Теодор Парницкий Серебряные орлы

1

Неожиданный приезд Рихезы озадачил и встревожил Аарона. С сожалением отложил он рукопись «Утешения философского»,[1] книгу, с которой никогда не расставался, даже когда ездил в Кордову. Он призвал нескольких монахов и велел им идти навстречу с лопатами; надел тяжелую шубу и меховые сапоги; за воротами осенил крестом сначала себя, потом монастырь, наконец, белеющую внизу, скованную льдом реку и осторожно стал спускаться к видным издалека большим саням, в которых Рихеза приехала по льду из Кракова. Чем ниже сходил, тем лучше видел ее лицо, и тем большая охватывала его тревога.

В морозный, солнечный полдень уже за несколько десятков шагов нетрудно было различить, что глаза у нее полны слез.

— Отец не поехал в Рим! — воскликнула она голосом, полным обиды и боли, вылезая из саней и протягивая руку, чтобы опереться о ладонь Аарона. — Не поехал и не поедет. Епископ Поппо говорит, что это уже окончательное решение. А король Генрих, подумай только, в день рождества Христова был уже в Павии.

Аарон вздрогнул. Значит, опять война? Наверняка! Вот только вернется Генрих из Италии. И не удивительно: трудно более явно нарушить договор, заключенный в 1013 году, то есть прошлым летом в Мерзебурге!.. И сквозь мех шубы Аарон почувствовал пронзительный холод. Съежился и сразу уменьшился. Война!

Когда в сознании его начинало трепетать это слово, с ним в первый миг связывалось не остервенение битвы, не искаженные яростью или болью лица, не поля, усеянные коченеющими трупами… Нет, его мгновенно приводили в трепет, более того, почти в обморочное состояние послушно возникающие, навязчиво напирающие видения толп, изгоняемых палками и кнутами из пылающих монастырей и городов с Эльбы на восток. Никак не мог он удержать зубовный лязг, когда, желая напряженной работой мысли обуздать разбушевавшееся воображение, пытался рассудительно, трезво, холодно ответить себе на постоянно возникающий вопрос: какую, собственно, цель преследует владыка Польши, когда производит это массовое переселение? Неужели это один холодный расчет, что в той земле, на которую он обрушивается или которую защищает, не должно оставаться враждебной или хотя бы ненадежной стихии? И неужели эти людские полчища умышленно гонят на гибель? Или в это время заботливый хозяйский глаз заранее радуется, что будет столько свежих невольничьих рук, чтобы корчевать леса и насыпать валы вокруг городов?

Но не страх перед новой войной был главной причиной неожиданной тревоги Аарона. И уж тем более Рихезы. При свете зимнего солнца смотрели они друг на друга понимающим взглядом, полным общей разочарованности.

Болеслав не поехал в Рим! Не оправдал надежд, которые возлагали на него друзья, почитатели и наследники крови, духа и гордых мечтаний величайшего Чуда Мира: императора Оттона Третьего.

«И впрямь, — с горечью думал Аарон, — нельзя не признать правыми ядовитые слова аббата Рихарда, который не хочет звать польского князя иначе как неотесанным мужланом, темным варваром». Правда, Аарон всегда отказывал аббату Рихарду в праве высказывать суждения о людях, которых он не видал, с которыми не говорил, но ведь это несомненное доказательство, что Священное Писание право, говоря: «Блаженны не видевшие и уверовавшие». И впрямь: разве повторится когда-нибудь подобный случай? Аарон почувствовал прилив отчаяния: как же так? Тогда во имя чего он перебрался в эту дикую, унылую, страшную страну, к этим тупым душам и тупым лицам вчерашних язычников? Во имя чего захлопнул за собой дверь в сокровищницу науки и в храм своей собственной писательской славы?

Некогда в Риме, в день возобновления праздника Ромула, он видел, как ведут в императорской процессии коня без всадника, а перед конем несут серебряных орлов, так же как перед едущим верхом на Капитолий императором несут золотых орлов: это Рим воздавал почести отсутствующему патрицию империи, поелику тот был страшно занят в своем далеком славянском княжестве, насаждая святую веру, и не мог сопровождать императора, который наградил его званием патриция. Обещал прибыть позднее. А разве прибыл? Разве увидел когда-нибудь Рим серебряных орлов перед конем, несущим наконец-то на себе могущественного патриция?! А ведь как его просили, как умоляли! И вот наконец настал миг, когда давно ожидаемый приезд был назначен: Генрих, король германцев и король лангобардов, отправился в Рим, чтобы из рук наместника Петра принять на свою главу императорскую диадему. Вместе с тремястами прославленными воинами должен был сопровождать его Болеслав Польский. Рихеза упивалась зрелищем того, что должно произойти в Риме: она не сомневалась, что Болеслав потребует от Генриха подтвердить полученное им от Оттона III звание патриция; была уверена и в том, что по примеру заключенных недавно в Аквитании соглашений, определяющих наследование княжеских и графских званий в германском королевстве, патриций потребует от императора передачи по наследству серебряных орлов в роду Болеслава. Тогда патрицием, первым лицом после императора в христианском мире, будет Мешко Ламберт, а потом — потом ее, Рихезы, и Мешко Ламберта сын. Аарон помнил, как в Кёльне, в ризнице собора святого Пантелеймона, несколько смущенный ехидными замечаниями аббата Рихарда, отец Рихезы, Герренфрид, буркнул, что для внучки Оттона Второго и базилиссы Феофано сын неотесанного мужлана, владыки славянских варваров, — никакая не честь, а скорее позор… Вон овдовел король западных франков, почему бы не попытаться выдать Рихезу за него? А она тогда крикнула, что все они глупцы, и отец тоже, ну что такое король франков по сравнению с римским патрицием, самым высоким после императора лицом в христианском мире?!

Когда в Мерзебурге преклонил колено князь Болеслав пред королем Генрихом и вложил свои руки в его ладони, епископ Дитмар, ехидно усмехаясь, проворчал, что, как гласит старая поговорка, кто поздно приходит в гости, тому остаются одни кости. И если бы Болеслав вместо того, чтобы корчить обиженную мину, десять лет назад решил вложить свои руки в королевские, как сейчас, то получил бы из этих священных рук не только Лужицы, но и Чехию. Рихезе и Аарону не очень приятно было наблюдать за той церемонией. Аарон даже подумал меланхолично, что он совершенно не разбирается в сути войны.

Просто не понимает, и все, как же так: ведь война потому только и началась, что Болеслав не хотел ничего брать из рук Генриха, и длилась потом много лет, Болеслав как будто все время побеждал, и вот война кончилась, а Болеслав преклоняет колено перед Генрихом и из его рук покорно принимает земли, на которых победно стоят польские дружины…

Но и Рихеза и Аарон радовались, что не славянский князь из рук германского короля, а римский патриций из рук римского императора принимает свой лен. Потому сейчас преклоняет колено Болеслав, чтобы спустя два-три месяца перед ним преклонился, как перед императорским наместником, Рим.

И вот не преклонится Рим. Не преклонится, потому что расхотелось Болеславу ехать в Вечный город. Почему? Темный варвар, неотесанный мужлан, не понимающий, что для него важнее всего? Или же злоехидная душа, радующаяся, что имеет возможность досадить тому, пред кем вынужден был преклонить колено?!

Аарон даже не пытался утешить Рихезу. В конце концов он приехал в эту страну по ее настоянию. Поверил ей, что именно здесь — и нигде больше — пылает еще, как она говорила, пламень веры и могущества, из которого ангелы куют рубины для диадемы, истинно императорской диадемы, достойной украсить чело тех, кто воплотит все самые смелые мечтания Оттона III о всемирной империи. Были и другие причины, которые склонили Аарона расстаться с монастырскими школами на Мозеле. Но Аарон не любил о них говорить, даже с Рихезой. Ведь и эти причины связывались с мечтами о поездке Болеслава в Рим. И так разочарование, и этак. Аарону даже плакать захотелось при мысли, что если бы не те и не эти мечты, связанные с особой Болеслава — мечтания, с осуществлением которых Болеслав, оказывается, вовсе не торопится, видимо, просто не дорос еще до них, — если бы не это, то он бы, Аарон, мог стать во главе школы риторики, грамматики, философии, школы, превосходящей непомерно расхваливаемую повсюду школу Фульбера в Шартре.

Рихеза на сей раз не проявила никакого интереса к тому, как разросся монастырь в Тынце, который она сама же и основала. Все подгоняла Аарона, чтобы немедленно собирался в дорогу. Она возьмет его в Краков. По дороге придумают, как действовать. Да что там действовать — надо прежде вызнать, почему именно так получилось.

— Я думала, что если отец уперся, то хотя бы Мешко пошлет в Рим. Мы бы с ним и поехали: я, ты и Тимофей, ну, может быть, и Антоний. Только отец велел Мешко ехать в Прагу, к Удальриху.

И действительно, в Кракове они уже застали нескольких чешских вельмож, присланных князем Удальрихом в качестве заложников. Они не проявляли никакого беспокойства или озабоченности — видимо, были уверены в благополучном исходе переговоров в Праге. Зато полны были лихорадочного любопытства: прохаживаясь по длинной галерее Вавельского замка, то и дело заглядывали сквозь деревянную решетку в большую, заваленную цветными подушками комнату. На подушках неподвижно лежал богато одетый человек. Они знали, что лежит он вот так уже одиннадцать лет, изредка вставая, чтобы бесшумно пройтись по мягкому ковру. А иногда, как рассказала чехам замковая стража, встанет перед решеткой, вцепится в нее руками и поет, поет часами, но негромко и даже приятно, так что ему не препятствуют; а потом выпоется, ляжет — и сразу спать. А по большим праздникам его ведут к епископскому столу или к самому князю, когда тот в Краков приезжает. Сидит за столом недвижно, сам себе не нарежет, не намажет, из кувшина в чашу не нальет — все это для него епископ делает или князь.

Рихеза, увидев подле решетки чехов, потянула туда Аарона — но тот уперся, сказав, что ему спешно нужно к епископу. А по сути дела, просто ему чуждо это ребяческое любопытство, с которым все, не исключая Рихезы, разглядывают князя Болеслава Чешского, которого Болеслав Польский, как могущественный покровитель и союзник, пригласил как-то к себе на доверительную, дружескую беседу и во время обильной и роскошной трапезы дал стоящим у дверей стражникам знак, чтобы те ослепили гостя.

Чехи, которые прибыли заложниками, чтобы обеспечить безопасность Мешко, учтиво приветствовали Рихезу, с живостью изложив, сколь великую благодарность, а посему и дружбу питает князь Удальрих к князю Болеславу Польскому за то, что тот ослепил и держит в заточении столь опасного для них обоих врага, каковым был его, Удальриха, родной брат, вот этот самый Болеслав Рыжий.

По дороге к епископу Аарон встретил Мешко Ламберта. Они заговорили по-латыни, и Аарон должен был признать, что самый высокородный из его учеников вновь сделал большие успехи. Сразу же он задал вопрос, почему, по мнению Мешко, отец его отказался ехать в Рим. Муж Рихезы с улыбкой ответил, что от отца он получает только приказания, но не объяснения. Что касается лично его мнения, то, очевидно, господин и отец его Болеслав, вероятнее всего, должен был получить какие-то предостережения относительно Востока — не исключено, что старый Владимир Русский [2] или кто-то из его многочисленных сыновей намеревается повторить поход, как и два года назад, на селения белых хорватов. И Аарон сразу догадался, что Мешко почти так же удручен решением отца, как и Рихеза. Но старается не показать этого, а говорит с присущей ему милой улыбкой, рад тому, что едет в Прагу, так как оттуда ближе к Риму, чем от Кракова, вроде даже со скрытым сокрушением намекнул, что вожделенный Рим, к сожалению, и перед ним растаял.

Аарон с удовольствием вглядывался в тонкое, осмысленное лицо Мешко. О нем даже Рихард Верденский, пожалуй, не осмелился бы сказать: неотесанный мужлан!.. Желая доставить Мешко удовольствие, Аарон спросил, а не огорчен ли он, несмотря на предвкушение новых схваток на востоке, тем, что прекратится приток греческих книг, которые можно доставать только через Киев? Мешко зарделся, потрепал Аарона по плечу и назвал его льстецом лукавым, ведь достопочтенный аббат отлично знает, что он, Мешко, еле по складам разбирает, когда берется за греческую книгу, так что рукописей, которые у него есть, ему надолго хватит, не на одну войну на восточных рубежах.

Епископ Поппо даже не шелохнулся на приветствие настоятеля тынецкого монастыря, объяснив это тем, что ноги все хуже слушаются его — это могло быть правдой: последнее время он часто болел, долгую жизнь уже прожил. Но ведь Аарон знал и то, что возможность сослаться на болезнь весьма радует краковского епископа. Известно ведь, Поппо всегда утверждал, что духовные звания в восточных землях, еще не так давно языческих, должны доставаться исключительно германцам, и, как только была возможность, выказывал свою неприязнь к тем, кто прибыл не из германских земель, называя их приблудными. Узнав о назначении Ипполита архиепископом в Гнезно, он так был потрясен и возмущен, что свалился в приступе на несколько дней.

— Опять италиец! — кричал он в горячке. — А кому господь вручил мечи, о коих спрашивал на вечере? Благословенные мечи, прокладывающие дорогу к спасению? Разве не народу Карлов и Оттонов?..

На что Тимофей, епископ познаньский, заметил, что еще немного — и господь отберет мечи у тех, кто не умеет ими пользоваться.

— Как это не умеют? — вскинулся на постели Поппо.

— Или не умеют, или, возможно, не хотят, так или иначе, вместо того чтобы идти на язычников, поворачивают их против христианских владык!.. Вашему преосвященству наверняка известно, что христианнейший германский король, держатель мечей, благословенных на пороге вечери, объединился с язычниками-лютичами в мерзостном союзе, обращенном против нашего христианнейшего князя и повелителя…

Тогда Поппо ничего не ответил Тимофею, но сейчас лицо его светилось злорадством, которое он даже и не пытался скрыть. Воздев глаза к небу, он таинственным шепотом осведомился у Аарона, не захочет ли он отслужить с ним заутреню в храме святого Гереона.

— Покаянную заутреню, — добавил он с нажимом. — Так ведь как же? — шептал он все быстрее, все гневнее, заметно воспламеняясь и забывая о своей болезни. — Ведь он же, причастившись, вкладывал свои руки, как будто чистые и верные, в благословенные, помазанные королевские руки… И вот святотатственно, кощунственно не соблюдает верность! А что он скажет, если, следуя его поучительному примеру, ему самому перестанут хранить верность те, что в его, Болеславовы ладони, свои руки вкладывали?! Но уж кто-кто, а он, Поппо, сохранит верность до последнего дыхания своего… впрочем, недолго ждать осталось… Духовным щитом прикроет он того, кто сам легкомысленно или кощунственно, с вызовом подставляет грудь свою демонским мечам… Отслужу заутреню, молебствие покаянное, хоть и еле с одра могу подняться…

Аарон спросил краковского епископа, что он думает о причинах, склонивших князя Болеслава отменить поездку в Рим.

Поппо долго не раздумывал. Это же ясно, что наш князь и повелитель, к прискорбию, вместо того, чтобы думать о согласии между своим повелителем королем и его подданными, радуется, только когда видит в королевстве междоусобие. Он, Поппо, любит правду и не солжет, не утаит, что знает, что полагает, ведь ни один из королевских ленников не может похвастать столь славной и сильной дружиной, как Болеслав. И посему участие трехсот отборных воинов из этой дружины под водительством самого князя в коронации, самоочевидно, в большой мере споспешествовало бы углублению мирных настроений и во всех графствах италийского королевства, и в Тоскане, и в самом Риме с окрестностями. Единение, согласие и христианский мир сопутствовали бы торжествам коронации наместника божьего на земле, римского императора! Но Болеслав заинтересован как раз в обратном: он хорошо знает, что отсутствие его отборной дружины подле государя Генриха, ныне короля, а завтра императора, раззадорит всех противников короля, нарушит единение, согласие и христианский мир.

— Брат Аарон, помолимся же от всей души за господина и князя нашего… пусть снизойдет на него дух святый… пусть отвратит его от пути соблазна и греха…

Аарон вышел от Поппо еще более встревоженный. Уж если краковский епископ столь резко осуждает своего господина и благодетеля, то что же будет твориться в Магдебурге и Мюнхене, Аугсбурге, Регенсбурге, Мерзебурге, Падерборне! Пропали все плоды незадачливого союза короля Генриха с языческими лютичами… И что всего досаднее Аарону, так это поистине невежественная слепота Болеслава, который как будто совершенно не понимает, что ему может дать непосредственная близость к папе. Вот и сейчас: папа Бенедикт Восьмой [3] королю Генриху будет обязан своим усилением в Риме. А могло быть иначе. Ведь если бы Болеслав во главе трехсот дружинников вошел в Рим, предваряя королевское шествие, то совсем немного надо трудов, чтобы создать определенное настроение, что король Генрих лишь формально, а в действительности польский князь главное лицо усиления папского положения в Вечном городе! Достаточно лишь развить мысль Поппо, что польский отряд столь важная часть всего императорского войска, что отсутствие его немедленно может вызвать новое брожение среди стихий, противоборствующих как укреплению Бенедикта, так и коронации Генриха…

И тут Аарона осенило, что, входя в Рим, Болеслав мог оказаться в более выгодном положении, чем Генрих… В городе еще многие люди помнят, как некогда у подножия Капитолия, с золотыми орлами впереди, остановился белый конь, с которого слез облаченный в древнеримскую тогу император Оттон III, а сразу же за белым шел гнедой, без всадника, с серебряными орлами впереди… Так что въезд Болеслава был бы триумфальным въездом патриция, давно уже нареченного и давно ожидаемого. Король же Генрих только лишь протягивает руку за императорской диадемой. Тем, что он беспрепятственно наденет ее на свою голову, обязан он будет не любви римского народа или расположению лангобардских владык из Сполето и Тускула, а мечам и копьям, которые приведет с собой в Рим. А то, что дружина Болеслава — основной стержень этой силы, в этом нетрудно было бы убедить и римский люд, и папу, и тускуланскую знать, убедить их, что это по король Генрих привел с собой в Рим покорного ленника, а, наоборот, императорский наместник, преемник осиротевшего величия, избранник и любимец Оттона III, вводит на священные Ромуловы ступени наследника Оттонова!

А уж одно то, что этот патриций не сакс, не бавар, не франк и даже не лангобард, обеспечило бы ему любовь римского народа — любовь и гордость, что вот действительно возрождают мощь Рима во всех земных пределах, что вот верно несут свою службу Вечному городу владыки не только Юга и Запада, но и Востока и Севера — стран столь отдаленных, что ни Юлию, ни Титу, ни Траяну Наилучшему, ни самому Константину не спилось, что и там пройдут когда-нибудь границы империи…

Но дурацкая хитрость, варварская зловредность все испортили. И неужели непоправимо? Аарон вдруг почувствовал неожиданный прилив надежды: а что, если изобразить князю, что́ именно он теряет, пренебрегая поездкой, если наставить его и убедить?.. Конечно, следует быть осторожным, чтобы не уязвить князя и прежде всего не оказаться смешным в его глазах…

Аарона вновь охватила волна пронизывающего, колючего холода, когда он представил себе то, что было б для него самым страшным: не разгневанный Болеслав, а насмешливый. Ох, какая же непередаваемая мука видеть эти хитро прищуренные, а вместе с тем холодные, как будто остекленелые, полные страшного изумления глаза, как будто говорящие: «Так вот какой ты, оказывается, братец? Только на это тебя и хватает?..»

Нет, прежде, чем приняться за дело, прежде, чем вообще предстать перед Болеславом, Аарон должен все хорошенько обдумать… Надо точно выведать, что именно склонило князя к отмене поездки в Рим. Кто же тут прав — Мешко Ламберт или Поппо? Или оба вместе? Нет, ни то ни другое объяснение не раскрывают дела. Если прав Поппо, что ж, остается смириться с тем, что любимец и избранник Оттона III всего лишь хитрый, зловредный мужлан, не умеющий отыскать в книге господних предначертаний пути, ему предназначенного! И в таком случае не должны ли наследники не только крови, но и духа и мечтаний Оттоновых отряхнуть прах этой земли, упрямо лежащей целиной, хотя и обильно засеянной столькими надеждами?

Вникая в себя, Аарон открыто признал: нет, не забота об утверждении веры в польских землях, не тревога о спасении темных славянских душ понудили его связать себя со служением Болеславу. Так что он без сожаления простится и с этой землей, и с этими душами, не найдя здесь того, за чем гнала его мечта и надежда…

Ну, хорошо, а как же Рихеза? Ведь ее разочарование еще горше, ее положение во сто крат тяжелее. Коль на то пошло, то и он, Аарон, должен считаться с тем, что Болеслав не захочет отпустить его от себя, как не захотел одиннадцать лет назад отпустить Бенедикта. И все равно ему-то куда больше светит надежда уехать, чем Рихезе. Что из того, если даже она с присущей ей запальчивостью закричит: «Я выходила за сына римского патриция, а не за сына неотесанного князька, который покорно вкладывает свои руки в ладони короля саксов и баваров, хотя этими же руками столько раз разгонял и саксонские и баварские дружины» и услышит ответ: «Мешко Ламберту ты отдала руку до гроба. Бог благословил сочетание ваших рук, а потом и тел, так пусть же не осмеливается человек разделить то, что соединил господь».

Глубокая, щемящая тоска заставила Аарона понуриться, когда он вдруг представил себе, чтобы могло быть, вернись он в Кёльн, Верден, Шартр, в Реймс. Лекции его слушают не только сотни юных школяров, но и опытные, прославленные грамматики, риторы, философы, а в ночной тиши уютной кельи он взращивает семена редкой, бесценной греческой мудрости. Семена дают ростки, потом листочки, наконец дают плоды: не только сам учишься, но и других образовываешь; греческая наука возрождается в бургундских и западнофранкских школах, потом как в сеть улавливает Ломбардию, Восточную Франконию, триумфально вступает в Магдебург. Самоуверенные ученики Отрика Саксонского, раскрыв рот, с изумлением вслушиваются в упоительные гекзаметры Гомера, диалоги Платона, гимны Василия и Григория, в парафразы императрицы Евдокии. Слава о великом ученом доходит до старых центров греческой науки; дабы почтить учителя венками и надписями на мраморе — его приглашают в Константинополь, в упивающуюся греческой наукой Кордову. А потом… потом, пресытившись знаниями и восхвалениями, он отправится туда, чтобы отдохнуть, может быть, навсегда, туда, где почти сразу же вслед за материнской колыбельной впервые услышал греческую речь: к веселым потокам, беззаботно мчащимся серебристыми полосками к таинственным озерам через девственно свежую зелень задумчивых ирландских лугов.

Неужели холод выжимает слезу из глаз и щиплет в носу? Нет, не будет ни лавровых венков на константинопольском Капитолии, ни витиеватых голубых или золотых надписей в арабской Кордове. Ни пристыженных своими малыми познаниями саксов в Магдебурге, ни франков в Реймсе. Единственными его учениками будут светловолосые, широколицые подростки, для которых диалогом Платона звучит: «Избави нас от лукавого». Ох, нет, забыл, есть же у него еще ученик! Разве не приезжает дважды в месяц, а то и чаще из Кракова, летом на лодке, зимой в санях, но всегда мило улыбающийся Мешко Ламберт?! И тогда деревянный Тынец как будто преображается в блещущий мрамором Рим: монах Аарон и польский княжич склоняются над теми же периодами Вергилия, Ювенала, Теренция, над которыми склонялись папа Сильвестр и император Оттон. Разве что в лице Мешко не видно той почти безумной тревоги, которая пугала Сильвестра в глазах Оттона, когда тот все более срывающимся голосом скандировал:

Tu ne quaesieris, scire nefas, quem mihi, quem mibi

finem di dederint…[4]

Редко, ах, как редко брались Мешко и Аарон за греческие книги. Тынецкий настоятель, которому сам Герберт-Сильвестр завидовал из-за знания греческого и который по-гречески беседовал с арабами в Кордове, знает, что в одной из краковских башен сидит чернобородый, длинноволосый киевлянин, преимущественно разговаривающий вслух сам с собою, а через день, по вечерам, — за обильным столом — с Мешко Ламбертом. Разумеется, муж Рихезы ни о Гомере, ни о Платоне понятия не имеет — но приходится Аарону признать, что греческие жития святых Мешко читает более бегло, чем он сам, а уж если между собой затеют беседу, то насколько живее речь у Мешко, хотя столько в ней таких слов и оборотов, за которые на берегах ирландских рек хорошую порцию розог влепили бы, как за несуразную выдумку или просто сатанинские козни.

Вот уж почти девять месяцев хозяйничает Аарон в Тынце, вот уже скоро восемь, как ездит к нему Мешко Ламберт, дабы вникать в божественную науку — латынь, но только сейчас, во время краткого разговора о близящейся новой войне на востоке, более того, лишь в тот момент, когда Аарон покидал Поппо, он задал себе вопрос, который должен был бы поставить давно. Задал его себе и онемел — до того это оказалось странно. Мало того, что странно, удивительно, просто необычайно: как то, что доселе не удивлялся этому делу, так и дело то само по себе. Он даже остановился и обеими руками хлопнул себя по лбу. Какая это удивительная загадка — то, что Мешко увлечен наукой!.. Святым Патриком клянусь, непонятно, и все. Откуда? Что это взбрело в голову простоватому польскому князьку, который еле может нацарапать «Болеслав» под письмами, которые пишут для него Антоний, Ипполит или Поппо?.. Разве не разразился он недавно хохотом, когда заговорили за столом об учености короля Генриха… Разве не плеснул он презрительно пивом из чаши, что должно было означать: только этого и стоит для него вся ученость заморыша, который велит носить себя в лектике или в колеснице возить, не имея сил сесть верхом на коня… «Для аббата, для епископа дело хорошее, похвальное наука эта, но для воина, для князя?!» — воскликнул он, потянувшись к кувшину, чтобы наполнить пустую чашу.

И вот молодой воин, молодой князь, любимый отпрыск Болеслава, Мешко Ламберт, так выучился, что равного ему не найти среди христианских князей, молящихся по-латыни, — разве что Роберт, король западных франков, ученик Герберта-Сильвестра, но ведь и тот греческих книг читать не может. Да и среди епископов и аббатов германского королевства немного найдешь превосходящих Мешко ученостью. Разумеется, Дитмар в Мерзебурге, Майнверк в Падерборне, архиепископ Гериберт, ну, разве что Эркамбальд — вот и все… Это верно, тут не надо иметь в виду ученость упорядоченную, которую приобретают только в хороших монастырских школах, — ни риторики-то Мешко не понюхал, ни логики, в грамматике еле-еле разбирается… Но зато какой опыт и свобода в чтении знаменитых авторов, и ведь не только читает, но и понимает… И такая легкость, пожалуй, даже больше, чем у Роберта, когда он рассказывает истории из римских деяний… Кто его учил? И зачем учил?

«Для аббата, для епископа дело похвальное…»

Вдруг Аарон увидел перед собой слабую полоску света, который, кажется, выводил его из тьмы загадки. Значит, надо полагать, что Болеслав уже определил Мешко для духовного сана?.. Но почему он тогда изменил свое намерение? Почему женил его на Рихезе? Почему не взял ее для первородного своего сына, Бесприма? Ведь когда четырнадцать лет назад в Гнезно уславливался Оттон III с только что объявленным им патрицием, что отдаст его сыну свою старшую племянницу, то вовсе не было тогда речи о том, которому сыну — но похоже, что первородному, а не второму…

Полоска света становилась все тоньше, тускнела, серела, пока совсем не исчезла. Если Болеслав решил сделать Мешко священнослужителем, аббатом или даже епископом, то ведь это еще не проясняет, почему он велел ему столько учиться. Учиться, да так, что теперь он превосходит познаниями всех тех епископов, свершающих богослужения на латыни, которые когда-либо посвящали себя этому святому делу во владениях к востоку от Мерзебурга и Магдебурга.

Прекратив дальнейшие предположения и догадки, Аарон направился в покои Рихезы, чтобы еще раз посовещаться с нею, а прежде всего рассказать ей об отношении Поппо к столь прискорбному для них обоих решению Болеслава.

Пришлось вновь миновать дверь с деревянной решеткой. Смотреть он туда не мог и отвратил лицо, ибо мелькнуло перед глазами богатое, расшитое одеяние, серебряная цепь на шее, рыжие волосы над низким лбом, а чуть ниже нечто такое страшное и уродливое, что ему стало не по себе. И он ускорил шаг. Издалека, еще сквозь расшитую серебряными орлами красную занавесь из шерсти с берегов Мозеля, донесся голос Рихезы, потом, потише, голос Мешко и вновь Рихезы, которая как будто спорила из-за чего, вроде бы обиженно, а вместе с тем весело. Говорили по-германски. Хоть и похоже на язык британских англов и саксов, и все же речь эта давалась Аарону всегда с трудом. Приходилось очень напряженно вслушиваться, сосредоточиваться, чтобы понять все. Из того, что сейчас говорила Рихеза, он понял лишь обрывок более длинного периода:

— Глуп ты был бы, господин мой и супруг, если б полагал, что я бы очень огорчалась… И все же ошибаешься, папа — всего лишь наместник святого Петра, а император, божественный август — это наместник самого бога на земле… Вспомни только: ведь не через папу, даже не через святого Петра, а лично, без посредников, в чудесном сне даровал спаситель Константину Августу свое державное знамение, несущее победу… И кто кого поставил — папа Сильвестр дядю Оттона? Нет, Оттон папу Сильвестра…

Папа Сильвестр не раз говорил Аарону с улыбкой, что, если бы у Аарона дар слова и ритма равны были его воображению, он был бы величайшим писателем со времен Вергилия. И действительно, воображение Аарона часто ослепляло и учителей, и его самого. Ослепило и сейчас, в то время как он уже касался локтем завесы, отделяющей его от Рихезы. Но разве, ослепив, осенило, указало путь к правде, разгадало мучительную загадку? Аарон верил, что это так. Может быть, потому, что так осенила его эта загадка. Оттон… Сильвестр… Узнает ли он, Аарон, когда-нибудь всю правду, о чем же это говорили в Гнезно Оттон III и Болеслав? Кто же присутствовал при этом самом важном, самом долгом разговоре, во время которого произошло наречение Болеслава патрицием империи? Десятилетний Мешко, сидящий на пурпурных подушках у ног Оттона, и Гериберт!.. А разве Гериберт расскажет кому-то все? Даже своей любимице Рихезе наверняка не рассказал и не расскажет. Но вот бы удивился Гериберт, вот остолбенел бы и подумал бы, по своему обычаю, что с нечистой силой имеет дело, если бы какой-то ангел перенес на крылах своих Аарона в Кёльн и если бы Аарон, с торжеством скрестив руки на груди, выпалил бы на изысканной латыни: «А верно ли это, досточтимый отец митрополит, что пришло в голову Оттону Чудесному во время тайной беседы в Гнезно, что, может быть, когда-нибудь… в свое время… после завершения долгих лет жизни драгоценного учителя Сильвестра-Герберта воля Цезаря Августа возведет на Петров престол кровь дражайшего друга, род Болеслава… Потому что ах, какой умный, какой обходительный ребенок этот Мешко Ламберт! Но конечно, дитяти этому столько еще надлежит преуспеть в учености, чтобы он оказался достойным своего великого предшественника…»

Завеса дрогнула, отодвинутая рукой Мешко. Он дружески улыбнулся Аарону все той же неизменно чарующей улыбкой и удалился. Рихеза радостно протянула к Аарону руки, но на лицо ее вновь легла озабоченность — при виде его она тут же вспомнила об их общей горести. Пригласив Аарона сесть, она внимательно пригляделась к нему и спросила, почему он такой рассеянный. Он едва ей не сказал, что его просто покинуло упоение, вызванное торжествующим воображением, но тут вновь подступили сомнения… И самое главное в них: почему отказался Болеслав от самого смелого, пожалуй, намерения Оттона? Почему ободренный Оттоном не потянулся, даже не попытался потянуться за золотыми ключами для рода своего, для крови своей, уже удостоенной серебряными орлами? Почему женил на Рихезе Мешко, а не первородного Бесприма? Потому ли, что Мешко славянин? Но ведь кто, кроме гордых дядьев Тимофея и до глупости влюбленного в себя римского люда, осмелится утверждать, что римским папой может быть лишь уроженец Вечного города? А не был ли папа Бруно[5] восточным франком, а Герберт-Сильвестр западным франком, аквитанином?

Ослепительный, осеняющий поток света вновь угасал, и вновь его охватывал мрак загадок. А вместе с ними и усталость. Он постарался отогнать от себя мучительное недоумение, и, видимо, это удалось ему, так как Рихеза всплеснула руками, слава богу, что он уже не такой рассеянный. Она согласилась с ним, что попытка увидеться и поговорить с самим Болеславом будет преждевременной — еще навлечет на себя княжеский гнев и, что еще важнее — она тоже считала это более существенным, — он будет осмеян. Мнение Поппо она выслушала молча. Видимо, оно произвело на нее большое впечатление, причем впечатление гнетущее. Аарон сразу заметил это. Она стиснула кулаки, свела брови. Он подумал, что, не будь он монахом, пожалуй, осмелился бы сказать, что, зная ее уже столько лет, никогда не видал такой прекрасной, как сейчас. Впервые он уловил сходство между нею и ее дядей Оттоном — именно в этих сведенных гневно бровях, горделивом наследии гречанки Феофано. И он сказал ей об этом. Она схватила его руку и поднесла к губам. Он знал, что, пожалуй, еще никогда не доставлял ей такой радости, упомянув об этих бровях.

Но вместе с тем вспомнил и о могущественном настоятеле монастыря в Клюни Одилоне, который прославляет покорное целование руки священнослужителю набожными королевами и княгинями, — почувствовал ли он себя польщенным этим жестом Рихезы? Нет, вряд ли.

Он поднялся со скамьи и стал ходить по комнате. А расхаживая, говорил, вернее, размышлял вслух. К кому бы обратиться, чтобы разузнать истинную причину решения Болеслава? Уж никак не к архиепископу Ипполиту — человек он новый, ничего еще не знает… Но если они выведают причины и признают их не слишком основательными, именно Ипполита можно будет использовать в качестве посредника при попытках оказать нажим на Болеслава, чтобы тот изменил свое решение, чтобы, хоть и с опозданием, отправился в Рим или хотя бы послал Мешко.

— Нет, я совсем не хочу, чтобы Мешко поехал, — прервала его вдруг Рихеза решительным и даже удивительно резким голосом. — Я подумала, что это вовсе не то же самое… Отец должен поехать один… На Капитолии и на Авентине должен предстать патриций империи собственной персоной… собственноручно водрузить первого серебряного орла на башне Теодориха…

Он улыбнулся ей благожелательно, дружелюбно, но несколько удивленно.

— Весьма похвально, что ты так печешься о патрициате нашего государя, о славе серебряных орлов… Но я полагал, что твое сердце стремится в Рим… что ты жаждешь в белоснежных одеждах взойти на Капитолий по стопам Оттона Рыжего и Оттона Чудесного… что жаждешь помолиться над гробницей деда… преклонить набожно колена в гроте Климента, где постился и умерщвлял плоть твой дядя. Мне доставляла радость мысль, что я бы сопровождал тебя. Я показал бы тебе орган, на котором играл папа Сильвестр. И чудесную белую голову, отбитую у статуи, о которой глупцы говорили, что папа беседовал с нею с помощью волшебных чар. И провел бы тебя в часовню, где удостоился наивысшей чести, о которой мог только мечтать: там я исповедовал один-единственный раз Оттона Чудесного…

— А кто тебе сказал, что сердце мое не стремится в Рим?.. Что я не жажду всего, о чем ты сейчас говорил? Ты бы везде меня водил, и в пещеру заколдованных сокровищ, ведь она же знакома тебе лучше, чем кому-то из живущих…

— Это тоже глупости! — воскликнул он раздраженно. — Глупая болтовня темных баб… Никакой пещеры не было, никаких сокровищ…

— Как же так? Вы же пошли ночью вдвоем с папой, ты нес фонарь и лопату. Мне сам Гериберт говорил.

Аарон пожал плечами с явным облегчением.

— Гериберт? Это весьма богобоязненный и ученый муж, но подозреваю, что он вериг в силу колдовских чар куда больше, чем в бессмертие своей души… Феодоре Стефании приснился нелепый сон, она рассказала его, другие пересказывали, переиначивали, вот и пошла непристойная сплетня о том, как мы со святейшим отцом ходили за волшебными сокровищами…

— И покажешь мне комнату, где дядя Оттон спал с Феодорой Стефанией, — сказала Рихеза, опустив глаза. Произнесла она это особым тоном, каким обычно женщины говорят с мужчиной о спальнях других женщин. — Покажешь… покажешь…

В голосе Аарона прозвучала горечь и упрек.

— Как я тебе покажу?! Ведь ты же не едешь в Рим… Не могут же оба сразу покинуть Польшу, и наш государь и Мешко. Поэтому и терзаюсь я так этим отъездом супруга твоего в Чехию.

Теперь и в голосе Рихезы послышалась горечь, нет, даже не горечь, а только раздражение, с каждым словом приобретающее новые оттенки высокомерного удивления и одновременно какой-то холодной злости.

— А какие же это небесные или адские силы уведомились, достопочтенный аббат, что княжна Рихеза не может отправиться в Рим, если князь Мешко Ламберт остается в Польше?!

Удивление Аарона казалось беспредельным.

— Как это так, без супруга?.. На долгий срок?.. Без надобности на то? Не во время военного похода? Спустя неполный год после бракосочетания?

— Да хоть бы и на другой день после свадьбы. Ты бы хоть вспомнил, преосвященный аббат, что тебе дозволено говорить с правнучкой императора Оттона Великого, самодержца Рима! Сопровождать Болеслава в Рим должна именно я, прежде всего я. И не будет это смертным грехом гордыни, если скажу, что это был бы столь величественный въезд в Рим, равных которому еще не было: наследник могущества Оттона III Чудесного совместно с наследницей его крови и духа.

Аарон внимательно пригляделся к Рихезе, внимательно и вникающе, после чего вновь стал прохаживаться. Он ожидал, что она закричит на него, что поведет себя заносчиво, напоминая, какие он должен оказывать ей знаки почтения. Но она не сказала ничего, и он спокойно вернулся к своим мыслям. К архиепископу Ипполиту пока что не стоит обращаться, остаются настоятель Антоний и Тимофей. С Антонием видеться не очень хочется. Не переставая прохаживаться, он посмотрел на нее исподлобья, ожидая вопроса, почему же это ему не хочется встречаться с Антонием. Но Рихеза, казалось, где-то витала мыслями. Он видел ее профиль. И даже изумился: несомненно, точно такой же, как на геммах, камеях и диптихах, мастерски выполненных в честь той или иной базилиссы. Зато в цветущей розовой коже и темно-голубых глазах не было ничего греческого. Пышная саксонская девица, такая, как сотни других, что, стоя по щиколотку в воде, полощут холщовые рубахи в Эльбе или Мульде! И лишь Матильда, сестра Оттона III, Мешко Ламберт и служанки знают, светлые ли, германские, или темные, греческие, косы скрывает затканная серебром сетка на голубой подкладке, плотно облегающая хотя и хорошей формы, по, пожалуй, великоватую голову.

Не любил Аарон настоятеля Мендзыжецкого монастыря аббата Антония. Может быть, завидовал той дружбе и доверию, которыми дарил его Болеслав? Иногда приходил к выводу, что дело обстоит именно так. Но чаще полагал, что своими чувствами он лишь возводит твердыню для защиты от явной неприязни Антония. Уж тот-то ее не скрывал. Может быть, все из-за Тынца, который вырос вдруг на скалах под Краковом как обитель куда богаче, нежели Мендзыжец, и людьми, и добром, и землями, основанная радением Рихезы на свадебные дары Болеслава? Или скорей завидует Антоний его учености, тому, что удалось ему повидать свет, тому, что благоволили ему многие преславные мужи, в особенности папа Сильвестр?

Аарона поражала в Антонии предприимчивость, благодаря которой тот за короткое время стал из скромного послушника в самой суровой обители под Равенной незаменимым советником Болеслава, неофициальным, но всемогущим главой княжеской капеллы. Как-то он даже резко выразился, что, видимо, гордо отрешающаяся от суетных мирских дел пустынная обитель в болотах под Равенной по-разному образовывает души, видимо, в зависимости от материала, из которого господь эти души ваял: ведь вот Бенедикт в просьбе Болеслава взять на себя посольство по его делам к папскому двору вежливо, но решительно отказал, заявив, что прибыл на польские земли утверждать в вере вчерашних язычников, а не служить владыкам в мирских делах, — Антоний же без колебаний взял на себя княжеское поручение.

Было и еще кое-что, о чем Аарон говорил только с Рихезой. Когда в окружении Болеслава и в Кракове, и в Познани, и в Кросно, и в Будзишине дивились, до каких воистину недосягаемых пределов воспламенился Антоний истинно Христовой любовью к ближнему и святой способностью прощать, умолив князя не карать смертию убийц близких Антонию людей — Иоанна и Бенедикта, — Аарон, познавший благодаря папе Сильвестру и полной событий и опыта жизни трудную и горькую науку о тай-пах людского общежития, грустно улыбался, видя, сколько выгоды принесло мендзыжецкому аббатству приписание к нему помилованных убийц, дабы исполняли самую тяжкую, пожизненную работу в монастырском хозяйстве. И как-то даже заметил об этом при разговоре с Антонием с глазу на глаз.

Так что, хотя и был он уверен, что Антоний наверняка лучше знает, почему Болеслав отказался ехать в Рим, не хотел к нему обращаться. Лучше поедет в Познань к Тимофею. Завтра же. И поскольку за долгие годы он привык к мягким зимам на Мозеле и еще более мягким в Риме, не улыбалась ему долгая, утомительная поездка в санях, но это ничего, поедет. Рихеза радостно закивала. Только чтобы побыстрей возвращался, и с добрыми вестями. Может быть, узнает что-то такое, что даст возможность умолить Болеслава. Может быть, не станет упираться, когда они станут молить все вместе, и она, и Мешко, и сам архиепископ Ипполит, и Поппо, и Тимофей, и он, Аарон. А может быть, и Антоний.

— Передай Тимофею привет от жены Мешко, — добавила Рихеза в заключение. — Помню его, он приезжал в Кёльн и в монастырь в Эхтернахе, все хлопотал, чтобы ускорить мое обручение с Мешко… Красивый, каких мало бывает, верно? Послушай, а это верно, не выдумка, что он когда-то любил Феодору Стефанию?..

Загрузка...