Шальная Крада

Глава вторая В ратаи ставка добра, да лиха выставка

— Я из Вешек, селитьбы недалеко от Пограничья, так что Славия почти дошла до нас, совсем рядом остановили. Сначала радовались: славийская рать назад повернула, а потом… В селитьбе вообще мужиков почти не осталось, все полегли, или как дед от ран скончались. Кто и вернулся — Марой поцелован был. Дед мой без ноги пришел с той битвы, счастье ведь, что в живе, да? А чах, чах, да ушел по Горынь-мосту скоро. И порадоваться толком не успели, вздохнуть свободно. Хотя думали: вот сейчас земля раны залечит, возродятся наши Вешки. Ан нет…

Расставленные по углам трапезной большие масляные светильники — бронзовые чаши на длинных подставках — коптили потолок. Их свет почти не доходил до стола, за которым Ярка уплетала горошницу с копченым окороком, морщась, когда горячее попадало на треснувшую губу. Но все равно говорила, говорила, пришлепывая раздувшимся ртом, словно до этого момента молчала целую вечность.

— Ты знаешь про мертвяков с Приграничья?

Крада задумалась:

— Что-то говорили. Кажется, они пошли со славийской стороны. Какой-то у них там мор случился странный: могилы перевернулись, и покойники беспамятные повылазили. Зло творят. Странно это. Разве ушедшие чуры могут чего плохого своим сделать?

— Да, — кивнула Ярка. — Те покойники не как наши ведуны, они себя не помнят, никого не помнят. Даже то, что когда-то были человеками, не разумеют.

— Жуть, — поежилась Крада.

В голове не укладывалось. А как бы батюшка вернулся, а ее не помнит?

— Она самая, — согласилась Ярка. — Жуть и есть. Не знаю, почему так произошло, но пошло и у нас.

— Через границу добрались вслед за славийской ратью? — предположила Крада.

— Нет, — покачала головой Ярка. — Можно еще кусок от каравая?

— Бери весь, — Крада пододвинула к новой знакомой уже изрядно поломанную, но теплую ковригу из печи Лукьяны. — А что тогда случилось?

— Не знаю, — сказала Ярка. — Только в наших лесах после битвы много ратаев полегло, дети да старики, что остались в селитьбах, не могли их всех толком похоронить. Так и сгнили тела — в чащах да болотах. И наши, и славийские. Года через два стали появляться, на селитьбы набеги делать. Нужна им была человеческая кровь. Особенно девок с удовольствием осушали. Думаю…

Она понизила голос, наклонилась к Краде через стол:

— Это у них жажда к женскому телу в живе с посмертной жаждой тепла смешалась, ну, ты понимаешь…

Крада отстранилась:

— Давай про непотребства всякие пропустим.

— Так мы до главного и дошли уже. Упырями заложные ратаи стали. Они раньше набегали на селитьбы, но поодиночке, как-то с ними справлялись, жить было можно. А потом как раз объявился у них он… Ну, ты понимаешь…

— Не понимаю. Кто — он?

— Да он, Упырий князь.

— Чего? — открыла рот Крада.

— Не слышала? Да как же? Видимо, ваша Капь жутко далеко. И в самом деле, такая глушь, что об Упырьем князе не слышали.

— Ну, ты тоже, может, много о чем не слышала, — проворчала Крада. — Лучше поведай, как в Городище очутилась.

— Так и я о том же, — Ярка последним куском каравая тщательно вытерла миску, засунула ломоть в рот, зажмурилась. — Вкууусно было. Добре тебе, Крада.

— Ага. Дальше давай.

— Ну, упырь этот главный, прямо снова сотворил рать из мелких пакостников. Но набеги прекратились. Теперь он требовал, чтобы им самых красивых девушек на корм возили. Как свиней в оброк.

Запечалилась Ярка.

— Некрасивые девки вздохнули спокойно, а кто посимпатичнее — лица резать стали, себя уродовать. А толку-то? Упырям все равно жрать-то надо. Вот и выходит, что так-то несколько девок в год отдать нужно, и правила ты знаешь, а по-иному набегут, полсела угробят. Что не доедят, так надкусают…

— А какая им разница, мертвякам, на красоту?

Ярка пожала плечами.

— Может, кровь вкуснее?

— Жуть, — покачала головой Крада. — И ты, конечно…

— Я в детстве страшненькая была, хоть и приметная, — даже с каким-то удовольствием сообщила Ярка. — Мамка и не беспокоилась. И мер никак не приняла — ну там, нос набок свернуть, или пятно от ожога на щеку посадить…

— Да как же…

— Слушай, это лучше, чем в могильнике упырей собой кормить. Кто знает, что они там с девками делают? Никто не возвращался, рассказать не мог. В общем, я вдруг внезапно стала такой красавицей…

Подошла Лукьяна, громыхнула кувшином с квасом, девушка замолчала. Хозяйка давно косилась издалека, особенно на Ярку, губа которой распухла и вид имела довольно зловещий. Крада сунула управнице за постой Ярки пару монет, та отказываться не стала, только пожала плечами:

— Если в твоей горнице, то пускай и так ночует, мне-то что…

Когда Лукьяна отошла, Ярка поежилась:

— Ну и взгляд у нее…

— Это ты себя не видела, — улыбнулась Крада. — Поди бы тоже зыркала… Ладно, дальше-то что?

— Да все просто: мамка, когда поняла, что придут упыри по мою душу не сегодня-завтра, снарядила, да в Городище отправила. Наказала схорониться здесь, занятие какое найти, а лучше — жениха понадежнее. У нас-то в Вешках с женихами сейчас не очень, как и с невестами, впрочем… А еще — к князю пробиться, рассказать о том, что в Приграничье творится. Подмогу снарядить.

— Разве князь не знает все, что в Чертолье происходит? — не поверила Крада.

— Знал бы — рать послал на упырей.

— Рать против мертвяков — зряшное дело, — авторитетно заявила бывшая веста. — На нелюдь еще куда ни шло, а против мертвяков специальные ведуны нужны — умруны. Только их трудно найти. Впрочем…

Она призадумалась.

— Для князя, наверное, проще, чем для простого человека.

— А ты откуда знаешь про этих… Специальных ведунов? Неужели в Капи и этому обучают?

— Подруга рассказывала.

Крада на мгновение опечалилась, вспомнив Досаду.

— Подруга? — Ярка ревниво полыхнула на Краду черным взглядом.

— Ушла по Горынь-мосту этим летом. Досада… Она встречалась как-то с умруном. Он зачем-то в наши края забрел. Искал кого-то, а Досада, еще девочкой мелкой, на него в лесу наткнулась, когда ягоды собирала. Он ей и рассказал, что умрун — по мертвецким делам мастер. Может заложного упокоить, а может, наоборот, душу из нави вывести. Только это очень сложно.

— Она сама видела?

Крада пожала плечами:

— Да нет же, они пока до селитьбы шли, он рассказывал. И как ей видеть: у нас рядом с Капью поперечных мертвяков не бывает, и навряд ли кто захочет около Горынь-моста душу выводить. Там же Смраг змей стережет. Нет, у Капи о таком и мысль в голову не придет.

— Значит, мне нужно умруна найти, — задумалась Ярка. — Знаешь, Крада, а мне тебя просто Мокошь послала…

— Я сама себя послала, — улыбнулась Крада. — Мокошь здесь не причем. Наелась?

Ярка кивнула, а потом вдруг широко и шумно зевнула, не успев прикрыть рот ладонью:

— Ой, извини. Что-то я умаялась сегодня…

Спать ее Крада определила на лавку, несмотря на жесткость, девушка сразу же провалилась в сон — точно, умаялась.

Крада, кстати, тоже: только и успела подумать, что наутро нужно пойти в став к воеводе Белотуру.

Но наутро она никуда не пошла: начались крови. Видимо, в походе все-таки застудила женское: судорогами живот крутило так, что не могла встать. Сострадающая Ярка бестолково суетилась вокруг кровати, а потом сбегала вниз, принесла тарелку каши с грибами и брусничный сбитень — обычный завтрак Лукьяны, как поняла Крада. Но она даже поесть не могла — от спазмов тошнило, а еще противно заныла рука, схваченная змеевым браслетом, от которого Крада так и не смогла отделаться.

С трудом доползла до своего походного мешка, заварила батюшкиных травок, выпила горячий отвар. Совсем не прошло, но вскоре стало немного легче. Настолько, что Крада заметила какой-то возбужденный румянец на щеках Ярки, появившийся после ее похода в едальню.

— Ты чего зарделась, как маков цвет? — спросила Крада, прислушиваясь к затихающему коловороту внизу живота.

— Да что я? — Ярка выкатила блестящие глаза в притворном изумлении.

— Врать ты не умеешь, — хмыкнула Крада. — Что случилось в едальне?

— Ну… — тут же сдалась Ярка.

Видимо, ей самой хотелось поделиться.

— Там… Боярин такой. Красивый — жуть! — она глаза зажмурила, словно представила жутко красивого боярина перед собой наяву. — А главное… Такой же как я — черноволосый, яркий. Знаешь же, что редко такие попадаются, у нас в Чертолье все больше белобрысые, со взглядом серым, бесцветным. А тут… Я сбитень несла, так нечаянно на него наткнулась.

— Нечаянно? — Крада прищурилась.

И живот почти болеть перестал, настолько Яркино настроение оказалось заразным. Уже не судороги, а бабочки запорхали в нем. Вот этого всего — блестящих глаз, быстрого полушепота, девичьих разговоров — так не хватало Краде с тех пор, как Досада стала решенной вестой.

— А с чего бы мне незнакомого человека твоим сбитнем обливать? — взгляд невинный, даже возмущенный.

— Ах, вот как…

— Именно так. Я со стыда готова была сквозь землю провалиться, но он сказал, что ничего страшного и даже за новую кружку заплатил. Вот за эту.

Ярка указала на обожженный сосуд, который Крада как раз держала в руках. Теплая глина приятно грела ладони.

— А потом?

— Да ничего, — Ярка с досадой пожала плечами. — Я предложила мокрое пятно затереть, он отказался. Заплатил за сбитень и ушел.

— Подлец, — притворно посочувствовала Крада.

— А знаешь, что мне теперь интересно?

— Остановился ли он здесь или просто случайно зашел?

— Ой, об этом я сразу Лукьяну расспросила, — махнула Ярка рукой. — Приезжий он, вчера заселился, на втором этаже комнату снял. Чем занимается, Лукьяна не знает, постоялец вообще не очень разговорчивый.

— И что же тебе еще интересно?

— Ну… — Ярка, кажется, даже смутилась.

Совсем уже тихо добавила:

— Свободен ли он… Ну, семья там…

Крада поставила кружку на стол, сладко потянулась, наслаждаясь отсутствием боли:

— Ого! Думаю, ты нашла, чем заниматься в Городище.

— Мамка же сказала, лучше всего замуж выйти. Упырьему князю только девок подавай, бабы-то ему на что? Но тут тоже, понимаешь… За кого попало не пойду. Пусть у него и стать — во! И глазища — во! И наряд не чета нашему, богатый. А только вдруг мот какой, или — того хуже — лиходей? Откуда я знаю, чем он на наряд себе заработал.

Крада кивнула, подошла к окну, отворила. Осенняя свежесть ворвалась в комнату, вытесняя лечебный запах батюшкиных трав. Повеяло сухими листьями, влажностью от реки, прозрачным небом, звенящим предчувствием первых морозов. Крада высунулась подальше, чтобы рассмотреть уток, редко крякающих в береговых зарослях. Что-то задело ее руку, защекотало.

Сначала показалось — муха, Крада брезгливо дернулась, так как одно только смутное напоминание о мушиных похоронах вызывало у нее отвращение. Но это оказалось большое птичье перо, застрявшее в щели деревянных ставен. Белоснежное, с серебряной каемкой по краям. Несколько засохших бурых пятен портили нетронутую белизну.

— Смотри, — Крада повернулась, показывая перо Ярке.

Оно полностью закрыло ее ладонь.

Ярка, которая продолжала вслух уговаривать больше себя, чем Краду, что со случайными знакомствами не стоит торопиться, недовольно прервалась на полуслове.

— И чего?

— Это соколиное перо. Или кречет потерял. Только они в город не спускаются. И еще — смотри — пятна крови. Птица ранена.

— Да, кошка задрала, дивно что ли? — Ярке не хотелось отвлекаться от интересной темы на какую-то ерунду.

— Сокола? — удивилась Крада.

— Да почему сразу сокола-то? Откуда ты знаешь?

— Батюшка интересовался, — коротко объяснила Крада.

— Ну, значит, ветром в ставни занесло. Да что с того тебе?

Крада пожала плечами:

— Просто необычно. Ну, ладно. Красивое же, да?

Она сунула перо в щель между бревнами над кроватью. Отошла, полюбовалась.

— Красивое! — ответила сама себе.

— В приграничье, говорят, есть селитьба одна, — вдруг вспомнила Ярка.

Она перестала метаться по горнице, забралась с ногами на лавку, обхватила колени руками. Голос стал напевным, и сердце Крады сжалось — девушка вдруг напомнила ей Досаду. Не внешне, нет, и повадки у них были совершенно разные, а только как заговорила Ярка присказками — один в один.

— Ты чего? — она прервалась под грустным взглядом.

— Подругу вспомнила, — призналась Крада. — Она ушла за Горынь мост. Тоже очень любила всякие интересности рассказывать.

— Так я ж тебе не просто интересности, а правдивости, — покачала Ярка головой. — Все, как на самом деле было. Так вот, слушай. Селитьба эта называется Крылатое.

— Кажется… — у Крады промелькнула мысль, она уже встречала это название. — Что-то я слышала.

— А тогда знаешь почему?

— Кажется, догадку имею, — улыбнулась Крада. — Там живут птицеловы.

— А вот и нет! — девушка даже зажмурилась от удовольствия, что Крада не догадалась. — Там живут люди-птицы!

— Это как? Как берендеи?

— Насколько мне известно, берендеи не оборачиваются, — покачала головой Ярка. — Они просто на медведей очень похожи. А люди-птицы это… Вот нужно ему, так человек, а потом — раз — о землю ударился и птицей в небо взметнулся. Летит себе, и ни за что не догадаешься: минуту назад человеком был. И не какой-нибудь там воробей или голубь. Все больше в крупных обращаются. Вот, как ты сказала, в сокола. Или в кречета. Или в орла. Я их плохо различаю, честно говоря. Но главное, что в больших.

— Точно! — вскричала Крада. — Когда я шла сюда, то прямо с неба упала птица, и тут же оказалось — человеческий старик. И кто-то… Кажется, Волег. Сказал, что старик этот из Крылатого. Но он разбился, поэтому спросить не пришлось. Мы его там и похоронили.

— О, — прищурилась Ярка. — А Волег у нас кто?

— Больной, которого я лечила, — отрубила Крада. — Мы шли вместе, а потом… В общем, у него появились дела.

Ярка разочарованно вздохнула, но тут же оживилась вновь:

— Раньше, говорят, люди-птицы жили так же, как и все селитьбы кругом. Ну, со своими особенностями, а у кого их нет? А потом, уже после войны со Славией, у них что-то случилось. Жуткое…

— Еще более жуткое, чем у вас?

Ярка пожала плечами:

— Наверное. В общем, сейчас Крылатое все обходят десятой стороной. Говорят, на селитьбу мор напал. Такой, какого никогда и нигде не бывало. Хотя, честно сказать, Приграничье сейчас больше по своим селитьбам сидит. У каждого свои беды, к чему чужие звать?

«В каждой избушке — свои погремушки», — так отец говорил. Крада прогнала от себя воспоминания о последнем вечере в Заставе.

Но тут обе девушки вздрогнули от стука в дверь, а потом рассмеялись. На пороге стояла Лукьяна с небольшой корзинкой, полной краснобоких яблок.

— Яловицы, — незлобно выругалась она на хохочущих девок. — Вот сущеглупые! Это вам передали, чтобы было, чем рты занять.

Она поставила блоки на стол, забрала пустую миску из-под каши.

— А кто передал-то? — Крада с Яркой переглянулись.

— А не велел говорить, — мстительно произнесла Лукерья и направилась к выходу.

— Такой высокий, изящный, с огромными глазами? — выдохнула Ярка и соскочила с лавки.

Щеки ее опять разгорелись.

— Тот, которого ты, проныра, сбитнем облила? — Лукерья укоризненно покачала головой. — Может, он, а, может, и кто другой. Не велено говорить.

— Да кто ж еще-то? — глаза Ярки горели шибче звезд.

— Да мало ли… — Лукерья таинственно хмыкнула и удалилась.

Только скрипнула за ней дверь, а Ярка вдруг тихо спросила:

— А кому из нас?

Закрытая дверь ничего ей, конечно, не ответила.

— Да он, он, — затараторила Ярка, а потом схватила яблоко и впилась белыми крепкими зубами в его крутой бок. — Или у тебя какой воздыхатель есть?

— Откуда? — удивилась Крада. — Я только вчера приехала, с Лукерьей, да с тобой успела познакомиться. И все.

Этот вечер они с Яркой сидели у окошка и грызли сладкие сочные яблоки. Сплевывали вниз семечки и наблюдали за редкими парочками, уединившимся на берегу, думая: их никто не видит. Влюбленные были забавными, а яблоки, кроме того, что вкусными, еще и таинственными.

Засиделись до утра, пока всю жизнь свою друг другу не поведали, не угомонились. Крада, словно ее прорвало от долгого молчания, тоже все-все новой подруге рассказала. Может, и в самом деле, по живому слову соскучилась, но, скорее, потому, что не оставляло ощущение: Ярку к ней привела блазень. В глазах новой подруги читала она любимую весту, тепло от нее шло как от Досады. Особенно, когда стемнело, и лица обеих стали незнакомыми, таинственными. И свое-то в сумраке в зеркале увидишь, не узнаешь, тьма всегда в себе превращения таит. Вот и рассказывала Крада не столько Ярке, которую и знала-то всего второй день, сколько Досаде. Той, что еще блазенью не стала. Жаловалась.

И про батюшку рассказала, как кол в сердце загоняла, и как из Капи выгнали, и как Волега в яме нашла, а потом выхаживала. И что покинул он ее прямо перед Городищем. Только про брошенную одежду и меч ничего не сказала.

— Бедная ты моя, — слеза в глазах Ярки блестели в полутьме, она потянулась к Краде, обняла, шумно вздохнула. — И что сейчас?

— Перезимую, а потом в Заставу вернусь, — уверенно ответила Крада. — Весенняя вода с собой унесет все беды, что там случились. Здесь воеводу Белотура найду, он меня куда-нибудь пристроит. Только, знаешь, мне не очень этого хочется. В ратаи точно не возьмет, раз уж даже Чет не решился. А горшки опять чистить на кухне… Мне в Капи это осточертело. Нужно какое-то дело придумать, раз уж кормить меня селитьба прекратила. Батюшка обо мне позаботился, да только все растрачу, если в праздности долго буду пребывать.

— А давай вдвоем придумаем? — воодушевилась Ярка. — Что мы вместе можем делать?

— Тебя замуж нужно срочно пристроить, — засмеялась Крада. — Уж больно ты на интерес быстрая.

— Мамка тоже самое говорила, — Ярка ничуть не обиделась. И даже протестовать не стала.

— А я для начала к воеводе Белотуру схожу. Отчет Чета не срочный, пару дней подождет, а все же доставить нужно.

Через три дня, как крови кончились, Крада пошла искать дом Белотура. Конечно, долго не пришлось, кто же не знает, где став в Городище?

В большом дворе царила упорядоченная суета. Бегали туда-сюда по поручениям деловитые отроки в серых льняных портах и рубахах, из-под ног отроков разлетались стайки встревоженных голубей, шумно дергая крыльями. В далеких пристройках ржали кони, с невидимого ристалища раздавался звон мечей. Сразу у ворот Краду облаяли две собаки — одна маленькая, рыжая, другая — огромный пегий кобель. Большого пса девушка опасалась, притормозила, раздумывая, как бы проскользнуть незамеченной мимо караула.

Светлый, словно выцветший на сильном солнце отрок с ресницами и бровями настолько белыми, что их совсем невидно было, остановился около девушки:

— Тут ратаи живут, чего забыла? Заблудилась или любимого ищешь?

Он хмыкнул, ловко перехватил в руках съезжающую стопку одежды — исподние доспехи для гридня. Подмигнул:

— Только у нас парни такие: если пропал, искать не стоит. Не нравишься ты ему, значит, хоть наизнанку вывернись. Лучше сразу отпустить, все равно толку не будет.

Крада засмеялась:

— Нужны мне ваши парни! У меня к воеводе Белотуру весточка.

Она показала хартию Чета.

— Заставская печать, — крикнул отрок караульным ратаям.

А Краде, сразу деловито насупившись, кивнул:

— Пошли, проведу.

Двор, по сравнению со ставом Чета, был просто огромным. С одной стороны выстроились длинные дома с низкими окнами — отрок объяснил, что в них живут городищенские ратаи. Крада подивилась: в Заставе ратаи предпочитали определиться в селитьбу на постой, а затем — срубить собственный дом. Редко кто оставался жить при ристалище, на этот случай в самом ставе Чета отводилось несколько горниц. А здесь — прямо отдельная селитьба в Городище, правда, без огородиков и надворных построек. Над строениями возвышался двухъярусный став, а вот он-то как раз и напоминал заставский, очень был похож.

Капища нигде не просматривалось, Крада подумала, что требы приносят в глубине заднего двора, подальше от посторонних глаз. И то правда — мощная сила Капи, как в Заставе, здесь людей не питает, а у ратаев век тяжел. Лучше лишний раз поберечься, с богами поговорить подальше от чужих глаз.

Перед ставом белесый отрок передал Краду взрослому дядьке, она не поняла — ратаю или холопу. Одет дядька был во что-то очень простое, беднее даже, чем у младшего ратая, но держался важно, ни перед кем не заискивал. Он взял у Крады хартию, велел подождать в горнице у самых сеней.

Там была только лавка, в высокое узкое окно виднелся кусочек неба. Крада ждала долго, один раз прибежала горячая девка — босоногая, и это по осени-то! — сунула пряник и большую кружку со студеной водой, ничего не говоря, тут же умчалась. Крада пряник съела и воду выпила.

Наконец-то, когда дело начало клониться к вечеру, непонятного занятия дядька за ней пришел. Молча отвел в главную гридницу, где Краду принял сам воевода Белотур — начинающий лысеть, с длинными вислыми усами и пегой — каштановой с сединой — бородой. Мохнатые брови его были совсем белыми, но взгляд из-под них бил живой, яркий, пронзающий насквозь.

— Добре, воевода Белотур, — Крада поклонилась.

Он сидел на скамье, обитой мягкой тканью, вторая такая же стояла напротив него.

— Крада, значит, — он говорил грозно, но почему-то страха девушка не почувствовала.

— Крада, — согласилась она.

— Чет пишет, кто-то выкрутеня выкормил.

— Травница из Большой Лосихи, — уточнила Крада. — Ее спасти не успели, еще двоих из соседних селитьб он сожрал. А больше никто не пострадал.

Наверняка Чет все подробно изложил, но раз Белотур спрашивает, нужно отвечать.

— Понятно, — кивнул воевода. — Еще Чет написал, что ты ушла из Капи…

Доска под его сапогом недовольно скрипнула. Он не одобрял бывшую весту.

— Ну, — осторожно ответила Крада, — можно сказать и так.

— Как долго ты в Городище? — насупившись еще больше, спросил Белотур.

Он понял, что Крада не сразу пришла к нему: у нее не было походных вещей. Только кошель выпирал за пазухой.

— Дня три.

— И где ты шлялась все это время?

— Остановилась на постоялом дворе. У Лукьяна.

В глазах воеводы промелькнуло одобрение.

— Чистое место. Кто-то подсказал? Точно не Чет.

Белотур вдруг хмыкнул в усы.

— Он по гостеванию в Городище больше по иным местам обитает.

— По каким? — Крада не поняла.

— Интересным… — прозвучало загадочно, но девушка решила не переспрашивать.

Что-то ей говорило: не стоит этого делать.

— Попутчик один сказал. Мы вместе через берендееву чащу шли.

— Попутчик?

И чего он сразу так давить стал? Ну, да целый воевода Городища же. Крада еще раз про себя обвинила Чета, который послал ее с отчетом к Белотуру. Не нравилось ей, когда так давили. Путь и по положению имели право, только Крада ничем ему пока не обязана. И, скорее всего, не будет.

— Просто попутчик, — с вызовом ответила она. — Он после чащи по своим делам свернул.

И подбородок вверх вздернула.

— Ох ты ж, — вдруг рассмеялся Белотур. — Искры из глаз! Верно говорят, что в Капи девок балуют без всякой меры.

— Не девок, а вест, — от его смеха Крада раздухарилась еще больше. — Понятно, что и в Капи, и в селитьбе жалеют тех, кто ради них себя добровольно на требу отдает.

Белотур резко прервал смех, стал вновь серьезным. Кивнул:

— До того, как вестничество ввели, жуткие дела творились. Требу могли с кем угодно учинить. Каждый для обращения к богам ловил любого человека и тут же на алтарь возлагал.

— Без подготовки? — ахнула Крада. — Решенных вест долго учат, как боли не почувствовать.

— Без подготовки, — подтвердил Белотур. — А ты…

Он поглядел на нее с интересом:

— Боль умеешь заговаривать?

Крада покачала головой:

— Я ж до решенных вест не добралась. Раньше убрали. Ну, я вам хартию передала, теперь, наверное, время откланяться?

Крада с надеждой посмотрела на Белотура.

— И куда откланяться-то? — он насупил брови. — Я за твоим скарбом отрока пошлю. Вечерняя трапеза, пока поедим, он вещи и принесет.

— Зачем? — не поняла Крада.

— Так сейчас ко мне и переселишься. Чего девке одной по проезжим домам мотаться, пусть и по порядочным как у Лукьяны.

Ну, начинается…

— Место хорошее, — заартачилась Крада. — Я там еще поживу. Уже вперед за несколько дней заплатила.

— Так я скажу…

— Не нужно, — ох и обнаглела она: прерывать воеводу…

И не ошиблась в своих опасениях: Белотур шибанул кулаком по столу, развернутая хартия, что лежала перед ним, слетела на пол. Напряженный ратай, дежуривший у двери, суетливо кинулся поднимать, обжег быстрым недовольным взглядом Краду.

— Мое слово! — рявкнул воевода. — Сегодня соберешься, а завтра, чтобы у меня в ставе была. С вещами.

— Мне бы лучше работу какую… — прошептала Крада.

— Да какую же? — Белотур так удивился, что даже гнев из взгляда исчез.

— Чтобы монетами платили, — сказала она еще тише. — Я батюшке помогала, он всю Заставу лечил и ратаев тоже. Привыкшая и крови, и к ранам. Хоть не сильно в лечбе продвинулась, но помогать вашему ведуну вполне могу.

Воевода посмотрел на нее внимательно:

— А ты девка не простая… Очень непростая. Чего-то надумала?

— Приживалкой не хочу, — честно ответила Крада. — А вы меня в горнице запрете.

— С чего взяла?

— Так вижу.

Белотур улыбнулся:

— Верно. Запру. Слабость у меня, Чет говорил, наверное? Трое сыновей, а дочерей — нет. Старший женился, так первый тоже внук случился. И то говорит, если вторая дочь будет, ты ее избалуешь. И избалую… В общем, вечером обдумаем, а завтра приходи, решим.

— Я еще хотела… С девушкой одной познакомилась на днях, она со мной сейчас живет. Ярка с Приграничья сбежала, говорит, у них какой-то Упырий князь лютует. Мертвяков вокруг себя развел и самых красивых девок по селитьбам собирает. Она к князю шла жалобу подавать.

Белотур кивнул:

— Слышал. Два раза ратаев посылал заставу срубить, чтобы округу оборонять. Три десятка ратаев с десятниками так и не вернулись… Нужно большой поход собирать. Вот, думаю к Чету обратиться, ваши ратаи хороши. И сами по себе крепкие, и Капь их силой напитывает.

— Они у нас такие, — с гордостью сказала Крада, совершенно забыв, как ее унизили на последнем тренище.

В голову пришла мысль, что вполне могла бы ужиться с Белотуром, они оба такие — вспыльчивые, но отходчивые

Отказавшись от вечерней трапезы, Крада отправилась на проезжий двор, обдумывая приказ Белотура остановиться в его ставе, но уже знала, что откажется. Ей нравилось у Лукьяны, а еще беспокоило: если в это время в Городище объявятся Лынь или Волег, она с ними разминется.

Когда Крада вернулась в виталище, то застала в горнице перепуганную Ярку, забившуюся в угол, В окно горницы бился огромный серебряный кречет. Он не издавал ни звука, просто снова и снова кидался белой грудью на преграду, а во все стороны летели перья.

— Чего это? — открыла рот Крада. — К тебе? Почтовый?

Она никогда не слышала, чтобы кречетов приручали носить известия, но кто знает, может, на родине Ярки так принято?

А потом до нее дошло:

— Или тот, что перо… За ним вернулся?

Ярка замотала головой:

— Это не к добру. Если птица бьется в окно.

— Так давай запустим? — с безрассудной смелостью предложила Крада.

Кречет, конечно, единица боевая, но все же — птица, не выстоит против меча Волега, если вздумает напасть. Если это давешний, потерявший перо, то интересно, почему он с такой настойчивостью бьется именно в это окно?

— Нет! — взвизгнула Ярка. — Если запустить, то беды точно не миновать.

— А если не запустить — может, обойдется? — предположила Крада.

Ярка кивнула:

— Давай дядьку со двора позовем, он шуганет?

— Да чего звать-то? Сами справимся.

Крада подошла к окну и замахала на бесноватую птицу руками:

— Кыш тебя! Приглашай недолю в другое окно.

Кречет вдруг крикнул — хрипло и до того с раздирающим отчаяньем, что мороз прошел, минуя кожу, сразу по душе. А потом отпрянул от окна, поднялся и пропал.

— Говорила же — сами справимся, — довольно сказала Крада, но почему-то холод от его крика долго из души не уходил.