Шипи и квакай, и пищи на весёлую луну !

- А-а, ну Смоковицын не туда тебя повело, - он неприятно улыбался широкими губами, разевая рот, словно хотел съесть большой кусок рассыпчатого торта, - если любопытно, то знай - приказ обо мне давно готовился, а то, что сегодня случилось - простое совпаденьице. Удовлетворен?

- Нет, - честно признался Петр - как через звание переходят все-таки?

- А так и переходят, - сладчайше позевывая рассуждал полковник, - не хамят начальству, во-первых, слушаются его, во-вторых, а в-третьих, когда начальство предлагает, то не отказываются! Удовлетворен? А, Смоковницын?..

- Нет, - уже обостряя разговор, ответил Петр. - Вы, извините, персона временная, а позволяете себе лишку - с задранными ногами сидеть некультурно.

Собеседник и бровью не повел. Выдержал длинную, нарочито длинную театральную паузу, потом немножко привстал в кресле, ожесточил взгляд.

- Нет ничего более постоянного, чем временное, так кажется? - очень медленно, так делают внушения психически больным, проговорил он, - Так! Сколько бы я здесь ни находился, Петр Иванович, подчиняться вы будете мне беспрекословно! Беспрекословно, я повторяю! Не задавая лишних вопросов. А если позволите себе некорректность, то буду расценивать не как личное, а как служебное оскорбление и принимать соответствующие меры. Это понятно?! Понятно, я спрашиваю?

Смоковницыну пришлось покорно кивнуть.

- Вот и хорошо. Можешь, Петя, называть меня по-свойски - Маргел Юросович, без всяких званий, я не настаиваю... Мы же в конце концов с тобою приятели, неплохо посидели в прошлый раз, я помню, всех помню, кто тогда не посчитал за западло простого литеху поздравить. А что я тогда был - да ничто! Одной помойкой, как говорится, командовал.

Смоковницына передернула от прямого нескрываемого хамства. Но он вспомнил в подробностях тот вечер, когда случай занес его на обмывание погон едва оперившегося сотрудника комиссариата внутренних дел. Отчетливо вспомнил и фамилию его - Арутюнов. А днем, когда ее называли, даже ухом не повел, не мог себе такой комбинации представить. Никак не мог.

Всплыли в памяти развязные уговоры лейтенанта "дать по бабам", в смысле ехать к проституткам; вроде, зазывал в гостиницу "Юма". Смоковницын стеснительно и пьяненько отнекивался, говорил, что денег на дорогие развлечения у него нет, Арутюнов смеялся открыто, от души, бил Петра в грудь и доказывал, что он - глупец, зачем ментам деньги, коль они при исполнении.

Смоковницын все равно не поддавался, а Маргел все одно кричал, что у него все шалавы с мамками толстыми и сутенерами вшивыми в кулаке, пусть только пикнут, что он будет год всех их иметь, пусть только скурвятся живьем в Коровниках сгноит, в СИЗО значит.

Но Петр не поддался, притворился мертвецки пьяным и уехал на первом попавшемся такси. Не потому что был высоко морален, а как-то неприятно ему стало сразу с момента знакомства общение со старшим лейтенантом.

- А ко мне, товарищ полковник, я требую обращаться в соответствии с уставом внутренней службы строго по званию, - Смоковницын уничтожил все пути для налаживания мирных отношений. Еще миг назад, прояви лояльность к зарвавшемуся хаму, судьба могла бы повести капитана милиции по иному пути, теперь он был обречен.

Арутюнов опять долго театрально молчал. Извлек откуда-то бурую толстую гавайскую сигару, не торопясь подкуривал.

- Разрешите идти, товарищ полковник? - подчеркнуто вежливо поинтересовался Смоковницын.

- Нет, - ответил Арутюнов, - стой пока или садись, как хочешь...

Наконец сигара раздымилась паровозными выхлопами. "Пока Голованный вернется, кабинет порядком закоптиться, решил Смоковницын". Он не предал словам нового начальника о постоянном и временном должного значения, посчитал, что это блеф, и надеялся на торжество справедливости - возвращения генерала Голованного по излечении.

- Значит так, капитан, - выдыхая густой белый дым говорил Арутюнов, завтра займешься похоронами мальчишек.

До сих пор в речи Маргела Юросовича ни тенью звука не проявлялось южное происхождение, только теперь вдруг на последних словах почти незаметно проскочил отголосок легкого акцента.

"А кто он, задумался Петр, армянин, азербайджанец, кабардинец, кто он, в самом деле?" Не нашел ответа, хотя кавказцев знал не понаслышке, порядочное время проболтался в Чечне, успел выучить, кто есть кто.

- Я оперативник, товарищ полковник, - ответил Смоковницын, - для организации мероприятий есть у нас другие люди, специально предназначенные.

- Я попрошу, Смоковницын, капитан - товарищ, не перечить старшему по званию. Я сказал, что будешь подготовкой заниматься ты, значит, будешь - ты! Твой отдел погиб, твои люди там были, почему, кстати, тебя там не было? А?.. Проводишь, как полагается, в последний путь и свободен. Должен отдать им свой долг? Должен? А?

- Слушаюсь, - сказал Смоковницын, тушуясь, даже наглое "ты" пропустил мимо ушей, - а не был, оттого, что ....

- Не оправдывайся, кэп, не оправдывайся, все равно теперь, так ведь? Чем им поможешь? Ничем. Не оправдывайся. Проведи похороны и бери отпуск, забудь про все, отдохни, как человек, я тебя деньгами не обижу - получи отпускные и дуй хоть в Турцию, хоть в Египет. Подлечишься на морях. У вас здесь холод какой, а там солнце, вода, девушки - прелесть, прелесть...

Сначала Смоковницын решил, что ослышался про отпуск и особенно это - "у вас здесь..." - совсем чудовищно прозвучало, капитан даже не понял почему так чудовищно резануло слух, просто сразу дернуло как током - "у вас...".

А у вас что же?

- Я не могу в отпуск, у меня - Крохобор...

- Крохобор - мухобор, - оборвал Маргел, - другие люди разберутся без тебя. Выполняй приказ. На отдыхе, я знаю, несколько лет не был, а так нельзя, загубишь себя, товарищ капитан.

- Какие люди? Какие другие? Что это за самоуправство? Мне Голованный поручил, вы не имеете права отменять приказ старшего...

- Смоковницын, ты мне надоел, - Арутюнов повысил голос, но сказал фразу все-таки не грубо, не властно, а довольно миролюбиво, без зла, - ты заработался, не следишь за событиями, это плохо. Сойдешь с ума, как многоуважаемый Михаил Никитич. Вот, вот - смотри, может сам поймешь что.

Без году полковник включил звук работающего до сих пор безмолвно телевизора. На государственном канале шли вечерние новости.

"А ведь уже поздно, транспорт не ходит уже, опять домой пешком добираться, фу, елки-моталки," - думал про себя огорошенный милиционер.

Показывали выступление президента. Петр сразу и не уловил о чем речь, а когда понял, то в очередной раз за день, уж сбился со счета в который, испытал шок.

- Мы не можем далее мириться с положением дел, сложившимся в ряде регионов Провинциальной России. Местные власти оказываются беспомощными в борьбе с коррупцией, бандитизмом, откровенными проявлениями фашизма и экстремизма, - говорил президент, буравя острыми мышиными глазами телезрителей, - мирные жители все чаще остаются беззащитными перед силами зла. Попустительство отдельных элементов в правоохранительных органах дошло до открытого укрывательства преступных элементов. Я вынужден констатировать, что болезнь все больше поражает структуры, те структуры, которые призваны служить народу и государству, вместо этого в Провинциальной России наметился и явно обозначился обратный процесс. Промедление со стороны федеральных органов власти может дорого стоить всем без исключения жителям страны. События сегодняшнего дня заставили нас перейти к решительным мерам. Я подписал указ о введении чрезвычайного положения и прямого президентского правления в ряде регионов страны. Для воинских частей, дислоцированных на территориях данных субъектов, объявлена боевая готовность. В течение 24-х часов в отдельные регионы будут введены дополнительные войска. Службы безопасности и правоохранительные органы переводятся на круглосуточные дежурства. Я призываю всех сознательных, честных граждан государства быть бдительными, оказывать поддержку и помощь службам безопасности и правоохранительным органам. С этого часа во всех силовых службах действуют прямые телефоны, по которым граждане могут сообщать о подозрительных фактах, о людях, допускающих правонарушения, о возможных террористических актах. Я уверен в поддержке простого населения страны, я уверен, соотечественники, что вместе мы сможем искоренить заразу, мешающую нашей спокойной и достойной жизни. Особенно прошу быть бдительными и осторожными тех, кто проживает непосредственно в террозоне или поблизости...

Нельзя сказать, что речь президента окрылила Смоковницына. Между лопаток образовался холодный ежик гусиного беспокойства, но что Петр испытывал - то ли животный страх, то ли безумную радость, сам не мог разобраться.

Выражение лица президента, его холодный уверенный колкий взгляд вселяли в него уверенность в будущем огромной державы, будили в сознании самые патриотические мысли, ему хотелось в миг сорваться с места и бежать, бежать, мчаться - исполнять волю верховного главкома, ловить - хватать гадов, подлецов, убийц, насильников, воров. Он был готов к этому.

Готов не спать сутками, плохо питаться, не получать зарплату, готов уставать до чертей собачьих, на многое - многое готов...

Арутюнов, по-прежнему возлегавший в кресле, мешал ему. Мешал своим тупым присутствием не только в данном кабинете, но и вообще в органах, в жизни самой.

Петр отчетливо сознавал, что президент говорит именно об Арутюнове, что такие, как этот мерзавец - чирьи на теле МВД, они развратили состав милиции, они спаялись с преступными кланами, они - виновники той ситуации, в которой оказалась страна. Петр понимал, что он должен бороться именно с Арутюновым, тогда он выполнит распоряжение президента. Понимал. Но как осуществить свой гражданский долг он не знал.

- Вот с утра и начнем борьбу, - новый начальник янского УВД сладко потянулся, зевнул и пропустил еще одну коньячную стопочку, - завтра и начнем... А ты иди в отпуск, Смоковницын, иди...

- Какая же ты сволочь, Маргел! - это все на что хватило капитана Смоковницына в борьбе за чистоту органов. Никогда в будущем ему не суждено было сделать большего для выполнения указа президента, чем в данный момент.

Он не мог применить к своему непосредственному руководству мер физического воздействия и совершил единственно возможный поступок - оскорбил полковника, чем хотел морально его изничтожить, хотя грубая лексика никогда не была у капитан в чести.

Но выпад подчиненного вызвал у начальника неожиданную реакцию. Маргел Юросович пьяно и заливисто расхохотался, сначала искренне, а потом уже с нажимом, но все равно открыто и беззлобно, так родители смеются над шалостями и глупостями малолетних детей.

Укачанный алкоголем, он тяжело поднял с кресла увесистый зад, не выпуская сигары, подошел к Смоковницыну почти вплотную. "Сейчас не сдержусь, решил последний, вдарю, как есть вдарю, справа вдарю, хуком, и будь что будет!"

- Не надо, не надо, - прошлепал толстыми губами полковник, словно читая мысли Петра, - бить меня, Петя не надо. Я вот что тебе предложу. Давай-ка, заходи как-нибудь ко мне. Я недалеко здесь живу. Посидим - поокаем. Ты мне что-нибудь расскажешь, я тебе расскажу. Ведь ты - прямой, честный, я люблю таких. Ты мне еще тогда понравился, хороший ты мент, только непонятливый. Заходи ко мне - попьем вина, закусим хлебом... Так вроде бы у поэта, да?

Смоковицын отрицательно и очень энергично завертел головою, не знаю, мол, как там у поэтов, отстань. А сам от злости позеленел весь.

- Да...- сам с собою согласился Арутюнов, - приезжай на вороной своей кобыле, в дом гетер под городскую нашу стену, дай им цену за которую любили, чтоб за ту же и оплакивали цену... Жаль, что не знаешь, Смоковницын, жаль. А ты бы Бродского погонял бы в то время, ой, погонял бы!..

И он снова заливисто расхохотался. Петр хотел развернуться и уйти уже без позволения, но начальник цепко схватил его за рукав кителя, и вполне трезво, совсем другим тоном, не допускающим возражения, произнес, выдыхая спиртные пары прямо в лицо:

- К губернатору не суйся! Не суйся. Оставь все как есть. Сунешься пожалеешь!

"Запугивает", решил Смоковницын, дернул плечом и ушел.

- Осторожнее на тротуарах - закричал вслед доморощенный полковник, внимательней, не нарвись на растяжку, итак, служить уже некому, всех в расход отправили. И еще отправят... А мы им будем "рахмат" кричать, "рахмат"!

Последние слова он произносил почти шепотом.

ФАЙЛ ПЯТЫЙ.

Мелкий вредный дождь, с утра моросящий, несмотря на свою несолидность, успел - таки основательно вымочить грунтовку. Дорога и вчера оставляла желать лучшего, а теперь и вовсе стала не проезжей.

Веня еще умудрялся как-то двигаться вперед, большей частью даже не по дороге, а по кромке поля, плотно заросшей травой. Густая трава стлалась под колеса, создавала вполне приемлемый щит, по которому не без сложностей, с переменным успехом, но можно было покорять расстояние.

Мучиться оставалось недолго. В трех-четырех километрах, судя по карте, проходила новая супермагистраль с подвесными ярусами и жестким каучуковым покрытием особой шершавости с подогревом.

Ранним утром стрингер распрощался с гостеприимным добродушным Поликарпычем, чмокнул на прощанье чуть смущенную Маринку (у них прошла бурная ночь), пообещал на днях обязательно появиться, завел "Седан" и был таков.

Двинулся предусмотрительно не на старую московскую трассу, откуда спешно ретировался сутки назад, а в противоположную сторону.

Поликарпыч снабдил Веньку, готового, как считал старик, партнера по бизнесу, подробной картой местности, подсказал, как лучше выбраться на модную магистралку.

Во время путаных стариковских объяснений Венька - не будь лопухом, косился глазком на свою пассию и искренне удивлялся. Та менялась в цвете, то отчаянно неуправляемо краснела, то желтела внезапно, то становилась полотняно-белой, рисовала ножкой что-то застенчиво на земле, крутилась возле мужиков, то совсем близко подходила, заглядывая через отцовское плечо на отмеченный в карте маршрут, то отходила в сторонку, отворачивалась спиной, стояла молча, не двигалась. Но плечи вздрагивали.

- Черт! Елы-палы! Блин казанский! Перестарался! - клял себя мысленно Веня, - Переусердствовал. Влюбилась. Втюрилась морковка, что теперь? Ну что теперь, делать-то с ней?..

К такому обороту стрингер не был готов. Хотя еще ночью после жаркой с травами бани ощутил нечто не хорошее - его насторожило поведение случайной знакомицы - Марина демонстрировала высший пилотаж. Причем, Веня - честный малый - сразу предупредил, что платить ему нечем ни за ночлег, ни за дополнительные услуги. Гонорары большие в Московии, а малых, мол, денег самому маловато. Та лишь покривилась. И вот тебе на - теперь!

Пришлось стрингеру включать максимальные авральные обороты чувственной лести. Обещать - ничего не обещал, кроме скорого приезда ненадолго, но растряс слов ласковых в результате на три короба.

Маринка расчувствовалась, в прощальном экстазе лизнула в ухо, шепнула что-то нежное, Венька и не расслышал, а головой закивал - ладно, ладно! Буду, буду! - только б смыться, потом уже неважно, возвращаться в теплый дом он, понятно, и не думал. Другие дела, заботы у него другие.

Ждет его странная страна с широкими проспектами, высокими домами, богатыми горожанами, где жизнь в трех уровнях - надземном - развязки и высотки высотные; в прямом смысле - земном, что ни на есть, земном; и подземном - метро, стоянки - понятно, а теперь - и рестораны, и заведения всякие - коридоры, коридоры, завороты, залы, вниз-вверх, ой, кто не был в нижней Московии - обязательно надо б туда опуститься, обязательно!

В нежном детстве, когда Веня не знал, что Подмосковьем называют географически близкие к столице населенные пункты, думалось ему, что это то, что непосредственно под Москвой находится.

Он представлял себе селения и города, где живут обычные люди, пашут, сеют, в праздники водку пьют. Представлял себе как сказку о царствах подземных, откуда герой вылетал только с помощью волшебной птицы, прикармливая ее собственным мясом.

Все там есть в подземном мире. Все. Только солнца нет. Впрочем, оно там и не нужно. Без него хорошо. Некогда тамошним жителям еще и на солнце любоваться. Красоты и так хватает.

"Седан" внезапно затянул гнусаво и визгливо пронзительный жалобный аккорд, захрюкал утробно, затрясся, гукнул раз движком и остановился уже в полном безмолвии. До трассы не дотянул всего ничего.

Вон она - рядышком, раз шагнуть, кажется. Повисла на желтых столбах, похожих на курьи ноги, замерла острой длинной стрелою над размокшей землею. Редкие, пока еще утро, машинки проносятся - туда-сюда мелькают, поскольку скорости бешенные, меньше ста верст и двигаться запрещено. Чуть поодаль еще в паре верст Венечка и въезд рассмотрел, как Поликарпыч обещал, без понтовый. Только электроника на турникете - пешеходам вход закрыт.

Такой подлости от своего автомобиля стрингер не ожидал. Чем хорош был "Седан", так тем, что никогда без предупреждения не ломался. Как только в нем заводилась какая-нибудь неисправность он начинал истошно, будто дикое животное, выть и стонать, уведомляя владельца, что сил мало осталось. Веня бросался к ремонтникам и те уже парились над хитроумным устройством. Теперь посреди славной дикорастущей русской природы Веня кумекал, как ему поступить.

Вариантов, прямо сказать, немного. Возвращаться в Николо-Царевну бессмысленно и сложно. Веня успел отмахнуть, если верить приборам, тридцать с гаком километров. Идти вперед еще смешней - на трассу не попасть, а попадешь, так все одно - никто не остановит; чем прелестна магистраль - даже патрулей нет на ней, до самого Янска никто не тормознет, даже если очень захочет. Первый блок-пост на повороте в город.

Но что делать? Шариться лесом - занятие опасное, в первую очередь, и ни к чему не ведущее, во вторую. Проплутать в здешних местах можно всю жизнь, так и не выйдя из леса.

Последнее, что оставалось - установить связь с большой жизнью. Но и здесь возникали проблемы. Первое - Веня не зарядил батарею, дом у Поликарпыча без лампочек, а энергии оставалось ровно на один звонок и то непродолжительный, второе, более важное, как только возникало соединение, сигнал телефона фиксировался, а значит, его преследователи могли тут же воспользоваться этой информацией.

Но больше делать было нечего. Стрингер вышел из машины, пнул в отчаянии "Седан" по колесу и окунулся в тучные размышления, как наилучшим образом использовать последнее оставшееся у него благо цивилизации - право последнего звонка.

И здесь выбор был ограничен. Более того, Венечка с удивлением обнаружил, что он, практически, отсутствует. Звонить просто некуда. В обычную ремонтную мастерскую смысла нет - не Америка, даже за большие деньги, каких у Вени и не было, механики в такую глушь не поедут. Каждый боится за свою задницу. Хочешь ремонтироваться - добирайся до конторы, как хочешь.

Из всех янских знакомых реально помочь Вениамину не мог никто. Из московских - тем более. Звонить телевизионщикам - себя вознелюбить и заживо сгноить. Продадут, как пить Тем более, что стрингер пока сам плохо понимал в какую вступил игру, одно отчетливо уяснил, что увяз, увяз по горло в чей-то мощной, со смаком выполненной авантюре, где и стал лишним, потому что - или наследил, или так спланировано было ранее, а может быть, просто глупое стечение обстоятельств привело его в нынешнее положение.

Гадать об этом бессмысленно, понятно только, что обращаться нужно к человеку, который точно сохранит Венино инкогнито и поможет разобраться в ситуации. Таких, увы, не было.

Без особой надежды на успех, Веня рефлекторно щелкал клавишей аппарата - рылся в бесконечном списке телефонных номеров, скопившихся в памяти лет за десять, а то и больше.

При покупке новой, более современной трубки, Веня ленился просеивать информацию - просто сгонял со старых карт-книжек все, что содержалось в их памяти скопом в новую. Порядок в файлах тоже не наводил, а потому время от времени приходилось пролистывать массу застывшей в недрах телекомпьютера информации, находя нужное.

Вот и сейчас на экран дисплея полезли адреса и телефоны, записанные еще в одном из первых Вениных телефонов, купленных на рубеже тысячелетий. Тогда Веня, как оператор Большого телеканала, на месте не сидел, находился в постоянном профессиональном движении. О чем и свидетельствовали электронные надписи - "Бишкек", "Владикавказ", "Тбилиси", "Вена", "Секешвехервар", - что за тьму-таракань, подумал Веня, так и не вспомнив, где такое находится и как он туда смог попасть; "Грозный -2000" - выскочило, Веня нажал "открыть".

Здесь хранились адреса, телефоны, чуть ли не пароли и явки, с которыми стрингер работал во время антитеррористической операции, так тогда назвали военную кампанию против горных бунтовщиков.

Начинающим необстрелянным оператором он попал на Кавказ, где еще отчетливо виднелись, а в некоторых местах даже заботливо содержались и охранялись следы первой чеченской кампании.

Но первые сюжеты, которые он снял в Грозном, ему самому не понравились. Веня стремился воссоздать масштаб многолетней бойни.

Натура представала перед ним шикарная, а Веня тратил много времени, чтобы разыскать характерные детали. Ему хотелось выдавать не просто стандартные новостийные видеосюжеты, а приблизиться к документальному кино, стать хроникером чеченских событий третьего тысячелетия.

"Город теней" представал в его передаче не только в виде развороченных кварталов с холмами из щебня, строительной арматуры, битого кирпича, и воронками от мин и авиабомб.

На его кадрах в разбитых зданиях с обгорелым кирпичом нехотя, со страхом, в оглядку, совсем не победно размещались российские комендатуры, а рядом даже во время перестрелок не утихала торговля; за углом - пацаны, совсем крохотные, балуются с АКМСами, которые чуть ли не больше их самих; женщины в платках, продают ручные гранаты, квадратные километры пустот в самом центре города - все снесено...

Кривые слова на обшарпанных строениях в четвертом микрорайоне - СЛАВА СОВЕТСКОМУ НАРОДУ... На обрушенной стене развороченного бомбами Дома Моды желтый рекламный плакат фирмы "Кодак".

Темнолицая небритая молодежь сидит на кругами на карачках, плюется семечками, курит план...

И главное - колючие чеченские взгляды. Острые, пронзительные. И настороженность в них особая, злюче глядят, с ненавистью. Искоса.

И Веня почти сразу уяснил себе - смотреть пристально на чечена нельзя. Ни в коем случае. Надо скользнуть глазами поверх, ни на ком не задерживаясь, не присматриваясь, а лучше совсем не замечать никого. Как бы.

Зацепил кого-нибудь взглядом - все пиши пропало! Непременно прицепиться. Отвязаться - невозможно. Непременно заноситься начнет, на понт брать. Да еще братва местная в шляпах и тюбетейках подопрется, как загалдят разом, так и помереть от их крика можно. А в толпе ненароком кто-нибудь да перышко сунет, или чего доброго и вовсе из нагана пальнет.

Нет уж, лучше не смотреть на них, не встречаться взглядом.

Когда он увидел свой сюжет в эфире, заскрипел до боли зубами. Такие же, как и у всех других собратьев по цеху обычные картинки, не лучше, не хуже. Монтаж показался Вене отвратительным, ушла документальность, да и камера не глаз человечий, убедился Веня, ой, далеко не глаз человечий! - натура обуженная, детали, что Венечка старательно выхватывал, не просматриваются, короче, война, как война, да и все.

О своей обиде он поведал знакомому оператору - старожилу битвы в Чечне. "Да брось ты, сказал старожил, поливай и поливай - что выйдет, тут столько понаворочано, а ты еще усложнить хочешь, пей вон водку, не держи стакан!"

Выпивали они, кстати сказать, с местными жителями. Пророссийски настроенные чечены /Веня не знал тогда, что правильно - чеченцы/ пару-тройку лет назад сражались еще под зелеными знаменами Дудаева - Яндарбиева. Очень гордились личным знакомством с Шамилем Басаевым и тем, что положили в январе девяносто пятого Майкопскую бригаду на железнодорожном вокзале.

Они ничуть не скорбили о прошлом и вовсе не раскаивались в деяниях, как ожидал тогда Веня, а наоборот, смачно, колоритно, иногда посмеиваясь с легким прищуром, легко повествовали, как косили русских салаг - сопляков, жгли танки, как брали в августе 96-го Грозный, как их командование вынудило генерала Лебедя подписать кабальный для России мир, который все чеченцы восприняли как капитуляцию "старшего брата".

- А сейчас, чего? - не выдержал Веня, - сейчас чего же не с Басаевым?..

Чеченцы только широко заулыбались, ничего не ответили, выпили остатки и стали прощаться. Веня не переспрашивал. После их ухода бывалый оператор объяснил.

- Видишь ли, - сказал он, ковыряясь спичкой в зубе, - они сами уже не могут разобраться, кто за что воюет. Тогда они на волне национального освобождения встретили русских в штыки. Ну, вроде, победили. А жить лучше не стали. Сечешь?! Сразу между собой в разборки - кто виноват, кто денег много взял, кто не очень. А чуть что - кровная месть, вендетта, они насчет этого бешеные - с ума сойдут пока не отомстят. Вот и перессорились кланы, тейпы по ихнему. Басаев взял - с дуру на Дагестан дунул, ему, видать кто-то в Кремле подсказал, как людей своих получше занять скучающих. Это половине Чечни не понравились, а он ожидал, что снова все чечены ему в ноги кинуться, как при Дудаеве. А вот - ни фига! Короче, тут-то все окончательно перессорились, Москва опять войска двинула, кто из этих мартышек посмекалистей оказался, так сразу записался в народную милицию. На оружие разрешение, и вообще, вполне официальный человек, гражданин России! Кто потупей - в горы ушел...Ай, долго объяснять, сам мал-по малу разберешься. Много тут всякого наворочено, нюансов всяких до фига. А вообще, к дьяволу эту Чечню оставлять надо... Никому она уже не нужна... Отрезать как гангрену...

- Да как же, - возмутился Веня, - Россия тогда вся возьмет и развалится!..

- Да не развалится твоя Россия... А развалится, так и хрен с ней! Ты-то чего беспокоишься, в России, что ль живешь? Ты в Москве живешь, тебе здесь за сутки сколько башляют? Сто гринов, правильно, а в России твоей ненаглядной училка в каком-нибудь Кошмарьино за половину твоей дневной зарплаты месяц со спиногрызами-дегенератами париться безо всякой личной жизни... Россия! Нашел о чем волноваться. Выживет твоя Россия... И без тебя, и без меня выживет, и тем более без Чечни выживет, а без Москвы, так может, еще и лучше выживет.

Он подливал пахучий спирт в толстые граненные стаканы и развивал дальше свою диссертацию.

- Процесс скоро станет необратимым. Ползучий террор - вот что нас ждет... И даже... - он нагнулся к самому Вениному уху, будто кто мог услышать, и пьяно зашелестел, - террор будет управлять государством! А государство - террором. Потому что мы все - кролики. А кролики отчаянно боятся смерти. А что бы кролики не шалили, хозяин всегда держит рядом волков и бросает им кроликов... Иногда. Чтобы не шалили. А если волки плодятся немеряно - отстреливают и их. Но самых злобных хоть и травят, но оставляют в живых... пока зубы не сточатся, а после - других запускают... Молодежь всегда позлее.

В Чечне Веня пробарахтался бессменно года полтора. Не уезжал, пока деньги хорошие шли. Но постепенно командировочные начали урезать. А под конец и вовсе едва не довели до обычных среднероссийских. Такое дело Вене понятно пришлось не по душе, он при первой возможности свалил с подножий Кавказа.

В отпуске позволил себе понежиться под сладким тропическим солнцем Цейлона. Напился чая и кофе до отвращения, имел несколько мелких романчиков в легком жанре флирта с англоязычными островитянками, научился различать сингалов и тамилов, совершил паломничество в несколько пагод, а потом соскучился по Москве, оделся потеплее и рванул из Коломбо на первом "чартере" в первопрестольную.

Ах, какие годы славные, сам себе завидовал Веня. Тридцать лет, ну чуть больше, впереди жизнь чертовски интересная, а самое главное - финансами обеспеченная от края до края.

Стрингер растянулся на сиденье, даже глаза прикрыл, чтобы приятней и вкусней воспоминания были. Но сюжет сменился.

На Дубровку он попал сразу по прилету. Решил заехать в Останкино операторскую братву угостить экзотическими напитками.

А такси застряло в пробке, так что добрался до улицы Королева поздним вечером, когда на работе оставались только дежурные группы и студийные работники.

На халявную выпивку почти все подлетели. И не успели еще по первой поднять, как грохнуло по коридорам безумное от неправдоподобности эхо: "ЧЕЧЕНЫ В МОСКВЕ!!!".

Никто и не поверил сразу. Усмехнулись только. Но лишь рюмочки снова к устам поднесли, как опять зычно прорвало: "В МОСКВЕ... МОСКВЕ... БАСАЕВЦЫ...ЗАХ-ВА-АТ..."

И полетели журналисты, операторы, осветители, ассистенты, режиссеры к машинам. Сломя голову понеслись по коридорам с выпученными рыбьими глазами редактора, ломались, летели в мусорки сверстанные программы эфиров, группы выпуска глотали валидол и валерьянку. Найти незанятый телефон - проблема, кто-то и в две, и в три трубки кричит сорванным голосом.

"Терракт", "Дубровка", "Норд-ост" - со всех сторон, - и невозможное совершенно для русской артикуляции сочетание - "дворец культуры шарикоподшипникового завода". В эфире ведущие делали большие паузы, набирали носом, как можно больше воздуха и все равно все запинались. Потом уже нашли приемлемую форму - "Захват на Дубровке".

И Веню, уже изрядно под шафе, тоже подхватили под белы рученьки потащили к 17-ому подъезду, отпуска отменяются мол, вперед со всеми - на баррикады. Там и протрезвел Венечка.

А вытрезвился окончательно как солнышко, как донышко, когда нос к носу столкнулся с обвешанным огнестрельным железом шахидом. Не испугался, чего пугаться - позади шестьсот с лишним суток в Чечне, всякого навидался, но вдруг понял, кожей, костным мозгом понял - никогда не будет мира! Все. Никогда!

Они сумели пролезть вместе с вездесущим журналистом Сашей внутрь дворца культуры, пока омоновцы только соображали, что к чему. Телегруппа на Дубровку прибыла очень быстро.

Повезло - в зале была заложница, редактор канала, она первой, еще во время захвата, стала обзванивать коллег. Так что пока около ДК суетились только ничего непонимающие милиционеры с пистолетиками, телевизионщики через задние служебные двери проникли внутрь.

Стояд! - приказали им из темноты. - Кто ды?

Журналисты... Хотим узнать, что происходит...

Зкоко?

Нас двое...

Покажите удостоверения.

У Вени не было документа. В спешке оставил все ксивы в операторской.

Саша достал. Хваткий луч фонаря выхватил в полумраке заламинированную цветную бумажку.

А второй?

Веня только повел плечами. В спины им остро ткнулись замечательные изобретения дедушки Калашникова, повели их наверх.

Они прошли мимо зрительного зала, двери плотно закрыты. Снимать Веня не мог - камеру несли чеченцы. Было как свет ясно, что ребятушки сиганули на представление не с кондачка, не вдруг - готовились, готовились - многое предусмотрели.

Из зала вышел крупный плечистый захватчик без маски. Цепко, спокойно он глянул на пленников. У него от уха через правую щеку и шею к плечу шел бардовый толстый шрам.

Вене был знаком этот шрам. И шрам этот с выпуклыми пульсирующими пупырями в тех местах, где его пересекали широкие вены с густой кровью, странное дело - Веню успокоил. Он выдохнул неожиданно даже для себя гулко и свободно, удивив смертников.

И еще Веня признал - время крутится невыносимо быстро. Непереносимо быстро. Жизнь листает иллюстрации с маниакальным бесцельным упорством умалишенного, давно забывшего с чего он начал, и не думающего о том, чем его бессмысленное листание завершится.

Утром Веня нырял в Индийском океане. Немногим раньше стирал подошвы на Терском хребте. А незадолго до этого был свидетелем увечья полученного бандитом Бульдозером в горах за Беноем от нечеловеческой твари.

Сейчас Бульдозер стоял перед ним и колол его безжалостным мертвым взглядом. И время, и пространство стянулись в одну точку и перестали существовать, как в черной дыре.

- Здравствуй, Умар... - сказал Веня.

Взгляд стал еще пристальней. Террорист насупился, подступил ближе, почти вплотную, носом потянул воздух, будто по запаху высчитывая пришельца. Глаза сверкнули - узнал.

Где Смоковницын? - сразу задал вопрос. Никто, кроме Вени, не понимал, что происходит.

Служит в Янске.

То дело, скажи, обошлось ему?

Не знаю. Пока решения нет...

Это его кто-то из своих застучал. Скажи ему, что в отряде сука была.

Веня кивнул.

В гости к нам еще не собирается, - усмехнулся Бульдозер.

Нет... Его и не выпустят ... Теперь-то...

А мы сами пришли к вам в гости! - захохотал террорист, вместе с

ним и остальные дружно нехорошо засмеялись, - Только вы что-то плохо гостей встречаете, почему так, а? Не знаешь?

Бульдозер дал им интервью и выпустил. Обошлось.

Если не считать, что Саше, журналисту, пару раз досталось прикладом по затылку. Но это можно не считать, так как свои измучили больше. Едва не пристрелили.

Они оказались первыми, кто прошел в захваченный "Норд - Ост". ФСБэшники в кашемировых пальто дрочили на них бесконечно долго. Отобрали кассету, мытарили одними и теми же вопросами. Не хотели верить никак в то, что журналисты не заодно с захватчиками.

За это время из через окна сбежали первые заложники. Во дворец запустили депутатов и других телевизионщиков. Один из заложников подтвердил, что Веня с Сашей - свои, он видел, как они заходили внутрь. Отстали. Только пленку не отдали. Впрочем, она уже была не актуальна. По каналам крутили вовсю интервью с Бараевым.

Но все-таки Веня не считал вылазку пустой. Ведь это они с Сашей подали боевикам идею афишировать себя через СМИ. До этого общение с прессой в планы захватчиков не входило.

Бульдозера хлопнули во время штурма. Веня с Дубровки никуда не отлучался, даже спал в редакционной машине, успел еще раз снять грубое лицо с застывшими злыми губами и огрубевший, черный после смерти толстый шрам.

Горючими слезами по террористу, ясное дело, Веня не зашелся. Но в душе его все-таки что-то корябнуло, несильно, слегка, - он один здесь, сейчас, в холодном центре Москвы знал, что майор советской армии Умар Багдасаров пятнадцать лет назад за удачные операции по захвату душманов был приставлен к ордену мужества и званию Героя Советского Союза. В общем, награжден был за тоже самое, за что теперь расстрелян.

***

Первая встреча с Умаром, так звали Бульдозера, состоялась при обстоятельствах действительно необычных, попросту фантастических. Вене удалось прибиться к отряду милиции, которым командовал его земляк Петя Смоковницын, добродушный тридцатидвухлетний старший лейтенант. Веня как-то спросил в проброс - "чой-то со званием не прет?"

- Задержался, - сказал земляк, - учился долго... не там...

Позже Веня узнал, что Петя, окончив школу и техникум, попал в Афган. Год был 87-ой, война шла на закат, но на его долю еще досталось. А стал он, кстати, последним солдатом, кто пересек границу при выводе войск.

Точнее - последним военным был, как все знают, доблестный генерал Громов, а из солдатско-сержантского состава последним был Смоковницын.

Поэтому он долго усмехался, когда на словах теледикторов в феврале 89-го "последний советский солдат покинул территорию Афганистана" показывали кадры с генералом Громовым, отдающего честь на танке на мосту через мутную Амударью.

В армии Смоковницын решил во что бы то ни стало получить хорошее образование и стать обеспеченным человеком. У него была профессия, после техникума мог ехать на любую советскую стройку, где хорошо башляли. Но он не того поля ягода - решил стать образованным, значит, должен стать.

А подвиг его на интеллектуальные подвиги командир роты, майор. Он посоветовал ему стать юристом.

"Не пропадешь, говорил, обещаю - не пропадешь"

В пример приводил родного брата, который работал адвокатом, имел приличные деньги.

"А если что", - продолжал командир, - "всегда в ментовку сунешься, Петя. С вышкой тебя там с руками оторвут, клянусь!"

Поступил Смоковницын только с третьей попытки. Пока на стройке на жизнь зарабатывал, время успело дать крен. И еще какой крен. Занятия по праву превратились в "Поле чудес": "нет такой буквы в слове!" - "нет такого права в стране!". Студенты называли курс лекций "по понятиям".

Но ни среди адвокатов, ни в прокуратуре Петя не прижился. Пробовал свою контору открыть не получилось. Замотали справками - бумажками. Оказался в угрозыске...

За Беноем гоняли чеченскую банду. Наконец удалось зажать нохчей в ущелье у небольшого аула. Но сдаваться непримиримые повстанцы не собирались. Позиции у них оказались выгодными - отбивали все атаки, не было прока и от "вертушек".

Армии скоро надоела игра в классики, снялись с позиций и пошли заниматься более серьезными делами - зачистками. Милиционеры остались. Войска сказали - "это ваше дело правопорядок наводить". И в чем-то были правы.

Духам из ущелья уже не выйти. Все ходы - выходы перекрыты. Но и достать их - нет никакой возможности.

И Смоковницын послал Веню. Безоружного. С камерой. Записал на пленку обращение к главарю бандитов с предложениями и Веня пошел. Ребята снайпера, само собой, страховали.

Но хотя и обвыкся Венечка на Кавказе, пообтерся, поджилочки маленько подрагивали. А ведь специально чеченский приучивал, даже кое-чего понимать начал, а все потому что плена побаивался. И сейчас как раз такая ситуация и выдалась - схватят безбашенные уроды за яйца и прощай, немытая Россия, никто уж и не отмоет.

Задача, впрочем, была проста - в пределах видимости своих продемонстрировать боевикам выступление Смоковницына, дабы услышали непокорные дети Аллаха то, что никак командир отряда не мог донести до них через ущелье.

Следствие похода во вражий стан поразило обе стороны. Из укрытия быстрым шагом, почти бегом появился главарь банды, отбрасывая сильными руками верных своих мюридов, он вышел к позициям русских бойцов, выпустил в воздух обойму /кое у кого пальцы на крючках дернулись, но удержались/ и проорал бешено и зычно, с легким акцентом:

- Смоковницын!!! Чер-рт!!! Выходи, сержант, майор Багдасаров приказывает!!!

***

Они сидели всю ночь на холодных валунах, друг против друга. Белая Луна шевелилась в небе, высвечивала профили, один - резкий, восточный, другой мягкий - северный. Пили водку, потягивали анашу.

- Россия - большая земля, - тянул Бульдозер - очень большая земля. Зачем такой большой земле наша маленькая родина? Зачем вам этот крохотный деревня? У вас, Петя, крестьянам жрать нечего, очень много сел, где надо пахать и сеять, а там не пашут и не сеют. Идите туда - пашите, сейте! А мы здесь сами разберемся, чего мы хотим.

- Я понимаю твою боль за Россию, - спокойно отвечал Смоковницын, пойми и ты мою боль за Чечню. Мы у себя не пашем и не сеем, но и вы у себя не пашете и не сеете. Воюете. Мы не хотим, чтобы вы воевали, мы хотим, чтобы вы пахали и сеяли. Сложите оружие, будем братьями, будем пахать и сеять.

- Послушай, Петя. Ты хороший воин, хороший мент, хороший командир. У тебя смелые солдаты. Но если ты своим солдатам скажешь, все, войны больше нет, идите домой, они забудут обо всем на свете и пойдут домой. А если я скажу своим солдатам, войны нет, идите домой, знаешь, что скажут?... Они скажут, если нет войны, значит кто-то выиграл, а кто-то проиграл, мы хотим знать, кто выиграл, а кто проиграл, пока мы не узнаем, мы никуда не пойдем. Поэтому война будет продолжаться, пока мы не выиграем ее. Мы воюем, потому что нам не все равно, кто победит, а кто проиграет, а если вам все равно, зачем вы воюете? А?..

Смоковницын долго размышлял, потом выпил.

- За мной - Русская Власть, - сказал он, так вот и сказал, оба слова с большой буквы! - она не дает мне быть слабым. Она слабого делает сильным. Русская власть - вот что руководит нами, мы - мизинцы русской руки, а эта рука, поверь мне, возьмет, все, что ей нужно взять!

Петр даже покраснел от натужности своей речи. Выдохнул шумно, скопившийся в груди воздух. А Бульдозер улыбался.

- Пе-етя, - протянул он, - это не твоя война. Ну кого ты здесь защищаещ? Жен, отцов, матерей? Ерунда. Никого. Ты ведешь пацанов на гибель, как и другие командиры в девяносто пятом и в девяносто шестом, как и другие командиры сто лет назад водили своих солдат на бессмысленную смерть. Ни тогда, ни сейчас вам не нужна победа. Вас гонит сюда чудовищная рука чудовищной власти, а вы раболепно слушаетесь ее и трусите, и от трусости своей бежите на Кавказ биться с государственными преступниками, да? Но чтобы быть государственным преступником надо знать законы какого государства ты нарушаешь. Какие законы мы нарушаем, какого государства? Советского? Его нет. России? Но мы сразу сказали, что не хотим жить в России. Хохлы сказали - их отпустили, прибалты сказали - их отпустили, белорусы сказали и тех отпустили, а кто вам ближе, чем белорусы? Чем Лукашенко лучше Дудаева, что вы не воюете с ним?

- Бред! - сказал Смоковницын, - чистой воды бред. Умар, ты лучше меня знаешь законы. Республики по конституции Союза имели право на самоопределение, поэтому они и самоопределились. А Чечня не имела права...

- Имела, не имела... Какая разница?! Все законы придумывают люди, сегодня один, завтра другой. Что чеченцы хуже грузин, хуже армян, хуже азербайджанцев? Чем хуже? Почему они имеют право на свое государство , а мы - нет? Мы стали бандитами, потому что нет своего государства. Будет свое государство, мы должны будем стать приличными людьми. Мы должны будем наводить здесь свой порядок.

- А зачем на Дагестан полезли, тоже из-за своего государства? Сидели бы тихо, никто бы и не тронул! Наводили б порядок. Три года к вам никто не лез.

- Ай, Петя, перекрати. Ты сам догадываешься, как вышло. Я говорил Шамилю, что глупость делает, но он не послушал. Он - воин, его воевать тянет. Этим воспользовались умные хитрые люди.

- Да вы же не успокоитесь ни за что, никогда, пока вас не пришибешь!

- Когда-нибудь успокоимся. А от атаки Шамиля, кто выиграл? Москва выиграла. Снова здесь война, снова деньги бесконтрольные, снова эшелоны туда-сюда ездят. Думай!

- Вам победа нужна? Какая, к черту победа? У вас силенок все равно не хватит, чтобы размести... - Петр запнулся на секунду, - та-акую популяцию! Зря только огрызаетесь. Все забыли - честь горскую забыли, морали никакой, культуру, ту малость, что была, все развеяли в дым! Еще победы хочешь! Да вас убьет ваша же победа!

- Не убьет. Потому что вы воюете из трусости, а мы из смелости. У русских характера не хватает честно посмотреть в глаза власти и спросить эту власть - "Ты что делаешь, ответь!" Русским легче умереть за мифическую родину, чем смело и открыто доказать власти, что она - дерьмо. Русские не привыкли отстаивать свою честь. Они слишком покорны...

- Да ты что...- начал Смоковницын, но Бульдозер попер буром.

- Нет, ды дослушай! Я знаю многих русских мальчиков, которые приняли мусульманство. Они и сейчас живут в горах и хорошо себя чувствуют. Понимаешь? Они приняли религию государственных преступников! А ты слышал хоть про одного чеченца, чтобы он принял христианство и молился бы вашему Богу?

- В горах вы держите пленных, издеваетесь над ними, деньги скачиваете.

- Не без этого. Но ты вспомни, на какой стадии развития мой народ? Вам о общественных формациях в институте ничего не говорили? Я вот прекрасно знаю, что из себя представляют мои бойцы, мои односельчане. А от чего бы им быть умными и гуманными? Может быть, только через десять поколений чеченский народ породит настоящую интеллигенцию, если выживет. У нас мало талантливых людей, мало поэтов, художников мало, откуда им взяться, ты думал?.. Бойцы, воины, джигиты - этого хоть отбавляй. Но это не критерий. Что хохлы гениальны? На всех - Шевченко, Гоголь, которого я бы лично не считал бы хохлом, да Леся Украинка. Все! Много эстонцев гениев? Латышей? А калмыки что - сплошь таланты? А якуты? Что вы с ними не деретесь?

Что считать культурой? Мои головорезы пять раз в день намаз совершают, это не культура?

- И героин колют!..

- Да бывает. Твои тоже с утра с мечтами о пойле просыпаются. Образованных у нас мало. Но даже образование само по себе ничего не решает. У меня два высших, одно военное, знаешь, другое - гуманитарное. Представь, успел получить. Полюбил книжки читать - вот, дочитался. Но я не гуманен. Я жесток, знаешь, почему? Потому что корни во мне кричат. Просто кричат. И никогда мне они не дадут покоя, прочитай я всю мировую литературу, не подставлю я вам правой щеки, левой не подставлю. Я обречен убивать вас. Я обречен.

Но главное, Петя, в другом. Ваша ошибка - ваша власть. Власть есть, но силы у нее почти нет. Нет, потому что вы все думаете по разному. Каждый сожитель в твоей популяции думает иначе. Вы на другой стадии общественного развития, Петя. Твой народ поднялся выше, написал много книг, осознал себя как величайший на Земле этнос, и именно это вас губит. Да по-настоящему талантливы только русские, немцы и евреи. Но именно поэтому думаете вы по разному. А мы - одинаково. Мы всегда вместе, даже если порознь. Чеченец в Москве, Грозном, В Нью-Орке - все мыслят одинаково. Все мы работаем на нашу победу. Одни так, другие эдак, но все. Это семья. Это мафия. Мы будем между собой кровниками, но никогда Чечню не предадим, никогда! Потому что так думает Аллах. Напрасно вы думаете, что правителей, которых вы сажаете, будут бесконечно преданы вам. Нет. Наступит момент и самый преданный правитель поступит так же, как и все до него - возьмет оружие в руки и будет воевать с Россией. Чтобы не было войны надо уничтожить всех нас или уничтожить Россию.

И поэтому и я буду воевать до конца. Хотя лучше тебя, пожалуй, понимаю, к чему приведет война. Но здесь такой дух. Ты не чувствуешь его, потому что не жил здесь. Те, кто жили здесь знают, что такое дух Чечни. Не усмехайся, Петр. В каждом месте свой дух. В Афгане тоже был свой дух, но там иной, совсем иной.

И если вы, Петя, завтра вырежете всех нас подчистую, проткнете нам животы и подвесите горячие трупы на акациях, вы не уничтожите дух! Я отвечаю за слова, клянусь! Если вы заселите эту землю чистыми, очень чистыми русскими, только где вы их возьмете, чистых по крови русских, но если заселите, то и они через полвека возьмут в руки оружие и восстанут против вас! Дух не умрет, он придаст им смелость, они воспарят душой, горы подарят им мужество, они восстанут, верь мне, Петя!

- Чушь!..

- Мы не против вас воюем, Петя, мы против кошмарной власти московской воюем. Против той власти, которая вас - великий народ - угнетает не меньше, чем нас, даже больше. Она превращает вас в тупиц, алкоголиков, бездельников. Вы ходите под ее железной пятой и внутренне содрогаетесь от своего собственного бессилья противостоять ей. Мы вымрем. Но вы останетесь. Останетесь с властью, что плюет на всех с высокой горки. Она отнимает у вас детей, землю, жизни, отнимает, ничего не давая взамен. Она прикармливает немногих, а остальных бросает. Так было тысячи лет. Ваша власть жгла ваши города, казнила свой народ, била плетьми...

- Хватит, хватит, - закричал Смоковницын, - Все не так! Я люблю свою страну. Я дерусь за нее. Вы, вы коня белого Гитлеру выводили... За это и выселили!

- Хорошо. Хохлы вообще за немцев воевали. И прибалты. Так что же, бросьте на них атомную бомбу. Бросьте. Зачем не бросаете?

- Ты - сумасшедший, Умар, мы бились вместе в Афгане, почему ты стал таким?

- Я еще бился в Абхазии. Потому что грузины не хотели свободы абхазов, я за их свободу бился. Почему же Москва оккупировала Абхазию? Поддерживает Ардзинбу. Раскалывает Грузию, зачем? Я бился, потому что верил, что в новом государстве все будут свободны. Убедился - нет.

- Болван! - вскочил Смоковницын, - дурень неотесанный! Ты хоть понимаешь, что о вас скажут через несколько лет? Кучке идиотов не понравился Кремль, и они решили изменить политический строй в стране. Да тебя лечить надо!

- Не надо. Что напишут я знаю. Напишут, что с ростом национального самосознания разрозненные в силу местного уклада и этнических особенностей чеченские тейпы добивались от федерального центра независимости республики. Клановый раскол не позволил объединить силы всей нации в борьбе за освобождение народа, поэтому война на Кавказе то прекращалась, то вновь вспыхивала...

- Цитируешь историю девятнадцатого века, не стоит.

- Вовсе нет, очень много похожего. Так вот, дальше. В среде чеченцев к началу двадцать первого столетия образовалась группа радикально настроенных тейпов, которые не смогли отказаться от военного пути. Вместе с тем сформировались умеренные силы, которые пошли на соглашения с Москвой, выигрывая тем самым и время на передышку, и финансовую подпитку от политических вельмож России, которые готовы платить деньги, лишь бы урезонить непокорную Чечню. Империи необходимо было продемонстрировать всему миру, что конфликт на Кавказе разрешен.

- Это все?

- Почти.

- Что еще?

- Там, в Кандагаре...- Бульдозер шумно затянулся - мы пели с тобой Высоцкого, помнишь? Ты хорошо играл на гитаре. Сейчас играешь?

Смоковницын помотал головой - нет.

- Мы пели Высоцкого "Ведь это наши горы, они помогут нам!" Мы пели, снова глубоко затянулся и попутно махнул стаканчик теплой водки, - пели и ошибались.

А сейчас я пою и не ошибаюсь. Не ошибаюсь, Петенька, они помогут нам, рано или поздно помогут. Тогда мы весело пели и ошибались, а сейчас я грустно пою и не ошибаюсь. В этих горах потому что, я отвечаю, ни одна собака меня не тронет, ни одна! Ни один шакал, слышишь, Петя, ни один шакал не вопьется мне в горло!

А в твоей великой родине, в твоей Москве тебя зарежут настоящие бандиты не за понюшку, как вы говорите, табака. Зарежут, друг, зарежут. И никто не найдет тех, кто это сделал. А я сижу с тобой и знаю, что происходит во всех местах Чечни. Я все знаю, кто что делает, кто что может сделать. Это так.

- Умар, посмотри на себя, посмотри на своих людей. Вы - звери. Вас загнали в угол, вы злы, бестолковы, у вас навязчивая дурацкая идея, которой вы бездумно служите. Есть другой мир - большой, цветной мир, а вы лишаете себя и своих детей возможности спокойно жить в этом мире и радоваться жизни. Вы живете в горах, как... - Смоковницын не мог быстро найти сравнения - как снежные люди, как вурдалаки горные, грызете землю, пьете мочу, о какой победе ты говоришь, о какой?

Твои земляки отвернулись от тебя, тебе шлют деньги арабские толстосумы, которые давно на тебя плюнули, ты давно для них - игрушка, надоевшая игрушка. Тебя продали и перепродали не один раз...

- Ты прав, да ты прав... - Бульдозер глядел на зеленую Луну, Смоковницын отметил поразительное его сходство с волком. Даже мурашки пробежались по позвоночнику.

- Мне нечего тебе возразить, Петя. Мне дают денег. Но я никому не служу. Мне все равно, кто дает денег за то, что я воюю. Но если денег не будет, я все равно буду воевать. Потому что я дерусь за себя. За себя, как те душманы.

Ты бьешься за жирного чиновника, что тащит деньги у ваших капиталистов, ему нужно, чтобы здесь была его власть. Ему - не тебе. Ты за него бьешься. Его дети учатся в Германии и будут жить в Европах, а твои - в средней школе, где нет половины уроков, потому что от безденежья преподаватели разбежались.

Что бы получить боевые ты будешь судиться долго-долго с родным государством, а мне доллары сюда привозят. Ты на прием к мелкому кремлевскому чиновнику будешь всю жизнь в очереди стоять, а я к Дудаеву заходил, когда надо, спрашивал его - "Ты что делаешь, а?"

- А потом с ним и разодрались!

- Разодрались, да. Но это трудности государственного строительства. Вы - то чего полезли. Мы его ставили, мы же его бы и сняли - наше дело. А вы полезли. Теперь вот русские офицеры ненавидят нас, а мы ненавидим их. Кому это надо. Надо было дружить. А теперь мы - враги. Враги, потому что остаемся рабами, дружить могут свободные люди. Тебе, Петя, деньги нужны?

- Что?

Бульдозер вытащил смятую пачку долларов.

- Деньги тебе нужны?

- Купить меня что ли хочешь? С ума сошел действительно, чтобы я у террориста деньги брал!

- Брось! Кому мне еще давать? У меня все есть. Дом здесь, дом в Турции. Машины, то - это, все есть. Этим давать, - он кивнул в сторону своих подчиненных, - им много нельзя давать, пропьют, прокурят. А тебя, кроме оклада нет ничего, скажешь - нашел. Тут много на дорогах купюр разных валяется. Держи, держи!

Бульдозер упрямо совал Смоковницыну деньги. Тот отстранялся. Веня, который невдалеке прижух за кустами, чуть язык не заглотил. Пачка была объемистой, плотной. "Тыщ десять баксов, думал Веня, тыщ десять, можь двадцать, но не меньше десяти, это уж точно!"

Смоковницын возмущенно махнул рукой - пачка рассыпалась, бумажки завертелись в воздухе, полетели в пропасть. Веня еле удержался, чтоб не сорваться со своего поста. Только замычал в кулак.

- Я говорю, - продолжал как ни в чем не бывало Бульдозер, - здесь много денег по дорогам валяется. Надо уметь находить их... Я думаю скоро у вас в России и свои Басаевы появятся...

- Как это, - усмехнулся Петр.

Но собеседник не успел ответить. Зазвенели камни в ущелье, загудел воздух. Истошный крик перечеркнул весь жизненный опыт обоих.

Он пронесся и затих.

Смоковницын решил, что оглох. Но следом за первым зарокотал другой - не крик человечий, не вой, не рык звериный даже, а омерзительный, как будто перепонки лезвие режет - свист.

Он притих, потом вновь развернулся во все ущелье, эхом разогнался до высей небесных. Смоковницын уже рад был оглохнуть, так невыносимо было беспредельное звучанье проклятой ноты. Он почувствовал, как в груди его сжался колючий ком, а свист, рокот все нарастал, звенел надсадно, будто тысяча дрелей разом стали сверлить камни в ущелье.

И Бульдозера пересохло в гортани, вспотели подмышки, закружилась голова, хоть он виду не подал, но руки потянулись к оружию.

Поверху среди редких кустарников мелькнула мохнатая тень. Еще секунда неземное существо выбралось на гребень и под зеленой шатающейся Луной испуганные воины-спорщики-враги различили силуэт большеголовой, необыкновенно рослой, толстозадой обезьяны. Через широкое плечо ее была перекинута неосторожно, по-животному грубо, казалось почти невесомая, почти бесплотная девушка.

-Элмасты, деялла, Элмасты, - бурчал Бульдозер. Поднял автомат, хотел прицелиться, но резко бросил в бессилье - побоялся попасть в пленницу. К нему подбежал молодой чеченец, посыпались сочетания гортанных звуков, напряженных и нерадостных.

- Элмасты дочь украл, - глухо, из другого уже мира будто донесся до Петра голос предводителя повстанцев. - Куда уходит эта тварь никто не знает.

Потом Петр много раз вспоминал и анализировал, прокручивал заново всю ситуацию и не только сам для себя, но и в кабинетах соответствующих органов, но так и не понял, что руководило им в те секунды.

Точнее, понять-то понял, что руководило, что вело - это извечное, впитанное с молоком матери желание всемирного всевспоможения; но как зрели мысли, как составился в мозгу план, как рождались решения - этого он уже уяснить не мог.

Просто и ясно все вышло, так тогда казалось. Словно повела в атаку неведомая сила, отключила все мозги и заставила действовать автоматически, слепо, не рассуждая.

Петр болезненными тычками вывел из оцепенения Умара. Повинуясь быстрым лаконичным командам оба отряда сорвались с позиций, ринулись вверх по склону в общем порыве. Охотничий азарт овладел недавними врагами, бойцы перекидывались короткими фразами, умело сплетали в непроходимой лесной чаще густую сеть для поимки исчадия ада.

Веня спонтанную героическую операцию пытался фиксировать на видео. Плохо получалось - темно и не успевал оператор за ловкими бойцами. Потом уже Смоковницын скажет ему, ты того, брат, сотри все к чертовому дедушке, не надо афишировать. А то, что ж мы вместе с террористами дрались... и против кого?

Впрочем, Веня и сам засомневался в коммерческой ценности съемки. Темнота, крики и коричневое пятно с камня на камень прыгает - ни шиша не разберешь. Засмеют в Останкине, не поверят.

Но кадры все-таки сохранил на всякий случай, хотя никому и не показывал. Сохранил на пленке и длинный разговор двух старых приятелей Петра и Умара. Сам потом много раз пересматривал, пытался разобраться, что же все-таки это за люди такие - нохчи. Насколько им верить-то можно. Но так и не разобрался.

Дочь Бульдозера они спасли. Таинственное животное бросило ее, поняв, что от преследователей иначе не скрыться. Лесной шайтан убежал с пронзительным свистом дальше в лес, а молодую чеченку нашли брошенной в кизиловых зарослях.

Победив зверя, бойцы стали напряженно переглядываться, мяться, общий гвалт - радость успеха, прекратился, стало невыносимо тихо, только магазины тревожно защелкали. Командиры поторопились развести отряды.

На позиции никто не вернулся. Смоковницын и Бульдозер сухо кивнули напоследок друг другу и враги разошлись в диаметрально противоположных направлениях.

Элмасты наградил Бульдозера здоровенным шрамом, а Петр позже написал рапорт, из которого следовало, что беноевцы неизвестным таинственным образом скрылись из засады. Офицер брал на себя всю ответственность за произошедшее и отказывался от положенных ему "боевых".

Смоковницыну поначалу поверили, а потом руководству кто-то донес о том, что в действительности произошло с отрядом. Петру отказали в получении очередного звания.

Не с его характером, думал Венечка, в ментовке служить. Уж скоро сорок стукнет, а все капитан.

На всякий случай стрингер перекрестился, сплюнул три раза через левое плечо, постучал по березке, что рядом стояла, глянул опасливо на небо, будто хотел разглядеть тот спутник, с которого его могли засечь, и набрал номер Петра Смоковницына.

ФАЙЛ ШЕСТОЙ.

Беседа с полковником Парисычем длилась два утомительных часа. И в основном, как не обидно, без толку. Полковник был пьян и мерзок. Вопросы Смоковницына улетали в бездонную пропасть, не возвращаясь. Губернатор цедил водку, угрюмо, исподлобья глядел на милиционера, но разговаривал исключительно сам с собой, ни малейшего внимания не обращая на замечания Петра.

- С коровьим дерьмом меня сравнять - не да-ам! Не позво-олю! Я их рожи кремлевские на задницы натя... натя... - икота мешала заканчивать грозные фразы, - натяну! Вздую мо-орды! Я боевой, бль, офицер! Я без бою не сда-а... не сда-а... ихк, ихк... не сда-амся!

Губернатор глядел безумными красными глазами на Смоковницына, но похоже капитана не видел. Петр усиленно давал понять местному начальнику, чтобы тот был поосторожнее в выражениях, помещение и просматривалось, и прослушивалось, а Игорю Парисовичу было не до того. Широколицый, крепко сбитый - косая сажень в плечах, в камуфляже с распахнутым воротом он и за мирной рюмкой водки смотрелся, как на передовой.

Аудиенции у губернатора Петр добивался все утро. В администрации с ним даже разговаривать не стали. Первая приемная оказалась закрытой, в пресс-службе объявили, что губернатор на выезде, в области, и когда вернется неизвестно.

Но Смоковницын не успокоился. Обойтись без показаний главного фигуранта дела невозможно. Отсутствие объяснений со стороны Парисыча автоматически приводило его к роли главного обвиняемого.

Несмотря на предупреждение своего нового начальника, Петр с самого утра занялся тем, что ему было запрещено, хотя и неофициально. После неудачи в администрации, он сел на телефон обзванивать всевозможных знакомых, кто бы мог вывести его на первое лицо губернии.

Однако, попытки оказались безуспешными. Чиновники разных рангов, бизнесмены, имеющие доступ "к телу" и другие боле-менее значимые в регионе фигуры отказывали Петру в содействии под различными предлогами.

Сначала капитан списывал мотивации адресатов на нежелание граждан содействовать органам правопорядка. Ситуация типическая - кому хочется легализовывать связь с легавыми, случайный каламбур вызвал легкую ухмылку у милиционера.

Но чем дальше, тем все более несознательное поведение граждан раздражало представителя власти. Отказали даже те, кто, напротив, по мнению Смоковницына, должен был старательно инициировать встречу следователя с губернатором.

Уже несколько лет вокруг Парисыча тесно группировалась местная знать. Ему и удалось победить на последних в стране выборах, сделав ставку на преуспевающих городских дельцов и прочих местных толстосумов, тех, кто страдал от непомерных аппетитов федеральных чиновников. Хотя шансы у бывшего полковника - героя военных кампаний - изначально были незначительными.

Бывший губернский голова, безраздельно правящий в Янске еще с советских времен, ясное дело, за пару десятков лет сумел накопить неограниченный административный ресурс, а проще поставить многих в прямую от себя зависимость, чем и пользовалься, совершенно того не стесняясь.

Но несмотря на все, умело составленные прогнозы, что давали ему чуть ли не девяносто процентов голосов избирателей, неожиданно проиграл.

Хотя в первом туре и победил, даже с существенным отрывом. Но до пятидесяти процентов не дотянул.

А Парисыч, на кого и смотрели, как на маневровую лошадку - чтоб забег не получился пустым, вырвался на второе место. А там по штабным расценкам вовсе никого и быть не должно. Аналитики зуб давали, что каждый десятый проголосует "против всех", а "лошадка" наберет что-то около полутора процентов.

Все остальное должен был взять действующий губернатор.

Далеки пока имиджмейкеры от народа. Образ, созданный толпой высокооплачиваемых столичных пиаровцев, не сработал. Предвыборная кампания дала серьезную течь. Залатать ее за две недели до второго тура не представлялось возможным.

Попробовали отодвинуть срок выборов, хотя бы еще на неделю, вдруг заупрямилась местная дума и избирком. Надавили из Москвы - вовсе непредвиденное произошло. Депутаты собрали население и устроили митинг с водкой и танцами.

Штабисты круглосуточно просиживали за компьютерными диаграммами, рисовали графики, на черных досках разрабатывали возможные комбинации. Из Америки выписали сотню "пробитых", самых продвинутых бойцов пиара, засадили их за разработку новой кампании. Но те в авральных условиях работать не привыкли - запросили месяц и пять миллионов долларов.

-Какой месяц! - заорали москвичи, - через десять дней голосование, нужны срочные меры!

Американцы поковыряли в своих еврейских носах, отведали шашлыков на природе, выпили водочки и резюмировали, что, мол, нужна для победы маленькая победоносная война и желательно с Албанией.

Почему с Албанией? - недоумевали москвичи.

А с кем же еще? - удивлялись американцы, - не с нами же?

Москвичей чуть тик не схватил. Даже объясняться с приглашенными не стали. Заплатили комиссию, посадили обратно в "Боинг", отправили по добру по здорову подальше от греха.

Один только остался. Низенький, хроменький. Все считал чего-то, газетки старые просматривал, статейки вырезал, по улицам бродяжничал, пытался с народом разговаривать. В самые злачные места Янска залазил. Пару раз пришлось с милицией вызволять.

И когда про него успешно успели забыть, янки появился в предвыборном штабе с докладной запиской в несколько мегабайт.

- И что? - вопрошал главный пиарщик, - и что, сэр Релейзен, вы хотите, чтобы я бросил все и проникся вашей диссертацией?

- Ез!-говорил Релезейн, - обязательно ознакомьтесь!

Главный пиарщик изучать исследование не стал, но потребовал от американца коротко изложить самую суть. Американец долго мялся, лепетал, говорил, что выводы странные, надо читать работу полностью, но в результате сдался.

- Ваш кандидат должен обвинить президента страны в предательстве национальных интересов, - заявил он, - и привести веские доказательства.

Среди пировцев прошел легкий шумок.

- Доказательства у меня есть, - невозмутимо продолжал инородец, - все факты действительные и приведены на страницах...

- Стоп! Стоп! Стоп! - заголосил главный, - Вы, сэр, в своем уме? У нас вся компания зиждется на добрых и ласковых отношениях нашего Мальчика с Кремлем и самим президентом...

- Нужно резкое заявление, - твердил Релейзен, - Ваш конкурент консолидировал местные деловые круги. В приват-беседах он говорит о программе противостояния московской финансовой экспансии...

Пиаровцы заулыбались. Им стало понятно, как сильно заблуждается их заокеанский коллега.

-Какие такие деловые круги? - ехидно поинтересовались они у заезжего специалиста, - здесь ни кругов, ни деловых давно не осталось. Все контролируется из центра!

- Вы сильно ошибаетесь, - настаивал сэр Релейзен, - влиятельные люди при своих интересах есть везде. Здесь много промышленность, много рядом с промышленность...

-Инфраструктуры, - ему подсказали.

- О кей! Инфраструктуры. Ваш соперник проводит очень умелый и умный кампаний...

- Я тя умоляю! - снова подал голос главный по пиару, но не так уверенно, как раньше, - какая у этого вояки может быть кампания?! Ни денег, ни штаба путевого. Ездит по губернии на старом "бобике", все агитаторы пара спившихся прапорщиков.

- Не все есть так просто, это есть часть стратегии, "бобик" бронированный! - толдонил свое американец, - а старый администраций компроментирует себя в глазах работяк связями с Московью... Мне сказали в пивном баре, кажется, его называют "Сосиськи"... что давно пора положить на Москву, я не разобрал что, но смысл в том...

- Это он в "Сиськах" наслушался, где самый мусор собирается, - шепнул один пиаровец другому.

- Я делал один вывод. Победит тот, кто сделает более резкий заявлений против антинациональной политики Кремля.

- Но полковник не делает таких заявлений, - возразили странному оратору.

- Официально не делает, но подразумевает... А ваш народ живет, как это сказать, внутренностями?..

- Нутром чует, - подсказали.

- У еще кандидата есть положительный факт - он герой войн. У вас это всегда был популярно. И здесь много безработных, каждый пятый - седьмой, это одно, очень много заселенцев от Китай, от Азербайджан, русским это тоже не нравится, это второй; и третий - сильный давлений бизнес от Москва. При такой причин официальный идеология не развивается...

Короче, не работает! - подытожил начальник.

Ез - ез, много, очень много не работает...

- Мусью прав, - сказал один из пиаровцев, местный кадр, специалист из администрации, - мне вчера один барыга жаловался, говорит, что все достала говорит элита с Рублевки, дышать нечем.

- Можь стукнем гаденыша да и дело с концом, - спокойно предложил куратор по безопасности, - чего тут мямлить?

- Опасно, до выборов считанные дни остались, - засомневался главный начальник.

- Да и хрен с ним! Стукнем, выиграем, а там потом пусть разбираются, выбирать-то пока все равно будет не из кого. А после в Кремле помогут. Отовремся.

- Обломайся, - сказал местный кадр, - нас даже депутаты не поддержали, вон чего устроили. А если уберем полковника, они и вовсе восемьнадцатый год закатят.

- Какой восемьнадцатый? - заинтересовалась тоненькая девочка, припудривая носик, - Это когда еще на поляков ходили, или уже на Наполеона?

- Да нет, - поправил ее знаток истории, - имеется в виду восстание декабристов. Здесь члены Северного общества репетировали захват на Сенатской.

- Стыдно, господа, не знать истории, имеется в виду Октябрьский переворот господина Ульянова-Ленина...

- Переворот был в семнадцатом.

- Да вовсе и не про это он сказал, так ведь? Отсюда в 18-ом году до нашей эры прогнали Чингизхана, точно?- заявил толстый пиарщик.

Местный кадр махнул рукой - точно!

- Ну вот видите, - обрадовался толстяк, -я прав!

- Я вообще не понимаю, что это такое!-возмущалась девица, - Везде наша программа работала, а здесь она не работает? Что тут особые какие живут. По моему мнению, пээровцы, они и в Африке пээровцы.

- Хватит галдеть! - прервал дискуссию главный, - дело нешуточное, наш коллега говорит вещи невероятные, но вполне справедливые. Иначе мы бы не обосрались с первым туром. Накалять мокрухой ситуацию нельзя, будем консультироваться с Кремлем. Давай-ка, Паша, соедини меня с кем-нибудь или в администрации президента, или в правительстве.

Пока налаживали связь, пиаровцы пустились в рассуждения.

- Выходит истеблишмент нам открыто врал, обещали обеспечить голоса, а сами-то на другую сторону пиарили!

- Двойные стандарты!

- Нет, мальчишки, - горячилась девица, кивая в сторону местного кадраче им-то не живется. Везде терпят трудности переходного периода, а этим че больше других надо? Еще какой-то разбойник по лесам шляется, слышали, некий Коленвал, ужас какой-то. То же мне Чечня!

- Коленвал мне напоминает мифического капитана Копейкина, - покуривая трубочку с ароматическим табаком высказался пожилой пиарщик.

- Какого еще Копейкина? - совсем сбилась с толку девица, - что вы меня все время пугаете?

- Е андестэнд, - твердил американец, - необычный рост национального самосознания. Ай финк, новые люди -причина.

- Какие новые?

Новые... новые, кто рос при глобализации... по вашей традиции названий - дабл зеротники...

Чего? - изумился главный

Нулевики, он хочет сказать, а лучше двухтысячники...

- О кей! ... так-так, ез, верно! Они более свободны, не хотят ограничений. А им закрыт выход в большой свет, они большой свет хотят сделать у себя... андестэнд? Я понятен? Они детей в честь города называют Янами!

- Янами? Девочек называют?

- И бой то же называют...

- Ну двинулись окончательно, что ж это такое? - кричала уже девица, национализм, чистой воды национализм! Сплошная измена!

- Тихо, ну! - замотал руками главный, - Джохар Дудаев на проводе!

Главный объяснялся с премьером недолго. До остальных доносилось в основном недовольное сопение руководителя и отрывистые фразы.

- Нет, - обреченно зашептал один из группы, - Дудаев ни за что не даст порочить президента. Я читал его книжку "Мой президент" называется, так он такой влюбленный в него, разве что не спят вместе.

- Хорошо, господин премьер-министр, хорошо, - твердил послушно главный, - я уразумел, конечно, уразумел, Джохар Зелимханыч, само собой, да, так и сделаем.

Он положил трубку и вытер горячий пот. Пиаровцы тускло глядели на озабоченного начальника.

- Будем ругать федеральную власть в целом, не персонифицируя...

- Ноу! - завопил американец, - это есть мало, очень мало, так только хужее, надо сразу обозначить виноватого, и еще нужно обещать свободную экономическую зону, обязательно обещать зону!

Американец не был услышан. Главный отмахнулся от него как от неразумного дитяти. Изменить что-то было уже невозможно. Решение принятое на самом верху не обсуждалось.

Наутро губернатор трусливо шарил глазами на экранах телевизоров. Путанно и длинно говорил что-то о федеральной власти, называл какие-то цифры. Его била крупная дрожь, и он уже прикидывал про себя, хватит ли ему средств на благополучную старость на юге Европе, или придется ограничится Крымским полуостровом.

Пиарщики уныло глядели на гниющий плод своих рук.

- Премьер может быть доволен, - сказал один, - никого не поругали.

- Он будет доволен, когда выиграет президенсткие выборы, - сказал другой.

- Чурбан? - вопросил третий, - в России? Чтобы выиграл выборы? Никогда. И так в лояльности к черножопым слишком далеко зашли.

- О чем вы, - поинтересовался другой, - о каких таких выборах?

Ах, да, - спохватились первые, - забылись!

-Все ж жаль, - прицокнул один из них, - такое время уходит прекрасное, счикнул губернаторшку - на год работой обеспечен. Закончил проект - чиканул другого под тонкие ребрышки, опять выборы, снова в деле...

- Ты куда, кстати, теперь пойдешь, чем заниматься будешь? - спросил первый второго.

- В науку пойду, куда ж еще.

- В науку? - изумился собеседник, - на сто баксов?

- Почему на сто? Я же не в нашу науку пойду, я в их науку пойду, - он кивнул на американца, - тыщ сто в год, пока хватит, потом посмотрим.

***

Ведомый волею судеб полковник вполне благополучно осел в Янске и вполне сносно управлялся с новыми гражданскими полномочиями.

Федералы сперва относились к Парисовичу снисходительно, но чем дальше он шел в отстаивании интересов губернской знати, тем более противостояние обострялось.

***

А события вчерашнего дня нисколько не украсили лик губернатора, оттого Смоковницын и не мог взять в толк, почему окружение полковника не заинтересовано в помощи следствию. Очевидно, что противники Парисыча с помощью федерального инспектора, точнее, его трупа, сдобренного массовым расстрелом на трассе, сделают все возможное для дискредитации губернской власти. Тем более после резкого заявления господина президента.

Почему сторонники прятались по норам?

Без особой уже надежды на успех, капитан набрал номер начальника губернаторской охраны. Тот еще недавно служил вместе с Петром и оставалась очень слабая надежда, что прежний коллега снизойдет до просьбы старого приятеля, хотя Смоковницын ставил сто против одного, что тот как раз поступит иначе.

И ошибся.

Начальник охраны отнесся хоть и не благосклонно к его звонку, но с интересом.

- Батька вряд ли захочет тебя видеть, - сразу обрадовал прямым резюме, - лучше, конечно, официально, так сказать по протоколу.

Пришлось объяснять ситуацию подробно. Но ничего - коллега понял.

- Гуд, - говорит, - попробую закинуть удочки, не обещаю, он, знаешь ли несколько не в себе сейчас.

Однако, спустя несколько минут капитан УБОПа уже мчался на загородную дачу губернатора. По этому случаю раскошелился на такси. Памятуя о вчерашнем вовсе не мирном разговоре с Арутюновым, брать машину в "управе" не рискнул.

Павел Саврасович, начальник охраны, дородная детина с бычьей шеей и увесистой круглой головой с широченным лицом, встречал Петра самолично на улице у ворот. После дружеских объятий и короткой перестрелки - "как твое ничего", сразу предупредил:

- Братан! Батька очумел от всех этих жмуриков... запил намедни, ты там его не очень мытарь-то.

Петр кивнул.

- И еще того, братишка, повнимательней беседуй, мы на подключке все. Кент с базы подсказал, а убирать нельзя "жучков - светлячков", сами мучаемся, вот такие у нас кендлики.

"Кент с базы" - товарищ из безопасности, понял Петя, "жучки-светлячки" - прослушки и подглядки, а вот почему не ликвидируют их, капитан не понял, но разбираться было недосуг.

Впрочем, предупреждения заботливого Саврасыча оказались как напрасны, так и бесполезны. Полковник ревел матом, крыл весь мир скопом, а особенно "любвеобильно" выражался в адрес федералов.

Многочтимая россиянами контора за одно нынешнее светлое утро наверняка набрала достаточное количество компромата против одиозного правителя.

Вконец расхулиганившись, губернский голова приспустил штаны и обнажив задницу, развернул ее в сторону впаянного в стену зеркала. Отражение худых ягодиц выглядело весьма жалостливо.

И пояснил, тыкая в зеркало:

- Там они, зырят... ну пусть зырят, говнюки!

- Игорь Парисович, - несколько раз осторожно начинал Смоковницын, - мне необходимо, чтобы вы ответили на несколько вопросов, это очень, очень важно, чрезвычайно важно...

Лярвин - губернатор любил свою фамилию, презрительно относясь к мнению, что она неблагозвучна для русского уха - вроде и выслушивал непрошенного гостя, но реагировал по-своему - бросал в стену столовые приборы, дубасил набитыми кулаками по мебели из красной древесины и карельской березы, громко отрыгивал лишний воздух, метался по кабинету и привести его в сознание, казалось уже невозможно.

Петр отступился б от своего плана, но отступаться было некуда. Дожидаться, пока фигурант протрезвеет, нет времени. Капитан понимал, что Арутюнов уже прекрасно осведомлен о том, где находится его подчиненный. И если еще не принял никаких мер, то это вовсе не означает, что не проявит себя в ближайшее время. Необходимо торопиться.

Петр тоскливо поглядел на Саврасыча, ища у него моральной поддержки и помощи. Но тот безучастно подпирал плечом платяной шкаф, временами позевывая, прикрывая медвежью пасть циклопических размеров крепкой ладонью, на вопросительный взгляд бывшего коллеги только развел в стороны толстые ручищи.

И тут Смоковницына прорвало:

-Полковник! - не выдержав, заорал он, что было сил, - А ну, прекратить художества! Что вы мне здесь в театр играете? Приведите себя в порядок! Вы военный человек, в конце концов! Отвечайте на вопросы!

Подействовало, как ни странно. Лярвин задумался, сел, установил колеблющийся взгляд на смоковницыной переносице, и повел ладонью в его сторону, знак, видимо, означал приглашение к разговору.

- Полковник, что произошло между вами и инспектором Полтинным около месяца назад, когда вы перестали оказывать видимое сопротивление давлению с его стороны на местные органы власти?

- Че? - полковника аж пошатнуло. Петр повторил еще раз медленнее и доступней.

- Ниче, - сказал губернатор.

- Но вы отстранились от защиты верящих в вас людей! Вы сдали их на откуп Крохобору, почему?

- Сдал? Кого сдал? Я Родину не сдавал! А он сдал! Мерзость! - полковник потянулся за водкой, но Смоковницын быстро отодвинул бутылку.

- Вы позволили инспектору хозяйничать на своем поле, на вас это мало похоже...

- Дай стакан!

- Прекратите, я напомню - вы военный человек, извольте взять себя в руки! Вы знали, что Полтинного уберут?

Лярвин задумался.

- Когда?

- Что когда? - не понял милиционер.

- Когда я знал?

- Месяц назад вы, полковник, знали, что федеральный инспектор будет убит, поэтому устранились от борьбы с ним.

- Капитан! - угрожающе зарычал Лярвин, - Я никуда не устран... - он сглотнул слюну, - не устранялся! Не шей мне мокруху, не пропрет! А этот хрен моржовый мне надоел, да - надоел до синей редьки надоел! А что с ним сделать? Он заказ свыше исполнял, куда его дену? Застебался я с ним здесь, ой, застебался...

Губернатор плавно покачал головой, смежил веки и вдруг затянул во весь голос:

- Ой-то не ве-ечер, то ни ве-ече-ер! Мне-е малым мало спало-ось...

Смоковницын схватился за голову. Все бесполезно. Полковник совковой лопатой копает себе могилу.

- Мне-е малым мало спало-ось, ой-то во сне приведило-сь...

Огромный Саврасыч широко улыбался. В окне плавало хмурое скучное солнце. Смоковницын чувствовал, как от напряжения у него холодеют пальцы. А полковник и не думал завершать демонстрацию певческих навыков.

Петр физически, всеми накачанными мыщцами ощущал, как драгоценные минуты утекают псу под хвост. Капитан знал один способ приведения в чувство пьяного человека, но способ требовал физического воздействия на организм. Клиента следовало хорошенько оттаскать за уши, только хорошенько, чтоб уши опухли. Кровь приливает к голове - мозги очищаются.

Милиционер опасливо покосился на секъюрити и решил, что данный способ непременим. В кармане задребезжал мобильник - прервал размышления.

- Петр Ильич!.. Петька... - раздался сквозь бурю помех ворчливый веселый басок, знакомый донельзя, но на вскидку обладателя его Смоковницын не припомнил.

- Петь, эт я Веня, - тем временем сказал басок, - я тут в говнецо вляпался, вытащи меня!

Смоковницын в смятении разглядывал губернатора. Тот уперся локтями в стол, обхватил красные щеки толстыми ладонями, тянул заунывно очередную строку. Но громкость убавил, подвывал тихонько, что твоя голодная дворняга.

А взгляд - быстрый, осмысленный, Петр подивился вдруг - ни грамма хмеля! Но локоть губернаторский соскочил с края стола, как это часто бывает у неконтролирующих себя в стельку надранных людей, всею тушею Лярвин навалился на стол и моментально уснул, удивительно сразу захрапев протяжными лягушачьими трелями.

- Але! Ты чего молчишь, капитан, - теребила трубка, - хоть кашляни в ответ!

-Какой Веня? - туго соображал милиционер. И вдруг дошло, доехало, прорезало оперативную память - Венька! Блин вареный! Венька! Ты чего живой?

- А че мне,-бурчал плоский динамик, - поддали малехо, да ничего выдрался кое-как, главно - материал сбросить успел, пацанов жаль - всех, паразиты, уложили.

- Знаю, видел, зрел твое искусство, пока не вырубилось оно, - и добавил отстраннено, почти металлически - хорошая шабашка тебе перепала.

Ничего, веселая, спасибочки Евсееву, надоумил.

Евсеев, при чем здесь Евсеев, задумался Смоковницын, Евсеев к операции не имел никакого отношения.

-Алеушки! Веня, подробнее мне пожалуйста выложи про Евсеева, как он тебя достал? Что говорил? Он был-то в засаде сам?

- Да хрен его знает, Петя, кто там был, кто нет, я что всех видел, менты по кустам засели, а я с деревца поливал. Мне вообще -то недосуг, капитан, лясы оттачивать. Я ж говорю - в дерьмо вляпался, не вылезти, за мной опричники скачут и, скорее всего, по спутнику разговор наш с тобою просекают. Так что, брат, я тебя отчасти то ж подставляю. Заглох я, меня бы достать отсюда каким-нибудь макаром, а то сгнию юным, жизни не видевшим. А?

Петр возбужденно зашагал по просторной зале, нужного решения не находилось, стрингер сбивчиво ему наговаривал, как его обнаружить, но Петр понимал - поздно.

Все, что бы он не предпринял, его обойдут, опередят, венино спасение только в быстром перемещении, что, понятно, позволить тот себе не мог. Пешему в третьем тысячелетии далеко не убежать.

Пока он вышагивал решение, губернатор перестал смачно храпеть, поднял голову и совершенно прозрачными, чистыми, как слеза девственницы, глазами вопросительно уставился на Саврасыча. Очевидно, взгляд патрона был понятен охраннику, потому что такой же беззвучный последовал ответ - снова разведенные в стороны толстые руки. Жест, вероятно, им уважаемый.

-Петя, Петенька...- торопил стрингер издалека, - поскорее, говори чего-нибудь, у меня ж и батарея на издохе...

- Двигай в лес, - это все что нашлось сказать у Смоковницына, - беги куда-нибудь. Найди телефон другой, лучше проводной, они в деревнях кое-где остались, звони по известному номеру, понял, да? Коль не понял намекаю, там - крокодилы, псы, шакалы... Ну?

- Петя, чо они-то ко мне прицепились? Я ж не фига не знаю, пленка исчезла, только камера пустая, кто затеял эту ерундень вовсе не в курсах...

- Ты куда звонить понял?

- Да вроде...

- Все. Счастливо. Пока дебила работает я тебе почту скину с руководством... Але?

Похоже, что не скину, решил Смоковницын. Сигнал прервался, характерно хрюкнув, и вежливо проникновенный, а на некоторых растянутых гласных даже сладострастный, женский голосок продекламировал, что абонент временно отключен или находится вне зоны...

Слава богу, что вне зоны, пронеслось у Смоковницына, а то она по нас уже не плачет, а горючими слезами заливается. И тут капитан обнаружил вполне ровно стоящего, равномерно затягивающегося трубкой совершенно трезвого полковника Лярвина.

- Вы господин губернатор, хороший актер, - не выдавая своего изумления произнес Петр.

- Не будем, - сказал Лярвин, - объясните лучше нам, кто вы?

Теперь Петр изумление не стал скрывать. Он даже несколько его приукрасил, поднял больше, чем надо брови, завращал непонятливо глазами и скривил губы в усмешке недоумка.

- Я думал, Игорь Парисыч, вы меня должны знать...

Губернатору наигранная поза собеседника очень не понравилась. Он сверкнул холодно черными зрачками, вздыбилась грудь, но сдержался, не дал волю гневу. А Смоковницын попробовал на вкус содержимое бутылки.

- Вода, - сказал он, - настоящая вода!

- Да, - подтвердили ему, - кипяченая.

- Полковник, вы на диете? Очищаете кишечник? К чему тогда вся комедь? Или все же пьянеете от водопроводной воды? Я в таком случае завидую вам, полковник.

-Бросьте дурить, капитан! Мне угодно знать, какая сука послала тебя сюда. Что ты собрался здесь вынюхивать, кому докладывать?

Ах, вон оно что, разозлился Смоковницын, ну держись правитель! И выпалил одним махом:

- Я обвиняю вас, губернатор, в убийстве федерального инспектора Ивана Исаевича Полтинного! И на это имею соответствующие доказательства. От вас жду соответствующих объяснений.

И губернатор, и туповатый охранник зашлись в хохоте.

- Сейчас, - уже надуманно давясь смехом, произнес Лярвин, - сейчас, капитан, будут тебе объяснения!

Он бухнулся в старинное шикарное кресло-качалку с круглыми подлокотниками, а Саврасычу дал знак. Тот навел на Петра внушительного размера пистолет с дулом невероятного калибра.

- Отечественная разработка, - пояснил не без гордости Павел, сумасшедший калибр, безумные пули. Слона разрывает на куски, человека в окрошку. Так что не дергайся, Петь, разберемся с миром.

По виду Саврасыча, по его излишней напыщенности, комичной расторопности в выполнении приказа, Петр понял, что бывший коллега все же сомневается в справедливости своих действий, отсюда и хвастовство новым оружием. Какая к лешему разница, что там за пули. А демонстрация силы есть компенсация собственной неполноценности, вспомнил Петр фразу институтского преподавателя психологии.

И еще припомнил - в любой, самой напряженной ситуации, необходимо отстаивать инициативу, не давать визави собой командовать - моральный успех обеспечивает успешный выход из конфликта. За годы службы он не раз убеждался в справедливости психологических установок. Поэтому продолжил атаку.

- Потрудитесь припомнить, господин губернатор, где вы находились вчерашней ночью?

Полковник ухмыльнулся. Милиционер решил, что услышит сейчас что-то вроде "вопросы здесь теперь задаю я..." или " Давай-ка Саврасыч пусти ему зарядом по яйцам...", но хозяин игриво ответил:

- Тут и находился, вот в этом кресле находился.

- Прекрасно, - решил Смоковницын, - просто прекрасно. Его долгая оперативная практика утверждала однозначно, если после решительной угрозы, объект все же вступает в разговор, а тем более дает членораздельный ответ, неважно правдивый или лживый, главное - отвечает, не все, ой, далеко не все потеряно, потому что наступление противника на грани срыва, он поддался на беседу, а значит угроза его не столь решительна, насколько заявлена. Но все же необходимо быть осторожным, предельно осторожным.

- Вам полковник известна марка коньяка "Вайнах"? - настойчиво продолжал Смоковницын допрос под дулом пистолета.

- Ну...- коротко сказал собеседник.

- Хорошо, что известна, - опер даже позволил сделать себе шаг в сторону, желая уйти от оси прямого выстрела, но Саврасыч не отпускал его с мушки. - тогда, мой дорогой губернатор, припомните, где и когда, а особенно с кем вы употребляли этот напиток?

- Нет, он издевается! - Лярвин выскочил из кресла, - давай кончать этого пидара таежного. Я с Чечни ненавижу вашу тупую мерзкую контору, а ты он вплотную подошел к Петру, глянул ему прямо в глаза, - ты служитель дерьма! Для чего тебе мои ответы, вы давно решили там, у себя в комитете, загнать решили меня! Зачем сюда пришел, издеваться? Продажная сука! Кончай его, Саврасыч!

А это уже может быть реально, решил Смоковницын, нельзя терять темп беседы, пока говорим не пристрелят.

- Ошибаетесь, - не быстро, но ритмично, стараясь попасть в такт полковничьей речи, произнес он. Главное поддерживать постоянный ритм разговора, не давать времени на усиление агрессии. - ошибаетесь. Я не связан с ФСБ, скорее напротив, как и вы чужд этой службе.

- Ой ли, - блеснул черным зрачком собеседник, - тебя послали прозондировать обстановку, обнюхать атмосферу, когда брать меня лучше. Кто звонил? Начальник? Или прямо из Кремля? Что за крокодилы, ежи... или что там еще?

Смоковницын искренне расмеялся. Пришось коротко рассказать про Веню.

- А животные, животными мы в Чечне кодировали в телефонах имена абонентов. Все местные - шакалы, армейские - псы, наши, ментовские крокодилы. И по номерам, у меня был номер - "крокодил - 17". Вы должны знать, сами там были.

- Ерундень какая, угрюмо сказал полковник, - ничего подобного не делали, звонили, как обычно. Там и связи нет нигде. Не прозвонишь особо.

- Это верно, - согласился Петр, - связь, конечно, паршивая, все больше по рациям или по спутнику. Но в последней командировке уже поставили кое-где станции, так что появилась необходимость скрывать номера, мало ли к кому трубка попадет.

Игорь Парисович глядел на гостя неодобрительно и сердито. Последний понимал, что нельзя допускать больших пауз в разговоре, необходимо педалировать положение, терпеливо и последовательно склонять противоположную сторону к своему мнению. Но как назло мысли спутались, вдруг возникшая в голове спасительная фраза так и провисла где-то на переферии мозга незаконченной, драгоценные секунды бесстыдно ускользали прочь, а Петр вновь превращался в ничем незащищенного подопытного кролика.

- Ты ж мене проясни, - вопросил иронически губернатор, - ты ж мене разубеди в следующем моменте. Коль ты, парень, не стукач энкэвэдэшный, то че же не испугался прослушки? Ась?

Павлик предупредил тебя, что все здесь пронюхано и прослушано. Все твои секреты, тайны следствия и прочий арсенал - все было б известно там, - он задрал зрачки к потолку, - ни один следак не стал бы допрашивать в таких условиях, ведь так?

А ты - ноль внимания, и, как говорится, фунт презрения. Значит, ты из тех, коль не смутил тебя момент такой, или знал стопроцентно, что фуфло это все, что нет наблюдения, что то же подтверждает факт - перед нами счастливый представитель службы безопасности, или скорее, несчастливый...

- Не паясничайте, полковник, - Петру порядочно надоело находится под дулом гиганта Саврасыча, и он внутри себя решил, ай, будь что будет, иль пан, иль пропал, двум смертям не бывать, а мимо одной не проедешь.

- Не паясничайте! Вы вольны думать, как вам угодно, я не собираюсь перед вами оправдываться. Я делаю свое дело, мне важно получить с вас показания, чтобы продолжить следствие, вы же тут в игрушки играете, пьяным прикинулись, ну для чего это вам? Ну-ка, рассказываете, как было дело? - он даже прикрикнул ненароком, получилось резко, визгливо, но ничего сработало, Саврасыч даже присел от неожиданности.

"Лишь бы не пальнул",- пронеслось в голове у Смоковницына. И он экспрессивно продолжил:

- Если вам есть, что скрывать, то вы постараетесь от меня немедленно избавится, впрочем, я это знал, когда направлялся к вам. Если вы не замешены в убийстве, то объяснитесь, почему на бутылке "Вайнаха" оказались отпечатки ваших пальцев? Вы пили с Крохобором вчера ночью? Отвечайте, пили!

Губернатор изменился и не только в лице, он пригнулся, стал меньше, на спине образовалось нечто, подобное горбу, но уродство это не было уродством маленького беспомощного человечка, согнутого под бременем жизненных обстоятельств, а напротив вся фигура его была целеустремленна, походила на сжатую пружину, на готовность спортсмена выскочить со старта после выстрела сигнального пистолета.

Это была группировка мышц и членов перед прыжком вперед, это была напряженность волчьего тела перед атакой добычи. Петр понял, что переборщил, но было поздно. Ответ последовал незамедлительно.

Лярвин выхватил оружие у своего охранника и разогнувшись в молниеносном скачке оказался прямо перед милиционером, сунул громадное дуло к носу, схватил скользкими, но цепкими пальцами за шею, затряс как погремушку.

- Не сметь! - заорал он в безразмерном бешенстве, - не смей... со мной в таком тоне! Я не верю тебе, что ты чист! Ты заодно с поганой шайкой! Вы все в заговоре против меня...Вы все меня подставляете. Вам крови моей надо, крови... Вампиры!

Он тяжело дышал, разбрызгивал слюну, на губах появилась прозрачная пенная слойка, тело полковника нервно пульсировало, он то раздувался, словно старая жаба, то сдувался как лопнутый шар, лицо было влажным. Петр сменил тактику.

- Я не хотел обижать вас, простите. Давайте, вместе попробуем разобраться, что происходит. Вы не меньше, чем я, заинтересованы в быстром и правильном расследовании, значит, должны рассказать о своих отношениях с Полтинным и... - Петр замолк на пару секунд, выдерживая наблюдательную паузу, стараясь следить за изменениями в облике своего визави, вроде, ничего, успокаивается и тогда милиционер рискнул, швырнул еще одну карту, и об отношениях с Еленой Симон...

На всякий случай Петр попрощался с белым светом, солнечным миром, и несколько, насколько это было возможно в его положении, отстранился назад. Ответом мог служить и точный выстрел, и точный удар в печень.

Ничего не произошло.

Вместо ожидаемого капитаном нового витка агрессии, губернатор осклабился, обмяк, рука с пистолетом безвольно повисла, он вновь плюхнулся в глубокое кресло и пустой взгляд его без всякого выражения застыл. Петр даже слегка покосился в угол, куда вяло глядел подозреваемый, но там была лишь дурацкая безвкусная ваза с пластмассовыми цветами.

Довольно долго обстановка не менялась. Губернатор, казалось забыл о существовании собеседника, он беззвучно сидел в кресле, словно дремал с открытыми глазами, мимика застыла. Саврасыч продолжал мирно охранять вход, закрывая дверной проем гигантской тушей, только глазами шарил по по зале и иногда сталкивался взглядом со Смоковницыным.

Петру мнилось, что он вроде и оправдывается, мол, прости, старина, сам пнимаешь - дружба дружбой, а сытый голодному в рот не смотрит.

Беззвучное прощение, однако, не гарантировало безопасности, Смоковницын был уверен, что Саврасыч в любой момент, если и не с легкой душой, то, перекрестившись, довольно спокойно пустит свою замечательную разрывную пулю ему в грудь.

Наконец Лярвин вышел из комы.

- Почему ты не был на трассе, офицер? - спросил он. - почему не погиб вместе с товарищами?

- Так распорядился Голованный. Я должен был осуществлять охрану Симон по ее прибытию в Янск.- доложил Смоковницын. Он, будто бы чувствовал, что губернатор спросит именно об этом.

- Угу, - произнес Лярвин, - угу... Мы и полагали, что опасность главная именно в городе, именно здесь. Значит ты, офицер, должен был работать на месте?

- Да. Но убили Полтинного, Голованный сошел с ума, вместо него появился странный Маргел Юросович, я отстранен от ведения дела и действую незаконно. - почему-то Смоковницын вдруг пустился в откровенности, почему сам не понимал. Все-таки пережитой стресс сказывается, решил он. Надо меньше болтать, не след раскрывать все карты, но вместо того, чтоб замолчать вдруг выпалил снова:

- По информационным каналам сообщили, что ребята охотились на Коленвала, но такой задачи не было. Поиск банды - легенда, которую кто-то принял за чистую монету. Они осуществляли прикрытие. Голованный не доверял федералам, парни обеспечивали дополнительный щит. А говорят о засадах...

А они ведь скрывались от сопровождения и должны были незаметно следовать сзади. Кстати, майор Евсеев, коль вам интересно, вызвал на место расстрела профессионального оператора, именно под легендой поимки банды Коленвала.

С его камеры и прошла трансляция по центральному каналу. Этот оператор мне и звонил только что. За ним организованна погоня. Вот так, полковник. А вы мне тут театр юного зрителя устроили, то пьяным прикидываетесь, до дулом тыкаете...

Лярвин молча пилил Смоковницына черным пристальным взглядом.

- Так ты наш, офицер?

- Я ничей, господин губернатор,- спокойно ответил милиционер, - мне важно установить, что произошло вчерашней ночью, вычислить преступников и поймать их. Я обязан это сделать, это мой долг.

-Фу-фу, какой романтизм! Вы идеалист, товарищ мент, неужели такие сохранились? Или у вас в управе парк юркского периода? Просто динозавр какой-то, а, Саврасыч?

- Да он всегда был таким, шеф, я ж Петьку давно знаю, прямой как нож, только одно - факты, факты, факты. Я ж ему еще лет пять назад гворил, факты в нашей любимой стране штука не упрямая, а очень податливая, как подашь их, так и будет.

Но он же упертый, что черт. Только благодаря Голованному и держался. На него ж стоко всякого дерьма вылили еще при старом руководстве. Он же всю подноготную собрал про прежнюю власть. Мы-то чем их мочили на выборах? Петькиным компроматом!

А он ни копейки за то не получил. Меня вы хоть сюда-то пристроили, а то б по-прежнему полуголодным с семьей мыкался, а он так и торчит - перст в пустыне. Я ж ему тогда советовал - иди, требуй деньгу, а он - нет, я деньги за службу получаю, а не за доносы. А если информация делу поможет, так тому и быть, не поможет, гврит, значит, уволят меня по собственному желанию руководства. Не думаю, чтоб Петька скурвился, не думаю, зря вы его подозреваете...

- Ладно, - решительно выкрикнул Лярвин, - пусть так! Капитан, вы ответите сейчас на мои вопросы, а я отвечу на ваши. Согласен? Ну, молодцом. Только сразу предупреждаю, что ничего не знаю ни о какой бутылке с коньяком. Сам подумай, надо ли мне было б переться на набержную, что бы распивать с Полтинным коньяк. Коль уж приперло б, так посидели бы где-нибудь на дачке...

Короткие злые очереди, внезапно раздавшиеся за окнами, не дали губернатору довести мысль до конца. Во дворе гулко застучали солдатские ботинки, разнеслись резкие окрики, где-то шваркнула оконная рама, послышались звуки осыпающегося кирпича.

В дверь вломился высокий охранник с алым пятном на белой полотнянной рубахе. Он успел прохрипеть "спецназ... сюда..." и рухнул лицом на пол; из твердой, будто отлитой из бронзы шеи, быстро струилась теплая кровь.

-Извини, Петя, - буркнул в самое ухо Саврасыч.

"Да ничего",- хотел ответить милиционер, понимая извинение так, что охранник и начальник будут сейчас серьезно заняты и не смогут уделить ему много времени, но не успел - Саврасыч с размаху шарахнул ему по переносице блестящей рукояткой мощнокалиберного пистолета и Петр полетел далеко-далеко, к нему пришло наконец душевное равновесие и он ощутил неестественное тепло разлитое по всему телу, словно его окунули в ванну с парным молоком.

ФАЙЛ ПОСЛЕДНИЙ. МОСКВА. КРЕМЛЬ.

Он гневался.

В нем бурлило неистовое возмущение, кулаки самопроизвольно сжимались и разжимались, будто б он готовился к серьезному спарингу. От горестного чувства несправедливости в груди застыл большой холодный ком, который никак не хотел таять, а только разростался, становился все больше, тяжелее; и от того, что не высказать никому щемящую душу обиду, хотелось уже не выть, а жалостливо пищать на крепко сбитую полногрудую Луну, что лыбилась зеленой наглой маслиной, чуть в стороне от Кутафьей башни.

Он стоял одинокий у большого окна, как маленький обиженный мальчик герой слезливой рождественской истории. Его слову повиновались армии, рукопожатиями с ним обменивались выдающиеся люди современности, имя его сотни раз в день упоминали мировые средства информации, но сейчас от бессилья и унижения его переполнял гнев.

И хуже всего то , что он не знал, как дать волю гневу своему. В самом деле, ну не мутузить же охранника, размерами раз в несколько и шире, и выше его. Как заклятие он выкрикнул в очередной раз:

- Сапаров!

- Да, - был короткий ответ.

- Сапаров, выпусти, выпусти, умоляю тебя! Я домой хочу, не могу я больше здесь...

- Не велено!

- Ты понимаешь, елки-палки, что говоришь? Я устал, я кушать хочу, выпусти!

Молчание.

- Сапаров, я тебя на повышение отправлю, будешь какой-нибудь дивизией командовать...

- Я не хочу дивизией командовать.

- Ну чем хочешь командовать, тем и будешь! Выпусти!

- Не имею права.

- Да ты человек, или нет, я здесь с голода подохну...

- Не имею права, господин президент. Рабочий день у вас до шести часов. Еще рано. Вам работать приказано, а вы меня мучаете. Охота вам каждый день ныть мне на нервах?

Президент расторопно забегал из угла в угол.

- Дурной человек, дурной человек, - причитал он себе под нос, - я казнить его велю, четвертовать, восьмитертовать! Что же это такое! Чистое рабство, тоталитаризм! Я целый день в поту работал, работал, работал! Трудился не покладая рук. Премьер-министр заходил? Заходил! Мы очень мило побеседовали о реструктуризации... Министр обороны был, опять денег просил, из культуры заходили, то же чего-то разговаривал, уж не помню чего...

А потом, после обеда - спины не разгибал, все подписывал, подписывал, подписывал. А ты ничего не делаешь - прокричал он вдруг охраннику, - стоишь как пень! Сволочь!

- Не оскорбляйте, - привычно ответил охранник, - я при исполнении, нельзя меня оскорблять.

- Ишь ты! Какая фифа! - завопил президент, - тебе надо мной издеваться можно, а я уж и слова не скажи!

- Я не издеваюсь, я выполняю распоряжение, вами, кстати сказать, подписанное - до восемьнадцати ноль-ноль никто не покидает территорию Кремля! А при вводе чрезвычайного положения никто не покидает рабочего места без особого на то распоряжения. А вы объявили вчера чрезвычайное положение.

- Я ж его не для себя объявлял, я его для других объявлял...

- Закон распространяется на всех и обратной силы не имеет, -повторил заученно охранник.

- Хорошо, я ошибся, я был пьян, болен, меня заставили, наконец!

Молчание.

- Я верну распоряжение на доработку в Совет Федераций...

Молчание.

- А чрезвычайное положение отменю! Хочешь? Прям здесь и отменю. Вот - я отменяю чрезвычайное положение... - он сделал широкий жест рукой.

Ответом было прежнее молчание, кроме того Сапаров презрительно фыркнул и отвернулся к стене.

Президент вдруг подскочил на месте, как юный заяц, истошно и противно закричал "банзай" и, согнувшись напополам, вроде конькобежца, помчался с дикой скоростью на охранника, и изо всех сил пнул его небольшой головой в живот. Но тот даже не пошевелился. Президент в отчаянии сполз на пол и тихо застонал от собственного бессилия. Вдруг его осенило.

- Говоришь, что до особого распоряжения? А особое распоряжение по закону принимает только президент, без утверждения Советом Федераций и Думой, только я принимаю ОСОБЫЕ распоряжения, понял, чурка?

Сапаров совершал напряженный мыслительный процесс, о том выразительно свидетельствовала его сосредоточенная физиономия, но по-прежнему молчал.

- Вот, - продолжал президент, - я сажусь, пишу указ, вот я пишу: "Особое распоряжение..." дальше - распоряжаюсь установить для президента Российской Федерации свободный вход-выход из своего кабинета на неопределенный срок. Так. Подпись - президент Российской Федерации...

- Опяд за звое?- раздался в полушаге скрипучий кавказский голос.

Писавший поднял голову, глаза были грустные, он уже понял, что снова ничего не выйдет. Так и есть. Перед ним находился премьер-министр, хитрая бестия, как только умудрился прошмыгнуть тихой сапой в кабинет. Ведь ни шороха, ни звука!

- Озобый разпоряжений, - прочитал премьер-министр записку, - нед, никуда не годидся.

И разорвал бумажку.

- Господин премьер-министр, поменяйте меня на этом посту, - взмолился Сапаров. - сил моих нет. Каждый день стонет и канючит. Ну что это за служба? Пошлите на кухню назад, там поварихи добрые...

- Заткниз! - премьер был короток и весьма зол, обращаясь к президенту грубо добавил, - по тебе, я гляжу, карцер плачед. Додергаешься ты у наз. Ты - президенд! Президенд - это звучид гордо! А ведешь себя как баб слабый!

Президент решил не сдаваться и придумал уже целую речь в свою защиту, но не успел произнести ни одного слова. В кабинет потянулись первые лица державы, полной обоймой закатилось федеральное правительство, министерский комплект втиснулся, утомленно перебрасываясь унылыми фразами, и спикеры парламентских палат со своими выводками - лидерами фракций - осторожно пробрались.

- Эт-то вы чего, - изумился президент, - эт-то вы куда все? Ну-ка давайте назад все! Чего на ночь глядя врываетесь.

- Уймиз, - тихо приказал премьер, - будет расширенный правительственный совещаний!

- Какое совещание, вы чего с ума сошли, через час хоккейная трансляция, я ж болеть хочу!

- Ды никогда не выздравишь, я тебе обещаю, молчи смирно!

Устало поигрывая мускулами к ним подошли холеные силовики.

- Надо! Господин президент, надо! - коротко объявил директор ФСБ.

- Мы должны политический бомонд ввести в курс дела. Объяснить ситуацию, - более человечно пояснил министр обороны.

Политики тем временем рассаживались по местам. Никто особо не обращал внимания на холодную перепалку лидеров.

- Я выступлю с заявлением, - сообщил главный разведчик,- в общих чертах обрисую, что происходит, потом совместно примем пакет документов, чтобы наутро его провели в парламенте. Другого выхода у нас нет. Иначе западные пижоны снова начнут вопить об общечеловеческих ценностях и демократических нормах...

- Не, ну я так не играю, - заскулил президент, - я два дня дома не был, я кушать хочу...

- Менше надо с бабами крудидся, драхальщик!

- Тихо, тихо, Джохар! - усмехнулся фсбэшник, - не стоит выдавать все наши маленькие тайны, хотя я согласен у них это неплохо получалось.

- Ты чего? Серьёзно?..Ты чего следил за мной с Ленкой? Ты может записывал всё? А-а-а-а!!!

Президент вскочил с кресла и даже занес руку, чтобы по-восточному хитро вмазать коллеге под челюсть, не вышло - премьер и министр обороны скрутили его и шипя, будто змеи, усадили обратно.

-Сидед! - приструнил его премьер, - не рыпайся, мышонок. Разберешься потом, как мужчина с мужчиной, а сейчас не время истерики закатывать.

- Да-да - добавил оборонщик, - мы не для того собрались, чтобы твои шуры-муры расследовать. Отечество, черт его возьми, в опасности!

- Все, хорош, - прервал их директор разведки, - люди ждут.

Он громко прокашлялся, больше для того, чтобы все присутствующие обратили на него внимание, разложил перед собою кипу бумаг и зычно объявил о начале заседания.

Министры заинтересованно поглядывали в сторону президиума, члены парламента обратились в слух, премьер бросал на президента взгляды, полные презрения, а сам президент кисло жевал бутерброд с темной краковской колбасой, который ему презентовал, смилоствившись, министр обороны.

Бутерброд был не первой свежести, отрезок белого батона подсох, и президент кушал его без аппетита, тщательно прожевывая каждый кусок.

- Вот что мы имеем, - сказал директор ФСБ, совершая черным "паркером" дирижерские движения, - вот что мы имеем...

Директор задумался, "паркер" на какое-то время повис в воздухе, но спустя секунду вновь пришел в движение.

- Вот что мы имеем, - повторил выступающий в третий раз и аудитория зашевелила задами.

- Отчизна в опасности, - наконец съехал с мертвой точки разведчик, но снова замолчал.

- Ну, быштрей, - прошамкал президент, прожевывая застывшую колбасу, - я ж, елки-палки, на хоккей опоздаю... - и состроил рожу премьеру, который вновь неодобрительно сверкал на него острыми кавказкими очами.

Министр спорта, ощущавший себя в кабинете совершенно лишним, так как абсолютно не разбирался ни в политике, ни в экономике, а попал сюда из-за боязни быть смещенным министром трудовой занятости, быстренько набрал телефон федерации хоккея и забубнил осторожно в трубку:

- Барханыч, але, Барханыч, перенеси матч... да, перенеси его, ну, на час-полтора сдвинь... Придумай что-нибудь. Вызови милицию, пусть стадион шмонают на предмет взрывчатки, скажи, звонок был, потом уладим. Давай, Барханыч, действуй, не начинай до особого распоряжения.

- Я попрошу угомониться зал, - строго заявил фсбэшник, обвел присутствующих морозным лунным взглядом, те прижухли.

- Вот так значит, господа, - продолжил он после изучения собравшихся, мы имеем, что имеем. Положение сложное, но принимаются все меры. Все возможные меры. Других мер принять нельзя. Других мер просто нет. Оттого тревожно на нашей душе. Сможет ли выстоять российская юная демократия, спрашиваю я? И отвечаю - да, конечно, сможет. Но для этого мы должны принять все возможные меры. Мы их принимаем. А это что значит, товарищи? Это значит, что мы на верном пути, господа. Другого пути мы не имеем и иметь никогда не будем. Мы готовы противопоставить любому чрезвычайному положению нашу чрезвычайную готовность. Меня часто спрашивают, а есть ли для этого порох в пороховицах, я отвечаю..

- В пороховницах. - поправил министр обороны.

- Что? - не понял выступающий.

- Я говорю, в пороховницах, в по-ро-хов- Ницах!

- В НИЦАХ? - изумился директор, - в каких Ницах?

Министр отвернулся, но фсбэшник смерил его долгим мертвенным взглядом.

- Вот вам пожалуйста, - взвизгнул он, - пока я отстаиваю национальные интересы державы, наша армия глядит в сторону Ницы. То есть в сторону Италии. Вот вам предательство на самых высших эшелонах власти.

- Давай к делу, - бросил премьер.

- А вас, господин Дудаев, я попрошу завтра быть у меня с докладом, разошелся выступающий, даже покраснел от гнева.- мы вас для чего поимкормим? Для чего, я спрашиваю, и поим здесь, и кормим здесь, одеваем то ж? Молчишь? А я скажу - что бы твои шакалы с бомбами по Москве не шастали! А они, между тем, никак не угомонятся. Из-за них и стену отгрохали, а итог? Вот доложите мне, какого черта? Какого черта, я спрашиваю, им надо?

- Да будет тебе, - попытался вставить реплику министр обороны, но тут же не обрадовался.

- А с твоим ведомством особый разговор, - вскипятился докладчик, скоро все солдаты друг друга перестреляют, а офицеры перевешаются. Сам не можешь порядок навести, спроси у коллег, неужто не поможем? Отработаем стратегию, выработаем, так сказть, тактику. А не надо, вот не надо умничать только, умничать это мы тута все сумеем, я ведь прав, товарищи?..

Коллектив дружно закивал и заподдакивал. Не вовремя задремавший министр культуры, с перепугу ошибся и глуповато захлопал в ладоши, шикнули - он чуть не умер.

- А у меня концепция завершена, - решил защититься оборонщик, - вот она концепция развития вооруженных сил на предстоящие полвека. - он кивнул на пару листочков с несколькими строчками из крупных букв, - армия удачно сочетает контрактную основу и призывную. Сначала бойцы призываются в действующие войска, проходят обучение, служат, а через двадцать пять лет решают, остаться ли им по контракту служить или вернуться на гражданку уже в совершенстве владея воинскими специальностями. Сейчас мы с министром образования решаем вопросы поступления бойцов в ВУЗы на льготной основе после совершения ими гражданского долга... А тех, кто не отслужит и на порог университета не пускать!

- Сколько лет вы сказали, сколько они у вас будут дрыгаться ? заинтересовался глуховатый министр труда

- Двадцать пять

- Это как при царе-батюшке было, не ново, не ново, хорошо бы новые формы найти, оригинальные...

- Ну можно, например, двадцать шесть с половиной, или двадцать семь. Учиться ведь сейчас есть чему, электроника, суперкомпьютеры и все такое... Но замечу, что все новое, это ведь хорошо забытое старое. Уже нами просчитаны все плюсы и минусы. Главный плюс - мы можем говорить о состоявшейся, наконец, и успешно завершившейся армейской реформе. И еще - в короткие сроки мы доведем наши войска и по количеству, и по состоянию до уровня китайской армии.

- А ты сказал и минусы есть, - подал голос президент.

- Совершенно верно, есть, - министр обороны задумался, мелко шевеля губами, видимо, что-то напряженно про себя просчитывая. - не то, чтоб минусы... Видите ли нам не удается никак сохранить баланс питания и снабжения армии в прежних рамках. Очень жаль, но потребуется увеличение бюджета. Я утром вам докладывал, господин президент.