Шальная Крада

Глава девятая Дорвался Мартын до мыла

Прощальный солнечный луч скользнул по лицу, защекотал, напоминая, что день заканчивается, а дела еще не переделаны. Крада кинула злобный взгляд на задернутую занавеску, за которой пропадала под чужим телом любимая перина.

Этот проклятый Волег уже вторую седмицу лежал, отвернувшись к стенке и не удостаивая ее ни единым взглядом. Но, очевидно, голодной смертью, в конце концов, умирать передумал. Если сначала та еда, которую Крада ставила около него, оставалась нетронутой, то через несколько дней обнаружилось, что в чашках убавляется — то немного, то чуть ли не вполовину. Верно батюшка говорил: брюхо — не лукошко, под лавку не сунешь.

В общем, выживал теперь самостоятельно, только по нужде еще слаб выходить. Когда Крада убирала вонючий горшок или грязные скомканные тряпки, затылок Волега напрягался больше обычного. Будто ей это доставляло удовольствие! Лизун наотрез отказывался подходить к Волегу, напуганный противным парнем. Путем несложного расследования Крада выяснила, что заплывший глаз Лизуна, обнаруженный по прибытию из Большой Лосихи,— дело рук чужака, но, справедливости ради, нужно сказать, что вышло так не со зла. Просто впервые Волег очнулся как раз в тот момент, когда домник вытирал ему рот после кормления. Крада не знала, что именно почудилась чужаку (и в каком виде домник шлялся по избе в ее отсутствие), но, узрев над собой незнакомую рожу, Волег со всех сил пихнул в нее кулаком.

Домник и с самого начала, прямо скажем, вовсе Волегу не обрадовался, но смирился, когда чужак пропитался запахом дома. А после фингала с пылом, еще большим, чем раньше, ожидал, когда тот встанет на ноги и уберется восвояси. И обходил занавешенный закуток десятой дорогой.

В общем, все грязные работы легли на Краду. Стирки прибавилось, а так как похолодало, то капризный Лизун наотрез отказался ходить с бельем на речку: мол, дело к осени, а у него — лапки. И пришлось Краде таскать воду и греть ее на печке.

Она потянулась за ведром, которое уже вовсю булькало кипятком.

— Эй, ты, — занавеска вдруг ожила, пошла волнами, и на Краду уставился зеленый глаз с пронзительно черным зрачком. — Про храм что-то знаешь? Недалеко отсюда. Огромный такой. Буду с тобой говорить, если знаешь, хотя ты и дура.

— Про Капь-то? Так все знают, — удивилась Крада. — И с чего это я дура?

— С того… Что у тебя на печке? Ведовством балуешься?

Он втянул носом запах трав, пропитавших горницу.

— Черное заклятое варево?

— Это ты дурак. Совсем что ли? — Крада, спохватившись, взялась толстой рукавицей за дужку уже выкипающего ведра. — Вода это греется. Лизун решил пол помыть.

— Кто⁈ — Волег опять коснулся подушки.

— Да домник же. Лизун. Тот, которому ты, очнувшись, в глаз засветил.

— Это чудище такое поганое? Мохнатое и противное?

— Тише ты! — Крада быстро оглянулась. — Кажется, пронесло…

Лизун перекладывал в сарае травы. Он очень счет любил.

— В чем пронесло-то?

— Если домник обидится, то мы с тобой тут сначала грязью зарастем, а потом с голода помрем.

— Почему?

— Потому что я ни готовить, ни стирать… И по травам лечебным он у нас мастер. Подожди, помогу.

Волег опять попытался подняться, но в который раз потерпел неудачу.

— Я сам, — он отстранил Краду дрожащей от слабости рукой. — Не трогай.

Она даже попятилась: такой мощной волной ударила его злость.

— Ты чего? — через мгновение поняла и засмеялась. — Ну, знаешь ли, не то, что бы я хотела тебя смутить, но там…

Крада уставила палец на его грудь:

— На твоем теле не осталось места, которое я бы не видела и не трогала.

— Разве не этот твой поган… Лизун?

— Ну, чего ты всю дорогу поганым ругаешься? — Крада покачала головой. — То меня, когда, рискуя жизнью, в яму лезла, то вот обложил бедного Лизуна, между прочим, тобой же побитого… Нет, у домника не хватит сил тебя ворочать.

— Ты же девка, — Волег явно смутился и, кажется, именно, чтобы скрыть это, принялся ей выговаривать за свое спасение. — Или баба? Да нет, малявка совсем. Но почему одна живешь? Этого по… Лизуна не считаем.

— Слышал бы он тебя, — покачала головой Крада, — так задал бы жару. Как же не считать? На нем весь дом держится. С отца толку мало, как помер. А одна живу, потому что сирота. Круглая. Батюшка уже четыре года как ушел, а мама так вообще моими родами сгинула. За мной здесь дядька Чет следит, он в Заставе, между прочим, целый сотник. Но он, честно говоря, сильно не лезет. Больше советует, когда я сама прошу.

Внезапно Волег напрягся.

— Мне… это…

— Чего?

— Да…

— По нужде? — догадалась Крада, а парень цокнул огорченно и опустил глаза. — Так там горшок под кроватью стоит, ты уже пользовался.

— Тогда я встать не мог.

— А сейчас, значит, можешь? Ну, давай, шуруй. На заднем дворе отхожее место, иди лопухами, чтобы соседи не увидали. Мне только разговоров лишних не хватало…

И отвернулась. Он помолчал немного, Крада спиной чувствовала, как Волег пылает всеми оттенками красного: то наливается гневным бордовым, то стыдится целомудренным алым.

— Ты… — наконец-то почти прошептал. — Помоги дойти.

Просьба далась ему с большим трудом, он ее словно выкашливал из забитого горла.

— А не боишься, что теперь уже окончательно погублю? — прищурилась Крада.

— Не боюсь, — сказал он. — И был неправ. Ты же не знала…

Крада подошла, аккуратно поставила руки под его спину, помогла подняться. Пахло немытым телом, еще нездоровым кислым потом. Она меняла ему постель, но это не спасало от запаха самой немощи.

— Пойдем. Осторожно.

И тут же чуть не переломилась пополам, когда он обвис, навалившись всем телом на ее плечо. Оба с трудом отдышались и шаг за шагом, по стенке поковыляли к выходу через горницу. Волега мотало, как тряпку на ветру.

— Ты помогаешь… И лечила меня. Почему? К тебе по ночам упырь ходит, я видел. И разговариваешь с кем-то…

— Так это батюшка мой приходит, про которого ты спрашивал.

— Который четыре года как? — лицо Волега исказилось.

Крада кивнула:

— У него душа не на месте: хозяйство оставил, вот приходит починить, что может. Никакой он не упырь. Просто неупокоенный. А разговариваю я с подругой. Досадой.

— А она… тоже…

— Нет, она блазень, жертвенный огонь принявшая.

— Не понимаю, — он охнул, зацепившись одной ногой за другую, чуть не свалился. — Ну, и имена у вас… Крада, Досада…

Крада улыбнулась через силу, так как вся тяжесть его тела пришлась на нее:

— Хворь, Боль, Вреда, Кручина… Это в Капи дают. Меня мама Радой хотела назвать, отец сказал. Я и жила Радой, пока в Капь служить не отправилась.

Он словно не услышал последнего.

— И зеницу святую в руки брала… — пробормотал задумчиво. — И лечила…

Видимо какая-то мысль не давала ему покоя с тех пор, как он очнулся. И, скорее всего, не одна.

— Ты бы уже не жил, кабы не лечила,— Краде казалось, что он опять бредит. — Осторожно!

Еле-еле перевалили через порог.

— И какую зеницу?

— Святую! — буркнул Волег. — Брала в свои руки, я видел. И гнев зеницы тебя не поразил. Хотя само это место — болезнь. Как же ты чистая?

— Ну, не совсем, — призналась Крада. — Умыться не помешает.

— Вот дура, не понимает, — вздохнул парень. — А еще зеницу взялась травить…

— Ты про око в углах? — догадалась девушка — А почему меня должен гнев поразить? Нет, конечно, я много чего натворила за жизнь, но из-за этого… Слушай, до нужника не пойдем. Давай у забора, я отвернусь.

Обратно шли уже уверенней. И молча. Когда Волег оказался в кровати, оба вздохнули с облегчением.

— Я горячей воды с тряпкой тебе поставлю. Сам сможешь умыться?

— Смогу… — прозвучало даже с благодарностью.

Он старательно задернул занавеску, когда принесла таз с мыльным корнем, поставила на лавку у кровати. Через несколько минут раздался плеск воды и счастливое фырканье.

— Слушай…

— Слушаю, — безмятежно отозвалась она.

— А вот если в эту вашу самую Капь кто-нибудь вздумает прокрасться… Какие там чудовища во рву живут?

Крада даже выронила чистое батюшкино исподнее, которое полезла доставать из сундука.

— А зачем кому-то прокрадываться в Капь?

— Говорят, там сокровищ видимо-невидимо.

Крада протянула ему слежавшиеся по сгибам, но чистые портки, хмыкнула:

— Так ведь это для всех сокровища. Если кому-нибудь надо, так и так возьмет. Капены определять, сколько нужно. А красть у богов, что для всех людей приготовлено… Ну, ну… Даже самый лихой человек не осмелится. Да ты переоденься, я отвернусь, раз такое дело…

— А если кто-нибудь чужой? Эй, на самом деле, отвернись, давай.

Крада прошла к окну, старательно уставилась в начинающее темнеть небо.

— Чуры не пустят, — ответила. — Никакого чужого не пустят чуры. А свои никогда не будут. Не бойся, я не смотрю. Чего я там не видела, да и больно надо-то…

— Кто — чуры? Это чудовища такие? Вот и не смотри!

— Да нет же. Духи дедов. Они всех чуют, кто не здешнего рода. Поэтому в Капь пропускают тех, кто на этой земле родился. Около Нетечи. Огненная река кровь дает особую, так говорят. Вот я — могу… Только сейчас по сговору, а раньше, так всегда. И батюшка мой мог.

— А что случилось с батюшкой-то?

— Черноту в ратае лечил, не уберегся, в себя пустил. Парень-то здоровехонький, а батюшка вот…

— Прости…

— Да чего там… Он хорошую жизнь прожил. Правильную. Его все равно в ирий, светлую навь возьмут.

— А почему ты сейчас только по сговору сможешь войти? — и чего Волег так озаботился этим вопросом?

Впрочем, люди из дальних селитьб при встрече всегда расспрашивали про всякие разные чудеса, что происходят в Капи. Чем дальше отстояла от горы селитьба, тем невероятнее истории по ней ходили. Крада иногда диву давалась. Однажды ее спросили, не живет ли в Капи огромный красный козел, что ходит на двух ногах и говорит человеческим голосом. И он, козел этот, назначил себя богом над всеми богами, и каждый день требует горы мяса, причем, только что убиенного, свежего. Крада над этими историями смеялась, но большого рвения по разоблачению глупых слухов со временем перестала проявлять. Люди всегда говорили, говорят и будут говорить. За одну глупость пристыдишь, они еще пять выдумают, пуще прежней.

Любопытство Волега значило только то, что он в самом деле прибыл откуда-то издалека, куда вести о Капи долетают уже в очень искаженном виде.

Нехорошо смеяться над непосвященным.

— Потому что сейчас просто так не могу, — призналась Крада. — Нужно особое дело. Чуры не пропустят, если пойду из праздности.

— А почему раньше могла?

— Так я ж говорила — служила там…

Нависла странная тишина. Крада даже хотела, вопреки обещанию, повернуться и глянуть, что случилось, когда раздался какой-то ломаный голос Волега. Будто у него резко заложило глотку.

— Кем… служила…

— Принеси-подай, — честно ответила Крада. — Горшки скребла, мусор выносила, идолов после треб мыла.

Вести разговоры с чужаком о своей неудавшейся судьбе, понятно, большого желания не было.

— И тебя эти самые чуры выпустили? — изумился Волег. — Никто не запирал?

Он опять расслабился.

— А зачем? — еще более удивленно спросила она.

— Чтобы не убежала…

Крада засмеялась:

— От Мокоши, как и от себя, не убежишь… Да и зачем?

Волега передернуло. Его вполне симпатичное и мгновение назад расслабленное лицо вдруг скривилось брезгливой гримасой.

Крада поняла, что парень так дернулся, услышав имя богини. Но ничего не сказала. Волег явно находился там, где ему жутко не нравилось. И по стечению обстоятельств, это оказалось родным местом Крады. Что ж, если он поклоняется славийскому оку — ему же хуже. Девушка не очень вникала в смысл чужой веры, знала только: и в Чертолье после войны находились такие чудики, что богам требы переставали подносить. Ну, око, так око, главное, чтобы другим человек ничего плохого не делал. Это Славия устраивает походы против тех, кто ока их единого не понимает. В Чертолье требы можно хоть кому подносить. Хоть Радогосту, хоть Велесу с Марой. Твое личное дело.

— Капь, она богами пропитана, а, значит, судьбой, — как неразумному ребенку объяснила Крада. — Очень сильная. А ты — слабый, чтобы с ней спорить. Или Мокоши морды строить. Так что, ложись спать. Вон, за окном темно уже.

Ночью в угомонившийся дом пришла Досада.

— Не расстраивайся, — сказала блазень. — Мне плохо, когда тебе грустно.

— Меня все-таки выгнали, — пожаловалась Крада. — И в Заставе мне теперь житья не будет.

Она присела на сундуке, заглядывая в глаза подруги, которая расположилась в ее ногах.

— Ты уйдешь, — вздохнула Досада. — Я не смогу пойти за тобой так далеко от Капи. Но у тебя появятся новые друзья. И… враги.

— Не нужны мне новые друзья, — в сердцах сказала Крада. — Хочу, чтобы ты осталась со мной. Я смогу защитить. Пусть ратаи и издевались, но у меня недавно получилось справиться с целой стаей разъяренных стригонов. Правда…

Она помедлила и честно призналась:

— Батюшка немного помог. Но я рубила их мечом, и мне понравилось.

— Неужели не было страшно? — прищурилась блазень.

— Еще как! — засмеялась Крада. — Но ты же меня знаешь…

— Знаю, — Досада улыбнулась в ответ. — У тебя глаза белеют от страха и отчаяния, когда ты лезешь в какую-то перепалку. Но все равно лезешь…

— Если не пойдешь со мной, кто меня пожалеет? Разве я смогу кому-нибудь еще так же пожаловаться, если будет холодно и страшно?

— Я останусь здесь. Присмотрю за твоим домом с Лизуном. Может, когда-нибудь ты вернешься. Но это, наверное, так нескоро, что я не вижу тебя здесь.

— Как? — Крада не собиралась покидать Заставу навечно.

Честно сказать, ей нравилась идея, раз уж так случилось, побродить по миру, посмотреть другие края, но мысль о том, что больше никогда не вернуться домой, и в голову не приходила. Побродить, погулять и вернуться.

Зашевелился Волег, приподнялся на локте, спросил сонно:

— Ты с кем там разговариваешь?

Досада послала воздушный поцелуй и растворилась в полоске лунного света, падающего из окна.

— Ни с кем. Спи давай.

Следующие несколько дней они жили относительно дружно. Парень теперь хорошо ел, поднимался и пытался ходить по избе, изо всех сил желая поправиться. И еще — задавал много вопросов. В основном, про Капь. Крада сама его не очень интересовала, он удовлетворился тем, что узнал о ней в день, когда «оттаял».

Она понимала, Волег использует ее, чтобы набраться сил. Откуда пришел и куда пойдет потом? Крада не собиралась лезть в душу. Это от батюшки — молча помогать тем, кто в этом нуждается, не задавая лишних вопросов. У каждого свой разговор с богами, и не ее дело, как и за что будет оправдываться Волег, когда навсегда перейдет Нетечу.

Девушка, конечно, пару раз попыталась что-то узнать о нем, но натыкалась на стену презрительного молчания и отступала. А потом и вовсе просто ждала, когда Волег поправится и уйдет восвояси. Честно говоря, ей было не до него. Нужно наконец-то решать, как самой-то жить дальше.

После последнего похода на ристалище Крада поняла, что дорога в ратаи ей заказана. Даже если уговорить Чета, сама рать ее не примет. У каждого есть проблемы, которые они надеялись решить за ее счет. Сама по себе Крада в Заставе ничего не стоила, она была нужна только как веста, исполняющая затаенные желания.

Она подошла к окну, толкнула створки. Вдохнула всей грудью, с удивлением понимая, что воздух стал прохладным, терпким, горьковатым. А ведь и не заметила: коло повернуло на осень. Дальние макушки деревьев уже теряли изумрудную зелень, в кронах то тут, то там просачивалась желтизна. Проходит лето, и все остальное пройдет.

Времени до момента, когда объявят о том, что она, Крада, больше не веста, оставалось совсем мало.

— В первый день осени, — сказал Ахаир. — Мы объявим о твоем низложении в первый день осени. У тебя будет время, что-нибудь придумать.

Впрочем, она уже почти совсем перестала притворяться, просто как можно реже выходила на улицу, чтобы избежать вопросительных взглядов. И соседи тоже догадывались, потому что скудел с каждым днем и урок в туесках. Теперь все чаще оставляли просто сырую крупу или несколько клубней картошки. Где те пироги да жареные четверти молочных поросят, которыми будущую весту много лет потчевали заставцы⁈

Но Крада, конечно, не роптала, обходилась, чем есть, и была благодарна. А пшенная каша с растопленным маслом и ржаными хлебными крошками у Лизуна получалась очень даже хорошо. Умный человек плохое на хорошее для себя сумеет повернуть, — одна из вечных батюшкиных мудростей.

А еще: будь, что будет, одно время уйдет, другое придет.

Сейчас пришло время складывать в сундуки цветастые сарафаны, нежные легкие сорочки, льняные рубахи, искусно расшитые оберегами. А доставать — козьи платки, длинные суконные свиты на петлицах, овечьи крытые кожухи.

Крада и занялась делом. Полезла в дальний угол, выволокла на свет тяжеленный сундук, смахнула с него пыль. Замок за лето чуть заржавел, ключик провернулся с трудом, девушке пришлось с ним повозиться. Да и тяжелую, кованую крышку она еле смогла откинуть. Но труды того стоили.

Принялась ворошить наряды. Честно сказать, больше перебирала и любовалась, чем и в самом деле приводила в порядок. Наконец вывесила во дворе на еще теплое солнце все платки и плотной вязки кофты, с особой любовью расправила на высоком пеньке свалявшийся мех лисьего полушубка. Рыжий с черным, пушистый, богатый. Шкурки подарил Чет, в то лето, когда детские одежки, выправленные еще батюшкой, перестали у Крады сходиться на груди. Лыко тоже расстарался в честь будущей жертвы, душегрея получилась такой, что уже три года прошло, а все равно — самая красивая во всей Заставе. Зимой девки исходят от зависти. Крада тихонько рассмеялась, с удовольствием представляя, как она идет по снежным улицам под жадными взглядами, красуется.

Нет, не пойдет… Завтра соберет все, что потеплее, завяжет в наплечный мешок. Жаль, парадную душегрею нельзя с собой взять. Она не для дальней дороги, так, из одной селитьбы в другую покрасоваться.

Когда закончила возиться с нарядами, вдруг обнаружила, что день подошел к концу, а она вся в пыли. Волосы пропитались потом, раздражающе липли к лицу.

Приятное настроение прошло, и теперь вернулись тяжелые мысли, неподъемные, перекатывались, словно камни в голове, били в затылок. Все время били — пока она воды из колодца, пробираясь лопухами, чтобы никого не встретить, натаскала, и потом, когда воду на печке грела, и когда большую лохань с мыльным корнем из сеней доставала.

Волег уже крепко спал, и Крада все так же задумчиво плотнее задернула занавеску.

Немного пришла в себя, только распарившись в горячей воде, среди душистых пенных хлопьев. Великое дело — грязь с тела отмочить. Будто рождаешься заново, даже голова яснее становится. Ладно, о чем она там думала? Крада пошевелила ногой уже тающую пену.

С неохотой вылезла из остывающей лохани, взяла полотно из грубой ткани и принялась энергично тереть кожу. Девки говорят, чем сильнее трешь, тем здоровее будешь.

Уже дошла до колен, когда, наклонившись, вдруг заметила взгляд пронзительно-зеленых глаз. Сначала Крада взвизгнула, закрываясь промокшей дерюгой, затем только поняла, что смотрит на нее Волег. Тихо-тихо и, кажется, давно.

— Эй, — Крада попятилась от неожиданности, и дерюжка слетела с плеч.

Он же, не шелохнувшись, уставился не лицо, и даже не на грудь. Чужак не отрывал взгляда от приметной родинки в виде звездочки, которая ярко цвела на бедре.

В изумрудных глазах горела жгучая ненависть, настоянная на нечеловеческом ужасе. А еще — на непонятном презрении. И всеобъемлющей тоски. И жалости. Там много чего было, в этом взгляде, такого, что ее отбросило назад. Крада опять дернулась, пытаясь поднять дерюжку, с силой залепила коленом по лохани с водой. В колене что-то треснуло, а лохань опрокинулась, заливая половицы мыльными пузырями.

Тогда Крада, скользя и с трудом держа равновесие, кинулась к сарафану, брошенному на все еще не починенную после нашествия стригонов лавку, нырнула в него, как в омут.

Волег молча смотрел на нее, и в этом взгляде не было ничего животного, вызывающего стыд. С такой непонятной злобой мог смотреть только человек. Его глаза резали по ее телу ножами, расковыривали кожу, словно пытались проникнуть в нутро, понять, как в Краде течет кровь и бегут мысли. Наконец он медленно проговорил, будто ему все-таки удалось взять себя в руки:

— Но ты же… Ты… темная жрица?

— Что значит темная жрица? — удивилась она. — Я — веста. Была…

— Значит, врала… Ты мне врала! — в голосе бурлила самая настоящая ненависть. Горькая и безнадежная.— А то и значит, что не просто служишь… в… этой…

Лицо чужака перекосилось, и Крада больше по наитию, чем по пониманию, подсказала:

— В Капи?

— В Капи…

— Да, — пояснила медленно, чтобы понял. — Я служила в Капи, но никакой не темная жрица. Я была вестой, жертвенной сутью.

— Вот! Ты собиралась и меня…В жертву принести? Поэтому такой доброй притворялась? И лечила…

Она уставилась на него:

— Ты про требу? Зачем — тебя? Треба только добровольно приносится.

Она вспомнила, что говорил Ахаир.

— Боги не возьмут требу, поднесенную не от чистого сердца. Разве у вас в Приграничье не так?

Он мотнул головой:

— Не так… Крада, темная жрица Капища. Что ж…

Может, Волег хотел сказать что-нибудь еще незаслуженно обиднее, но входная дверь хлопнула. Так как домник не подал голос, значит, не чужой, но от этого не легче.

— Крада!