Сербские союзники Гитлера

Между двумя мировыми войнами

Единое югославянское государство появилось на карте Европы в 1918 г. Российская императорская дипломатия, хорошо знавшая реальную ценность «славянской взаимности» среди народов Австро-Венгрии, крайне скептически относилась к идее о единой сербскохорватской государственности. Лишь после Февральской революции 1917 г. Англии и Франции удалось скроить карту юго-восточной Европы по-своему, создав в лице нового государства «санитарный кордон» для германских и российских попыток расширить свое влияние на Балканах.

Идея о единстве Королевства СХС (сербов, хорватов и словенцев) – так до 1929 г. называлась Югославия – была достаточно шаткой. Население страны разделяли не только религиозные взгляды (православие, католичество, мусульманство), но и отсутствие общей истории, и разнообразие традиций. До начала Первой мировой войны будущие граждане Югославии проживали в составе двух собственных независимых королевств (Сербия, Черногория) и трех других монархических государств (Турции, Австро-Венгрии, Болгарии). В битвах Первой мировой войны большинство будущих югославян призывного возраста активно истребляли друг друга под знаменами противостоявших коалиций. Впрочем, и до этого отношения между двумя крупнейшими югославскими народами, сербами и хорватами, были достаточно напряженными. Истые католики и верные защитники Вены, хорваты испытывали живую неприязнь к «подозрительным смутьянам» сербам, народные массы в Загребе после известий о покушении в Сараеве в 1914 г. с энтузиазмом скандировали «Серба-на-вербу» (т. е. повесить на дереве).

Новорожденное государство с самого начала страдало многочисленными врожденными дефектами. Кроме значительного сербско-хорватского антагонизма, судьба наделила новое государство целым букетом ирредентистски настроенных меньшинств – венгров, македонцев, албанцев, итальянцев и немцев. Большинство сопредельных государств имело официальные или неофициальные территориальные притязания к новому Королевству. Основной идеологией нового государства была официальная доктрина триединого народа сербов-хорватов-словенцев. Кроме выпадавших за рамки этой доктрины черногорцев, македонцев и боснийских мусульман (которые относились к сербам), идеей объединения были недовольны большинство хорватов и значительная часть словенцев.

Король Александр Карагеоргиевич, попытавшийся в 1929 г. покончить с этими разногласиями путем диктатуры, потерпел фиаско и вынужден был в 1931 г. вновь вернуться к конституционному правлению. Хорваты боролись против слияния в единый народ более отчаянно: хорватские политики саботировали принятие первой югославской конституции 1921 г., хорватские террористы организовали убийство короля Югославии в 1934 г., а 25 августа 1939 года и вовсе путем шантажа и политического давления на официальный Белград поставили точку в существовании унитарной (т. е. единой) Югославии. Тогда лидеру крупнейшей Хорватской крестьянской партии (ХКП) В. Мачеку удалось добиться выделения из-под власти Белграда бановины (автономной области) Хорватии. В состав этого образования, которое в результате закулисных переговоров официальный Белград выделил хорватам, вошли территории современной Хорватии и часть современной Боснии. Однако Белград сохранил контроль над общегосударственными вопросами, а территориальное разграничение не удовлетворило хорватских притязаний. Местные чиновники полиции, администрации, судопроизводства, образовательной системы и партийная охрана ХКП стали активно насаждать идею хорватской государственности.

Для сербов положительной стороной создания Югославии стало объединение практически всех территорий проживания сербского народа в составе единого государства. Однако парадокс межвоенной ситуации заключался в том, что сложившееся в Югославии положение перестало нравиться не только хорватам, словенцам и национальным меньшинствам, но и самим сербам. Сербский народ понес огромные потери в годы Первой мировой войны, в которой сербская армия участвовала с первого до последнего дня. После 1918 г. Сербия перестала существовать как самостоятельное государство. При этом наиболее трагическим было то, что сербский народ, от всего сердца принявший идею югославянства, остановился в незаконченном процессе национального строительства. В то время как другие югославские народы активно укрепляли свой национальный корпус, сербы не смогли осуществить те идеи объединения сербского народа, которые двигали солдатами и офицерами сербской армии в годы Первой мировой войны. В двадцатые – тридцатые годы фактически отсутствовали сербские националистические движения. Их место заняли югославские партии и движения, которые видели будущее сербского народа в составе интегральной югославской нации.

При этом идея «югославизма», как и в годы, предшествующие Первой мировой войне, осталась уделом сравнительно небольшого слоя общества – части чиновничества и интеллигенции. Стоит отметить, что, кроме сербов, эти идеи стали распространяться и среди незначительной части словенской и хорватской интеллигенции, в основном, среди тех, кто принял участие в движении югославских добровольцев – граждан Австро-Венгрии, с оружием в руках выступивших на стороне Антанты против диктатуры Вены на Балканах. Идеи югославянского единства находили своих приверженцев и среди части молодежи, выросшей в условиях нового государства и успевшей проникнуться романтическими идеалами славянского единства. Белградское правительство активно пыталось подогревать эти чувства. Однако патриотизм, «организованный сверху, по приказу», не имел живительных связей с народными стремлениями и очень быстро увядал после очередных изменений в правительстве королевства Югославия.

В то же время консервативные и проникнутые духом католичества хорватские и словенские крестьянские массы с настороженностью всматривались в Белград. Общее разочарование в сложившейся в монархии Карагеоргиевичей ситуации к началу тридцатых годов стали испытывать и широкие слои крестьянства Сербии – самого массового в то время слоя сербского народа. Крестьяне Сербии потеряли патриархальное чувство близости к государству, которое они испытывали в королевстве Сербия. В новой стране вырос чиновничий аппарат, чья возросшая сила привела к невиданному росту коррупции, охватившей все эшелоны власти: от полицейского до министра. Практическая польза расширения государства после 1918 г. слабо ощущалась сербским крестьянином. Более того, чувствовались перемены к худшему.

Когда сербский политический олимп покинул его долгожитель Никола Пашич, после двадцати лет спокойствия в середине двадцатых годов в Сербию вновь вернулась «партийная лихорадка» – острая партийная борьба между отдельными политическими партиями. В то время как хорваты, словенцы, югославские мусульмане были объединены под знаменами своих партий, отстаивавших их национальные интересы, сербы не смогли обеспечить себе такое единство. То одна, то другая сербская партия в ущерб сербским национальным интересам блокировалась с хорватскими, словенскими или мусульманскими политиками для победы над своими политическими противниками. Политика «партия превыше всего» привела Белград в конце двадцатых годов к тому, что Словения обрела фактическую автономию под руководством А. Корошца, в середине тридцатых центральная часть Боснии была оставлена на откуп лидеру югославских мусульман М. Спахо, а в конце тридцатых годов Белград почти полностью отрекся от власти на территории Хорватии. При этом в Словении сербов не было, в результате договора с М. Спахо ему достались территории с небольшим числом сербов, а в составе бановины Хорватия без всякого референдума или другого волеизъявления народа под властью ХКП были оставлены 847 000 тысяч сербов.

Социальной и национальной суматохой, царившей в королевстве Югославия, пользовались экстремисты всех мастей – хорватские и македонские сепаратисты, а также левые радикалы из Коммунистической партии Югославии. Все они стремились к свержению белградского режима и занимались не только активной пропагандой своих запрещенных идей, но и совершали террористические акты, в том числе против главных лиц государства. При этом за спиной экстремистов, как правого, так и левого толка, стояли отчетливо различимые иностранные государства: Италия, Венгрия, Болгария у правых и СССР – у левых.

Хотя южнославянские земли, как и в XIX веке, в экономическом смысле оставались ориентированы на Центральную Европу (т. е. немецкие земли Германии, Австрии и Венгрии), в сербской политической среде активно циркулировали слухи о том, что связи эти являются «эксплуатацией» и противоречат интересам Югославии и сербов. При этом экономические связи с Англией, несмотря на все усилия Белграда, не могли ни в коей мере конкурировать с торговым оборотом между Югославией и Германией. После начала Второй мировой войны в Югославии активизировалась деятельность британской разведки. Речь шла о диверсиях и саботаже против германских предприятий, транспортных средств и коммерческих интересов. В 1940 г. Британия перешла к открытому лоббированию своих интересов с целью вовлечения Югославии в войну против Германии. Для этого англичане активно спонсировали ряд сербских политических партий, а дипломатический корпус усилил свою деятельность по укреплению связей в сербской офицерской среде. Югославию посетили и будущие шефы британской (УСО) и американской разведки (УСС) В. Донован и К. Губбинс. Среди наиболее амбициозной части сербской офицерской среды стали разогреваться воинственные антинемецкие настроения. Так как реального «территориального» повода для подобных настроений не было, приходилось активно муссировать абстрактные призывы к «защите чести и свободы». При этом британским экспертам было очевидно, что раздираемой межнациональными противоречиями югославской армии было не устоять против совместного натиска армий Германии и Италии, действовавших при поддержке Венгрии и Болгарии. Многие хорватские офицеры с большей симпатией относились к своим недавним сослуживцам, надевшим погоны вермахта, нежели к сербским коллегам – «схизматикам» с Востока.

Югославия и начало Второй мировой войны

Германия, обеспокоенная усилившейся британской дипломатической и подрывной деятельностью на территории Югославии, решила внести в ситуацию определенность и настояла на подписании Королевством договора со странами Оси. Югославский премьер Д. Цветкович 25 марта 1941 во дворце Бельведер в Вене подписал договор, включавший следующие пункты: а) правительства стран Оси подтвердили свою готовность уважать единство и целостность Югославии; б) страны Оси гарантировали отказ от использования территории Югославии для транзита вооруженных сил или военной техники через Югославию; в) правительства Германии и Италии заявили, что не будут требовать от Югославии никакой военной помощи. При всей внешней нейтральности этих требований подписанный договор означал, что Югославия не будет вовлечена в вооруженный конфликт, но получит возможность заниматься торговыми операциями с воюющими странами.

Эта ситуация крайне не устраивала британцев, у которых к тому времени сохранился единственный союзник на континенте – Греция, неизбежность поражения которой была очевидна британской разведке. Уместно привести здесь слова тогдашнего лидера СССР, с опаской относившегося к стремлению Британии вовлечь в войну и Советский Союз: «Английская буржуазия не любит воевать своими собственными руками. Она всегда предпочитала вести войну чужими руками. И ей иногда действительно удавалось найти дураков, готовых таскать для нее из огня каштаны»[1]. Пришло время пожинать плоды деятельности британской дипломатии и разведки. Недаром же получали «английскую стипендию» Земледельческая и Самостоятельная демократическая партии, а также непосредственно сербские политики: М. Гаврилович, М. Трифунович, М. Тупанянин, Й. Джонович. Судя по исследованиям послевоенных историков британских спецслужб, полезной оказалась и «дружба» британских дипломатов в Белграде с амбициозным генералом ВВС королевства Югославия – Боривоем Мирковичем, который стал душой заговора, сбросившего правительство Д. Цветковича 27 марта 1941 г[2]. Разъяренный «коварством сербов» Гитлер напал на Югославию. В югославской армии вспыхнул массовый мятеж среди хорватских офицеров, не желавших сражаться против милых их сердцу немцев. Югославская армия была раздавлена за десять дней и вскоре подписала капитуляцию в Белграде, а правительство путчистов покинуло страну, найдя убежище в Лондоне.

Югославия была разделена на несколько частей между сопредельными странами, союзниками Третьего рейха. Сербский народ, разорванный между оккупационными зонами, оказался в самой тяжелой ситуации. В некоторых зонах (в оккупированной Венгрией Воеводине, в захваченной Болгарией Южной Сербии, в присоединенном к Албании Косово) имели место многочисленные убийства представителей сербской интеллигенции и образованного класса, а в Независимом государстве Хорватия был начат настоящий геноцид – полное истребление сербов в ходе погромов и в лагерях смерти. Сербский народ, который уже понес колоссальные жертвы в Первой мировой войне (тогда погиб каждый десятый житель Сербии), вновь оказался в жерновах биологического уничтожения.

Сама «оккупационная территория Сербия», о которой идет речь в данной работе, включала в себя большинство территорий бывшего королевства Сербии до 1912 г., площадь ее в апреле 1941 г составляла около 51 тыс. км², население – 3 810 000 жителей[3]. При этом к ней были формально присоединены две области, находившиеся под самоуправлением местных национальных меньшинств. Местное немецкое меньшинство управляло Банатом (приграничная с Румынией треть Северной Сербии – Воеводина), а албанские лидеры сильно влияли на немецкую администрацию северной части Косово. Хотя и в первой, и во второй областях не менее половины населения составляли сербы, они попали в положение подчиненного и дискриминированного меньшинства. Эти области оказались на особом положении, т. к. представляли собой экономически привлекательные районы, богатые пищевыми (Банат) и минеральными (Северное Косово) ресурсами, полезными для эксплуатации и потенциально способными стать разменной монетой при послевоенных договоренностях с сопредельными государствами. Тем не менее формально эти области также включались в состав «оккупационной территории Сербия», составляя с ней единое целое в рамках системы транспорта, связи и небольшого объема административной деятельности. В то же время из состава Сербии были выделены значительные области на юге и юго-востоке, вошедшие в состав Болгарии, а население резко увеличилось за счет беженцев. С учетом этих трансформаций управляемая правительством М. Недича территория в 1942–1944 гг. занимала около 46 тыс. км² и насчитывала около 4,1 млн жителей, 80 % которых были крестьянами[4].

Жизненный путь

В конце XIX века Сербия была маленькой страной на периферии Европы с подавляющим большинством крестьянского населения. Элиту общества составляли немногие образованные люди, высшее образование было редкостью, лица с высшим образованием занимали видные места в административной и социальной иерархии. В Сербии не было дворянства, а социальное расслоение (по сравнению с остальными европейскими странами) было не очень сильным. Кроме материальных богатств, большую ценность представляли доброе имя и происхождение семьи.

В одной из таких семей, у супружеской пары Владимира и Любицы Льотич 12 августа 1891 года в Белграде родился сын Димитрие. Владимир Льотич был не только образованным человеком, но и заметным политическим деятелем оппозиции. Он был сторонником сербской династии Карагеоргиевичей, которая находилась в то время в изгнании, свергнутая со своего престола другой сербской династией – Обреновичами. Владимир Льотич был поборником радикальной партии, которая была самой многочисленной, самой популярной (т. к. защищала интересы наиболее многочисленного в Сербии класса – крестьян) и самой преследуемой официальными властями партией. О широте политических интересов Владимира Льотича свидетельствует тот факт, что он стал первым переводчиком на сербский язык «Манифеста Коммунистической партии», написанного Карлом Марксом.

В 1903 году положение в Сербии резко изменилось – восставший народ свергнул династию Обреновичей и на престол вернулись Карагеоргиевичи. В результате радикальная партия Н. Пашича из опальной превратилась в партию власти. Владимир Льотич получил видный пост в Министерстве иностранных дел и отбыл с семьей в город Солунь, расположенный на стратегически важном для сербской экономической политики направлении.

На Димитрие Льотича не могла не оказать влияния присущая его отцу противоречивая смесь монархизма, граничащей с революционным духом оппозиционности и полной преданности династии Карагеоргиевичей. В 1909 году Димитрие Льотич поступил на юридический факультет Белградского университета. В студенческие годы на Льотича произвели сильное впечатление идеи Л.Н. Толстого. Непротивление злу граничило у Льотича с анархистским отношением к государству, его институтам и власти. Свободный стиль одежды, длинные волосы и широкополая шляпа выражали, по его собственным воспоминаниям, его идеалы[5]. В 1912 году, когда началась I Балканская война, Льотич отказался идти в боевое подразделение и служил санитаром в военном госпитале. Это не было актом трусости, так как Льотич добровольно вызвался работать в холерных бараках, где не только больные, но и весь медицинский персонал находились в постоянной смертельной опасности.

По окончании военных действий король Петр I Карагеоргиевич направил Д. Льотича на учебу в Париж. Под влиянием своих толстовских взглядов Льотич решил, что право есть предмет ненужный и вымышленный, а потому обратился к изучению естественно-научных дисциплин. Выбор Льотича склонился к агрономии, важной для сербского хозяйства. Однако мировоззрение приехавшего в Париж будущего философа стало меняться. Любознательный юноша столкнулся с фактами, которые полностью противоречили его толстовству и анархизму, близкому к атеизму.

Однажды, зайдя на мессу в собор Парижской Богоматери, Льотич встретил там одного из своих преподавателей, известного научными заслугами в области точных наук. Профессор стоял с зажженной свечой и был погружен в глубокую молитву. Значит, вера не является чем-то, противоположным естественно-научному знанию, а даже и наоборот – дополняет его, делает его частью самой веры. Большое впечатление на Льотича произвело грамотное и прилежное французское духовенство. Уважительный тон, в котором в своей «Автобиографии» Льотич отозвался о католическом клире, определил конфессиональную концепцию Льотича. Придя в зрелом возрасте к беззаветной преданности православию, он крайне терпимо относился к христианам других конфессий.

Большое влияние на молодого Льотича оказали работы Блеза Паскаля[6]. Особенно восхищало Льотича то, что, несмотря на тяжелые телесные страдания (мигрени и другие недуги), Паскаль, преисполнившись Христового спокойствия и радости, стал такой яркой и светлой личностью. Кроме того, как признавался сам Льотич, именно «у Паскаля…[он] … научился искусству рассуждать». Кроме трудов Паскаля на Льотича произвели впечатления и работы популярного в тогдашней Франции правого националиста Шарля Морраса[7].

Как и многие другие молодые люди его поколения, Димитрие Льотич испытал значительный перелом мировоззрения в результате событий Первой мировой войны. Встав перед дилеммой выбора между своими прежними толстовскими идеями и защитой родного края от очевидно несправедливой и агрессивной политики венской монархии, Льотич определился окончательно. Вступив в войну молодым рефлексирующим человеком, лишь недавно переболевшим «толстовством», Льотич вышел из войны абсолютно другим человеком. Он эволюционировал от абстрактного христианства к полной преданности православию. Отцы церкви говорили: «Кому Церковь не мать, тому Бог не отец». Путь Льотича к осознанию этой истины был непрост. Среди военных будней Льотич читал книгу св. Франциска Сальского[8] «Introduction á la vie dévote». В результате знакомства с книгой этого католического святого, признанного борца с Реформацией и Просвещением, Льотич вернулся в лоно Православной церкви. Накануне Рождества 1917 года после соответствующей подготовки Димитрие Льотич подошел к Св. причастию. В сентябре 1918 года Льотича тяжело ранили, но он все же остался в армии, где и прослужил офицером до мобилизации в 1920 г., когда его подразделение одним из последних наконец-то было расформировано. В своей автобиографии Льотич пишет, что в то время он серьезно задумывался об уходе в монастырь. Однако, по словам самого же философа, бог решил иначе: осенью того же года Льотич женился и осел в родном Смедереве[9]. Жена Льотича была хорваткой и оставалась католичкой до самой смерти Льотича. Лишь в глубокой старости из памяти и уважения к покойному супругу она перешла в православие.

Основой семейного благосостояния Льотичей стали его занятия адвокатурой. Кроме того, он активно трудился над созданием в Сербии сельскохозяйственных кооперативов, занимавшихся взаимным кредитованием и поддержкой практического применения научных знаний в аграрном секторе.

Сталкиваясь с большим количеством неправильностей и несправедливостей в окружающей его жизни, Димитрие Льотич решил принять участие в политической жизни своего края. Полный идеалистических надежд, он вступил в Радикальную партию[10]. Однако партийная реальность оказалась настолько неприглядной, что Льотич был вынужден занять принципиальную позицию. На должности одного из местных судей находился абсолютно не подходивший и не подготовленный к этой работе человек, к тому же отличавшийся мздоимством, член противостоявшей радикалам партии. В результате активных действий Льотича на его место сел другой судья – радикал, который оказался не лучше, а даже хуже предыдущего. Льотич настоял и на смене последнего, что привело к конфликту: коллеги по партии не поняли подобного вынесения «мусора из избы». Сложилась парадоксальная ситуация – Льотич стал в партии персоной non grata, формально оставаясь в радикалах и занимая позиции в местной администрации благодаря своей кристальной репутации и мощному авторитету в местных кругах.

Невыгодная политическая репутация «принципиального» получила неожиданную переоценку после событий 6 января 1929 года. Тогда король Александр I Карагеоргиевич, стремясь прекратить политическую коррупцию и постоянные партийные междоусобицы, делавшие невозможным нормальное развитие государства, произвел переворот и распустил все партии и политические движения. В феврале 1931 года Льотич получил место министра юстиции. Ему было поручено навести порядок в Министерстве юстиции и подготовить страну к выходу из переходного положения, наступившего после 6 января 1931 года. Льотич обратился к королю с проектом новой конституции. В ней гарантировалась децентрализация государства с повышением значения местного самоуправления. В то же время проект предусматривал общее укрепление государства и снижение сепаратистских тенденций путем прекращения диктата чиновников. Король был верховным главой государства. Предлагалось создать сословное представительство, которое должно было бы заменить постоянно озабоченный партийными дрязгами парламент[11]. Однако Александру такие новшества показались чрезмерными. Он склонялся к возвращению обычной парламентской демократии, уповая лишь на создание сильной партии, которая имела бы полностью продворцовый характер. Проект Льотича был отвергнут, и королевский министр ушел в отставку.

^{Димитрие Льотич, глава «Збора» и основной идеолог недичевской Сербии}

В конце 1931 года вокруг Льотича стало собираться ядро людей, имевших с ним схожие идеалы и проводивших беседы о политической ситуации в стране и в мире. В 1933 году они начали издавать газету под названием «Отечество», девизом которой стали слова Льотича: «Человек ищет свободу, а свобода ищет людей». К концу 1934 года вместе с рядом примкнувших общественных организаций из Сербии, Хорватии и Словении Льотич основал югославское национальное движение «Збор». Бескомпромиссная борьба с коррупцией, устойчивый традиционализм, верность идеалам славянского братства и безупречный антикоммунизм были характерны для идеологии «Збора». После смерти короля Александра в Югославии наступило настоящее торжество различных олигархических структур, словно марионетками, управлявших парламентом, правительством и даже князем-регентом. Обстановка в стране накалялась. Кроме КПЮ, «Збор» был единственной оппозиционной организацией, которая включала представителей практически всех наций и национальных меньшинств, проживавших в Югославии. При этом реальная численность «Збора» и КПЮ была небольшой и измерялась несколькими тысячами человек. Эти два движения сближало и то, что они обращались к соратникам по партии одним и тем же словом «товарищ» (серб. «друг») вместо типичного для сербских буржуазных партий слова «господин».

Вскоре «Збор» подобно КПЮ оказался вне закона. Обвинения были примерно одинаковыми – подрывная деятельность против государства. При этом «Збор» и КПЮ обвиняли в том, что они являются наймитами иностранных государств. Справедливости ради стоит отметить, что то, что КПЮ существовала на деньги Коминтерна и ее кадры готовились в Москве, стало в наше время историографическим фактом. А вот архивных свидетельств о довоенных связях «Збора» с Германией практически нет. Судя по достаточно независимым оценкам, которые лидеры «Збора» давали Германии и ее союзникам накануне и в самом начале войны, за ними стояли определенные круги сербских военных, недовольных коррумпированным политиканством, царившим на сербской политической сцене. Недаром в годы запретов материалы «Збора» печатались в военной типографии. Лидеры «Збора» последовательно критиковали правительство М. Стоядиновича (1935–1939 гг.) за слепое копирование итальянских порядков (попытку организовать гвардию «стальных рубашек», фанатическое приветствие лидера поднятой рукой с криками «Вождь! Вождь! Вождь!»).

Среди «грехов» югославских подражателей фашизма, на которые указывал Д. Льотич, были: искусственный характер; «анти»– (или по крайней мере «без-») религиозность, граничащая с язычеством; мессианский характер с претензиями на непогрешимость; антипарламентаризм, авторитаризм и абсолютизм[12]. Кроме того, как это и бывает при искусственном насаждении «сверху» патриотически авторитарной модели, многие чиновники режима просто занимались профанацией патриотизма как прикрытия для оголтелой коррупции и полной идеологической индифферентности. «Збор» профилировал себя как движение, противостоящее крупному капиталу, и его идеологи активно развивали идеи о потребительской и производственной кооперации как способе противостояния типичных для Сербии многочисленных мелких крестьянских хозяйств сетям банковских кредитов и эксплуатации со стороны крупных производителей и поставщиков.

^{Герб движения «Збор»}

Разъяренный этой критикой «справа» режим М. Стоядиновича прибегал к полицейскому насилию, чтобы не допустить попадания представителей «Збора» в структуры власти. Митинги «Збора» срывались, литература уничтожалась, а лидеры (в том числе и сам Димитрие Льотич) постоянно задерживались полицией.

Из подполья Д. Льотич и «Збор» вышли только после переворота 27 марта 1941 г., когда организаторы путча даже обратились к Д. Льотичу с предложением о вхождении в правительство. Д. Льотич отказался от этого предложения, а после объявления мобилизации он, как резервный полковник Югославской королевской армии, явился в часть и приступил к организации резервного полка в Биелине. После быстрого окончания Апрельской войны Д. Льотич избежал плена и вернулся, как и многие другие офицеры-резервисты, по месту жительства – в город Смедерево.

Идеология и мировоззрение Д. Льотича

Горячая борьба за идеалы, «свет истины» – вот цели, к которым стремился сам Льотич и к которым призывал своих сторонников. Присущие молодым идеализм и самопожертвованность вплоть до максимализма делали идеи «Збора» и его учителя особенно привлекательными для молодежи[13]. Этот идеализм и бескорыстность выгодно отличались от коррумпированности обычных парламентских партий, их мелких вождей и банальных идей.

Бог. В основе философской и политической концепции Димитрие Льотича лежало глубокое убеждение в важности верных взаимоотношений человека с Богом и близкими. «Бог создал мир и Человека как свидетельство своей любви»[14]. Способность человека делать свободный выбор является главной благодатью, полученной нами от Бога. Человек в первую очередь Сын Божий, а не его Раб. Однако свобода выбора – не только благословение, но и ответственность, бремя, а при ослаблении духовного чутья человека – и трагедия. Постичь Бога можно «не рассудком, но душой»[15]. Не законом, но благодатью живут люди по Новому Завету. Христос есть истина и правда. Каждая минута жизни – служение Богу, поиск того, что было бы приятно Ему, поиск, в котором следует руководствоваться своим сердцем и душой.

Человек. Особое место и значение во взглядах Димитрие Льотича на человека занимало толкование следующих слов Нового Завета: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»[16]. Льотич делил всех людей на три типа: на верящих в свои идеалы («горячих»), на веривших, но разочаровавшихся («холодных») и на равнодушных («теплых»). По его мнению, в каждом народе в любое время существуют «горячие», «холодные» и «теплые». Если первых – большинство, то нация здорова и жизнестойка. Во времена кризисов и потрясений растет количество вторых, но настоящая гниль и смерть приходят, когда «теплые» начинают доминировать и управлять нацией. «Самая важная характеристика храброго человека – готовность пожертвовать собой ради других или ради высших целей»[17]. С другой стороны, нет работы негероической, есть негероические личности. К каждому труду надо подходить с максимальной самоотверженностью. При этом крайне важно оставаться человеком и героем всегда, в каждый момент своей жизни, как бы ни было трудно[18].

Общество (коллектив) – не сумма индивидуумов, а некий новый, единый организм[19]. Однако эта идеология далека от тоталитарного слияния личности в безликую серую массу. Нет, каждая личность важна именно своей индивидуальностью, своим героизмом и самопожертвованием во имя ближних. Не может процветать государство без процветания личности, и не может быть сильным и уверенным в себе личность без сильного государства. Государство здесь – лишь условное название: философ синонимически заменяет это понятие словом семья или даже более абстрактным словом – общество. Главное – сохранение органической связи общества и личности, подобно клетке и организму. Это полная противоположность механистической концепции тоталитарного общества, где нет незаменимых, где каждый – лишь колесико в огромном механизме, работающем по абстрактным законам экономики. По Льотичу, коллективная воля личностей, составляющих общество, – настоящий двигатель и закон здорового общества[20]. Чувство взаимопонимания, взаимозаботы и солидарности – вот атмосфера, которая должна отличать здоровое общество[21]. Льотич сравнивает здоровый государственный организм (sic!) с огромным деревом, мощным, цветущим и устойчивым[22].

Народ (нация), согласно учению Димитрие Льотича, – мельчайший элемент всемирной истории, т. к. история человечества – история наций. «Нация – этно-историческая реальность»[23]. Поэтому нелюбовь к своей нации и ее историческому прошлому есть оскорбление и ненависть ко всему человечеству. Основа культуры современной европейской нации – «христианский дух и драгоценные национальные традиции»[24]. Лишь с принятием христианства складываются нации как таковые. Лишь в рамках христианской этики возможно последовательное развитие органической и готовой на самопожертвование зрелой личности. Традиции же представляют собой соединение прошлого и будущего нации. Фактически традиции, очищенные от суеверий и предрассудков, являются концентрированным жизненным опытом народов. Учитывая эту подавляющую важность христианского духа и национальных традиций, все, что им противоречит или их подрывает, должно быть вытеснено из национальной культуры[25]. Каждая нация имеет свой собственный закон развития, свой дух. Если она уклоняется с пути, определяемого ее внутренним законом развития, она приходит в упадок, и наоборот: соблюдая свои законы развития, нация приходит к процветанию[26]. Законы развития, подходящие для английской нации, не могут быть верными для сербов и наоборот. Если бы законы развития совпадали, это была бы уже одна-единая, а не две различные нации[27]. «Лишь трусливые нации боятся поглядеть в лицо истине»[28]. С другой стороны, только умирающие нации могут впасть в пессимизм при виде тяжелой реальности.

Органическое миропонимание. Каково же устройство семьи, общества и мироздания в целом? По мнению Димитрие Льотича, здесь в идеальном случае господствует один порядок: Хозяин в доме – глава семьи, Хозяин в королевстве – глава Народа (Король), Хозяин в мироздании – сам Господь Бог[29]. Каждый Хозяин должен заботиться о своих подопечных, беречь и любить их. Подобная триада не была простым сравнением. Моральные принципы справедливости и целомудрия должны были быть обязательными для всех трех уровней иерархии. Политика не имела права быть грязным делом, как и семейная жизнь должна была быть безупречной[30]. Именно поэтому марксизму, материализму, капитализму и парламентаризму Льотич противопоставлял органическую православную монархию с королем-хозяином во главе, чья власть опирается на представительство народных сословий и народное самоуправление[31]. Последние пункты о народном самоуправлении и децентрализации делают идеи Льотича подчеркнуто оригинальными на фоне современной ему мрачной эпохи глобальных тоталитарных систем. Представления об органическом устройстве мироздания и всех, даже самых маленьких его ячеек, как и представление об органическом устройстве народа и государства, очень важны для Льотича. Они крайне схожи с народными, крестьянскими представлениями о Добре и Зле, о Боге, Короле и Главе семьи. Абсолютное большинство соотечественников Льотича если не были крестьянами, то по крайней мере родились в деревне или происходили из крестьянских семей. Поэтому такая органическая концепция была очень близка и понятна сердцам многих людей.

Драма современного человечества. Современная Европа, по мнению Льотича, находилась в длительном и мучительном кризисе, так как свернула со своего природного пути. Материализм, атеизм и сомнение стали тупиком на линии европейского исторического развития[32]. Марксизм и свойственный ему воинствующий атеизм стали главной мишенью работ Льотича, затрагивавших мировые вопросы. Впрочем, и фашизм с нацизмом философ не жаловал, считая Гитлера, Муссолини и Сталина законным отражением 150-летнего стремления Европы пойти неверным путем, со времен Французской революции 1789–1799 годов. Западные демократии вызывали у Льотича отвращение своей «теплотой», псевдонародным парламентаризмом и мышиной возней партий. Фашизм Льотич обвинял в обожествлении государства, а нацизм – расы. Марксистское стремление расколоть единый национальный организм на противостоящие классы также вызывало глубокое неприятие у Льотича. Льотич видел два пути дальнейшего развития современного ему общества – либо ведущий к гибели путь атеизма и материализма, либо полный самопожертвования путь христианского идеализма[33]. Только Божий путь истины и справедливости Льотич называл путем спасения[34].

Носители идеологии «Збора» разделяли идеологию славянского единства. Такие взгляды делали их не только убежденными поборниками югославской идеи, но и сторонниками сближения Югославии и Болгарии (вопреки попыткам узкошовинистических групп вбить клин между этими двумя государствами). Они очень ценили Россию и ее представителей в королевстве Югославия – русских эмигрантов. Восприятие произошедшего в России в 1917–1921 гг. как величайшей трагедии и антикоммунистические воззрения эмигрантов дополнительно сближали льотичевцев и крайне правых из рядов русских эмигрантов. Любопытным примером этого сближения служит не только сохранившаяся дружеская переписка Д. Льотича с представителями эмигрантских кругов, но и то, что одна из любимых эмигрантских песен на слова Собинова «На солнце оружьем сверкая» стала популярной песней молодежи «Збора» – «На сунцу оружье нам блиста». В то же время славянское единство воспринималось единомышленниками Д. Льотича в рамках идеи об общей значимости европейской культуры и цивилизации, что сближало их с другими правыми течениями. Это заставляло Д. Льотича восклицать: «Ни фашизм, ни гитлеризм!», – рассуждая о том, какую идеологию стоит избрать югославянам. И в то же время утверждать, что «Европа завтрашнего дня возродится в новом свете, который определит каждую вещь по сути, и поставит все на свои места»[35].

Молодые годы

В Сербии, утратившей во времена османского ига собственное дворянство, родовитыми считались семьи, прославившиеся личным героизмом в ходе Первого сербского восстания против турок (1804–1813 гг.). Милан Недич родился 2 сентября 1878 года в пригороде Белграда. Его родители, и отец (Георгий), и мать (Пелагея), происходили из семей прославленных участников Первого сербского восстания. Стоит упомянуть, что матери М. Недича и Д. Льотича были двоюродными сестрами, семьи поддерживали родственные отношения[36]. Отец Милана Георгий служил исправником, а мать всю жизнь проработала учительницей начальных классов. Из-за тяжелого материального положения семьи М. Недич был вынужден избрать военную карьеру. В 1895–1904 гг. он учился в военном училище, а затем в Военной академии, после чего окончил курсы Генерального штаба и начал свою службу в действующей армии. Молодым офицером М. Недич с симпатией относился к сербскому освободительному движению в провинциях Турции и Австро-Венгрии (т. е. в Македонии, Косово, Боснии и Славонии). В 1910 г. он получил звание майора и был направлен на годовую стажировку во Францию. По возвращении на родину Недич счастливо женился, у него были четыре дочери и один-единственный сын – Душан. Когда Сербия вступила в Балканские войны за передел турецкого наследия в Европе (1912–1913 гг.). М. Недич был поставлен на ответственную должность начальника Военно-железнодорожной инспекции. В 1913 году он был произведен в звание подполковника и участвовал в подавлении албанского восстания в Косово и Македонии.

В годы Первой мировой войны Милан Недич получил следующее повышение уже в 1915 году, когда стал самым молодым полковником Генерального штаба в сербской армии. Сербская армия успешно сопротивлялась австрийской армии, но под ударами немцев была вынуждена в труднейших погодных и природных условиях отступить через дикие горные массивы Черногории и Албании. В этом отступлении, вошедшем в историографию как «албанская Голгофа» (ноябрь 1915 г. – январь 1916 г.), М. Недичу досталась одна из наиболее сложных задач – он непосредственно руководил эвакуацией армии с побережья Албании. В 1916 году М. Недич был назначен начальником транспортного отдела Верховного командования сербской армии. В сентябре 1918 г. М. Недич вновь оказался в гуще событий – он командовал пехотной бригадой Тимокской дивизии в ходе прорыва Солунского фронта, последней наступательной операции Антанты на Балканах, когда после упорных и кровопролитных боев сербским частям удалось прорвать линию болгарско-немецкой обороны и приступить к освобождению Сербии. В дальнейшем свои воспоминания о событиях Первой мировой войны Милан Недич изложил в своих сочинениях[37].

К личным особенностям М. Недича стоит отнести неприязнь к политике и политиканству, что выгодно отличало его от значительного числа высокопоставленных офицеров сербской, а позднее и югославской королевской армии. Известно, что он отказался участвовать в заговоре против Александра Обреновича в 1903 г., закончившемся успешным свержением династии и воцарением в Сербии нового правящего дома – Карагеоргиевичей. В то же время в 1917 г. он отказался принять на себя роль члена военного трибунала, судившего военную группу Д. Димитриевича (Аписа), посадившего Карагеоргиевичей на престол и все же впавшего в немилость. М. Недичу принадлежат ставшие широко известными в межвоенной Югославии слова: «Армия перестает быть армией, когда вмешивается в политику».

Карьера в межвоенное время

После войны М. Недич служил начальником штаба сначала Четвертого, а затем Третьего армейских округов, преподавал стратегию и историю военного искусства в военной академии, а потом был назначен командиром Дравской дивизионной области. Звание «дивизионного генерала» (примерно можно приравнять к званию генерал-майора[38]) он получил в 1923 году, а в 1930 г. стал «армейским генералом» (т. е. генерал-полковником по отечественной шкале). В этом звании он и остался до конца своих дней.

Для становления мировоззрения М. Недича исключительно важными были полтора года (1919–1920), проведенные на месте начальника штаба Четвертого армейского округа в Загребе. Командующий округом Б. Янкович был престарелым, болезненным и апатичным человеком, в результате чего М. Недичу приходилось выполнять не только собственные функции, но и фактически взять на себя обязанности командующего сербской армией в центре Хорватии. После четырех лет кровавого и напряженного ратного труда Первой мировой войны М. Недич с удивлением обнаружил, что большая часть хорватской элиты и значительная часть народных масс вовсе не рады освобождению и стремятся к выходу из-под власти Белграда. В нескольких своих рапортах на имя короля М. Недич отразил свое разочарование и свою обеспокоенность за будущее страны. При этом М. Недич вовсе не был настроен антихорватски, он стремился объяснить происходившее влиянием католических фанатиков, оставшихся обожателей династии Габсбургов и происками иностранных агентов. Одну из своих дочерей (Анджелу) М. Недич выдал за хорвата Й. Вукича, который проявил себя в годы Второй мировой истинным югославским патриотом, отказавшись воспользоваться предоставлявшейся немцами амнистией для хорватов и оставаясь в лагере для военнопленных до самого окончания войны.

Милан Недич не был в числе фаворитов короля Александра Карагеоргиевича из-за отказа участвовать в трибунале против Д. Димитриевича, а позднее из-за резких донесений из Загреба. Однако в годы пребывания на посту начальника штаба Третьего армейского округа, размещавшегося в Македонии, генерал Недич сумел доказать свою добросовестность и высокий профессионализм. Македония, «Югославская Сибирь», бывшая местом ссылки для неугодных офицеров и чиновников, отличалась в то время экономической неразвитостью, слабостью инфраструктуры и сложностью обстановки из-за активности албанских и болгарских террористов. М. Недичу не только удалось на порядок сократить число террористических актов, но и внести посильный вклад в развитие инфраструктуры региона благодаря активному военному строительству. Успехи М. Недича не остались без внимания короля Александра, который продвинул опытного генерала на высший неполитический военный пост, предложив ему место начальника Генерального штаба. Однако после убийства короля Александра хорватскими террористами в Марселе М. Недич был смещен со своего поста и переведен в «респектабельную отставку» – в Военный совет[39].

Лишь в предгрозовые дни лета 1939 г. генерал Недич вновь вернулся к активной службе и был назначен военным министром. После начала мирового конфликта осенью 1939 г. М. Недич предложил наместнику престола князю Павлу план незамедлительного вступления королевства Югославия в войну на стороне Англии и Франции, имевших в то время реальные шансы разгромить Третий рейх. Однако это предложение было отклонено Павлом как несвоевременное. Чуть более года спустя, в октябре 1940 г., ситуация решительным образом изменилась.

27 сентября 1940 года Германия, Италия и Япония подписали Тройственный пакт, договорившись о разграничении зон влияния и военной взаимопомощи. Третьему рейху удалось захватить Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды и Францию. С 4 сентября немецкая авиация приступила к массированным бомбардировкам крупных английских городов: Лондона, Рочестера, Бирмингема, Манчестера. После этих бомбардировок могла последовать и наземная операция не знавшего до того времени поражений вермахта. На востоке Европы Германия обладала крепким тылом благодаря подписанию пакта о ненападении с СССР. Разочарованный поведением Англии и Франции, СССР в августе 1939 г. подписал соглашение с Германией и активно пожинал его плоды на своих западных границах. Советско-британские отношения крайне обострились, и Британия серьезно рассматривала вопрос о том, чтобы бомбить советские нефтепромыслы на Кавказе. Германская дипломатия активно вовлекала в зону своего влияния Венгрию, Румынию и Болгарию, подталкивая их к вступлению в Тройственный союз.

Единственным достижением англичан было снижение темпа наступления итальянских войск, продвигавшихся с итальянских территорий Ливии в Египет, находившийся под властью англичан, а с территории Эфиопии и Сомали в британские колонии Кению и Судан. После африканских неудач дуче решил обрести реванш в Европе и вторгся в конце октября 1940 г. в Грецию, фактически последнего открытого английского союзника в Европе.

В этих условиях князь-регент Павел обратился к генералу Недичу с приказом о концентрации войск на югославско-греческой границе, призыве резервистов в армию и демонстрации силы итальянцам, которые начали наступление на Грецию. В сложившейся ситуации это фактически означало поставить страну на грань войны. Трудно сказать, чем руководствовался Павел. Играло ли решающую роль то, что Павел наконец понял, что Югославии не избежать войны? Сказалось ли тут давление отчаявшихся аристократических британских кругов, с которыми Павла связывали личные связи еще со времен учебы в Оксфорде? И как повлиял на решимость князя-регента помочь находившейся в отчаянной ситуации Греции тот факт, что Павел был женат на греческой принцессе?

Как бы то ни было, генерал Недич отказался безоговорочно выполнить приказ монарха. Стоит отметить, что сразу же после своего вступления в должность Милан Недич приложил все силы для активного перевооружения армии, которой отчаянно не хватало бронетехники и противотанковых орудий. Однако, к своему ужасу, за год пребывания на посту военного министра Недич обнаружил, что основной проблемой королевской армии была вовсе не устаревшая техника. Армия является частью общества, и в ней шли те же процессы, что и в Югославии в целом. Межнациональные трения достигли такого уровня, что большинство хорватских офицеров и солдат уже не были лояльны Белграду. Коммунистическая пропаганда в войсках (в соответствии с директивами Коминтерна, антивоенная и антигосударственная по направленности) стала настоящим бичом вне зависимости от национальности, причем не только среди призывников, но среди отдельных кадровых военных. Наконец, сильное материальное расслоение и пропасть между подданными и государством, подорвали боевой дух широких слоев сербского общества, разительным образом отличавшегося от поколения воинов Первой мировой войны. Все эти соображения, как по поводу внешнеполитической, так и по поводу внутриполитической ситуации, были подробно изложены М. Недичем в известном реферате, ставшем формой объяснения причин его несогласия с князем Павлом. После этого инцидента М. Недича убрали с поста военного министра, и до начала Апрельской войны он оказался не у дел. Немецкое информационное агентство ДНБ прокомментировало его отставку следующим образом: «Убрана с поста фигура, персонифицировавшая сербский шовинизм. Генерал Недич был противником сближения Югославии с силами Оси. С его уходом эти отношения изменятся к лучшему»[40].

После переворота 27 марта (если быть точным, 30 марта) генерал Недич получил назначение на должность командующего Третьей армейской группой, действовавшей на юго-востоке страны, в Македонии. Мобилизацию и расположение частей завершить не удалось из-за стремительно наступавшей с территории Болгарии XII армии вермахта. После окончания военных действий генерал Недич избежал плена и находился под домашним арестом до конца лета 1941 г.