Семейная история. Книга 1

ИСТОРИЯ РОДА ЗУБОВЫХ - МОИСЕЕВЫХ

Сибирь. Огромная и до сих пор малонаселённая территория. Суровые условия и огромные природные богатства. Край безграничного простора и вековое место ссылки. Какие ещё образы возникают в сознании человека, произносящего это короткое, но завораживающее слово - Сибирь? Тем, чья жизнь непосредственно с ней не связана, скорее всего, мало что ещё придёт в голову, кроме этих стереотипных представлений. Столетиями они являлись знаковыми для Европейской России в обозначении той части страны, которая находилась от её столиц дальше, чем чужие земли западного мира. Но что ответят на это сибиряки? Те, у кого на действительно бескрайних сибирских просторах есть то единственное место, с которого для всех начинается жизнь, - их малая родина? Дом в деревне или городе, из которого тебя провожала в школу мать. Семейный стол, за которым по праздникам собирались гости. Погост, на котором могилы предков. Это не абстрактная точка на карте. Это семейная история, без которой не было бы никого из нас, и без знания которой мы обеднеем духовно. И стоит только ею заняться, как далёкие места становятся ближе, а забытые пращуры из глубины веков сами рассказывают о своей жизни, такой же значимой когда-то, как и наша собственная сейчас.

История освоения Сибири началась задолго до прихода туда казачьих отрядов и стрелецких полков Русского царства. Академик А. П. Окладников вообще считал Сибирь одним из центров антропогенеза, то есть формирования человека разумного. Приблизительно за 12000 лет до нашей эры на месте небольшой деревни Черноозерье в нынешнем Саргатском районе уже существовали стоянки людей позднего палеолита. В её окрестностях находится 17 археологических памятников, могильных курганов[171]. Именно в них были обнаружены уникальные находки, предметы искусства - пока единственные для палеолита Западной Сибири. Это остатки двух костяных диадем с зашлифованной лицевой поверхностью. В них просверлены сквозные отверстия для крепления к головному убору. По краям диадемы орнаментированы зигзагообразной линией. Великолепным образцом косторезного искусства является кинжал. Символы его древних костяных узоров, по мнению учёных, служили для охотников календарём. Этот древнейший календарь Сибири в три раза старше египетских пирамид. По нему древние люди могли определять наступление праздников и сезонов охоты, высчитывать даты рождения детей. Принадлежал он, по-видимому, вождю или колдуну и служил атрибутом власти[172]. Много веков прошло с тех пор.

Русские люди, первопроходцы и первопоселенцы российской Сибири, попадали в неё разными путями. В общероссийском масштабе этот процесс начался более четырёхсот лет назад, когда казачьи отряды Ермака и вслед за ними царские стрелецкие сотни покоряли этот край, даже тогда совсем не такой безлюдный, как кажется. В 1555 году правитель Сибирского ханства Едигер признал зависимость от Русского царства, однако обещанную дань платить в полном объёме не торопился. А вскоре потомок Чингиз-хана Кучум захватил власть, казнил Едигера и не только прекратил платить ясак[173], но и посылал своих воинов в походы вплоть до Перми, где они не на шутку потревожили владения купцов Строгановых. Те не замедлили отреагировать на угрозу себе и государству в целом и пригласили на защиту казачьи отряды под руководством выходца то ли с Волги, то ли с Дона, то ли с реки Чусовой[174] Ермака Тимофеевича с сотоварищами Иваном Кольцо, Никитой Паном, Богданом Брязгой. Ермак не ограничился укреплением русских поселений, но сам с дружиной из 500-800 человек в 1581 году отправился за Урал, во владения Кучума. Такие набеги были в обычае казаков - обычно они и не ставили никого об этом в известность, действуя по собственной инициативе. Так было и сейчас. Но именно с этого похода принято начинать историю освоения русскими Сибири. После нескольких сражений Кучум, вероятно, горько пожалел, что отправил лучших своих воинов в набег на Пермь - он был разбит, и Ермак занял «столицу» его ханства, Кашлык. Только после этого казаки известили о своих подвигах царя Ивана Грозного.

Стычки и сражения с местным татарским населением продолжались с переменным успехом. Товарищи Ермака погибали в них один за другим, а в 1585 году и его самого настиг трагический конец. Но присоединение Сибири уже ничто не могло остановить - на помощь оставшимся там казакам были посланы и другие «служилые люди», то есть войска Русского царства: стрельцы, казаки пешие и конные, казаки Литовского списка[175] и Черкасской сотни[176], позже - драгуны и рейтары[177].

Вслед за казаками и стрельцами потянулись крестьяне, кто добровольно, уповая на обилие земли, кто - по воле помещика или суда. Православная Церковь приложила немало усилий, чтобы поддержать неуклонное продвижение на Восток крещением местных народов. По трактам, по берегам рек возникали укреплённые поселения, от них тянулись новые нити - к деревням-станам (станцам). Не была исключением и огромная территория Западной Сибири. Плодородные земли нынешнего Саргатского района Омской области долго оставались «дикими», то есть свободными от хозяйственного освоения людьми, будь то коренное население или «пришлые». Хотя стоит заметить, что в XV веке в русских летописях местоположение «Сибирской земли» довольно чётко характеризуется именно районом по нижнему течению Тобола и среднему течению Иртыша. Изумительная природа этого края с её ковыльными равнинами, рощами вековых берёз, островками хвойного бора, множеством озёр, обширными лугами, конечно же, будила надежды у крестьян, желающих поселиться на новых землях и обрести наконец-то крепкое хозяйство. Но вечная красота таила и постоянную опасность. Прежде всего, сохранялась угроза нападения кочевых народов, особенно тех, кто ещё формально не признал владычества России. После основания Тобольска (1587) под его административную власть попали земли вверх по Иртышу, населённые в том числе аялынскими[178] татарами, чьи немногочисленные юрты располагались по реке Таре. Они приходили к озёрам и урочищам края на охоту и рыбную ловлю. Оседлых татарских селений в ту пору в нынешнем Саргатском районе практически не было, пашен тоже, и непосредственного вытеснения русскими коренного населения не произошло - невозделанной земли в Западной Сибири было достаточно.

Одними из самых первых, а по сибирским представлениям, древних тарских казачьих родов являются Зубовы, Красноусовы, Урлаповы - предки С. А. и Е. А. Никифоровых по материнской линии. Начать стоит с рода Красноусовых, поскольку с наибольшей вероятностью именно его представители пришли в Сибирь с отрядами Ермака или сразу после них, то есть были в рядах самых первых русских воинов и землепашцев этого края. Фамилия Красноусов явно образована от прозвища Красноус, то есть «красный ус». Можно предположить, что Красноусом прозвали человека с рыжими усами. Однако на Руси у слова «красный» было ещё значение «красивый». Красным могли прозвать и румяного человека. Существовало ещё одно, диалектное значение этого слова - «беспечный». Таким образом, прозвище, в состав которого входило слово «красный», могло указывать как на внешность, так и на характер человека. Красноус со временем получил фамилию Красноусов. По устным преданиям, все сибирские Красноусовы - из так называемых челдонов[179]. Их предки пришли «в челнах с Дона», то есть в отрядах Ермака. Но эта версия оспаривается исследователями[180] и принимается за народную легенду, хотя если сам Ермак происходил с Дона, оттуда же должны были быть и большинство его товарищей.

Представители сибирского рода Красноусовых встречаются в архивных документах с 1613 года - года утверждения династии Романовых на российском престоле, со времени, когда всего 18 лет прошло после основания князем-рюриковичем[181] Андреем Васильевичем Елецким города Тары.

С большой степенью вероятности можно утверждать, что Красноусовы (Фёдор Красноус [1810] и др.) пришли в Сибирь в конце XVI в. если не с Ермаком, то вместе с князем Елецким в числе московских, казанских стрельцов и польских казаков и построили город Тару. При воеводе Андрее Воейкове 20 августа 1598 года в Ирменском сражении[182] Красноусовы в рядах 400 казаков окончательно разгромили войска Кучума, взяли в плен его сыновей, жён и дочерей[183]. Сам Кучум опять сумел убежать, но вскоре погиб. Эта победа имела масштабные последствия: на верность русскому царю присягнули все без исключения западносибирские кочевые и оседлые племена. Сибирское ханство перестало существовать де-факто и де-юре, а через несколько лет, после смерти последнего сына Кучума - и номинально.

В росписи жалования за царскую службу тарским служивым людям государя царя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси значится конный казак Петрушка Фёдоров Красноус [1809], которому дают 2 рубля за то, что «...он бился явственно, убил мужика, да двух мужиков ранил, под мужиком коня убил»[184]. Помимо Петрушки, в именной книге 1626 года «о раздаче жалования всякого звания служилым людям города Тарска» обнаруживаются ещё Ивашка и Козел Красноусовы[185]. Холостой Кирюшка Петров (возможно, сын Петрушки и внук Фёдора?) Красноусов[1808] в 1640 году зачисляется стрельцом на казачью службу в сотню Харламова на место бежавшего неизвестно куда Ямщикова Васьки[186]. С этого момента линия Красноусовых - прямых предков С. А. Никифорова - подтверждается документально. Согласно тарской Дозорной книге 1701 года, в деревне Усть-Ошинской[187], где в то время была Ильинская часовня, уже крепко хозяйствовал сын Кирилла Яков[1807] с семьёй: «...казачей сын Якушко Кирилов сын Красноусов сказался, родом де он, Якушко, тарчанин, казачей сын. У него дети Матюшка осми лет, Ивашко шти лет, Матюшка полугоду. Скота две лошади да корова. А пашни у него паханые, полторы десятины в поле, а в дву по тому ж. Да непаханой земли и пустоши девять десятин. В межах та ево пашня подле Оши реки, от Агалачю, от мысу, от чернова куста вверх по реке Оше, вкруг через валтов до баяраку Коюрлыбаш вышло ис-под бугра Алагача, по тот бугор вкруг валтов. Владеет по закладной Коурдацкой волости ясашного татарина Атуманая Буранчиева з 205-го году. И с той пахоты платит в казну великого Государя выдельной хлеб - пятой сноп. Сенных у него покосов около поль на сто копен. И по указу великого Государя платить ему, Якушку з детьми, за пахоту ево вместо выделу в казну великого Государя отсыпным хлебом: четь с полуосьминою ржи, овса то ж»[188].

Самый первый из известных предков рода Зубовых - тарский конный казак Иван Зубов[189][1802], предположительно родившийся в середине XVII в., а его сын Матвей[1801] в самом конце XVII в. уже проживал в деревне Свидерской (она же Зубова), которая была расположена над речкой Ошей[190]. Необходимо отметить, что по мере уменьшения военной опасности и сопротивления местных сибирских племён всё больше служивых людей, казаков оседали на земле, получали надел и постепенно становились по роду деятельности такими же крестьянами, как и другие поселенцы.

Фамилия Зубов относится к очень распространённому типу образованных от мирских имён-прозвищ или некалендарных имён. Традиция давать человеку индивидуальное прозвище в дополнение к имени, полученному при крещении, существовала у славян издревле. Эту роль часто выполняли древние наименования, образованные в соответствии с языческой традицией иносказательного обращения к людям. Так, человека могли звать по части его тела - Лоб, Губа, Голова. В ряду подобных имён бытовали в старину и прозвища, образованные при помощи различных суффиксов от слова «зуб». Вероятно, ими награждали когда-то людей с крепкими, болышими зубами, но могли так на звать и насмешливого спорщика, которому «на голодный зуб не попадайся». Так и родоначальник фамилии Зубовых мог получить мирское имя Зуб за внешность, силу и крепкое здоровье или за какие-то черты своего характера.

Первые фамилии поначалу обозначали отчество, принадлежность к роду, что передавалось при помощи определённых суффиксов. При образовании фамилии Зубов использовался русский суффикс -ов, поэтому первые носители фамилии были просто детьми некоего Зуба. Оформляться такие фамилии начали уже с XVI в. в поземельных переписных книгах («писцовых книгах») податного населения, где, согласно царским указам, требовалось учитывать лиц мужского пола по именам, с именем или прозвищем отца. В исторических документах упоминается несколько дворянских и графских родов Зубовых, известных приблизительно с XV века. Так, род Зубовых записан в родословных книгах Вологодской (там была Зубова волость, откуда по преданию и пришли первые Зубовы в Сибирь)[191], Нижегородской, Санкт-Петербургской и Ковенской губерний. «С известной долей осторожности, можно предположить, что фамилии с основой «зуб» были достаточно широко распространены на территории Русского Севера. В пользу этого предположения говорят наименования населённых пунктов, упоминание фамилии Зубовых в переписных книгах и документах XVII века, в частности, в Вологодской области. <...> Первый сибирский предок нашего рода Зубовых переселился из-под Великого Устюга в Сибирь и «встал в пашню» во владениях Тобольского архиерейского дома после 1637 года»[192]. Крестьяне Зубовы могли быть переведены перед переселением в Сибирь в казаки и присланы на рубеже XVI-XVII вв. в Сибирь в составе первых воинских отрядов. Но это прозвище было чрезвычайно распространено и среди исконных казаков, поэтому первые Зубовы могли прийти в Сибирь и с Волги, Дона или Урала.

Жил Матвей Иванов Зубов [1801] в 1701 году в Свидерской-Зубовой вместе с двухлетним сыном Дмитрием[1752] (Митькой), пашни и сенных покосов у него не было, в отличие от остальных трёх семей Зубовых в этой деревне, но все они, вероятно, были друг с другом в какой-то степени родства. Рыбу, как и другие жители деревни, ловил Матвей на озере Каюрлинском[193]. В 1747 году семья уже почти 50-летнего Дмитрия Матвеева Зубова по-прежнему проживает в той же деревне Зубова Ложникова погоста вместе с семьёй родного брата Степана[1751]. За это время у Дмитрия и его жены Арины Семёновой [1753] (дочери некоего Семёна[1803]) родились сыновья: Яков[1646], Борис[1649], Степан[1653] и Михаил[1651]. У брата Дмитрия Степана тоже появились дети: Осип [1639] и Ларион[194][1641]. Глава семьи Дмитрий умер в 1759 году, ещё раньше ушёл в мир иной его брат Степан. А средний сын Дмитрия Степан Зубов[1653] к 1762 году уже женат на 25-летней Параскеве Матвеевой [1654] (дочери некоего Матвея [1754]). Именно им было суждено покинуть родную деревню первопоселенцев Зубовых, Свидерских, Телятниковых и др. и переехать на новое место, в село Карасукское - вероятно, с целью обзавестись более крепким крестьянским хозяйством, пашней и покосами.

В 1701 году основную часть всё ещё немногочисленного русского населения в Сибири по-прежнему составляли служилые люди. Крестьян было мало, и проживали они в основном в Аевской, Бергамакской и Такмыкской слободах Тарского уезда. По-настоящему осваивать этот край стали после 1716 года, с начала постройки основного рубежа российского присутствия в Западной Сибири - Омской крепости. Для её сухопутной связи с Тарой, первым русским поселением в современной Омской области (1594), которое располагалось почти на 300 вёрст севернее, стали прокладывать дороги, и основной тракт проходил по восточному берегу Иртыша. Там и возник ряд укреплённых деревень: Бе(и?)теинская, Крутиха, Серебренная, Пустынная и другие. Многие названия-топонимы говорят сами за себя. Тарский уезд поставлял тогда в Центральную Россию в виде дани-ясака в основном пушнину, особенно ценился мех бобра и соболя. Но русские переселенцы приносили с собой в эти края главное - хлебопашество, сельскохозяйственную обработку земли, оседлый образ жизни.

«В правительственных кругах России в XVIII веке бытовало мнение, что источник силы и богатства государства - в густоте и многочисленности населения. Поскольку жители империи были размещены неравномерно и существовали малонаселённые районы, то, по мысли государственных чиновников, следовало колонизовать эти территории с целью увеличения доходов казны и укрепления обороны окраин. Осуществлять же подобные мероприятия следовало «без лишнего казённого расходования»»[196]. В 1753 году вышел указ, положивший официальное начало представлениям о Сибири как месте ссылки: ею отныне могла быть заменена смертная казнь[197]. А в 1760 году появился указ «О приёме в Сибирь на поселение от помещиков, дворцовых, синодальных, монастырских, купеческих и государственных крестьян с зачётом их за рекруты и о платеже из казны за жён и детей обоего пола тех отправляемых крестьян по наречённой в сем указе цене»[198]. В этом документе было предложено простое решение сразу нескольких задач: и необходимости заселения новых земель, и обеспечения их рабочей силой, и избавления владельца от чем-то неугодных крестьян, да ещё с зачётом их как рекрутов с выплатой компенсации за жён и детей! Ссылка на каторгу или на вечное поселение в Сибирь (после битья кнутом) становится заурядным делом, и наказывали так за самые различные провинности: за «худые слова» в адрес помещика, за мелкое воровство, за плохое поведение и т. п. Крестьянин мог даже ничем не вызвать недовольства, его владелец просто пытался заработать быстрые деньги на его многодетной семье. Часто ссылались люди пожилые, немощные и совершенно непригодные к хлебопашеству или иным работам. Женщин было меньше, чем мужчин.

В 1759 году по всей Тобольской губернии был объявлен указ генерал-губернатора Ф. И. Соймонова о разрешении переселяться в Абацкую степь[199]. В 1764 году из Омской крепости донесли, что для дальнейшего освоения Абацкой степи «с прошлого 1763 года по указу правительственного Сената от Тюкалинского до Тантуровского станца началось расселение прибывающих в новые деревни посельщиков»[200]. Больше всего желающих объявилось в Тарском уезде. Группами селяне переезжали на соседние свободные участки, с которыми они были хорошо знакомы. Более смелые отважились отправиться южнее Большой речки. В 1762 году сообщалось, что такмыцкие мужики основывают деревни на реках Ингалы, Карасук и у озера Могильного[201]. Однако в переписи 1762 года новых деревень в этих местах ещё не зарегистрировано, так как заселение и возведение домов шло медленно[202]. Потомки тарских казаков очень осмотрительно относились к переселениям. Они переезжали, лишь твёрдо убедившись, что труд на новых землях будет давать более значительные результаты с выгодой для себя и детей. И хотя на это шли наиболее сильные, решительные, инициативные и трудолюбивые люди, но и у них распашка участков, постройка жилищ и переезд на новое место занимали несколько лет. Степан и Прасковья Зубовы поселились в селе Карасукском[203], а ревизия, проведённая в 1782 году, констатирует, что к этому времени в семье уже росли две дочки (Степанида[1428] и Дарья[1431]) и два сына (Дмитрий[1433] и Пётр[1429])[204].

Переселение в Сибирь никогда не носило массового характера, но миграция из Европейской России и Урала не прекращалась. Прибывающие зимой размещались по старым деревням, а с весны 1764 года началось освоение земель, отведённых для новых селений. В документах военно-походной канцелярии командующего Сибирскими укреплёнными линиями генерал-майора Х. Х. Киндермана сохранилась опись с детально произведёнными описаниями урочищ, при которых будут образованы новые деревни-станцы. Отмечалось, что от Тюкалинской слободы до деревни Крупянки по Абацкой степи для учреждения почтовой дороги будут поселены присылаемые из Великороссии посельщики во вновь образованные деревни - почтовые и ямские станцы. На каждую семью будут отведены 15 десятин пахотной земли, а сенных покосов по 150 копен[205]. И по линии почтового тракта были запроектированы для поселения деревни: Баженовская, Нагибинская, Посельско-Саргатская, Крупянская, Нижнеомская, Еланская.

Осенью 1764 года по первому снегу в район озера Жилого пришла партия высланных из европейской части России крестьян. Среди них находились и предки С. А. Никифорова по материнской линии, и, в отличие от практически «чистокровно» казачьего рода Зубовых-Красноусовых, ими были потомственные крестьяне-землепашцы Моисеевы-Гусевы. То были выходцы из Московской, Новгородской, Белогорской, Казанской, Воронежской и Нижегородской губерний. Как показывает анализ метрических записей Димитриевской церкви села Битеинского с 1764 по 1767 год, у переселенцев были фамилии Тимофеевых, Иваниных, Никоновых, Тисаревых, Трофимовых, Милицыных, Кирилловых, Алексеевых, Гадаловых, Меркуловых, Архиповых, Гусевых, Поскребышевых, Моисеевых, Бахиных и др. Все они поселились во вновь образованной деревне с названием Баженовская (Баженова) и были зачислены в подушный оклад[206], то есть обложены податью, но только с 7 июля 1768 года. К 1782 году из 15-ти ранее известных по метрикам поселенческих семейств в деревне Баженовой остались только 7, но добавилось много новых. Среди них мы находим и холостого в то время 25-летнего Николая Моисеева[1773] (род. 1739)[207]. Документы по его родительской семье и пути миграции найти не удалось.

По сводке, составленной в марте 1767 года, в селениях, где размещались ссыльные «в счёт рекрутов», находилось[209]:

После расставания с «отчиной», длинной и тяжёлой дороги непросто жилось поселенцам и на новом необжитом месте. Деньги, которые отпускала им казна на устройство, разворовывались офицерами-смотрителями. В 1767 году староста деревни Баженовой Дубровин, вконец отчаявшись, подал от имени жителей жалобу на поручика Колмакова, который «чинил им многие обиды и притеснения», и привёл немаленькую сумму, незаконно удержанную с посельщиков - 126 рублей 44 копейки за три года[210]. Битьё плетьми, всяческие поборы, взяточничество, казнокрадство - такие «методы управления» были в то время со стороны офицеров-смотрителей крестьянских деревень не такой уж редкостью. Всё это ставило поселенцев в крайне тяжёлое положение, подрывало неустроенное хозяйство, губило лошадей и домашний скот - если он, конечно, был... Поселенцы и их жёны обязаны были исполнять всю работу по дому у смотрителя: пахать его огород, ловить рыбу к его столу, прясть, шить, мыть и т. д. Случившийся зимой 1765 года голод ещё больше ухудшил положение первопоселенцев в Баженовой.

Но жизнь шла своим чередом, для её продолжения и для выживания вообще молодёжи надо было создавать семьи. 8 июля 1767 года в церкви села Битеинское (в Баженовой храма ещё не было) первым браком венчается 28-летний Николай Моисеев[1773] с 20-летней девицей Анисьей (имя перепутано дьячком, далее в ревизиях - Агафья) Максимовой Гусевой[211][1772].

Родительская семья Агафьи во главе с Максимом Петровым Гусевым [1812] и женой его Дарьей Алексеевой[1813] (в девичестве Алёшиной)[212] также поселилась в Баженовой. Они прибыли из деревни Бутырки Воронежской (позже - Рязанской) губернии города Решска (современный Ряжск), Дарья вышла замуж из села Ивановского Алёшинского стана. Те земли принадлежали семье помещиков Ознобишиных, в частности, Петру Михайловичу Ознобишину, поручику лейб-гвардии Преображенского полка[213]. Ознобишины - старинный польско-русский дворянский род, Пётр (род. 1712) представлял его двенадцатое колено, 11 июня 1766 года ему было пожаловано имение в Ряжском уезде, из которого, вероятно, и была отправлена в Сибирь семья Максима Гусева. А к своим владениям в 1775 году Ознобишин прикупил ещё поместье П. Г. Шишкина в Диком Поле, тоже под Ряжском. Впрочем, если бы Гусевы не оказались в Сибири, вряд ли сохранилась бы возможность так точно реконструировать родословное древо семьи Моисеевых - ведь только в Сибири бывших крепостных начали писать с отчествами и «прозвищами», то есть фамилиями. Возможно, что сам Николай Моисеев крепостным и не был, а был монастырским или черносошным (государственным) крестьянином. Таких уже с XVI века пытались записывать с фамилиями и в Европейской России. К сожалению, отчество Николая в архивных записях отсутствует.

К 1782 году семья Николая и Агафьи Моисеевых уже насчитывала трёх детей: двух старших девочек и сына Евдокима [1684] (род. 31.07.1776)[214]. Ещё двое детей, Иван[1679] и Федосья[1680], умерли в младенчестве[215], что было по тем временам скорее обыденностью, чем исключением. В это время, по ревизии 1782 года, в Баженовой проживало 404 мужских и 386 женских «душ».

Само название деревни, по легенде, произошло от фамилии некоего охотника-рыбака Баженова, поселившегося в этих местах давным-давно. Старожилы рассказывали, будто этот Баженов промышлял рыбной ловлей, жил в землянке, вырытой на крутом склоне Галкиной горы[216]. По другим источникам, первого жителя этих мест звали Прокопий Баженов, который некогда на высоком южном берегу озера построил добротное охотничье зимовье. Так это или нет, но, по мнению исследовательницы демографических процессов в Сибири Н. В. Кабаковой, среди жителей Баженовой изначально преобладали ссыльные крестьяне[217], что подтверждает история рода Моисеевых. В прилегающих к озеру лесах водились лоси, косули, зайцы, лисы, волки, барсуки, из пернатых - тетерева, куропатки, рябчики и др. В озере было полно рыбы - жёлтого карася. Вскоре на берегу, услышав про охотничье и рыбное изобилие, обосновались и другие люди, но уже на постоянное проживание. И через два года было зарегистрировано селение с названием Баженово (Баженова), а озеро стало именоваться Жилым[218]. Рыболовством баженовцы активно занимались и дальше. Воду для питья тоже поначалу брали из озёр Жилого и Истюшкина.

За прошедшие до 1782 года 18 лет с начала истории деревни Баженовой произошли большие изменения как в Западной Сибири в целом, так и на территории нынешнего Саргатского района. Почти одновременно с образованием Баженовой недалеко от неё возникли ещё 2 поселения: Нагибино и Посельско-Сар гатское. Затем появились деревни Аксеново, Интенис, Карманово, Индеры и другие. В 1817 году в районе было уже 22 селения, а в них 2910 душ[219]. Ссыльные посельщики, «старожильные» крестьяне-переселенцы, переехавшие из других деревень и сёл, немало потрудились, чтобы освоить и распахать некогда дикие места, потеснить лес и раскорчевать участки пашен. Надо сказать, основатели деревень выбирали хорошие места для поселения, строили крепкие жилища, укрывающие от суровых зим, поднимали хозяйство и даже находили время для украшения своих домов. Среди таких трудолюбивых баженовских крестьян была и большая семья Николая Моисеева. Особо зажиточными Моисеевы, пожалуй, никогда не стали - уж очень много в каждом поколении рождалось детей, но все они неустанно занимались крестьянским делом, плели свою семейную историю и историю своего рода.

В описаниях хлебопашества в Тарском уезде 1790 и 1803 годов землемер Василий Филимонов не только дал подробное описание повседневных забот поселенцев, но не скрыл и своего восхищения крестьянками: «Пашут землю сохами на лошадях по два раза, а боронят боронами с железными и деревянными зубьями. Пашут на три поля, которые называются озимое, яровое и паровое, <...> Пашут некоторые семьи от 5-ти, а другие и до 25-ти десятин, <...> Лошадей имеют от 5-ти и до 30 и более, рогатого скота от 5 до 25, овец от 5 до 40, свиней от 5 до 15. Женщины так же недурны, упражняются в летнее время вообще с мужчинами на жатве хлеба и в уборке оного с поля, а также и сено приготовляют, упражняются в сажании и собрании огородных овощей»[220].

Обустраивались крестьяне основательно и надолго. Поколениями жили в одном селе, роднясь друг с другом. Свой дом, своё хозяйство, достаток - таков был простой и ясный идеал, к которому стремились все. «Первоначально строили небольшие курные избушки, потом возводили вошедшие в обычай двух- или трёхкамерные дома. На другой стороне уличной линии - амбар. Между домом и амбаром ворота и заплоты. В глубине усадьбы - сараи, хлева, завозня, пригоны для содержания скота, сенник и другие подсобные помещения»[221]. В избе особое место занимала глинобитная русская печь-кормилица.

Одежда строго делилась на повседневную и нарядную, у большинства крестьян была неброской, но удобной и тёплой. Хотя, конечно, были и в их среде доморощенные щёголи и щеголихи, подчёркивавшие так свой достаток: «Которые побогаче, те носят в праздник зипуны из иностранных сукон, а скудные из серого и чёрного сукна домотканных, а в будни все вообще сермяжные из ниток и шерсти домотканные. Зимой носят овчинные шубы такова ж покроя, праздничные крытые лаковыми ж сукнами и опушены бобром сибирским или выдрою, а в будни вообще ходят в овчинных нагольных шубах, подпоясываются в праздники зажиточные шёлковыми разноцветными кушаками, а в будни все вообще домотканными шерстяными пёстрыми кушаками. <...> Женщины, кои побогаче, носят сарафаны гранитуровые и тафтяные, с шёлковыми на переде кружевами и до подолу пуговицами серебряными и маржанными, а которые помоложе, носят ис тех же материй шушуны и юбки, а скудные в китайчатых кумачовых и вахтовых. В будни же вообще в сарафанах холщовых, крашенных дубом и сандалом...»[222] Учитывая, что почти весь такой гардероб изготавливался «на дому», у крестьянских женщин и девушек явно не было времени сидеть без дела, да и у мужчин-обувщиков работы хватало.

Моисеевы, Зубовы и сотни других семей заботились о продолжении своего рода. Уникальная сохранность церковных метрических книг в Сибири даёт возможность проследить генеалогию крестьян до мелочей, учитывая, что жён и мужей они обычно находили в пределах своего села и - хотя редко - в соседних. Так, женой Дмитрия Стефанова Зубова[223][1433] становится жительница деревни Черноозёрной Анна Иванова Калашникова[224][1434], дочь Ивана Петрова Калашникова[225][1655], семья которого также в числе первых поселенцев приехала в деревню Чередовую Знаменского погоста, самому Ивану было тогда 20 лет. Потом он осел в деревне Черноозёрной, возможно, после женитьбы на некой Анастасии Ивановой [1656] (дочери некоего Ивана[1756])[226]. Этот род происходил от служилых людей, а фамилия Калашников образовалась от прозвища Калашник, то есть пекарь, продавец калачей. Она ведёт свою историю из центральных областей русского государства и тоже входит в число старинных русских фамилий, образованных от мирского имени родоначальника. Надо сказать, что державшие лавки в калашных рядах были всегда довольно состоятельной прослойкой городского общества. Уже в XVII веке эта фамилия бытовала и в среде урало-сибирского казачества: «Служилые люди Калашниковы на Верхотурье были калачниками и пряничниками; на Таре Калашниковы больше проявили себя на военно-дипломатическом поприще. Один из них, конный казак Влас, не раз ездил к калмыцким тайшам с предложением мирной торговли. Деятельность его была, по всей вероятности, успешной, если дослужился он в 1626 году уже до звания атамана»[227].

К 1795 году у Дмитрия и Анны Зубовых уже родились по крайней мере два сына: Перфил[1061] (1793, Порфирий)[228] и Савва (Савелий) [1059]. Может быть, именно тогда семья Зубовых и переселилась в соседнюю деревню Черноозёрную, хотя официально (по ревизиям) они числились жителями села Карасукского (Карасук). Крестьяне рода Зубовых, как и другие в эти времена, жили сельской общиной (миром), которая регулировала всю их жизнедеятельность, заботилась в первую очередь о платёжеспособности дворов. Все основные трудоёмкие работы жители деревни проводили сообща: это и раскорчёвка леса, огораживание пастбищ, осушение болотистых мест, чистка лугов. Сенокосы, пастбища и леса были в совместном пользовании общинников, а пахотные земли систематически перераспределяли по числу мужских душ. С 1800 года существовала официальная 15-десятинная норма надела на одну ревизскую мужскую душу. Надельные земли в сельских сообществах крестьян-старожилов считались наследственными, оставшимися от дедов. Не имея ни актов, ни «крепостей» на право владения, крестьянин тем не менее мог заложить землю, продать, подарить. Общинники сообща принимали участие в решении возникающих земельных вопросов.

Своё название деревня Черноозёрная (Черноозёрская, Черноозерье), расположенная в 3-х километрах от реки Иртыш на левом берегу, получила от небольшого Чёрного озера, вокруг которого выстроились её улицы. Есть предположение, что, когда первые переселенцы, потомки тарских казаков, в XVIII веке пришли к озеру, вода в нём поначалу им не понравилась - очень тёмная. Но пригляделись люди - и поняли: вода была кристально прозрачна и чиста, тёмный же цвет ей придавала листва на дне озера. Берега водоёма густо поросли красивыми ивами, листья которых осенью опадали в воду, лежали там до весны и чернели. Вода из-за этого будто бы и выглядела тёмной. Поселенцы, недолго думая, назвали озеро Чёрным. Особая же прозрачность воды могла быть связана с тем, что её цветению противодействовали антибактериальные вещества, которые содержались в листьях и древесине ивы.

Многие жители Баженовой, Карасукского, Черноозёрной прирабатывали на обслуживании Сибирского тракта, южная ветка которого - Коммерческая - проходила через деревню от Тюкалинской слободы через село Саргатское на деревню Пустынную. В то время, до постройки Транссибирской железной дороги, Сибирский тракт был единственным путём сообщения Европейской России с Сибирью. По нему шло всё товарное и почтовое движение, провозились купеческие грузы, шли вольные переселенцы, воинские команды, этапировались ссыльные. Его стратегическое значение уже в то время требовало серьёзного обслуживания и обустройства. Силами преимущественно местного населения расчищались просеки, спрямлялись участки дороги, расширялось дорожное полотно, по краям которого вырывались канавы с наружным высоким валом. Такие повинности для крестьян были обязательными, отвлекали от своих хозяйственных забот, однако уже к началу XIX века, когда по тракту пошло больше купеческих грузов, его обслуживание, как и занятие ямщицким промыслом, стало выгодным делом и таким оставалось вплоть до постройки железной дороги. По семейному преданию, крестьяне Зубовы тоже прирабатывали извозом.

Не отставали от них и Моисеевы в Баженовой. Растущее хозяйство требовало работников и кормило их, прибавление в семье происходило почти каждый год. К 1795 году в семье уже 56-летнего, но крепкого Николая Моисеева число «душ» заметно увеличилось: помимо старших детей, 19-летнего Евдокима, Агафьи[1677], уже вышедшей замуж и покинувшей отчий дом, и Анны [1678], в семье подрастали 12-летняя Софья[1681], 10-летний Архип [1735] и появившийся всего год назад маленький Матвей[1733][229].

А 1 февраля 1797 года возмужавший Евдоким венчается уже в местной деревянной церкви волостного села Баженово с дочерью Тимофея Яковлева[1774] и Евдокии Афанасьевой[1775] (в девичестве Васильевой) Горбуновых девицей Анисьей Тимофеевой Горбуновой[230][1685], и 30 марта 1799 года у них рождается сын Ефим Евдокимов Моисеев [1471]. На его крещении восприемниками выступают Матвей Гусев и дочь Тимофея Горбунова Татьяна[231]. Многодетный, как и Моисеевы, род Горбуновых происходит из деревни Васильевки (помещика Алексея Григорьева) Лухманского стана, что недалеко от старинного города Гороховца Московской губернии. Вероятно, один из первых представителей этого рода имел физический недостаток - горб, откуда и пошло прозвище «горбун», затем ставшее фамилией. Тимофея Горбунова с женой Евдокией выслали в Баженово в то же время, что и Гусевых с Николаем Моисеевым[232].

В 1806 году глава семейства Николай Моисеев умирает в почтенном возрасте, и вся тяжесть по содержанию близких ложится на плечи его взрослого сына Евдокима. На его попечении теперь были младшие братья Архип и Матвей, мать, жена и два их собственных сына[233]. К 1813-17 годам младшие братья Моисеевы уже заводят свои семьи, а у Евдокима рождаются сын Степан[1580] и дочери Акулина[1465], Клеопатра (Ксения)[1466], Прасковья [1468], Ксения[1469] и Дарья[1470]. Мать Евдокима Агафья, которой уже за 70 лет, до своей смерти в феврале 1826 года, видимо, будет жить вместе со старшим сыном[234].

По решению «мирских приговоров» в российских деревнях и сёлах устанавливалась очередь исполнения рекрутской повинности. Набору подлежали крестьяне от 19 до 35 лет. До 1793 года срок службы был пожизненным, в 1793 году он сократился до 25 лет, а с 1834 года стали служить по 20 лет. Но всё равно по уходившим в рекруты в деревнях плакали, как по мёртвым. Обычно в течение года надо было набрать 5-7 рекрутов с 1000 человек податного мужского населения. До крестьянской общины доводилось количество требуемых рекрутов, а община сама решала, кого послать. Вместо себя можно было «нанять» другого человека, хотя стоило это не менее 500 рублей. Это были очень большие деньги для обычной крестьянской семьи. В рекрутских списках 1829 года мы обнаруживаем, что в семье Дмитрия Степанова Зубова вместо его 22-летнего сына Перфила[1061] в 1816 году сдан «наёмщик крестьянин Илья Телятников», который и зачтён по рекрутской повинности[235]. Этот факт сам по себе указывает на благосостояние семьи Зубовых. На такое решение могла повлиять свадьба Перфила, венчание произошло 7 февраля 1816 года в Троицкой церкви села Карасукского[236]. Его женой стала Фёкла Петрова Урлапова[1062].

Род Урлаповых, как и Зубовых-Красноусовых, происходит из тарских казаков Литовской сотни. Их предки неоднократно могли пересечься между собой или хотя бы знали друг друга. Первый из известных Урлаповых - тарский казак Василий [1805], который предположительно родился не позднее середины XVII века[237]. В 1701 году Урлапов Никита (Микитка) Васильев[1804] проживал в той же деревне Усть-Ошинской (Устешинской), что и сын Кирилла Красноусова Яков, имел двух сыновей (Мишку [1758] и Ивашку [1757]). В его хозяйстве было 2 лошади, корова, полторы десятины пашни. Владел он землёй исстари, что свидетельствует о том, что и Урлаповы принадлежат к первопоселенцам Сибири[238]. Но, как отмечалось, служилые Литовской сотни могли происходить и из пленных Ливонской войны, посланных осваивать Сибирь.

Фамилия Урлапов даёт множество вариантов своего происхождения: в 50% случаев она имеет русские корни, в 5% - украинские, в 10% - белорусские. В 30% случаев она приходит из языков народов России: татарского, мордовского, башкирского, бурятского и т. д. Тогда фамилия Урлапов могла быть образована от татарского мужского имени Урлап, которое восходит к слову «урлау» - воровать, красть, хищение, кража. Не исключено и её коми-пермяцкое происхождение. Некоторые местные фамилии коми-пермяков указывают на наличие в прошлом языческих имён прозвищного происхождения: Урлапов (ур 'лапа', 'беличья лапа'). В 5% случаев эта фамилия происходит из болгарского или сербского языков[239]. В дошедших до наших дней источниках её представители встречаются среди знатных людей русского псковского духовенства в XV-XVI вв., её же могли носить их дружинники. Имя Урлап носил, например, легендарный основатель Тамбова.

Потомки Никиты Урлапова также продолжали жить в деревне Усть-Ошинской (Устешинской) Знаменского погоста, пока Иван Михайлов Урлапов[240] [1659], дед Фёклы Петровой, не переехал в 1760-х годах в деревню Черноозёрную[241]. А Данила Евсеев Красноусов[1668][242] - внук Якова Красноусова - переселяется из той же деревни Устешинской в Черноозёрную лишь в 1807 году по указу земского суда вместе с многочисленными семьями других крестьян Аевской и Бутаковской волостей. Его сын Пётр [1448] уже был женат на Агафье[1447], и в их семье росли сыновья Степан [1321] и Иван[243][1070], а в 1820 году родился сын Ефим[244][1066]. К 1829 году и у Перфила Зубова и его жены Фёклы уже появились три сына (Иван [554], Иван 2-й [561] и Павел [567]) и три дочери: Пелагея[558], Евдокия[560], Ненила[564], не считая умерших детей в младенчестве. Всего в семье Перфила родилось не менее 14 детей, выжило не более шести. Многодетными оказались только два сына: Василий[891] (10 детей) и Михаил-младший[575] (13 детей)... Поддерживали родственные связи семьи Красноусовых и Урлаповых и дальше. Так, девица (т. е. оставшаяся незамужней, но уже в годах) Ирина Тимофеевна Урлапова особенно часто становилась крёстной матерью младенцам Красноусовых и, быть может, таким образом реализовывала не только родственные, но и материнские чувства. А вот дочь Перфила Зубова Ненила в 18 лет родила сына Ивана[180] (1853) вне брака. Это должно было стать для девицы в родной деревне бесчестьем, хотя - насколько, в действительности сказать сложно: несмотря на все чтимые церковные заповеди, грехов у российских крестьян было немало. Ненила, вероятно, отличалась особой красотой, имела хорошее приданое или другие привлекательные качества, потому что в 1858 году она всё-таки выходит замуж за Ивана Чернова[565], на пять лет её старше. Впрочем, не исключено, что это и был отец её внебрачного первенца, тоже Ивана, по каким-то причинам не женившийся на ней ранее.

В ревизии того же 1858 года указано, что семейство 63-летнего Перфила Дмитриева Зубова (его отец Дмитрий Стефанов Зубов умер в 1842 году, жены Фёклы Петровой уже тоже не было в живых) состоит из «детей»: Ивана-старшего[554], которому исполнился уже 41 год, Василия[891] с женой и сыном, Михаила-старшего[571] с женой и Михаила-младшего[575]. Ещё один сын Иван[561] умер в 1857 году, оставив после себя бездетную жену[562], которая тоже жила в семье Перфила, пока вновь не вышла замуж за односельчанина Тимофея Телятникова[563]. Кроме того, в семье проживала и 62-летняя жена умершего родного брата Перфила Савина[245][1060]. Как видно из этого красноречивого перечня членов большой семьи, родные заботились друг о друге, не оставляли в беде, жили вместе, что было в сибирской деревне, наверное, необходимым условием для выживания. Крестьянская семья вообще воспринималась окружающими прежде всего как родственный, поколенчески нераздельный, а не только чисто супружеский союз. Были ли такие семьи дружными, сказать трудно, но суровые условия жизни требовали сплочённости, хотя не исключали и грубых патриархальных нравов и обычаев. Н. В. Кабакова бесстрастно пишет об этом: «Можно говорить о том, что поскольку крестьянская семья во многом зависела от производственного процесса, то и сами семейные отношения нередко покоились не на эмоциональной привязанности, а на производственной зависимости, господстве и подчинении. Ведь мысль о хлебе насущном в буквальном смысле пронизывала всю крестьянскую жизнь»[246].

Ничего примечательного не было в том, что в одной семье могли быть два и больше ребёнка с одним именем: при крещении обычно нарекали по имени святого, на день которого приходилось рождение или крещение. У брата Петра Даниловича Красноусова Андрея[1452] 5 января 1803 года родилась первая дочка, назвали её Меланией [1083]. А через год почти день в день, 4 января 1804 года у неё появилась сестрёнка - Мелания-младшая[1084]. Через неделю смерть унесла старшую Меланию, а ещё через год в том же возрасте умерла и Мелания-младшая... Зато братья Михаилы Зубовы выжили оба, женились. И пошли рождаться дети, отцов которых в метриках можно различить только по именам их жён. Для выяснения родственных связей одноимённые дети в семье - сплошная головоломка, хотя, надо отметить, обычно имена повторялись не более двух раз, редко три.

Черноозёрская долго оставалась деревней, но была достаточно перспективной для проживания, с расширяющейся инфраструктурой. Все дома были расположены вдоль озера Чёрного и прилегающей к нему территории. Со временем улицы деревни почти добрались до большого озера Инберень, расположенного восточнее. В 1869 году в ставшем селом Черноозерье, расположенном на коммерческом тракте, было 107 дворов, в которых проживали 265 жителей мужского пола и 136 женского[247]. В селе находились волостное правление и сельский запасный магазин. Статус села Черноозёрская обрела после того, как в 1868 году на средства прихожан там построили новую однопрестольную церковь во имя Николая Чудотворца. Церковь была деревянной на каменном фундаменте, соединена с колокольней и небольшой вместимости. Освящена она была только в 1877 году.

В то же время недалеко от села на речке Саягырке была построена водяная мельница, которая принадлежала одному из самых состоятельных жителей деревни, Михаилу Горбунову, находившемуся в дальнем родстве с Моисеевыми[248]. Теперь селянам не надо было ездить к соседям молоть зерно, напротив, можно было брать плату с тех, у кого мельницы ещё не было.

По мнению Н. М. Дружинина, лучшие условия существования жителей Сибири связаны с отсутствием здесь крепостного права, а посему население здесь «свободнее и независимее, чем в губерниях Европейской России, закалённое в борьбе с природой, оно проявляло широкую инициативу; пользуясь богатствами окружающей природы, оно умело создавать себе лучшие условия, несмотря на произвол местной администрации»[249]. И жизнь в ставшем к началу XIX века центром одноимённой волости селе Баженовском Тюкалинского округа Тобольской губернии постепенно менялась в лучшую сторону. По сравнению с Черноозерьем большое значение для Баженова имело выгодное местоположение, там сосредоточились различные учреждения управления. Это давало возможность успешно вкладывать капиталы в торговое и даже банковское дело. Но те же обстоятельства приводили к расслоению селян, выделению богатых и бедноты, появлению в селе «пришлых» людей. В целом село только разрасталось, вскоре оно стало одним из самых больших и зажиточных в Тарском округе. В середине XIX века в Баженовском находилось 325 дворов, в них проживало 803 мужских и 874 женских душ[250].

В центре села располагалась площадь, которую баженовцы гордо называли «вокзалом». Там на Пасху ставили качели, делали горки для катания яиц, а каждый год с 8 по 11 июля и с 22 по 25 октября проходили большие ярмарки. Там же находилось волостное правление и возвышалась каменная церковь Казанской иконы Божией Матери вместо одноимённой старой деревянной, освящённой ещё в 1768 году[251]. По данным справочников Омской епархии, новая церковь была однопрестольной, в одной связке с колокольней, не очень вместительна, но крепка и утварью достаточна. Построена она была в 1864 году на средства прихожан[252]. Данные более позднего справочника относят срок освящения храма к 1869 году[253]. По воспоминаниям старожилов, новая церковь была для них, конечно же, белокаменной красавицей и считалась одной из самых заметных в Тюкалинском округе. Особенно благозвучны были её колокола[254]. К тому же в то время баженовская церковь была единственной на сто вёрст вокруг. Помимо своих прихожан, совершать обряды крещения, бракосочетания и др. приезжали люди из соседних приходов и даже из Омска. Дел у причта было предостаточно. Кроме ежедневных богослужений, нужно было совершать требы, а их было много. Регистрацию в метрических книгах тоже вели клирики, а она была строго обязательной: фиксировались все рождения, браки и смерти.

Причины смертей, как правило, определял священник или дьячок. Наиболее частыми, по их мнению, у детей были «родимец» или судороги, понос, оспа, корь и скарлатина. «Больше же всего умирало детей в младенческом возрасте - от 45,7 до 69,0% от общего числа умерших жителей»[255]. Взрослые страдали в основном от горячки и желудочных расстройств, паралича (инсульта?), чахотки, эпидемий оспы и холеры, а почти для всех, чей возраст превышал 50 лет, причина смерти была одинаковой - «от старости». Если удавалось выжить в младенчестве и детском возрасте, то крестьяне-сибиряки - и мужчины, и женщины - по большей части доживали до глубокой старости. Примечательно, что баженовские и черноозёрские крестьянки довольно редко умирали при родах. Однако детская смертность была стабильно ужасающей, и в семьях, хотя и воспринимавших смерть очередного ребёнка как Божью волю, могли разыгрываться настоящие трагедии: когда из двух десятков детей выживали двое-трое... Не обошла стороной эта доля и баженовскую семью Моисеевых. Из 12-ти детей Ефима Евдокимовича, по всей видимости, выжили только двое сыновей - Осип[1325] и Евграф[1093], и, может быть, одна или две дочери. Что должна была пережить молодая, но быстро старевшая жена Ефима Дарья, когда с 1820 по 1840 год у неё чуть ли не ежегодно рождались малыши и умирали, не прожив и нескольких лет, а то и месяцев?

Ефим Евдокимов Моисеев [1471] женился 20-летним на своей ровеснице Дарье Карповой Рыжиковой[1472], чьи родители прибыли в Баженово из села Покровского (Красниково), что под городом Болховом Белгородской губернии[256]. В семье Карпа Осиповича[1689] и Евфимии Матвеевны[1690] (в девичестве Поспелова [1782], дочь дворового человека князя Сергея Никитича Мещерского)[257] было, по крайней мере, семеро детей. Дарья была младшей, родилась в 1800 году, когда родители были уже очень немолоды. Больше всех она, по-видимому, дружила с братом Ильёй [1476], который крестил многих из её несчастных детей, а потом как крёстный должен был приходить и на их отпевание. Да, жизнь крестьян была тяжела, но необразованность и занятость ежедневными трудами на земле вовсе не исключали сильных чувств. В январе 1895 года 16-летняя Васса Михайловна Моисеева[973] была выдана за 26-летнего «уволенного в запас армии канонира», то есть солдата-пушкаря (артиллериста) Степана Ивановича Прядухина[972]. Но и до этого Васса уже стала крёстной матерью нескольких малышей Моисеевых. Видимо, не суждено было Вассе и Степану иметь своих детей, поскольку ни в записях о рождении, ни о смерти их имён не значится. Зато солдатская жена Васса Прядухина крестила на протяжении всей своей жизни великое множество детей своих родственников Моисеевых и Прядухиных, поставив своего рода рекорд по частоте записей о ней как восприемнице младенцев. Это вряд ли могло быть случайным - какие- то качества характера женщины особенно привлекали к ней многочисленных родных, снова и снова просивших её участвовать в обряде. И бабушка Дарья Рыжикова-Моисеева стала крёстной матерью многих из своих десяти внуков от Евграфа, девяти от Осипа, да и детей брата Ильи не забывала. Повторяющиеся записи о ней как восприемнице в метрических книгах о рождении следующего поколения малышей Моисеевых-Рыжиковых, которым предстояло вновь бороться за жизнь, не могут не обратить на себя внимание и наводят на мысль, что эта стойкая женщина любила и детей, и внуков, активно участвуя в их жизни.

Ефим и Дарья почти всю свою жизнь прожили одним хозяйством вместе с младшим братом-погод- ком Ефима Степаном и его большой семьёй. За те же 20 лет, что и Дарья, жена Степана Евдокия Алексеева (Волкова)[1581] родила 14 детей, из которых выжило шестеро. Всех их крестили, хоронили, женили и выдавали замуж обе семьи вместе. А в 1845 году Степан неожиданно умер, Евдокия же с четырьмя сыновьями, старший из которых, Андрей[1331], был уже женат, и две её дочери продолжили жить вместе с семьёй Ефима. Бездетная молодая жена Андрея Гликерия[1332] тоже скоропостижно скончалась от горячки. В том же году Андрей женился вновь, и уже вторая его жена, Анисья Моисеева[1330], рожает по меньшей мере четверых детей, троих из которых будет крестить всё та же тётушка-бабушка Дарья. Уйдёт из жизни ровесница XIX века Дарья Карповна в 1891 году, намного пережив и мужа, и обоих своих сыновей. А род Моисеевых будет продолжаться дальше.

23 января 1849 года 21-летний Евграф Ефимов Моисеев[258][1093] вступил в брак с 20-летней односельчанкой Афанасией Васильевой Винокуровой[1092], рождённой не в Сибири, но в Макарьевском уезде Костромской губернии. Семья бывшего костромского мещанина Василия Ивановича Винокурова[1462], состоявшая из него самого, жены Акулины Семёновны[1463], сестры Василия Ирины[1461], четырёх дочерей и двух сыновей, сравнительно недавно появилась в Баженове. Афанасия была старшей из детей, но даже она вряд ли запомнила суд над отцом и приговор о ссылке на сибирскую каторгу, лишивший семью и статуса свободных горожан, и имущества, и надежд. Василий был осуждён за укрывательство беглых крестьян и «содержание воровской шайки», бит плетьми и сослан с одинокой сестрой Ириной и семьёй в Сибирь.

Так в роду Моисеевых появились и официально осуждённые ссыльнокаторжные. Несмотря на широко распространённое мнение, эта категория мигрантов не составляла большинства сибирского населения. Об этом пишет, в частности, М. М. Сперанский, ставший сибирским генерал-губернатором в 1819 году: «Сибирь не населена ссыльными и преступниками. Число их как капля в море. Они едва составляют до 2000 человек в год и в том числе никогда и десятой части нет женщин. <...> Большая их часть вообще умирает без потомства и, следовательно, мнение, что Сибирь была доселе населяема или впредь может быть значительно населена ссыльными, есть неосновательное предубеждение»[260]. По всей видимости, семья Винокуровых без особых проблем влилась в пёстрое по происхождению сибирское население, «от тюрьмы и сумы» не зарекавшееся, судившее людей не по прошлому, а по настоящим делам. Бывший мещанин стал хлебопашцем, выдал замуж старшую дочь и женил обоих сыновей.

К 1858 году в семье Евграфа и Афанасии родилось шестеро детей, из них три старших сына умерли, но три младших ребёнка выжили: две недавно рождённые дочери, Пелагея[599] и Аграфена[601], и сыночек, двухлетний Илья[261][605], рождённый 18 июля 1855 года и крещённый на следующий день. Обряд крещения проводили в местной церкви приходской священник Пётр Холуйский и дьячок Яков Быстров[262].

Главным приоритетом и смыслом жизни любого крестьянина неизменно оставалось обретение крепкого собственного хозяйства, которое являлось основой для существования всего семейства, тем более такого большого, как у Ефима, Степана или Евграфа Моисеевых и других баженовцев или жителей Черноозерья. Своё хозяйство и только оно давало еду, уют, тепло и надежду на будущее, на жизнь. Всё в нормальной крестьянской семье было подчинено повседневным заботам: непрестанно работали все её трудоспособные члены, в том числе дети, которые, подрастая, заменяли стареющих дедов и бабушек. В то время жизнь лошади ценилась выше жизни человека, особенно маленького, ведь лошадь - основной кормилец для всей семьи, тягловая сила и главный помощник в работе. И стоит дорого, а дети рождаются сами собой и у богатых, и у бедных... Практически в каждом хозяйстве было не менее двух коров, свиньи, овцы, птица. Всё было подчинено накоплению материальных благ, которые добывались тяжёлым изнуряющим трудом в поле и дома. И всё же это не означало, что жизнь сибиряков была безрадостной. Охота и рыбалка увлекали мужчин, женщины обычно собирались со своим рукодельем на посиделки, молодёжь, как и везде, не пропускала возможности повеселиться на праздниках и игрищах. Поскольку множество семей связывали ближние и дальние родственные узы, то на свадьбах обычно бывало многолюдно. А, например, 20 января 1913 года точно гуляло всё Баженово: трое Горбуновых, братья Василий[987], Макар [989] и их родственник Степан, женились в один день! За ними через неделю последовал Трофим Моисеев[453], а после Великого поста, в мае, почти одновременно повели к алтарю своих невест ещё двое Горбуновых, Фёдор[1001] и Никифор [455].

Семьи крестьян были многодетными как правило, а не в исключение. И хотя уже отмечалась очень высокая детская и младенческая смертность, всё же прирост населения был стабилен. Н. В. Кабакова пишет: «... число рождённых постоянно превосходило число умерших. На протяжении всей второй четверти XIX в. нам не встретилось ни одного случая «естественной убыли» населения на территории южных округов Тобольской губернии»[263].

Чем же питались баженовские и черноозёрские крестьяне второй половины XIX века? Русский учёный П. П. Семёнов-Тян-Шанский, неоднократно проезжавший через сёла Прииртышья в середине XIX века, писал: «Пища крестьян была необыкновенно обильна. В самых простых крестьянских избах я находил за обедом три или четыре кушанья. Мясная пища, состоявшая из говядины и телятины, домашней птицы и дичи, а также рыбы, входила в будничный стол. К этому присоединялись пшеничный и ржаной хлеб, пельмени - любимое блюдо сибиряков, овощи и молочные продукты, последние - в неограниченном количестве»[264]. Краевед М. И. Саньков отмечает, что, конечно, беднота перебивалась с хлеба на квас, но таких было немного. Земля постоянно давала хорошие урожаи, несмотря на суровые зимы, и только засуха могла погубить надежды крестьян. В нормальные годы урожаи в сам-10, сам-12 были обычным явлением. Денег в крестьянском хозяйстве всегда не хватало, но именно поэтому их фактически натуральное хозяйство давало всё необходимое для пропитания. Обильной, сытной еды требовали и тяжёлая работа, и природные условия Сибири. В результате формировался особый генофонд местных старожилов.

Все опрошенные Саньковым старожилы вспоминали о всевозможных кушаньях, выходивших из русской печи стараниями матерей и бабушек: о густом, коричневом топлёном молоке, сладких парёнках из тыквы, свёклы, моркови и студне. Без мяса люди не оставались, хотя не все и не каждый день. Летом ели солонину, мясо, высушенное на чердачном сквозняке. Да и мелкая живность без счёта бегала по двору. В посты на стол подавали рыбу. В погребах и амбарах круглый год не переводились солёные грибы, капуста, огурцы - и всё это стояло в кадках, а не вёдрах. Маленькие ребятишки гурьбой ходили собирать дары леса: «польской» лук и чеснок, пучки, язычки, саранки. А ещё детвора не обходила стороной птичьи гнёзда, добывала на озере водяные бобы, вытаскивала из ила белые сладкие корни. Сейчас мало кто знает, что это за «лакомства». Воду в Баженове из Жилого озера давно уже брали только на хозяйственные нужды, для питья и приготовления пищи её доставали из колодцев (раньше они были только на западной части села). Баженовцы, жившие от церкви до больницы, за водой ездили на Заднее озеро[265], там она была чистая и вкусная, в ней хорошо заваривался чай.

В селе работало министерское училище для мальчиков - в отдельном здании на высоком кирпичном фундаменте с железной крышей. А 1 декабря 1888 года в Баженове открыли церковно-приходскую школу и для девочек с четырёхлетним сроком обучения. Она располагалась в отдельном доме и содержалась на средства попечителей. Но первую в истории села рождественскую ёлку для детей в 1894 году устроили не в школе, а в более просторном здании больницы. Баженовскую сельскую больницу построили в 1894 году, 28 декабря она была освящена и торжественно открыта. На решение о постройке больницы, по-видимому, немало повлияла эпидемия холеры 1892 года, которая подкосила баженовцев так, что пришлось возле села открыть особое кладбище - холерные могильники. Крестьяне собрали на строительство больницы целых 5000 рублей после того, как их удалось убедить, что волостная больница избавит крестьянские общества (20 селений с 10000 чел.) от сбора на лечение своих несостоятельных членов. При этом каждый теперь мог получить бесплатный совет врача и лекарства. Баженовская больница была единственной сельской больницей в обширном Тюкалинском округе, и молебен по случаю её освящения прошёл очень празднично[266].

К 1893 году село насчитывало 425 крестьянских дворов, в которых проживал 2991 человек (1472 мужчины и 1519 женщин)[267]. Баженово уже считалось одним из богатейших западносибирских сёл, хотя степень расслоения селян увеличивалась. По данным губернского агронома, в Баженове 10 богачей имели по 50 голов скота и более, 170 домохозяев (40%) имели по 10 голов и более. В то же время 100 дворов (23%) не имели вообще скота или содержали по 1-2 головы, обеспечивая свою жизнь работой в богатых хозяйствах[268].

В следующие 11 лет Баженово ещё более укрепилось как волостной центр, хотя количество дворов почти не увеличилось. По данным справочника 1904 года, в селе Баженовское, что по-прежнему находилось на земском тракте, насчитывалось 426 дворов с 3301 душой обоего пола[269]. Увеличение численности селян прямо говорит о росте количества выживших детей, что согласовывалось с данными по всей России. Также отмечено, что в самом волостном селе имеются церковь и земская станция, волостное правление с почтовыми операциями, церковно-приходская и министерская школы, 3 хлебозапасных магазина, 3 маслодельных завода, лечебница на 10 кроватей, переселенческий барак, общественная и 6 частных торговых лавок, казённая винная лавка и 2 кузницы. В Баженове находились присутственные места крестьянского начальника, мирового судьи, станционного пристава, сельского врача, фельдшера и фельдшерицы.

Как и раньше, дважды в год, в июле и октябре, там проходили Казанские ярмарки[270]. Эти ярмарки были большие и устраивались с конца XIX века на сельской площади, недалеко от церкви. Здесь можно было купить зерно, муку, туши мороженого мяса, рыбу, кожи, щетину, выделанную овчину, сено, дрова и даже лес. Продавцы-скупщики и простые покупатели съезжались из дальних и ближних деревень: Нагибина, Аксёнова, Посельско-Саргатского, Крупянского и других. Из города Тары прибывали возы, а на них горой кадушки, деревянные лопаты, расписные коромысла, прялки. Для нужд ярмарочного торга даже были вырыты колодцы с питьевой водой, ибо вода из Жилого озера была непригодна для питья. По воспоминаниям старожилов, для крестьян дни ярмарки всегда были праздником: ведь, помимо торговли оптом и в розницу, здесь устраивали представления в ярмарочных балаганах. Охотно кружились и на карусели, которую вращали парнишки за право потом прокатиться самим. Молодёжь, принарядившись, гуляла по площади, покупала кедровые орешки, жевательную серу, пряники[271].

Можно также отметить и дегтярный промысел, который широко был распространён в Баженове и существовал вплоть до послевоенных лет XX века. Дёготь приготавливался баженовцами в котлах типа современного термоса с огнеупорными стенками. Есть также факты использования дёгтя и с особой целью - для варки самогона, «огненной воды», которую изобретательный крестьянин мог получить при помощи традиционного аппарата-«змеевичка». О технологии получения дёгтя и его использовании рассказывали жители Баженова Иван Прокопьев и Архип Моисеев[272].

Казалось, в жизни первопоселенцев Баженова Моисеевых и их многочисленной родни среди односельчан мало что меняется. Десятилетиями, веками они занимались на одном и том же месте со стороны неприметным, но таким важным трудом земледельца, продолжали свой род, обустраивали свою малую сибирскую родину. Рождение и смерть сменяли друг друга. Скоропостижно скончался «от горячки» в 1866 году 35-летний глава уже большой семьи Евграф Моисеев, оставив 34-летнюю вдову Афанасию и детей сиротами. Но родные помогли поднять их на ноги. И вот уже 24-летний Илья Евграфов Моисеев[605] (18.07.1855-?) в апреле 1879 года женится на 26-летней девице Ирине Гавриловой Неждановой[606] (16.04.1853-08.04.1907).

Многодетная семья Неждановых тоже принадлежала к старожилам Баженова. У Гаврилы (Гавриила) Степановича[1111] и Анастасии Петровны [1110] было не менее 14 детей, выжило из них не более половины. Самый первый из известных предков Неждановых - Никита[274][1784] - родился предположительно в первом десятилетии XVIII века. Его сын, тоже Никита[1693] (1745717497-февраль 1824), был женат на Никулиной Мавре Васильевне[1692], дочери крестьянина Василия Никулина [1783] из города Брянска Белгородской губернии. К 1897 году Илья Моисеев уже давно выступал в роли домохозяина (его отец Евграф умер 6 апреля 1866 года[275]), проживая вместе со своей семьёй в Баженове в собственном доме. Это был деревянный дом с крышей, покрытой дёрном.

По данным первой Всероссийской переписи 1897 года, семейство 42-летнего Ильи состояло, кроме него самого, из 40-летней жены Ирины[276] и детей: Максима [198] - 11 лет (ученик сельской школы), Алексея [201] - 3-х лет и Ефросинии[194] 7-ми лет[277] (всего же в семье родилось не менее 10 детей), а также семьи младшего 36-летнего брата Ильи - Петра[896] с женой Анисьей [895] и детьми Ариной [400], Анной [403] и Гаврилой [405].

Вместе с Ильёй и Петром в 1897 году также жили их мать, 70-летняя вдова Афанасия Васильевна, и 32-летний работник по хозяйству Иван Фатеев, обученный грамоте[279]. В браке с Анисьей Петровной (в девичестве Новогородцевой) Пётр Евграфович родит 12 детей, но в 1899 году она скончается, и вдовец возьмёт за себя Варвару Никитичну Иванову[897], с которой у них будет ещё 6 детишек... И опять выживут далеко не все. Стоит обратить внимание на то, что по крайней мере с момента появления в Баженове своих школ, мальчики, а потом и девочки из обычных крестьянских семей и даже безземельные и бессемейные работники были грамотными.

А в семье Зубовых в селе Черноозерье самый младший из детей Перфила Дмитриевича Михаил[280][575] в возрасте 19-ти лет 25 января 1859 года обвенчался с односельчанкой Евдокией Никифоровой Каргаполовой[574]. В этом же году у них рождается сын Михаил[181], а позже - дочери Прасковья[182] и Акулина[183]. В феврале 1881 года Евдокия безвременно скончалась «от паралича». Не проходит и трёх месяцев, как 40-летний вдовец приводит в дом новую жену и мачеху троим детям, старший из которых, сын Михаил, всего лишь на пару лет её младше: 19-летнюю девицу Аграфену (Агриппину) Ефимову Красноусову[576] из своего же села Черноозерье.

В повторном браке мужчины, хозяина дома, разница в возрасте с невестой не была ни чем-то исключительным, ни правилом. Безусловно, семьи Зубовых и Красноусовых, поколениями жившие в одной общине, близко и хорошо знали друг друга. Не обошлось и без исполнения обычаев, сватовства, но всё же хочется отдать дань уважения молодой девушке, выходившей замуж пусть и за крепкого хозяина, но по тем временам уже совсем немолодого мужчину с детьми. Агриппина- Аграфена не только приняла на себя с первого дня замужней жизни хозяйственные и материнские заботы, но родила Михаилу ещё не менее 10 детей, вернув ему и чувство крепкой большой семьи, и молодость. Дата её собственной смерти и место последнего упокоения неизвестны, возможно, после смерти мужа (1911) она переехала в другое село к кому-то из замужних дочерей, а может быть, её трагически задели революционные бури. Память о ней жила в её детях, в частности, в родившемся в ноябре 1892 года сыне Петре[282][193].

Дочь Ильи Евграфовича Моисеева Ефросинья[194] (1889-1964) не только освоила азы грамотности, но какое-то время, по семейным преданиям, даже проработала в своей школе учительницей. Там ли или где-то ещё её заметил молодой парень Пётр Зубов[193] (1892-1970), приехавший в богатое Баженово из соседнего села Черноозёрское на работу, нам неведомо. Скромная и работящая, худенькая и невысокая девушка понравилась Петру. А что была чуть старше своего 18-летнего жениха, то не беда - лучше будет хозяйствовать. Ефросинья тоже была рада: быстро в те времена проходили девичьи годы, каждая стремилась найти мужа, опору, создать свою семью. И 24 октября 1910 года молодые обвенчались, таинство брака в храме св. Николая села Черноозёрского Тюкалинского уезда совершил священник Андрей Соколов[283]. С этого дня Ефросинья оставила своё родное село и стала жить с мужем в Черноозерье. Родители Моисеевы остаются дома, в Баженове. В сентябре 1912 года Ефросинья рожает им внучку-первенца, а себе с Петром дочь Анну[284][66]. Что предстояло пережить новой семье вместе и порознь, в каком мире будут жить их дети - об этом никто тогда не догадывался. Для продолжения стабильного векового уклада сибирской крестьянской жизни им было отпущено уже совсем немного исторического времени.

Первая мировая война стала отправной точкой потрясений как привычного уклада жизни в Сибири, так и менталитета, в основных чертах сохранявшегося неизменным на протяжении жизни нескольких поколений. Хотя мобилизация мужского населения в армию и не носила тотального характера, но впервые за несколько веков вырвала значительную часть крестьян из их хозяйства[285], лишив их привычных ориентиров и устоев жизни. Война поместила их в окопы, где повсюду царили кровь и смерть. В то же время это стало принудительным приобщением к большому миру, к мобильности, к новым явлениям цивилизации. А в 1917 году Россия оказалась ввергнутой в хаос революционных процессов, и прежняя веками стабильная крестьянская жизнь канула в прошлое безвозвратно. Новости добирались до сибирских сёл небыстро, жители Баженова и Черноозерья узнали об октябрьских событиях в Петрограде и захвате власти большевиками только в декабре[286]. Не успели крестьяне осознать, что произошло, как им поступать теперь в связи с присланной бумагой о переделе земли в соответствии с новым Декретом о земле, как весной 1918 года в Сибири началось восстание Чехословацкого корпуса. В июне власть перешла к Временному Сибирскому правительству, а в ноябре - к адмиралу А. В. Колчаку, Верховному правителю России («Омское правительство»). Началась Гражданская война, и сибирские сёла раскололись на поддерживавших белых, красных или пытавшихся откреститься и от тех, и от других. Противоборствующие стороны не знали пощады. Новую всеобщую мобилизацию объявил Колчак. В Баженове в 1919 году стоял отряд белых, и сразу началось следствие над противниками колчаковского режима. Наказание было одно - расстрел. Поддержавших красных селян расстреляли на окраине и трупы зарыли в скотомогильник[287]. Но уже в ноябре отряды 5-й Красной Армии заняли Саргатское, Баженово, Черноозерье, Михайловку и Пустынное. Была установлена советская власть и создан волостной революционный комитет. И уже красные без суда и следствия расстреляли сторонников Колчака...[288] Неспокойное время ломало крестьянскую жизнь, ожесточало нравы, обыденным делом стали в невиданных ранее масштабах преступность и бандитизм, самоуправство. Община была разрушена, мир потерял свою регулирующую функцию и авторитет, власть захватили конъюнктурщики, люмпенизированные бедняки или озлобленное кулачество.

Семья Петра и Ефросиньи Зубовых в Черноозерье в полной мере оказалась в водовороте времени. Глава семьи избежал мобилизации и в Первую мировую, и в армию Колчака - в более поздних документах причиной названа болезнь. Но не к добру вела его потеря ощущения стабильности и крепости крестьянской жизни. Пётр всё больше замыкался в себе, сказывался больным, в буквальном смысле уходил в себя, в одиночество от ставших чужими соседей-односельчан, в прямом смысле восставших брат на брата. Когда-то большое и крепкое хозяйство его отца Михаила Зубова во времена реквизиций на военные нужды царского правительства, красных и белых пошатнулось, братья Зубовы разделились и стали жить поодиночке. Но всё равно только коров у Петра было 7, и их удалось сохранить, из четырёх лошадей остались 2, посев сократился с 8 до 6 десятин[289]. А семья увеличивалась: в 1918 году в ней было уже трое детей: вслед за Анной родились Дмитрий[67] (умер в 3-летнем возрасте) и Мария[69]. Тем больше забот навалилось на её главу.

Пётр пытался жить по старинке, поддерживать дом, амбары, сеять и содержать скотину, а время жёстко требовало определяться, хоть как-то осознать смысл быстро менявшихся условий жизни и хозяйствования. Использование наёмных работников повлекло за собой лишение Петра Зубова избирательных прав. Цели создания в селе «ячейки» партии большевиков были ему явно не понятны или не приемлемы, и участвовать в этом он не хотел. Черноозёрский сельский Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов в основном только требовал продналог, то есть «обирал» кулаков и середняков, к которым принадлежал и Пётр. Тем не менее, по утверждению его сына Александра, он даже входил в Совет, но недолго. Ефросинья ни в каких делах села не участвовала и не отрывалась от хозяйства и детей: в 1921 году на свет появилась дочь Пелагея[72], в 1925 - долгожданный сын Василий[74].

Наступление советской власти не могло обойти стороной «идеологический фронт», напротив, именно в этой сфере для нового режима была нетерпимой любая конкуренция, любое противостояние. Поэтому преследования и гонения обрушились на церковные учреждения, на церковь и религию в целом. Новая вера в коммунизм как светлое будущее всего человечества должна была стать единственным духовным ориентиром для всего населения Советского государства. Ни в источниках, ни в воспоминаниях жителей Баженова и Черноозерья нет сцен разорения церквей, уничтожения икон - неужели это проходило при молчаливом согласии, равнодушии сельчан? Ведь в этих храмах крестили, венчали и отпевали предков и их самих... Во всяком случае, активного противодействия «безбожная власть» не встречала, можно найти лишь отдельные факты протеста: так, 13 декабря 1936 года 600 человек верующих села Баженово отправили жалобу не кому-нибудь, а самому «председателю ВЦИК» в Москву, в которой написали, что ещё 20 октября 1935 года баженовский сельсовет ссыпал в церковь овёс чужих колхозов. После канцелярской волокиты в марте 1936 года церковь всё же освободили от овса - но как же до этого могли проходить там службы? В июне 1936 года председатель того же сельсовета Шипицын приказал сломать деревянную ограду церкви и огородил ею сельсовет[290]. А в 1938 году выходит постановление о закрытии церкви и передаче её для использования «на культурные нужды» села...[291] Председатель баженовского сельсовета указывает, что вследствие «развала общины» церковное здание никем не используется и приходит в ветхость как бесхозяйственное. В течение положенного срока община верующих будто бы отказалась взять в бесплатное арендное пользование помещение церкви. В конечном итоге райисполком выносит постановление № 86 о закрытии церкви в Баженове[292]. В эти же годы прекратил действовать и Никольский храм в Черноозерье.

Большевистская власть, с подозрением относящаяся к любому индивидуализму и предприимчивости, очень рано взяла в Сибири курс на создание различных сельскохозяйственных артелей, товариществ. В Баженове ещё в конце 1918 года было образовано сельскохозяйственное товарищество под названием «1-е Баженовское», и численность его тогда составляла 1004 человека (среди которых были даже жители Омска и Тюкалинска) с районом обслуживания в 42 селения[293]. Однако постепенно его члены отошли от дел, многие перестали платить членские и страховые взносы. Ситуация в товариществе была далека от нормальной: мельница работала с перерывами, отчётная документация была в запущенном виде, что использовало руководство, присваивавшее или пропивавшее общие средства. Между тем, время не стояло на месте. Обрабатывать землю по старинке, без сельскохозяйственной техники становилось всё более неэффективно и, в конечном счёте, невыгодно. Крестьяне не могли в индивидуальном порядке купить дорогой трактор, а советской власти для «конечной победы» революции требовались интенсификация сельскохозяйственного производства, форсированная индустриализация в промышленности. Во имя этой цели было решено коренным образом поменять только установившийся уклад жизни крестьян-единоличников. В 1929 году И. В. Сталин произнёс слова «великий перелом»[294], и в масштабах всей страны началась срочная добровольно-принудительная организация коллективных хозяйств на земле, колхозов, что означало резкий поворот в сторону создания мобилизационной экономики с предельной концентрацией ресурсов в руках государства.

Всё происходило сравнительно быстро, и возможности противостоять обобществлению земли и скота у крестьян практически не было. Поначалу стали создавать организации, связанные с сельскохозяйственной техникой. Повсеместно появлялись машинные и молочные общества. Так, в 1928 году в Баженове сразу организовались несколько машинных сельскохозяйственных товариществ: «Партизан», «Совет», «Сибиряк», «Организатор», «Трудовик». Последние два впоследствии были реорганизованы в колхозы[295]. В селе оживилась культурная жизнь, несколько раз приезжали даже «настоящие артисты» окружного политпросвета, чего ранее не бывало[296]. Но до представлений ли было сельчанам, когда у многих рушились основы столетиями налаженной жизни, отбирались скотина, дома, надежда на будущее, а то и сама жизнь? Массовый и срочный сгон крестьян в колхозы вызывал неминуемое сопротивление. Зажиточные крестьяне резали скот и сокращали посевы. Всё это повлекло немедленную жёсткую реакцию со стороны окрепшего сталинского режима. Основные активные действия по коллективизации пришлись на январь - начало марта 1930 года, после выхода Постановления ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 года «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»[297]. Угроза массовых крестьянских волнений вызвала стремление избавиться от их потенциальных зачинщиков, и на селе начались массовые аресты, объявленные потом «перегибами». Но в их жернова попали миллионы человеческих судеб.

П. И. Прокопьев в своей книге детально описывает солнечный мартовский день, когда состоялось собрание по вступлению в колхоз «Организатор» в селе Баженово. После бурного собрания и ответов на вопросы в этот день в колхоз было записано более ста человек, среди них был родственник Ефросиньи Зубовой Михаил Моисеев, будущий председатель колхоза в 1930-е годы[298]. В Черноозерье события разворачивались по тому же сценарию: собрание - запись - обобществление имущества - репрессии. В Архиве Управления ФСБ по Омской области сохранилась в ряду тысяч других тоненькая папка уголовного дела № 1017 по обвинению Фёдорова Е. И., Зубова П. М., Горбунова П. С., Никитина И. Д., Комарова В. И. в «антисоветской агитации». Всего несколько рукописных документов, касающихся ареста, единственного допроса, обвинения и приговора Петру Михайловичу потрясают как свидетельства того страшного времени. После постановления о задержании, протокола обыска хозяйства Зубовых и постановления о предъявлении обвинения следуют протокол допроса, постановление об избрании меры пресечения, справка о лишении избирательных прав и - выписка из протокола № 128 заседания «суда», Особой Тройки ГПУ, от 19 апреля 1930 года. И это всё.

14 февраля 1930 года оперуполномоченный ОГПУ[299], «рассмотрев материал о контрреволюционной группировке», то есть донос, и, «принимая во внимание, что добытыми материалами в контрреволюционной деятельности на селе в достаточной степени изобличаются» указанные крестьяне, в том числе Пётр Зубов, постановил их «подвергнуть немедленному задержанию»[300]. Далее в протоколе обыска от того же дня чёрным по белому записано: «Ничего предосудительного не обнаружено»[301]. Тем не менее, дом, амбары и скот были конфискованы, вернее, «обобществлены» в колхозе. Той же датой, 14 февраля, датировано постановление о предъявлении обвинения в организации «контрреволюционной группировки» и «агитации, направленной к срыву мероприятий соввласти и экономическому подрыву страны»[302] всем задержанным. Под ним значится собственноручная подпись Петра Зубова. И 14-го же февраля, в тот же день (!) был проведён единственный допрос беспартийного хлебопашца с низшим образованием, ранее не судимого П. М. Зубова. Рукой работника ОГПУ в нём записано буквально следующее (орфография и пунктуация подлинника сохранены): «Я Зубов живу все время сдесь и занимаюсь крестьянством: до войны 1914 года было хозяйство: дом, коров до 7, лошадей 4, посева было до 8 десятин. В 1929 году было: дом, 2 р. [рабочих] лошади, коров 7, машина-жнейка, посева 6 десятин. Имел батрака, за что и лешён права голоса. Виновным себя в контрреволюционной деятельности не признаю и поясняю, что агитацией среди крестьян против соввласти никогда не занимался, против соввласти и ее мероприятий не агитировал, против хлебозаготовок тоже не выступал и неговорил, что соввласть дерёт с нас шкуру и что против её нужно действовать, против коллективизации так-же не агитировал и никогда атдельным работникам проводимым в жизнь мероприятия соввласти - не угрожал и вообще ни каких выпадов против соввласти не учинял. На собрании я только говорил, что я сам не могу быть в коллективе, т. к. больной. Больше добавить ничего немогу, к сему и подписуюсь» - и несколько неровных букв: Зубов П.[303]

Сразу после этого протокола следует постановление об избрании меры пресечения от 14-го же февраля - содержание под стражей, так как уже перешедший в статус обвиняемого П. М. Зубов «является лицом социально опасным»[304]. Более со стороны «соввласти» не последовало никаких действий вплоть до короткой выписки из протокола № 128 заседания Особой Тройки ГПУ, от 19 апреля 1930 года о решении дела № 6932 в отношении обвинения Зубова Петра Михайловича и др. по статье 58-10 УК: «...заключить в концлагерь сроком на ПЯТЬ лет каждого, считая с 14/II-30 г., имущество конфисковать»[305]. Семья с детьми осталась без кормильца, без скотины, без земли, единственным источником полуголодного существования стала работа в колхозе за трудодни.

Конечно, эта беда обрушилась на Петра Зубова и его односельчан не совсем уж внезапно. Вся политика советской власти и до 1929-30 годов была направлена против преуспевавших «собственников-эксплуататоров». Люди пытались если не отвратить беду, то вывести из-под неё своих близких, в том числе крайними мерами. Где-то в начале второй половины 1920-х годов Пётр и Ефросинья развелись, что раньше на селе казалось бы немыслимым. Впрочем, отношения между официально бывшими супругами не прекращались, однако родившаяся в 1928 году дочь Зоя[306][64] была записана под девичьей фамилией матери, Моисеевой. А в тот страшный день, 14 февраля 1930 года, когда увели Петра, Ефросинья ещё не знала, что она вновь ждёт ребёнка. 8 ноября 1930 года на свет появился младший сын Зубовых, Александр [76] - и то ли от отчаяния, то ли для поддержки оторванного от семьи отца его всё-таки записали под фамилией Зубов.

Ефросинья Ильинична не только не порывала отношений с мужем, но и ездила на свидание с ним в заключении один или два раза. Пётр Зубов, по семейным преданиям, строил Беломорканал, но в Книге памяти жертв сталинских репрессий в Омской области записано, что его направили в СибУЛОН Иркутской области[307]. Через пять лет он вернулся в родное село, где росли его дети. Но в 1937 году с ним опять случилось несчастье: его сын А. П. Зубов утверждает, что отца забрали во второй раз в тюрьму. Материалов следственного дела и вообще каких-либо подтверждений этому найти не удалось. Но до 1941 года П. М. Зубов находился в психоневрологической лечебнице в Омске. Вряд ли условия содержания в этой больнице сильно отличалась от лагерей ГУЛАГа. Невестка П. М. Зубова Ульяна Антоновна[75] вспоминает, что он всегда боялся высокого серого забора и домов с маленькими окошками, панически повторял: «Больница, дом такой, не надо». Может быть, его действительно арестовали во второй раз, и после первого заключения его психика не выдержала нового удара. До конца жизни Пётр Михайлович, по воспоминаниям родных, был не то чтобы болен психически, но «не в себе». Он сторонился людей, жил один в землянке в Черноозерье, однако приходил к семье помогать по хозяйству. Часто смотрел в одну точку и не реагировал на обращения к нему, всё время стремился к одиночеству. Сломанная жизнь так и не вернулась в прежнее русло. Доживал он свой век, как и Ефросинья Ильинична, в семье старшего сына Василия, на руках его удивительно доброй и милой жены Ульяны оба и умерли. Пётр Михайлович в связи с отсутствием состава преступления был реабилитирован 25 апреля 1989 года Прокуратурой Омской области на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР.

После ареста и болезни мужа Е. И. Зубова поднимала детей фактически в одиночку. Жили трудно и голодно, не хватало одежды, не было нормальной обуви. Семья собирала грибы и ягоды, лучшим лакомством зимой были пельмени, которые хранили от зверей на крыше дома.

Началась Великая Отечественная война. Сама Ефросинья весь год работала в колхозе за трудодни, дети тоже с малых лет, подростками вносили свой вклад в семейный бюджет, работали на полях, на ферме, делали всё по дому. Старшие дочери Анна, Мария и Пелагея вышли замуж и ушли в другие семьи. Младшая Зоя училась в семилетней черноозёрской школе, но одновременно с 14 лет начала работать в колхозе, от неё не отставал брат Александр. В 1943 году Зоя перешла в 8-й класс, а 10-летки в округе не было, и ей пришлось учиться в Большеречье - так хотелось получить полное среднее образование. После окончания войны для сельской молодёжи становилось всё более очевидным, что жизнь на селе не даст им никаких возможностей, что их участь - повторить судьбу родителей, много и тяжело работать за гроши и жить сегодняшним днём. Город манил более высокими заработками, надеждой на интересную работу, другим уровнем жизни, возможностями увидеть мир за пределами окрестных сёл. Василий, Зоя и Александр, младшие дети Зубовых, выбрали этот путь. Их далёкие предки пришли в Сибирь, обосновались и обустроились на новой малой родине, но с тех пор веками жили на земле, не имея возможности и желания покинуть её, сменить место и род деятельности. Теперь у их потомков появился шанс коренным образом изменить свою жизнь, использовав те «социальные лифты», которые предлагались советской властью: образование, служба в вооружённых силах и др. Этот путь не был лёгким и быстрым, но он существовал. Василий уехал в Омск и стал пожарным. Зоя, хорошо учившаяся в Большереченской средней школе, окончив её в 1946 году[308], смогла в том же году поступить в Омский мединститут и стать врачом. Александр после службы в армии окончил военное училище и стал военным инженером.

Переехав в Омск и подав документы на санитарно-гигиенический факультет Омского медицинского института, одного из старейших вузов Сибири, основанного в 1920 году[309], Зоя осознала, что для неё начинается другая жизнь - нелёгкая, взрослая. К трудностям ей, не знавшей достатка и лености, было не привыкать, приёмные экзамены она сдала на «4» и «5»... Но всё равно и учёба, и жизнь в общежитии на ул. Куйбышева в Омске поначалу стали для вчерашней школьницы с косичками настоящим испытанием.

На любительской фотографии «на память», сделанной в начале I курса, скорее всего, дома, в комнате общежития, она, ещё совсем девочка, напряжена, но не испугана. Скромно одета, по-школьному причёсана, на столе - открытая книга и трогательная надпись на обороте фотокарточки, посланной домой, в Черноозерье: «Первые дни, недельки студенческой жизни. Сфотографировалась случайно, без предварительной подготовки, с книгой - другом жизни. 1.XI.1946».

Но жизнь брала своё, и Зоя не только привыкла к студенческой жизни, но повзрослела, развилась, вступила в 1947 году в комсомол и мало-помалу стала активной, образованной и очень привлекательной девушкой.

Фотография, сделанная всего три года спустя, в начале IV курса, показывает уже совершенно другого человека, с улыбкой смотрящего в будущее.

Начиная с III курса, Зоя учится только на «хорошо» и «отлично». Конечно, как будущий врач она проходила и разнообразную медицинскую практику, о чём свидетельствуют дневники за III и IV курсы в её личном деле[310]. В поликлинике Зоя побывала практиканткой в разных кабинетах, от терапевтического до хирургического, подробно описывала процедуры, которые проводила сама или на которых присутствовала. После IV курса она выезжала по вызовам за 40-50 км от Омска, выявляла случаи скарлатины и других инфекционных болезней, проводила санитарное обследование предприятий. На старших курсах Зоя выезжает и в командировки в другие города Сибири, читает лекции о соблюдении правил гигиены, в отзывах отмечено, что «слушатели остались очень довольны»[311]. Весной 1951 года она сдаёт государственные экзамены, получает квалификацию врача и направление на работу далеко от Омска, от родительского дома в Черноозерье, от подруг и друзей - на Дальний Восток, в Южно-Сахалинск, куда и приезжает в августе 1951 года. Зою сразу же назначают главным врачом санэпидстанции Южно-Сахалинского района. И именно здесь и совсем скоро её ждёт главная встреча в жизни - с молодым привлекательным главврачом онкологического диспансера Арнольдом Никифоровым[63]…