваю. Меня бесит, что ты мне всё время читаешь лекции. И я не понимаю, почему должна оправдываться за то, что хочу встречаться с красивым чуваком.

— Потому что эта установка добавляет тебе лишние фильтры, как ты не поймёшь? И отдаляет тебя от того, чтобы разглядеть человека в человеке!

— Извини, Сеня, что я не такая святая и умная, как ты. Я, к слову, ни разу не видела, чтобы ты встречалась с жирным уродом. Ты всё время критикуешь меня своими умными словами, я устала.

— Во-первых, я критикую не тебя, а утилитарный подход к любви. Во-вторых, вспомни Олега! Он был ниже меня на полголовы.

Зое было нечего возразить. Они расплатились, сказали друг другу «пока» и разошлись клишейно — в разные стороны.

Никогда ещё не было таких конфликтов, после которых они переставали бы общаться. Первую неделю Зоя злилась. Вторую — надеялась, что Сеня попросит прощения. Третью — засомневалась в справедливости того, что ей наговорила. На четвёртую — окончательно затосковала.

А зайдя в её заброшенный в архив телеграм-канал, увидела, что за время ссоры у Сени вышел новый аудиосериал. Зоя проскользила по анонсу: магреализм, хтонь, русский лес. «Как странно, ничего об этом не помню, — подумала Зоя. — А может, я просто всё, как обычно, прослушала?»

Зоя с грустью отметила, что не помнит не только деталей новой книги Сени. Но и когда в последний раз спрашивала, закрыли ли Настя с Костей кредит, который брали, чтобы оплатить очередное ЭКО (с первого раза не получилось). Когда интересовалась, как дела у Ларисы. Когда писала родителям — без повода, просто так.

Зоя заметила пост, в котором Сеня приглашала всех на встречу с читателями в Нижнем Новгороде (магазин такой-то, дата, время). Недолго думая, зашла на сайт РЖД — убедиться в наличии «Ласточки». И взяла билет, по старой памяти опасаясь 13-го вагона.

О том, хорошая ли это идея, начала думать уже в пути. А вдруг Сеня её никогда не простит? Как лучше ей сообщить, что она тоже в Нижнем? Может, как в кино — тайно заявиться на встречу, сесть на задние ряды, а потом задать вопрос, чтобы Сеня из-за толпы не могла разглядеть, чья тянется рука. Потом…

Нет, нет. Опять и снова «эффектное» появление. Опять и снова жажда внимания. Опять и снова — впечатление. Опять и снова — я, я, я.

Хватит.

Как это случалось в приступе тревоги, Зоя лезла проверять соцсети бывших. Яновы мемы по философии смотреть не хотелось, ремонтный канал Андрея не представлял для Зои художественной ценности, вот она и открыла блог Виталика. Полистала посты, приводившие её раньше в экстаз своим остроумием. Теперь они казались поверхностными и глупыми. Сразу после постов «Извините, но я собираюсь слушать „Город под подошвой“ без чувства вины» и «„Мегалополис“ — это что вообще за ситуация бумер в лужу пёрнул. Мда, старина Фрэнсис уже не торт», Зоя заметила фотографии с какой-то девчонкой. Ей стало неприятно, но только от факта публикации совместного фото — получается, эту рыжую, скуластую, миниатюрную мадам он явно не стеснялся. А на саму девушку смотрела без ревности и грусти. Глаза у неё — чистый оленёнок. Не волчиха. Неинтересно.

Наверное, слушает часами о том, что кино, в отличие от сериала, не стремится к бесконечности, и перенимает манеру общаться словами отрицания. Никто. Никого. Ничего. Не должен.

Бедолага.

Зоя решилась написать Сене.

«Привет! А не прогонишь, если я к тебе приду на презу в Нижнем?», — так спросила Зоя. «Конечно, нет. Так у меня будет хотя бы один слушатель», — ответила Сеня. Она всё время шутила о том, что к ней «никто не придёт» — на книжный клуб, читку или очередной паблик-ток. По итогу обычно собиралось человек 70, и это минимум. Зою раздражала Сенина привычка, но сейчас она не чувствовала в себе права об этом сообщить. К тому же, опасениям впервые в жизни случилось сбыться.

Сеня, которую обычно можно было наблюдать с микрофоном разве что в уютных независимых книжных или модненьких барах, выглядела нелепо в интерьерах сетевого магазина. Стояла потерянная, и не спасали даже отважные стрелки, летящие к вискам. Ничто не выдавало её присутствия здесь, кроме оставленного на стуле последнего, непереведённого бело-синего романа «Intermezzo» Салли Руни (то была Сенина любовь, ради которой она продиралась через текст оригинала). И таблички «Встреча с автором». Зоя решилась приблизиться, и они обнялись. Сеня показала на пустые ряды жёлтых пластиковых стульев: «Вот видишь, а я что говорила».

Подошла директриса и спросила, щурясь: «Кто из вас автор?» «Я», — ответила Сеня. Директриса сообщила, что Сеня совсем не похожа на свою аватарку в вотсапе и тем более — на фото на табличке. Сеня — и кажется, Зоя видела такое впервые — не знала, что возразить. «А чего нет никого? Я зачем эти стулья полдня сюда таскала», — директриса обиделась как ребёнок. «Ещё 15 минут до начала», — вклинилась Зоя. «Ну смотрите, я столько всего не просто так заказывала, надо продать», — директриса похлопала стопку книг. Сеня продолжала молчать. Зоя не на шутку разозлилась и захотела поставить дуру на место: «А вы пиар какой-то делали в своих соцсетях?» Директриса ответила, что соцсетей у магазина нет, и испарилась.

Народ всё не шёл. За исключением женщины с большим количеством пакетов, приземлившейся на стул с таким выдохом облегчения, что стало ясно: она тут случайно и зашла перевести дух. К тому моменту Зоя была готова втридорога выкупить эту стопку, а магазин — сжечь к чёртовой матери. Но решила действовать по-умному — втихаря агитируя немногочисленных посетителей остаться. Услышав, как Зоя объясняет какому-то деду про «голос поколения», Сеня наконец рассмеялась.

К 18:07 ряды так и стояли пустыми. Сеня, вечно готовая к любому на свете натиску, сидела рядом со стопкой книг, табличкой «Встреча с автором», сжимала микрофон и смотрела в пол.

— Давай сбежим отсюда, — предложила Зоя.

— А это? — Сеня показала глазами на книги.

— Не твоя проблема, — ответила Зоя любимой Сениной фразой.

Сеня зачем-то громко сказала в микрофон: «До свидания», после чего проснувшаяся колонка резко зафонила. Они захохотали и, держась за руки, вылетели из магазина.

Потом, погрустнев, молча шли до любимого Сениного ресторана «Пяткин». Там Сеня заказала борщ и три настойки, попросив у официанта, чтобы принёс самые странные. Понюхав одну из стопок, Сеня с удовлетворением отметила «трёхдневные мужские носки» и выпила. Немного поплакала. Зоя, не привыкшая оказываться на месте дающего поддержку, не придумала ничего лучше, чем гладить подругу по спине.

— Дело тогда было даже не в росте. Просто мне иногда обидно, что ты как будто совершенно не интересуешься мной, — сказала Сеня.

— Прости меня. Я правда очень много говорю и думаю о себе.

Зоя ковыряла заусенцы, шли минуты в молчании, стол наполнялся настойками и едой.

— Но знаешь, что я скажу в своё оправдание? Я всегда, когда в книжный прихожу, вытаскиваю твои книжки на место повиднее.

Сеня сделала улыбку наоборот и снова прослезилась. Потом сказала:

— А ты у меня в папке «Любимые звёзды» на «Кинопоиске»!

Закончив с едой и слезами, Сеня, обожающая Нижний, сказала, что нельзя пропустить вечер в столице закатов, поэтому они сейчас идут за бутылкой белого, потом за булками в Salut, оттуда — на набережную, заглянув в арку, где есть стена со смешными граффити. Чтобы проверить, на месте ли фраза из мемов: «Во-первых, я щас броук. Во-вторых, ценности сменились от внешних к внутренним. И в-третьих, капитализм заебал» (около неё Сеня в каждый приезд делала селфи). Зоя тоже сфотографировала и выложила в инстаграм.

— А чего, правда изменились? Ценности? — спросила Сеня, разливая вино в бумажные стаканы.

Они хорошо уселись напротив воды.

— Ну так. Удалила вот все дейтинги…

— Что творится! А я, наоборот, обратно поставила.

— Да ладно? И как?

— Ну, с одним уже встретились трижды.

— А где нашла?

— В пюре, — Сеня так называла приложение Pure[65].

— Покажи!

Сеня, как это принято, сначала долго листала аватарки пассии в поисках наиболее приличной, а потом несколько раз объяснила, что в жизни он лучше и «просто не умеет фоткаться». Зоя присмотрелась и ответила: «Хорошенький. Но мы действительно никогда не поссоримся из-за мужиков». Сеня ткнула её в плечо.

Они помолчали немного. А потом Зоя рассказала про их финальный разговор с Ирой; Сеня даже не скрывала злорадства из-за разрыва.

— Ну, у тебя там другая подружка появилась…

— Да ну хорош, Настя классная. Она меня с чуваком каким-то обещала познакомить из комьюнити своего. Равных консультантов.

Сеня выразила обеспокоенность: ты же только-только оправилась, куда опять-то лезешь в любовь. Зоя объяснила, что это без чувств, чистые эндорфины. Сеня смотрела со скепсисом.

— Да я тебе честно говорю. Это так, для здоровья, — объяснила Зоя.

— Нашла, ты, конечно, где искать секс для здоровья…

— Сеня!

— Ой, ну я поняла, сейчас начнётся этический террор. Ладно-ладно. Я ревную, что у тебя новые друзья появились.

— А у тебя — парень!

— Да разве это парень. Тоже, «для здоровья».

— А чего, совсем нет нормальных?

— Да как сказать. Знаешь, у меня был мэтч с чуваком. Он меня спросил: «А чего ты хочешь от отношений?» Я сказала, ну там, ходить за руку, пить вино на лавке, сосаться в кустах сирени, чтобы я ему читала вслух свои шедевры, а он слушал. Чел мне сказал: «Отдаёт созависимостью» — и удалил меня из пар.

— Дебил.

— Тебя твоя Ира не научила, что так говорить неэтично? — Как же Сене всё-таки было приятно от факта их разрыва! — Да нет, не в этом дело. Он правильно сделал, что удалил. Потому что нам же совершенно точно не надо даже пытаться. Это вот такие мальчики, которые проговаривают в отношениях каждый пук: «Предупреждаю: я сейчас тебя приглашаю на кофе из романтического интереса». Потому что цель — равные отношения двух здоровых, проработанных, самодостаточных личностей, где никто ни от кого не зависит, никто никому ничего не должен, и каждый с лёгкостью переживёт потерю другого, если, ну то есть, ясное дело, «когда» (она делает кавычки пальцами) такой момент настанет. Но так не бывает. Это же туфта, а не чувства. Он даже своей попыткой задать вопрос всё сразу про себя сказал. Потому что он пытается рационализировать самое необъяснимое в мире. Зачем мне с ним пить вино на лавке…

— Вот! Вот! А я о чём. Везде как будто бы одна и та же мысль транслируется: если ты влюблён в человека слишком (не спишь, не ешь, плачешь под Лану Дель Рэй), ты типа недоразвитый тинейджер. Как будто это не окей — быть привязанным к кому-то. А если ты переживаешь боль от расставания больше месяца, то ты как бы лох.

— Да мало ли что транслируется, Зой. А ничё тот факт, что… — Сене полюбился мем, в котором подростки повторяли эту фразу, и теперь она вставляла её куда ни попадя, — эта всеобщаяя обсессия независимостью в корне противоречит идее заботы о ближнем и умения её принимать?

Зоя задумалась: а как часто на вечеринках она слышит разговоры о любви? Именно о безумном чувстве, страсти, нежности. Нет, в основном говорят об отношениях — о том, как их улучшить, сделать здоровыми или правильно прекратить. А ещё много и открыто говорят о сексе. О любви — почти никто. Ей и самой странно произнести: «Я любила его». Куда проще: «Мы трахались с ним».

Мимо проходила пара бабулек, шагавших с палками для скандинавской ходьбы. Обе в олимпийках, на спинах которых было написано «Союз пенсионеров», а из стоявшего в пробке джипа играло «Я ухожу, ухожу красиво».

— Смотри, это мы через сорок лет, если так и будем носами вертеть и философствовать на кислых щах.

Сеня засмеялась и закурила.

— Погоди. Но, если погоня за здоровыми отношениями и попытка себя обезопасить — это, как ты говоришь, дурацкая рационализация, получается, нам всем прозябать в нездоровых, но настоящих?

— Ну почему у тебя только крайности одни. Красота мира — в балансе, — сказала Сеня и посмотрела на закат.

Ей удивительно шло делать и говорить патетичные вещи, которые с любым другим человеком смотрелись бы пошло. Наверное, потому что Сеня на 100 % верила в них.

— Но когда же он будет, этот баланс? И чего нам делать, Сенечка?

— Ждать.

Зоя опять вздохнула.

— Ну, хорошо. Давай скажем: подождать, — она посмотрела на часы. — А чего мы сидим-то? — И пропела: — Ленинградское время — ноль часов, ноль минут…

Сеня любила группу «Секрет».

Зоя не брала обратного билета и не бронировала номер в гостинице, потому что не знала, чем кончится её авантюра, и они пошли ночевать к Сене. В тот же вечер Сеня свалилась с температурой. «Всё стресс», — говорила она. Сеня настаивала на Зоином отселении, мотивируя это нежеланием её заразить. Но Зоя чувствовала, что дело было не в этом: Сеня не умела предъявляться другому в «нерабочем» состоянии. Тогда Зоя придумала предлог, чтобы остаться, мол, у неё нет деньгопечатающего станка. Следующий день — финальный перед отъездом — не получился туристическим, как они хотели. Просто лежали в номере, и иногда Зоя приносила бульон из соседнего кафе. Под вечер Сеня приободрилась, но к выходу на улицу готова не была, поэтому они в махровых халатах с тканевыми масками на лице смотрели платья с открытия Каннского фестиваля. Когда Сеня сказала: «Ну я объективно красивее этой обезьяны» — и начала лениво полистывать Pure, стало ясно, что она идёт на поправку.

«Ну, как успехи?» — спросила Зоя, кивнув на телефон. Сеня поделилась, что пока никак, но начала вспоминать случившиеся встречи. По её словам, самый частый вопрос мужчин после секса звучит как «Ты напишешь обо мне рассказ?» О, это хрупкое мужского эго, жаждущее быть увековеченным в прозе.

Когда Сеня уснула, Зоя открыла ноутбук и нашла файл с заявкой про ВИЧ-положительных детей и лагерь — той самой, что раскручивала, пока ждала анализ.

Перечитала:

«Молодая принципиальная альтруистка, сотрудница благотворительного фонда, Маруся везёт группу ВИЧ-положительных детей на базу отдыха в летний лагерь. На третий день программы начальство лагеря понимает, что разместило детей с диагнозом и из страха лишиться туристического потока и опасений за своё здоровье пытается досрочно завершить заезд. Марусе во что бы то ни стало нужно убедить начальство не прогонять группу. Но какой же ценой?»

Потом открыла заметку с фразами Андрея:

Пизда с золотыми краями

Лох не мамонт

щёлкать ебалом

Ветер в жопе

хули нам кабанам

через три пизды колены

Шутки шутками, а хуй в желудке

На «желудке» Зоя рассмеялась и, чтобы не будить Сеню печатанием, спустилась в лобби. Так Андрей стал Егором, водителем директрисы лагеря Ирины Дмитриевны. За несколько часов Егор успел очаровать Марусю тем, что носил часть её подопечных на шее, играл с ними в футбол и учил водить машину. Он, видимо, из симпатии к Марусе как-нибудь не привезёт директрису вовремя на работу, чтобы Маруся, воспользовавшись случаем, нашла какой-то компромат в её кабинете…

А дальше опять не шло. Что-то важное про Марусю уже какой месяц скрывалось от Зои и не давало ей написать чёртов полный метр. Надо подождать, вспомнила Зоя слова Сени и на этой мысли с чистой совестью упала на свою половину кровати — поспать хотя бы пару часов до обратного поезда.

В сценарии — плюс три тысячи знаков.

Это на три тысячи знаков больше, чем вчера.

Настя написала в сторис: началось. Сторис была выложена около семи часов назад. Зоя увидела это в очереди кофейни, куда ходила работать. В душе стало радостно, хоть и тревожно.

Кто родится, знали только Настя и Костян. Настя была в протесте против гендер-пати и прочих гламуризированных инстаграмом ритуалов, связанных с деторождением. А на вопрос «Кого ждёте?» обычно загадочно улыбалась.

Зоя взяла кофе и открыла файл с многострадальным полным метром. Поработала часа полтора, перечитала, в очередной раз выбесилась на саму себя. Зоя агрессивно захлопнула ноут и подумала: родится девочка — допишу и кино получится классным; родится мальчик — нет, и я умру в неизвестности.

А потом сторис начал постить Костян. В них он объявил, что стал отцом двойняшек. «Ванёк и Дашка Константиновичи», — написал он под фото с крошечными младенческими головами.

И Зоя, увидев это, засмеялась как истеричка.

И тут внутри щёлкнуло. Она поняла кое-что важное про свой фильм. Тот факт, что идея, чёткая и ясная, пришла к ней спустя столько холостых страниц, тупиков, ночей маеты, не давал усидеть на месте.

Зоя поднялась из-за стола и, оставив все вещи, вышла из кофейни. Зашагала по улице, сначала медленно, потом быстрее, потом — сорвалась на бег. Она бежала, подталкиваемая в спину давно забытым ощущением — когда стоишь на пороге чего-то большого и важного, чего пока не можешь осознать.

Скорость картинки замедляется, Зоины волосы пружинят в слоумо, она смотрит вперёд и, кажется, знает про это «вперёд» что-то хорошее.

Её глаза немного безумны.

Поднимаются титры.