Шальная Крада

Глава восьмая Не гадано, а погляжено

Черная глыба Капи стояла в центре сходящихся путей. С незапамятных времен на разломе яви и нави защищала людей от мертвого огня. Множество селитьб, мелких и покрупнее, разбросанных по лесам и долинам, окружали ее, и самое близкое из них — Застава. Серебристая безымянная речка прорезала долину, расширялась у Капи, ныряла в ров, окружающий храм, и исчезала в его сумрачной глубине. Что происходило с веселым быстрым потоком во мраке бездны — не знал никто, только появлялась она с другой стороны храма уже огненной Нетечей.

Все врата открывались глазу от моста: большие, средние и два боковых. Маленькие справа вели в требище. Крада ни разу не была там, но Досада в последнюю встречу рассказывала, как накануне, став решенной вестой, поднялась с помощником верховного капена по длинной узкой лестнице на самый верхний ярус. Там, на гранитной площадке под открытым небом стоит жертвенник со священным ножом из неведомого драгоценного камня — атамом. К требищу ведут ступени, вырубленные прямо в теле Капи, а черная рукоять атама мерцает серебряной крошкой и днем, и ночью.

А вот, что творится за второй маленькой дверцей, не знал никто. Известно, что там — капище, и входят в него только верховный капен и два ближайших помощника. Но разве на каждый роток накинешь платок? Люди такие: чего не знают, то придумают. Слухи витали разные, но самый впечатляющий — об огромном идоле Радогоста, сделанного из сплошной глыбы золота. И бог заходит в эту статую, и говорит ее устами с верховным капеном.

Другие утверждали, что там вовсе не Радогост, а образ четырёхглавого и непостижимого Святовита — сгусток огненного пламени, которое никогда не гаснет и ничем его нельзя потушить. Если это так, подумала Крада, то какие требы приносят им капены? Что может насытить золотого идола или огненный сгусток? Этого она, очевидно, теперь если и узнает, то не в яви.

Чуры, охраняющие мост, косились хмуро, но пропустили, значит, окончательно Краду из храма еще не выгнали. Она прошла через двор и по ступеням к центральным воротам в окружении величественных, вырезанных из того же тела Капи колонн. Встречные служки и младшие помощники капенов косились на нее угрюмо, никто не здоровался. Конечно, они все видели, как Краду сбросили со ступеней вниз, и ни один не хотел подходить к провинившейся весте.

Анфилада, укрепленная столбами и украшенная росписями, вела к круглой палате. Люди, боги, цветы, животные смотрели со стен, колонн и потолка на Краду, шептали разными голосами, пытаясь что-то рассказать, пели, танцевали, устремляясь и уводя за собой в безбрежные выси. Но стоило ступить в центральный каменный зал с арками палат поменьше по всему радиусу, как настроение менялось. Здесь даже холодные блестящие стены источали презрение, и каждый шаг в огромном зале отдавался многократным эхом.

Ахаир в это время занимался в одной из этих палат — с библиями и письменами. Крада задержалась у входа прежде, чем войти. Нужно перевести дух. Это было очень непросто — предстоящий разговор. Она вздохнула, уже занеся ногу над порогом, как вдруг поняла, что в библии кто-то горячо и взволнованно говорит. Крада узнала голос Ахаира. Казалось, помощник капена был чем-то очень поражен и одновременно — раздосадован.

— Я ничего не могу сделать… Пойми, что все боги, как один, отказались от ее требы. Если бог наложил свою руку, то ничто человеческое не сдвинет ее. А если воля его напротив… Что здесь поделаешь?

Они говорят… о ком? О ком-то знакомом Краде? Или — нет? Как так: отказались все? Она притормозила, хоть и понимала, что подслушивать стыдно. Но разве удержишься?

Приглушенный голос что-то, кажется, возразил, Крада не могла разобрать. Ахаир опять с сожалением произнес:

— Скажу только тебе и только сейчас, потому что очень серьезно все. Мало кто знает, но в весты обычно мы берем тех, на кого боги сами указали. Тех, кому судьба не дожить до восемнадцати лет. Иногда, беря девочку в весты, мы отодвигаем срок смерти в два раза. А ее взяли в самого начала с большой осторожностью: нить запутана так, что чтицы сбились. Ни одна не прочитала. Девочка с такой нитью… Тогда решили — посмотрим. Но видишь, как все получилось. Так что — не проси.

Он помолчал, выслушивая невидимого собеседника, затем ответил:

— В любом случае, не все девушки, выбранные на требу, становятся вестами, некоторые из них покидают Капь, так и не взойдя на костер. Никто из таких вест не рискует возвращаться в свои селитьбы. Родственники и знакомые отправляют их замуж подальше отсюда, чтобы никто не узнал о том, что их постигло. В Городище или за него. Ну, или не замуж, а на учебу. В основном, знахарками. Договор на смерть не раньше восемнадцати сохраняется, у них остается время на то, чтобы прожить его спокойно. Подумай, это выход.

Его собеседник уже где-то совсем рядом и громко вдруг сказал:

— Бывай!

И Крада еле успела отпрыгнуть от входа и сигануть в одну их темных ниш, в которых стояли обычно большие вазы, расписанные цветами, но и если хорошенько съежится, то и для невысокой провалившейся весты тоже место найдется.

Мимо протопали сапоги — по походке слышно было, что человек расстроен, и Крада подумала, что шаги ей знакомы. Но лучше бы она ошиблась, так как иначе выходило, Чет приходил просить за нее, и весь этот странный и наводящий потусторонний ужас разговор — о Краде.

Гулко забился тревожный внутренний колокол.

Ахаир сидел за большим столом с хартиями, сложенными в высокие пухлые стопки, и свернутыми в трубочки папирусами. Смотрел в один из них невидящими рассеянными глазами.

— Я сказал прийти через три дня. Прошло всего два, — он отложил в сторону чужеземный свиток.

Крада из любопытства однажды тайком развернула один из таких, чтобы удостовериться: она совершенно не понимает, что в нем написано. Вместо букв по пергаменту плясали иноземные закорючки. Девушка даже увидела в одной из них человечка, высоко поднимающего ноги под неслышную мусику.

— Ты сказал: когда охолону. Я охолонула, — в подтверждение своих слов Крада опустила очи долу.

Ахаир глубоко вздохнул. Кажется, он очень хотел отложить этот разговор. Крада, тут же забыв, что собиралась явить собой образец беспрекословия, решила облегчить ему задачу.

— Знаю, вы вините и гоните меня потому, что шальная. Но богам-то какая разница? Чем дым от моей требы хуже остальных?

— Я ни в чем не виню тебя, Крада, — грустно ответил Ахаир. — И никто из нас не винит. Только боги не возьмут требу, поднесенную не от чистого сердца. Тебе не быть вестой не потому, что шальная… Просто не готова отдать самое дорогое, что у тебя есть.

— Досаду? — спросила, сглотнув комок в горле.

Он покачал головой:

— Ты так и не поняла. Иди и будь счастлива. Капь тебя отпускает.

Крада два дня жила в ожидании этих слов, но все равно они поразили в самое сердце. Отвергнутая веста замерла, не в силах пошевелиться.

— Но я… Куда же мне теперь?

Ахаир встал из-за стола, подошел, чуть наклонившись, заглянул в глаза:

— О тебе позаботятся. И я всегда…

Он вдруг совершенно неожиданно взял и погладил ее по голове:

— Ты очень особенная, Крада. Просто не подошла. А это значит, что нить Мокоши ведет тебя в другое хорошее место. Туда, где будешь счастлива.

Крада молчала, переваривая услышанное. И, честно сказать, ей становилось все легче и легче. Она не виновата, — вот что хотел сказать Ахаир. Просто не подошла. Бывает же, когда очень красивое и дорогое платье не сходится на груди. От этого оно не становится менее дорогим или красивым. Просто не подошло. И Крада — такое вот платье. Не налезла на требу. Но налезет куда-нибудь еще.

— Наручь весты отдай, — тихо и печально сказал Ахаир.

Браслет застрял, словно изо всех сил цеплялся за запястье, не хотел покидать хозяйку. Но Крада, сцепив зубы, дергала простенькое, светлое с волнистым серебром кольцо, пока не сняла его, ободрав кожу на тыльной стороне ладони. Браслет с глухим стуком упал на стол перед Ахаиром.

— Иди, Крада. О том, что Заставе придется готовить другую весту, объявим в первый день осени. У тебя еще есть время решить, как поступить дальше.

Очень добре с его стороны! У Крады руки сжались в кулаки. Почти половину жизни она готовилась стать вестой. А так как первую ее половину она очень слабо помнит, значит, можно сказать, что и всю жизнь. А тут — несколько седмиц. Ничего себе — «есть время»…

Крада вышла из Капи, прошла по мосту мимо ставших родными чуров. Остановилась и вздохнула. Вот и все. Что — все? Она не могла себе точно сказать. В груди тяжело ворочалось, щипало, как будто разъедало свежую рану, заливало горькой-горькой горечью. Свет померк, и до полной глухой ночи в ее жизни, Краде оставался всего месяц.

Камнями не забьют: Чета и покойного батюшки побоятся, но жить в Заставе станет невыносимо.

Крада оглянулась, сделала шаг назад. Чуры, вдруг выросшие до неба, оскалили огромные зубастые рты, зарычали предупреждающе.

Сколько Крада себя помнила, чуры встречали и провожали ее на мосту. Они никогда не излучали любви и всепрощения, но вот такими огромными и беспощадными она их не видела.

— Чур меня, — сказала впервые в жизни.

Те, кто служит в Капи, не нуждается в призыве к снисхождению чуров. Они и так берегут обитателей храма. Сейчас Крада поступила, как обычная поселянка.

Шипели чуры, пели птицы, где-то очень далеко грохотал Смарг-змей. Все навалилось. Абсолютно все. И Капь, и умирающий чужак в ее доме, и история, которую так тщательно скрывал от всех отец.

До двора сотника доносился шум с ристалища. Так как не звенело, а только выкрикивало, топало и кряхтело, было понятно: сегодня бились врукопашную.

Чет сидел на крыльце, Крада тихо опустилась рядом. Сначала молчали — что тут скажешь?

— Уйти бы тебя, Крада, — произнес, наконец, сотник. — Ненадолго, пока новую весту не найдут.

Крада хмыкнула. Поиски могут затянуться не на один год, пока найдут ту, что «подойдет».

— Капь объявит по осени, — сказала она. — Как бы мне «дают время», благодетели. Ох, дядька Чет, чего я такая невезучая! Даже требой моей боги брезгуют. Может, так по роду написано, но спросить не у кого…

— Не у кого, — согласился Чет. — А если бы и было… Я ведь только сейчас понял, что всегда считал Олегсея другом, но на самом деле совсем его не знал. Он всю жизнь прожил здесь, а никто никогда не мог понять, что в душе у ведуна творится. В Заставе многие просто появляются. Если остаются жить, то становятся своими. А вот Олегсей, хоть и местный, а никому не свой. Сам в себе всегда был. И если сразу тебе не открылся, Крада, то и после ничего бы и не сказал.

— Я в детстве часто его спрашивала, — кивнула Крада. — Он любил людей, но никому не позволял приблизиться к себе. А сейчас его нет. Батюшки. Тебе его тоже не хватает?

— Не хватает. Очень. Я ведь пришлый, Крада. Родился в Городище, там же еще мальчишкой, пошел в ратаи, только началась война со Славией. А как все закончилось, меня отправили сюда. Учить новых ратаев. Мы подружились с Олегсеем, когда он вправил мне ногу, которую я уже и не надеялся вылечить. Но… Олегсей ничего о себе не говорил. Я не знаю ни его прошлого, ни твоей мамы.

Чет пожевал усы, что выдавало его глубокую борьбу с самим собой.

— Только… я должен все-таки сказать тебе, Крада, хотя не знаю, как это сделать.

— Что? — Крада подняла на сотника удивленные глаза.

Видеть его таким растерянным было очень непривычно, и это пугало.

— В общем… Крада, когда Олегсей привел на свою заимку Чаяну, она… Она уже была беременной.

— То есть?

— Ты родилась через пять месяцев после того, как Олегсей нашел Чаяну.

— Но пятимесячные младенцы… Разве такие выживают?

— Насколько мне известно, никогда.

Чет смотрел на Краду очень внимательно и очень грустно.

— Поняла! — Крада вспыхнула. — Я… не…

— Ты можешь быть не его дочерью, — выдохнул Чет.

Он посмотрел, как бледнеет лицо Крады и заговорил уже очень быстро:

— Нет, нет, Олегсей в жизни ни о чем таком даже не намекал. И в селитьбе тоже никто никогда ни единого слова. Жили они на заимке, роды сам принимал, а когда точно ты родилась — кто ж знает. Младенец, он и есть младенец. Я просто… И характер у тебя… Ну, не походишь ты на наших девок! Совсем. Сила какая-то есть, только применить ее здесь не можешь. Ни ведунья из тебя не получилась, ни веста. Травница ты так себе — из пяти раз три ошибаешься, для ратая роста и мощи не хватает. А уж про выдать тебя замуж… Кому в голову придет? Словно чужая ты на нашей земле, не можешь себя найти. Крада!

Наверное, она как-то изменилась в лице, потому что Чет вдруг затряс ее за плечи и быстро заговорил:

— Да я, дурак старый, чушь несу. Крада, может, у твоих родителей давно слюбилось, откуда мне-то знать?

И в самом деле, откуда?

Она преодолела внезапно навалившуюся слабость. Напрягла обмякшие кости, прогнала зеленые кляксы из глаз, затолкала поглубже ком, вставший поперек горла.

— Злая я сейчас просто, Чет, — сказала Крада. — Поплакать бы, а не умею. Вот в бледность и кидает.

Не хватало в обморок свалиться.

— На ристалище пойду. Не откажешь?

Чет покачал головой:

— Я же говорю: мощи в тебе нет, и никогда не будет. Росточка-то — от горшка два вершка, откуда взяться? Не возьму я тебя, Крада, в ратаи.

— Ну и ладно, — сказала она. — Мне просто злость выпустить нужно. А то сожрет меня изнутри.

Сотник понимающе кивнул.

— Переодевайся.

На ристалище по праздникам приходили посмотреть девки даже из дальних селитьб. Пробирались тайком, потому что Чет, понятно, не поощрял эту «ярмарку женихов». Особенно упорно девки стремились поглазеть на «липки». Во-первых, ратаи выходили разминаться в одних штанах. Без рубах и босыми, так сказать, «товар лицом». Во-вторых, это зрелище красивое, оторвать взгляд невозможно. Напоминает одновременно и танец, и игру. Там нет калечащих ударов, хотя и бьют, и бросают. Но это бой за любовь, а не против врага. Задача: не разрушить противника, а лишить равновесия, опрокинуть, обезвредить без всякой боли. «Сваливания» и мягкие «пускания», заставляющие растечься по земле.

Для ратаев это была просто разминка перед настоящим учебным боем на мечах, для девушки — главная битва. Ей очень хотелось сейчас взять и рассказать сотнику, как она ловко управлялась мечом против стригонов, хоть мелких тварей, но сбившихся в огромную стаю, но она не могла.

Ратаи распределились двумя рядами друг против друга.

— Крада, — высокий и нескладный как жердь Миклай встал в стойку, ожидая сигнала к началу боя. — Говорят, ты в Капи начудила.

Голос его был испуганным, и Крада невольно поморщилась. Уже пошло по горам и весям. Что не знают, то придумают.

Сегодняшнего напарника не стоило недооценивать. Нескладность была обманчивой. Его обнаженный поджарый торс покрыт приличным количеством шрамов. В бою Миклай становился текучим как вода, пластичным как воск и опасным как стремительная гадюка.

— Ты… это, — быстро и почти умоляюще проговорил противник. — Укротила бы свой характер… Шальная…

Миклай собирался жениться на девке из дальней селитьбы. А та никак не хотела идти замуж в место, где треба потеряла силу. Боялась за будущих детей, что могут родиться уродами.

— Не учи, — обрубила Крада нарочито грубо.

От бессилия. И еще потому что чувствовала — шальная злоба поднимается в ней из самых недр тела, физически заполняет всю, как вино сосуд, застит глаза кровавой пеной, бьет в голову.

— Пошли! — Чет скомандовал очень вовремя.

Крада рванулась вперед, намереваясь подпрыгнуть и сразу торкнуть Миклаю в висок мягкой «медвежьей лапой», чтобы вскрыть ручную защиту. Противник был готов — словно уменьшившись вдвое, просочился под локтем, неожиданно перехватил руку липнущим приемом, потянул. С мягким хлопком Крада опустилась на землю.

Вскочила, переполненная злостью до краев, ткни — лопнет. Но Миклай уже приготовился. Почти невидимым движением ушел в сторону, мягко задел босой ступней лодыжку девушки. Земляная пыль опять забила рот.

Да что это с ней сегодня такое? Или… не с ней?

— Крада! — возмущенно крикнул Чет. — Ты курица? В первую же минуту два раза полегла. Почему у тебя руки и ноги без глаз?

Ратаи только разогревались, никто, кроме нее, и не думал валяться на земле.

— Выкрутень, — прошипела Крада, глядя на ратая снизу вверх.

— Не выкрутень, — блеснул зубами противник. — Учитель, чтобы норов свой успокоила. Ради Капи.

Они сговорились что ли? Крада глянула на остальные пары. Они вились один вокруг другого, словно перетекающие в подзаборную щель коты, казалось, не обращая внимания на то, что происходит рядом. Но девушка почувствовала: наблюдают за ее поражениями. И с удовольствием.

— Сотник, — весело поднял руку Миклай. — Я сделал, что ты просил. Можно в другую пару?

— Нет! — рявкнул Чет. — Сто прыжков. Крада, иди сюда.

Девушка поднялась, отряхнулась, натянув на лицо безразличие, подошла к сотнику.

— Злость обрати в гибкость, — сказал Чет, не обращая внимания на ее независимо вздернутый нос. — Сколько раз тебе говорить, выучить приемы — мало. Твое тело — бесконечное движение, поймай его. Не ломай противника, он должен в руках таять как воск. Ты же прешь сразу, стараясь надавить.

— Ты уже говорил, — проворчала Крада.

— А толку-то…

Он и в самом деле давно учил ее. Крада даже могла, если напрягалась, видеть протянувшиеся через всё тело жгуты, ленты и стержни, которые Четы называл «мыщи». И мостошам — потоку крошечных движений по этим «мыщам» — он ее натаскивал. И Крада билась на равных, иногда получалось повалить даже самого опытного ратая, чем она неизменно гордилась.

— Мостоши — зеркало, в которое нужно смотреть, чтобы понять изнанку человека, — продолжал Чет. — Если сможешь, обретешь покой внутри движения…

Казалось, ратаи уже бились вполсилы, обратившись в слух. Никому, кроме Крады, совершенно бесперспективной для ратайского дела, сотник не объяснял так понятно и так красиво основы «рукопашки».

Хлесткой болью пронзило понимание: до сих пор они поддавались ей, развлекая весту. Терпели во имя будущей требы. Обдало жаром, стыдно-то как! Крада стояла посреди ристалища грязная, понурая, залитая краской. Теперь она понимала, почему Чет так противился ее появлению на тренищах. Сотник знал, что ратаи смеются над ней, играя с девушкой. Нет у нее никакого ратайского таланта, а были только упорство и страх оказаться никчемной и беспомощной.

«Старайся и получится», — говорил ее то ли настоящий, то ли приемный отец.

Кто его сейчас разберет?

Только он ошибался. Не для всех это правило писано. Как бы Крада ни старалась, выше головы прыгнуть не могла.

Она вернулась домой, с трудом переставляя ноги. Шалую злость не удалось выплеснуть на ристалище, раздражение просто улеглось болотной жижей на дне ее плоти и отравляло сейчас горечью и безнадегой.

Прошаркала, как старушка к ведру с водой. Чистой, колодезной оставалось еще немного. Крада скребнула по дну ковшом, поднесла к губам прохладный щербатый край и с удовольствием сделала несколько больших глотков. Когда утолила первую жажду, вдруг услышала сзади шипение домника.

Обернулась. И застыла на месте. Это был взгляд. Она почувствовала его за долю секунды до того, как повернулась. Из-за отдернутой занавески на нее смотрели болотно-зеленые глаза, еще тусклые, но внимательные. От этого внезапного изучающего взгляда Крада вдруг растерялась.

— Ты сильно стонал по ночам, — заговорила, чувствуя себя почему-то маленькой и беспомощной. — Тебе еще больно? Хочешь пить? Не бойся, я — Крада, это я тебя нашла. Ты в яму упал, помнишь?

Крада опять набрала в ковш студеной воды, подошла, присела на край кровати, не решаясь помочь ему приподняться. С ковша на постель падали редкие капли. Очнувшийся не говорил ни да, ни нет на ее предложение напоить, и Крада чувствовала себя по дурацки с этим ковшом. И вообще под его взглядом ощущала окружающий мир с передающимся по воздуху отвращением. Снаружи тихонько хрупнула ветка.

— Где я? — наконец выдохнул он.

— В Заставе, — Крада постаралась улыбнуться, несмотря на то, что ей было очень даже не по себе.

— Как тебя зовут? — выдавила она.

В избе опять нависло тягостное молчание, только ветер за окном мягко перебирал листья на деревьях. Крада вздрогнула, когда внезапно распахнулась рама, и в горницу ворвался приторно-сладкий запах медовиц, которые в преддверье осени в каждом дворе раскрыли свой аромат.

Она обрадованно подскочила, закрыть окно, чтобы уйти из-под этого жуткого нечеловеческого взгляда.

Пока возилась, с какой-то злобой думала: «К чему я оправдываюсь перед этим чужаком, словно виновата? Вот больше ни слова не скажу».

Тишина стояла так долго, что она подумала: вражина снова впал в забытье или уснул. Но когда повернулась, тут же опять встретила взгляд болотных глаз, которые затягивали в омут. Или в глубокий колодец.

Теперь она уже не могла притворяться, что не видит этого взгляда. Почему-то пересохли губы, когда прошептала:

— Ты — славиец?

Он опять не ответил.

— Я не выдам, если ты ничего плохого не сделал. Только… Ты не вражеский наведчик?

— Нет, — выдавил он из себя. — Не наведчик.

— А обращаться-то хоть к тебе как?

— Волег.

Откинулся на подушку, закрыл глаза. Крада, конечно, не ожидала, что этот Волег кинется ей на грудь со слезами благодарности, но это было уже слишком! Нужно сдать его в Капь, тогда будет знать!

— Эх ты! Я ж со всем добром… Трудно сказать, откуда родом?

Опущенные веки вздрогнули. Услышал.

— Я родился на границе, там, где свет мешается с тьмой, — произнес он и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

И тут, впервые за долгое время, Крада с облегчением выдохнула. Это многое объясняет. Его нездешность — точно. Конечно, он говорил о границе между Чертольем и Славией. Крада слышала, что там, на стыке двух миров, чудеса дивные творятся.

Она отошла к окну, демонстративно повернулась спиной. Если чего нужно, пускай попросит сам.

— Где мой меч?

Вот вояка, еле говорит, а туда же…

— Под кроватью, — огрызнулась.

А и в самом деле, как под кровать тогда сунула, так больше и не вспоминала. И кровать эта была ее, Крады.

За спиной послышалось шебуршание, затем — словно тащили что-то тяжелое, наконец, раздался удивленный голос:

— И в самом деле — здесь!

Крада, не выдержав, обернулась. На нее уставилась скуластая и желтоглазая физиономия.

— Ты не забрала мой меч⁈ — он казался пораженным.

— А зачем мне твой меч? — оскорбилась Крада.

А потом вдруг с удовольствием вспомнила:

— Я твоим мечом тьму стригонов порубила.

Он никак не отреагировал, поэтому Крада решила усилить впечатление:

— На мелкие кусочки. В капусту. Кровищи было! И слизь по всей горнице. Честно говоря, у меня раньше с мечом не получалось, а тут прямо сам в руку подпрыгнул.

— Кто такие стригоны? — на его лице застыло недоумение.

— Да как же не знаешь? Младенцы убиенные. Их у нас после войны со Славией видимо-невидимо. Только… Они в жилища не лезут обычно. Пугливые. А чтобы прямо посреди селитьбы…

Волег смотрел на нее все с тем же ошарашенным видом.

— Они явно на тебя собрались.

— Зачем? — в хмуром отупении спросил он, потирая виски дрожащей от слабости ладонью.

Наверное, Крада его заговорила. Парень только очнулся, а она сразу целую лохань всякостей вывалила.

Но ведь стригоны и в самом деле — явно на него собрались.

— Ясно, что сожрать. Нелюди, которая берега попутает, от человека редко что иное требуется. Но чем ты так вкусен…

— Ведать не ведаю, — растерянно протянул Волег.

— А твой этот…

Знак! Кто же с ним такое сотворил — в живого человека зашил оберег?

Крада придвинула табурет к шкафу, залезла на него и еще встала на цыпочки, нашарила ладонью завернутый в тряпочку знак с глазом.

Сдула пыль, возвращаясь к кровати, и показала чужаку:

— Это кто тебя так?

Он вдруг побледнел, попытался резко вскочить, но охнул и упал обратно на подушку. Кривясь от боли, метнул руку к груди, только сейчас заметив тугую повязку.

— Что ты сделала? — рык, вырвавшийся из горла получился слабым, но все равно Краду пробрало мурашками с головы до ног.

Столько ненависти и ужаса оказалось в этом голосе, куда прежняя брезгливая отстраненность делась!

— Это… Оно само, — пробормотала Крада, чувствуя совершенно непонятную вину. — Не заживало, ничего не брало, и ты все никак не мог очнуться. Помогла только мертвая вода из Нетечи. Она, между прочим, такая редкая! Попробуй, достань!

Крада внезапно разозлилась. Она же сделала все, что могла, и даже больше для этого совершенно незнакомого ей парня.

— Я тебя спасла, — положила это дурацкое око на кровать возле Волега.

— Ты меня погубила, — сказал он голосом спокойным и мертвым. — Лучше бы я сдох…