Дэвид Дрейк, Эрик Флинт Щит судьбы

Посвящается Дональду

ПРОЛОГ






Фотий нервничал. Он впервые появился на публике после провозглашения его императором Рима, и в самое ближайшее время ему должны были представить персидского посла.

— Мамуля, он обязательно сделает какую-нибудь подлость! — предсказал император.

— Тихо! — прошептала императрица-регентша. — И не надо называть меня мамулей. Это неподобающее обращение.

Император посмотрел снизу вверх на высокую императрицу-регентшу, его новую мать, с надменным видом восседающую на соседнем троне. Встретившись с взглядом ее холодных черных глаз, он быстро отвернулся.

Фотий всегда нервничал в присутствии новой матери. Даже несмотря на то, что настоящая мать говорила ему: эта, новая, — его друг. Нет, императора не обманешь. На самом деле императрица-регентша Феодора совсем не была приятным человеком.

Императрица-регентша склонилась к нему.

— А почему ты считаешь, что посол сделает какую-нибудь подлость? — прошептала она ему на ухо.

Император нахмурился.

— Ну… потому что папа разбил персов. Да еще так! — Затем, опомнившись, император добавил: — Я имею в виду моего… предыдущего отца.

Император виновато посмотрел направо на нового отца, который стоял неподалеку. Встретился с невидящим взглядом пустых глазниц и отвернулся. Очень быстро. Даже его настоящая мама никогда не называла Юстиниана «приятным человеком».

— И не вздумай называть его «папулей», — кивая на Юстиниана, прошипела Феодора. — Это тоже неподобающе, даже если он и является твоим усыновителем.

Император сжался на троне. Чувствовал он себя отвратительно. «Как все запутано! Ни у кого не должно быть столько мам и пап!»

Он стал вертеть головой, надеясь увидеть своих настоящих родителей. Это бы его немного успокоило.

Он знал: они должны стоять где-то поблизости, среди других высокопоставленных лиц Римской империи, собравшихся при дворе. Императрица-регентша опять зашипела на него:

— Прекрати вертеться! Императору не подобает так себя вести!

Император замер на троне. Наблюдая за торжественной процессией, он нервничал все больше и больше. К нему приближался персидский посол — медленно шел по длинному коридору, оставленному расступившимися подданными.

Император заметил, что персидский посол смотрит на него. И все на него смотрят. Тронный зал был до отказа заполнен официальными лицами, прибывшими со всех концов Римской империи. И все они смотрели на императора. Большинство ему не нравились, и они действительно не были приятными людьми — судя, по крайней мере, по замечаниям его родителей, которые ему доводилось слышать. Всех четверых родителей. Они постоянно спорили. Не спорили всего лишь о нескольких вещах. Одной из них являлась лживая природа официальных церемоний.

Теперь посол находился совсем близко. Он оказался довольно высоким мужчиной, стройным, цвет его кожи был слегка темнее, чем у большинства греков. На лице выделялся большой орлиный нос и острые скулы, короткая квадратная борода подстрижена по персидской моде.

Для официального представления императору посол оделся в костюм персидских господ благородного происхождения. Седые волосы практически полностью закрывал расшитый золотом традиционный головной убор — тюрбан. Туника напоминала римскую, правда, рукава доходили до запястий. Брюки закрывали большую часть красных кожаных сапог.

Заметив ярко-красные носки сапог посла, император опять почувствовал себя несчастным. Он вспомнил отца, настоящего отца. У папы были точно такие же сапоги. Их почему-то называли «парфянскими». Его папа — настоящий папа — очень любил их, как и его фракийские катафракты.

Теперь посол подошел так близко, что император мог рассмотреть его глаза. Карие, как у его папы (его настоящего папы, у его нового отца глаз нет вообще).

Но в глазах посла император не увидел ни следа доброты, с какой на него всегда смотрел папа. Его настоящий папа. Глаза перса показались ему холодными. Император посмотрел вверх. Стены тронного зала украшали огромные мозаичные фигуры. Они глядели на него сверху вниз. Он знал: это святые. Очень святые люди. Но их глаза тоже казались холодными. Император подозревал — в глубине души, — что они не были очень хорошими, когда жили на земле. Строгие выражения лиц напомнили ему его учителей. Скучные старики, у которых, казалось, одна радость в жизни — находить ошибки в выполненных им заданиях.

У него было чувство, что его пытаются похоронить заживо.

— Мне жарко, — пожаловался он.

— Конечно, жарко, — прошептала Феодора. — На тебе надеты парадные одежды, а за окном апрель. Что же ты хочешь?

Она помолчала, потом добавила совсем неласково:

— Привыкай.

Она еще помолчала.

— А теперь веди себя подобающе! Посол прибыл.

В двадцати футах от трона императора персидский посол и его свита остановились. Затем посол сделал два шага вперед и простерся на толстом, роскошном ковре, который специально для этой цели расстелили на выложенном плиткой полу тронного зала.

Император знал, что этот ковер достают из специально отведенной для него кладовой, причем только в дни представления послов персидского царя, или шахиншаха, как они его называют. Как слышал император, это — самый лучший ковер, который только есть в Римской империи.

Персия была давним могущественным врагом Римской империи. Они традиционно соперничали. Не следовало оскорблять представителей могущественного соперника. Нет, совсем не следовало.

Персидский посол уже поднимался на ноги. Шагнул вперед. Протянул руку со свитком, в котором указывался его статус при римском дворе. Движение явно принесло послу боль — судя по тому, как скривилось его лицо. От этого страх римского императора усилился. Гримаса, как было известно императору, вызвана страшной раной в плечо, полученной три года назад.

Настоящий отец императора ранил перса во время великого сражения под Миндусом.

«Он сделает какую-нибудь подлость».

— Приветствую басилея1 римского от имени своего господина Хосрова Ануширвана, владыки земель иранских и неиранских.

Посол говорил громко — так, чтобы его слышали все собравшиеся в огромном тронном зале. У него был очень низкий голос. Пожалуй, в Римской империи таких голосов и нет, ну, если только у поющих в каком-нибудь церковном хоре.

— Меня зовут Баресманас. Баресманас из Суренов, — сказал посол.

Император услышал, как по тронному зале пронесся шепоток. Он понял значение этого шепота и на мгновение почувствовал гордость. Уже несколько недель учителя безжалостно вдалбливали ему в голову историю и традиции Персии. Император не забыл полученных уроков.

Официально Сурены считались шахрадарами — одной из семи великих благородных семей Персии. Неофициально — самой великой. Да и Рустам, легендарный герой персов — можно сказать их Геракл — из этой семьи. И персидский полководец, разбивший римскую армию под предводительством Красса при Каррах2, был из Суренов. То, что шах отправил послом в Рим человека из семьи Суренов, означало: таким образом он хочет показать свое уважение. Но хотя император и понял это, страх его не уменьшился.

«Он сделает какую-нибудь подлость».

Внезапно суровое, надменное аристократическое лицо персидского посла озарила улыбка. В густой бороде мелькнули белые зубы.

— Очень рад познакомиться с вами, Ваше Величество, — Баресманас поклонился императору, затем Феодоре. — И с вашей матерью, императрицей-регентшей Феодорой.

Император протянул руку и взял свиток. Развернув пергамент, вздохнул с облегчением: документ был написан на греческом. Теперь император умел читать, правда, не очень бегло. А в этом документе было полно длинных предложений. Как ему с ними справиться?! Но он постарается. И император с усердием принялся за дело — пока не услышал рядом с собой легкое покашливание.

Уголком глаза император заметил, как императрица-регентша кивнула. Вспомнив о полученных инструкциях, император быстро свернул пергамент и последовал ее примеру — тоже кивнул. Затем заметил, как Феодора слегка нахмурилась, и с опозданием вспомнил все остальные наказы.

— Мы приветствуем представителя нашего брата, басилея Перс… — Император замер от страха, поняв, какую ошибку совершил. В соответствии с давно установившимся протоколом римский император называл правителя Персии «басилеем», а не «царем царей».

Используя собственный титул, римские императоры таким образом показывали особый статус персидского монарха. Никакой другой правитель не удостаивался этого титула, хотя — иногда — римляне таким образом все-таки именовали негусу нагаста Аксумского царства.

Но персы никогда не называли себя персами. Этот термин являлся исковерканным на греческий манер названием персидской провинции Фарс, откуда происходила династия Ахеменидов. Сами персы называли свою страну Иран — земля ариев. Они были большими снобами, в особенности в том, что касалось отличий ариев от других народностей. Шахиншах правил также и многими неиранскими народами, но они не считались частью земли ариев. Их земли называли «неиранскими». Поэтому посол в своем представлении и сказал про своего господина: «владыка земель иранских и неиранских».

На лице посла появилась легкая ободряющая улыбка и именно она помогла императору выйти из ступора.

— …басилея земель иранских и неиранских, — исправился он.

Улыбка посла стала шире. Карие глаза смотрели дружелюбно. На мгновение — благословенное мгновение! — этот человек напомнил римскому императору его отца. Его настоящего отца.

Он бросил взгляд на изуродованное лицо своего нового отца, бывшего императора Юстиниана.

Пустые глазницы были повернуты к нему, словно у Юстиниана еще оставались глаза, которыми он мог видеть юного императора. Лицо было слепым, жестким и злым.

«Это несправедливо! — думал император, мысленно жалея себя. — Я хочу, чтобы у меня был папа. Мой настоящий папа».

Посол уже пятился. Римский император вздохнул с облегчением, но не успел им насладиться, заметив неодобрение во взгляде Феодоры. Тогда он напрягся, всем своим видом пытаясь продемонстрировать императорское достоинство.

«Может, он все-таки и не сделает мне никакой подлости».

Теперь посол находился на расстоянии пятнадцати футов.

«Это несправедливо. Династия Сасанидов ведь тоже из Фарса, так почему же мы не можем называть их персами?»

Теперь он все-таки вздохнул. Легко. Тут же почувствовал неодобрение императрицы-регентши, но не обратил на него внимания.

«Мне требуется запомнить слишком многое. И все сразу».

Он снова вздохнул. Императрица-регентша зашипела на него.

«Я — император. Я могу делать то, что захочется».

Это было не так, и мальчик знал об этом.

«Это несправедливо. Мне всего восемь лет!»

Теперь посол отступил на тридцать футов и оказался вне пределов слышимости. Феодора склонилась к императору.

Он приготовился выслушать ее упреки.

«Отвратительная тетка. Где моя настоящая мама?!»

— Ты все сделал очень хорошо, Фотий, — сказала Феодора. — Твоя мама будет гордиться тобой. — Потом добавила с легкой улыбой: — Твоя настоящая мама.


— Я горжусь тобой, Фотий, — объявила Антонина. — Ты все сделал прекрасно.

Она склонилась к нему и поцеловала в щеку.

Сын покраснел, частично от удовольствия и частично от чувства вины. Он не думал, что публичное проявление чувств матерью соответствует имиджу императора, который, как ожидалось, он должен создавать. Но быстро обведя глазами тронный зал, понял: за ними наблюдает всего несколько человек. После того как императрица-регентша покинула тронный зал в сопровождении его отца (вернее, обоих его отцов), чтобы провести совещание с персидским послом, в зале воцарилась более непринужденная атмосфера. Основная часть собравшихся ели, пили или болтали друг с другом. Они не обращали никакого внимания на восседающего на троне императора. Конечно, никто из находившихся поблизости не позволял себе наглости повернуться спиной к маленькому человечку, занимающему трон. Но также никто и не демонстрировал особого желания снискать его расположение. Все знали: реальная власть сосредоточена в руках Феодоры, а не нового императора.

Фотия безразличие толпы не расстраивало. Как раз наоборот — он почувствовал облегчение. Впервые после начала приема он смог расслабиться. Он даже подумывал о том, может ли позволить себе почесать за ухом.

Затем он распрямил плечи и все-таки почесал. Сильно почесал.

«Я — римский император. Я могу делать все, что пожелаю».

— Хватит чесаться! — прошипела мама. — Ты же римский император! Это неподобающе!

Император вздохнул, но подчинился.

«Это несправедливо. Я никогда не просил их сделать меня императором».

Загрузка...