Школа министров

Сергей сперва не понял.

- Поднимай, если для пользы дела.

- Ну, польза - штука иногда условная. Сперва не хотел поднимать этот вопрос - ради нашей с тобой давней дружбы. А теперь ты, Сергей Павлович, очень даже развязал мне руки.

- Не доходит что-то. Нельзя ли по упрощенной схеме - я ведь человек прямолинейный, не люблю загадок.

- Можно. Мы тут с Карзановым все проработали и пришли к выводу: наше производственное объединение не нуждается в промежуточной инстанции подчинения - имеется в виду главк. Мы можем подчиняться прямо министерству. Для оперативности...

Он выжидательно смотрел на Алтунина: какой эффект произведут слова? Алтунин остался спокоен.

- Ну что ж, — наконец отозвался он. — Если вы созрели для двухзвенного управления, то всеми силами помогу вашему объединению перейти на него. Сейчас на двухзвенное управление переводят целые отрасли - вон автомобилестроение. Но созрело ли ваше объединение для двухзвенной - не совсем уверен. А не уверен - не обгоняй!

Алтунин смотрел на него почти с презрением. Ах, Петр, Петр, откуда подобное коварство? Выходит, Алтунину ставят ультиматум: возьмешь к себе замом - не буду поднимать на коллегии вопрос о переходе на двухзвенную систему; не возьмешь - держись! Останешься ни с чем, и главк твой ликвидируют, если другие директора присоединятся к Скатерщикову: мол, все созрели. Зачем главк? Лишнее звено. И Алтунина - по шапке.

Ему было противно, но все же спросил:

- А если бы я согласился взять тебя?

Скатерщиков как-то криво усмехнулся.

- Не верю - надуешь. Не буду рисковать.

- Теперь вижу: руководствуешься «интересами дела».

Скатерщиков даже не поморщился. Он кипел от негодования и ненависти.

Недостойный разговор. Сергей корил себя: грубо, бестактно. Былая дружба еще не дает права на неофициальность в подобных случаях. Все плохо, плохо... Справедливо говорится, что распущенность в манерах влечет за собой распущенность в принципах.

Алтунин рассчитывал провести в объединении «Самородок» дня три - не больше. А пробыл неделю. Невеселая неделя. Карзанов и Скатерщиков «ушли в себя», на вопросы отвечали односложно. Все просьбы Алтунина выполняли с подчеркнутой готовностью.

Прилетел Еремеев из отраслевого НИИ, крутился волчком: исследования идут полным ходом.

Алтунин съязвил:

- Как там говорил Проперций Младший: тише едешь - дальше будешь? А Помпоний Старший любил, кажется, быструю езду. Я его последователь и ученик. Так вот, Дмитрий Иванович, меня интересует: почему вы столь медленно разворачиваетесь? На словах у вас все получается доказательно, а дела-то нет!

И опять вспышка раздражения: наговорил ученому мужу ворох неприятных слов. Лучше бы уж создал комиссию. Выдержка, выдержка! Опять сорвался... Учись у министра обращению с подчиненными - он никогда голоса не повышает. Спокойно выслушает, взвесит все в уме и так же спокойно, официально потребует быть готовым к докладу такого-то числа. Завидная целенаправленность, широкая эрудиция! Вполне современный руководитель. С таким работать не всегда легко, но приятно. А ты, Алтунин, за последнее время что-то часто стал входить в раж: шпильки, подковырки, а то и на крик срываешься. Будто вокруг пожар бушует. Скорее, скорее! Пошевеливайтесь, проявляете оперативность... Готов за других сам все делать, только бы крутилось колесо. Осатанел. Требуешь инициативы, а ежели кто-то, проявляя ее, делает ошибки, — взвинчиваешься. Министр-то к инициативе, даже ошибочной, относится доброжелательно. Учитывает, что человек, активно проявляющий себя, ошибается чаще, чем тот, кто безынициативен...

Угрюмо обследовал Алтунин положение дел в «Самородке». Здесь он знал все и всех. Не хотелось верить, что, после того как передал объединение Скатерщикову, оно, по сути дела, ни на шаг не продвинулось вперед. А ведь только один Карзанов, с его быстрым и гибким мышлением, предлагал столько новшеств! Но Скатерщиков мягко гасил инициативу. Сперва Андрей Дмитриевич возмущался, бушевал, а потом завял, смирился. Понял: Скатерщикова не переделаешь, плетью обуха не перешибешь. С шуточками-прибауточками Петенька подмял творца, ученого, сковал его по рукам и ногам, обезволил. Встряхнуть бы Андрея Дмитриевича...

Конечно же, Карзанов меньше всего повинен в замораживании перестройки. Заморозил все Петр. А спрос за все в первую голову с Алтунина: затеял - отвечай! Заказчики, прознав о переходе объединения на «холодную» продукцию, прямо-таки висят на телефонах: подавай быстрее! Нужно прокладывать самый длинный в Сибири туннель. Вечная мерзлота замучила...

А в специализированном объединении «Самородок» - сон разума. Тут, пожалуй, взвинтишься. Даже к угрозам перейдешь. Но Петеньку не застращаешь. Его только что наградили за добросовестную работу.

Издали она в самом деле казалась добросовестной. Сам Алтунин хлопотал за Петра. Но этого Скатерщикову не скажешь, этим не попрекнешь! Да и не надо.

Сергей с головой ушел в издавна привычное дело - в изучение конструкторских и прикладных исследовательских работ. Тут уже кое-что проклюнулось. Уверенно отбирал лучшие варианты. Проверил, сочетаются ли проектные работы с плановыми, есть ли расчеты на требуемый горизонт времени. Всю неделю воевал с людьми и бумагами.

Следовало отдать должное Карзанову: он удачно определил состав персонала, который приступил к разработке технических условий, проекта и графиков на выполнение проектных работ. Но сквозь этот «магический кристалл» очень смутно еще просматривались контуры нового производства.

Извиняться перед Карзановым за свою резкость при первой встрече Сергей не стал. Управление научно-техническим развитием подотрасли требует определенной жесткости. Можете обижаться. Можете жаловаться.

Алтунин был на своем заводе, но многое показалось ему здесь чуждым. За каких-нибудь два года Скатерщикову удалось убить в людях интерес к дерзаниям, к новшествам, ввести все в рамки буднично исполняемой работы. Правда, тут не было срывов плана, не было штурмовщины. Тишь да гладь! Исчезли неформальные отношения между людьми, остались одни формальные. Энтузиазм стал считаться чуть ли не пороком. Энтузиасты нарушают плавность процесса, заставляют тратиться на перестройку, на реконструкцию...

Унылый прагматизм, который выдается за практичность, узкая, ограниченная деловитость, стремление к стабильности, устойчивости. Пошловатые Петенькины афоризмы: «Зачем нам думать? Пусть начальство думает - оно газеты читает»; «Чем выше начальник, тем ниже должна быть его компетентность - компетентный будет мешать на каждом шагу»; «Завод должен быть не организмом, а механизмом»; «Завод не детский сад, чтоб заниматься воспитанием, у него иное назначение - выпуск продукции».

Скатерщиков скептически относится к общественному мнению. Он за голую авторитарность, хотя не любит, когда авторитарность проявляется по отношению и нему самому.

В одной из бесед с ним Алтунин посетовал на недостаток гласности при должностных перемещениях руководителей - коллективу, мол, не всегда объясняют, за что сняли того или иного начальника, высказал свои соображения о том, что не худо бы руководителям производственных объединений да и руководящим работникам министерства отчитываться непосредственно перед рабочими, а вместе с тем пора бы внести и выборность на некоторые руководящие должности.

Скатерщиков в ужасе зажал ладонями уши.

- Я ничего не слышал. Не вздумай еще кому-нибудь сказать. Кощунство какое-то! Партизанщина...

Скатерщиков не мог себе представить, как это он - генеральный директор - пойдет в клуб отчитываться перед рабочими?!

Завязался спор.

- Вот ты говоришь о выборности. А вдруг не выберут того, кого нужно? — напирал Скатерщиков.

- Не выберут, значит, недостоин. Неужто, скажем, рабочая бригада выберет бригадиром худшего, а не лучшего из своей среды? — отвечал Алтунин. — Почему ты стараешься сразу же погасить любую живую мысль?

Скатерщиков опасливо поносился на него.

- Лучше бы ты не задавался такими мыслями. Говоришь вроде бы предположительно, но твои предположения очень уж часто стали сбываться. Не скликай чертей. Суеверный я.

В чертей он, разумеется, не верил. Верил в другое: раз Алтунин заговорил, значит, где-то что-то вынашивается, осмысливается. Опять начнется ломка, масса беспокойств. Алтунин с его извечной неугомонностью и одержимостью действовал на психику. Бог ты мой, как только с ним живет Кира?!

- Открой мне свою тайну, Алтунин, — заговорил Петр вкрадчивым голосом, — ты, по моим наблюдениям, всегда делаешь все мыслимое и немыслимое, чтоб подорвать свой авторитет, испортить со всеми отношения, вызвать неприязнь окружающих, загородить себе дорогу. И почему-то словно бы шутя это оборачивается в твою пользу: получаешь все более и более высокие должности.

Что мог ответить Сергей? Он только усмехнулся.

Но Петенька настаивал. Пришлось объяснить:

- Помнишь сказку про Иванушку-дурачка? Его бросили в котел с кипящим молоком, а из котла этот Иванушка вышел с новым должностным окладом в звании Иван-царевича. Так вот и я. Правда, в этот самый котел с кипящим молоком лезу всегда сам, без всякой надежды выбраться оттуда. И получится ли из меня Иван-царевич, тоже не уверен... Да не все ли равно? Кто-то ведь должен лезть...

Мы живем сразу как бы в трех временных измерениях. Самое короткое из них - наше сегодня. Самое необъятное - наши надежды. мечты, расчеты и упования - то, ради чего существуем в настоящем, ради чего разгребаем ворох мелочей, неурядиц, преодолеваем непонимание окружающих; собственно, и живем-то мы не ради настоящего, а ради некоего грядущего, до которого - увы! — не каждому суждено добраться. И, наконец, есть третье временное измерение - боль наша и радость в прошлом, которое всегда проступает как бы сквозь туман. В общем-то такого прошлого, каким оно нам представляется, в действительности не было никогда. Это опять же только наша мечта. Мечта о прошлом, о тех днях, когда были мы молоды и когда удары жизни казались не такими уж чувствительными.

Сибирь для Алтунина была его прошлым. Она навсегда осталась в ореоле романтики, в мареве несбыточного, ушедшего безвозвратно. Этого больше не будет, не будет... В прошлом все выглядит особенным. И если будущее мы любим рассудком, то прошлое - в нашем сердце...

И теперь, находясь в своей любимой Сибири, ради которой готов был трудиться день и ночь, Алтунин очень остро переживал свое физическое прикосновение к ней. Вон она, тайга, — без конца и края... Сколько там чудес! То чудеса Сергеевой юности, упрятанные в густые пихтовые урманы, в непролазные высокие заросли вейника. Каждая лиственница, каждый кедр - старые знакомые. Алтунин до сих пор помнит отдельные деревья, мимо которых когда-то проходил или проплывал по реке на легкой байдарке.

Уйти бы в леса, лежать на толстом моховом ковре, смотреть в блеклую синеву неба, бездумно класть в рот оранжево-желтые ягоды морошки... Огромные шары соцветий медвежьей пучки, синие кисти шпорника лезут в нос, сонно жужжат пчелы,.. А сколько черной смородины!..

Босой мальчуган Сережка Алтуня знал замечательные малинники на гарях. Можно было целый день идти по лесной гари, сплошь покрытой малиной, и нет ей конца. Тут все безгранично, бесконечно, и все манит к себе.

Тут и пожары особенные, не такие, как повсюду. Случаются «низовые», когда огонь ползет по земле, выжигая траву и не трогая деревья. Бывают и «верховые» - страшное бедствие! Будто эскадроны пылающих всадников перемахивают с одной кроны на другую, пока не превратят тайгу в сплошное море огня. Волны темного дыма неделями нависают над городом, и все живое охватывает паника. Только ребятишки, словно дикари, пританцовывают от восторга: «Огонь, огонь!..» В детстве он почему-то действует на воображение притягательно. Яростная, неукротимая стихия, к которой хочется приобщиться, стать ею!

Когда случался в тайге пожар, лоси, красные лисицы и другое зверье появлялись на проспектах города, жались к людям. Особенно много было бурундуков и летяг. Сережка Алтунин жалел их. У него дома долгое время жил толстенький барсук, прибежавший из тайги во время пожара.

А какие таймени ловились в здешних речках! Чебака за рыбу не считали - «черной рыбы и за так не надо»...

Быть бы всегда босоногим мальчишкой, шляться по распадкам, а не биться в стену головой от ярости из-за какого-то там зонирования, которое упорно не хочет зонироваться, не иметь бы дела с такими же, как сам, сумеречными от беспрестанных забот людьми, не знать бы таких скучных вещей, как объем капиталовложений. На худой конец избавиться хотя бы от элемента неопределенности. Пусть кто-то другой испытывает на себе давление времени, терзается проблемами и проблемками, неусыпно заботится о вовлечении в хозяйственный оборот природных богатств, о сооружении новых машиностроительных заводов, гидроэлектростанций, шахт, газопроводов, новых городов. Ха!.. А кто же такой этот «другой»? И почему другой? Помнишь, что говорил Юрий Михайлович Самарин: «Раз ты кузнец, значит, должен ковать счастия ключи...»

Алтунин всегда ковал. С шестнадцати лет. В кузнечном цеху нашел он себя как личность, нашел жизненное призвание. Там же нашел любовь, единственную и неповторимую.

Образ Киры словно бы двоился в его сознании. Была Кира, мать его детей, цветущая, счастливая женщина, его жена. И была другая - та, которую с волнением поджидал у старой даурской лиственницы, которая шла когда-то по кузнечному цеху с гордо вскинутой головой. Твой арочный молот находился в самом дальнем углу пролета. И тоненькая девушка шла прямо к тебе, что тебя сильно удивило. Ты видел ее чистое, как снег, лицо, слегка выгнутые четкие брови и неясный, невысказанный вопрос на ее припухлых губах. И когда она остановилась возле тебя, улыбнулась, когда встретились ваши взгляды, в серой зернистой глубине огромных Кириных глаз тебе неожиданно что-то открылось...

Он не знал сейчас, какую из двух любит больше. Наверное, все же ту Киру, причинявшую невыносимые страдания. Ту, с которой уходил в буйный, жесткий вейник, чтобы укрыться от всего мира. Есть в тайге такое заветное местечко, где только кукушка кукует в распаренном зное...

Его тянуло в тайгу. Но он не мог уподобиться туристу, предаваться праздности. Каждый час его пребывания в этом городе, где он родился и вырос, был на учете. Повидал мать, тещу - и снова за дело. Поехал в обком партии.

Бывая в служебных командировках, он всегда наведывался к местным властям. А сейчас, когда требовалось в самые короткие сроки провести реконструкцию на головном заводе объединения, без этого просто не обойтись. Местные власти, партийные органы крепко держат в своих руках обширное хозяйство всего экономического района. А главное, они распоряжаются кадрами, ресурсами рабочей силы.

По опыту Алтунин знал: если хочешь, чтобы завод или производственное объединение работали эффективно, — сочетай интересы своей отрасли, своего министерства с местными интересами, с интересами того района, на территории которого находится предприятие.

Здание обкома располагалось на берегу реки. От реки тянуло пресной сыростью. Река несла куда-то грузовые пароходы и тяжелые баржи. В прибрежном сквере, как и в былые времена, росли стройные крепкие гладиолусы, а на скамейках сидели девушки в брючках, и Сергею казалось, будто они сидят здесь лет пятнадцать, а то и более. С тех самых пор, когда был он здесь с Кирой, стоял вон там, у самой воды, и показывал ей на ладони божью коровку...

Не без волнения поднимался Алтунин по знакомым лестницам обкома. Визит его сюда имел не только практический смысл. Была еще и другая побудительная причина - он мог бы назвать ее глубоко личной.

Давным-давно в кузнечном цехе рядом с Алтуниным под его началом работал крановщик Олег Букреев. Потом Букреева избрали секретарем парткома завода. Теперь Олег - секретарь обкома.

Каждый шагает по жизни своим путем.

Сергея всегда влекло к партийным работникам. Много лет назад он пришел к твердому убеждению: эти люди и мыслят широко, и душа у них широкая. Как бы ни был умудрен Алтунин своим техническим образованием и житейским опытом, в трудные минуты он неизменно направлялся за советом и помощью к партийным руководителям.

Что-то посоветует ему Букреев теперь? Сумеет ли помочь?

Они всегда хорошо понимали друг друга. И когда обслуживали вместе уникальный гидропресс, и когда Олег был главным энергетиком завода, и после того, как выдвинули Букреева на партийную работу. А кроме взаимопонимания, существовала еще и взаимная привязанность, настоящая мужская дружба, скрепленная годами и общим делом.

Дело у них и сейчас было общим. А о дружбе и говорить нечего - старая дружба не ржавеет.

Вон оно, сияющее скуластое лицо. Весело поблескивая черными глазами, Олег устремился навстречу Сергею. Они сцепились до хруста костей, тужились оторвать один другого от пола.

- Ты все еще силач, — сказал удовлетворенно Алтунин. — А я, брат, на министерских харчах совсем ослаб. В чем душа держится - кожа да кости.

Букреев оттолкнул его, пытаясь свалить на диван, но Сергей устоял.

- Кожа гиппопотама, кости слона. Горшку с котлом не биться, — сказал Олег и пододвинул Сергею кресло. — Какова погода в Москве?

- А кто ее знает. Сводку нынче не читал.

- Умный ответ, — похвалил Букреев. — А мне-то хотелось затеять светский разговор, как в лучших домах... Не получилось.

- Раз не получилось, перейдем сразу на производственную прозу.

- И то верно. С чем пожаловал?

Оба ценили время, им не требовалась та условная обрядность, которая сопутствует обычно встречам друзей после долгой разлуки.

- Я недоволен Скатерщиковым, — сказал Алтунин без всяких преамбул. — Нужно срочно переводить объединение на новую технологию, выпускать продукцию в «северном» исполнении, а он тянет с этим и Карзанову не дает развернуться. Об идее зонирования я писал тебе. Письмо мое получил?

- Получил. И собирался ответить, да вот... не собрался.

Едва уловимая заминка Букреева насторожила Сергея.

- Тебе не нравится эта затея?

Букреев выдержал паузу и заговорил строго:

- Зонирование - дело нужное. Оно мне очень даже нравится. Но горячность твоя не нравится. Слишком круто берешь. Не успел прилететь, а уж всех загнал: и Скатерщикова, и Карзанова, и ученых. Большим начальником стал Алтунин, все должны трепетать перед ним. Еремеев вон отставки требует. Если, мол, Алтунин считает, что я медленно разворачиваюсь, пусть поищет более разворотливых. Не люблю, говорит, когда на меня покрикивают, — наука требует спокойной сосредоточенности.

Сергей слушал его, поджав губы. Что это Олег вздумал нотации читать? Неужто не понимает?..

- Значит, ты считаешь, что спокойствие Скатерщикова и Еремеева для нас важнее зонирования? — спросил он сердито. — До будущей зимы наша хладостойкая продукция должна поступить на рудники! Или, может быть, успеется? Не понимаю тебя, Олег Иннокентьевич.

- Ничего, меня-то ты поймешь, — отозвался Букреев невозмутимо. — Но сперва пойми Скатерщикова, которому даешь непосильное задание.

- Непосильное?

- Вот именно. Великие идеи, Сергей Павлович, получают воплощение лишь тогда, когда под них подведен прочный материальный фундамент.

- А разве я возражаю?

- Против объективных законов возражать бесполезно. Лучше поговорим о фундаменте.

- Как тебе будет угодно.

- Мне угодно, чтобы ты выслушал меня внимательно. Спорить будем потом.

- Согласен.

Букреев открыл сейф, вынул оттуда несколько папок, стал перелистывать содержимое каждой. Потом сложил их стопочкой и отодвинул в сторону.

- Ладно. Обойдемся без выкладок. Цифрами тебя все равно не проймешь. Начнем с того, что «Самородок» постоянно опережал заданные сроки выпуска продукции. И сейчас у них - встречный план, а планом этим предусмотрено довести объем производства до небывалого уровня, повысить производительность труда по сравнению с прошлым пятилетием на сорок девять процентов! Гордость нашей области. Предприятие коммунистического труда.

- Это я знаю.

- Не сомневаюсь. Так вот: до недавнего времени все шло прекрасно. И вдруг эта реконструкция! А план-то никто не отменял. Кроме того, не забывай: «Самородок» выпускает не только драглайны. У него есть и другая продукция, которую Скатерщиков обязан выпускать. Реконструкция потребует десятков миллионов рублей. Может быть, ты из своих фондов дашь ему эти миллионы?

Алтунин молчал.

- Понимаю: не дашь, — продолжал Букреев. — Потому что ты еще не так богат: не успел разбогатеть. Другим заводам кое-что дал, а «Самородок» подождет. Надеешься на то, что Скатерщиков как-нибудь вывернется... Может, прикажешь не выдавать премии рабочим, ну тем, которые будут заняты реконструкцией?.. Скажи по-дружески: зачем тебе потребовалась дьявольская гонка в объединении «Самородок»? Ты решил перевести все производство на новую технологию за восемь месяцев. Почему именно за восемь? Кому это нужно? Заказчикам? А ты изучил заказчика? Где они, твои заказчики? Их еще нужно найти... Переналадить оборудование не фокус. Куда труднее обеспечить все остальное. Тебе ли не знать, что до тех пор, пока не установлены прочные кооперированные связи, нечего и помышлять о развертывании производства. А где они, эти связи?.. Смотри, Алтунин, как бы не пришлось за твою спешку дорого расплачиваться. Не забывай: никто пока не освобождал «Самородок» от выпуска продукции в старом исполнении - для европейской части. Если уж тебе разрешили экспериментировать в объеме объединения, изволь подготовить эксперимент так, чтобы все было без сучка, без задоринки...

Конечно же, Букреев был прав, но у Сергея не улеглось раздражение. И он сам знал, насколько непросто осуществить задуманное. Но иного пути, кроме того, что он выбрал, нет.

Алтунину удалось выявить кое-какие скрытые резервы «Самородка». Скатерщиков приберегал их для того, чтобы вновь вырваться вперед, выполнить план досрочно. А надо бы все бросить на реконструкцию. Правда, тогда «Самородок» потеряет первое место в отрасли...

Скатерщикова можно понять: не хочет уступать первенства! Может быть, из-за того и рвется в Москву. Чтобы потом сказать: вот ушел я, и объединение покатилось с первого места на последнее. Хитер Петенька! Хитер и горд.

Сдерживая свои эмоции, Сергей сказал суховато:

- Если не подгонять Скатерщикова, он реконструкцию на многие лета растянет. А если поднатужиться...

Букреев не дал договорить. Перебил иронической репликой:

- А почему обязательно нужно тужиться?

- Не вижу другого выхода.

- А я вижу. — Букреев придвинул извлеченные из сейфа папочки, раскрыл одну из них. — Не скрою: приходил ко мне Скатерщиков, жаловался на тебя. Мы пораскинули мозгами, как бы это, значит, и ему и тебе помочь. Получилось три папки. Вот они!

Он подал их Сергею. Тот стал разглядывать: что же там такое?

- Потом изучишь, — сказал Букреев. — А если не терпится узнать наше мнение, то я могу его выразить одной фразой: ты должен подстраховать Скатерщикова.

- Чем и как?

- Посоветуй товарищам из министерства судить о рентабельности твоего промышленного объединения по единому суммарному показателю, а не по данным каждого завода в отдельности. Докажи им, что без этого ты скован по рукам и ногам, не можешь по-хозяйски маневрировать своими фондами. А доказательств в этих папках достаточно.

Сергей глядел на него широко раскрытыми глазами.

- И ты думаешь, они пойдут на это?

- Пойдут. Должны пойти. Мы поможем.

Алтунин был приятно изумлен: Олег нащупал-таки то, что действительно больше всего мешало превращению промобъединения в единое целое.

Чуть отстал какой-то завод по тем или иным показателям плана - начинаются шум, истерика, расследование. Подтянуть! И это, ох, как ограничивает возможности Алтунина. Он и хотел бы, а не может надежно подстраховать того же Скатерщикова. Вынужден больше подгонять его: скорей, скорей! А Скатерщиков боится попасть в отстающие из-за всей этой реконструкции, разрывается надвое, клянет Алтунина, подозревая чуть ли не в карьеризме.

Все это исчезнет бесследно, когда промобъединение будет выступать перед министерством как единое целое. Нечего бояться временного ухудшения показателей на отдельных предприятиях по причинам, не зависящим от предприятий. При таких больших преобразованиях, какие проводит сейчас Алтунин, кратковременные издержки неизбежны. Важен конечный результат.

Надо, надо ставить этот вопрос на коллегии!

Но почему такое решение не пришло без подсказки Букреева? Почему Букреев, стоящий, казалось бы, в стороне от забот министерства, собирал доказательства, которые должен был собрать и предъявить коллегии Алтунин? Вот она опять, широта партийного мышления! Партийная дальновидность и обостренное чувство ответственности. Букреев ведь тоже отвечает за положение дел в производственном объединении «Самородок», контролирует выполнение государственных заданий тем же Скатерщиковым. Вот и задумался: почему Скатерщиков не торопится с реконструкцией, с переводом своего предприятия на выпуск хладостойкой продукции? И сумел разглядеть причины не субъективные, идущие от свойств характера Скатерщикова, а объективные, экономические. Всегда смотри в корень, Алтунин! Не сбрасывая со счетов фактор субъективный, помни все же о его подчиненном положении. Все в конечном счете имеет материальную подоплеку.

Букреев прервал эти его раздумья:

- Только не воображай, будто я такой талантливый. То, что собрано в папках, — плод коллективных размышлений. Всех экономистов области мобилизовал на это. Еремеев тоже внес свой носильный вклад. У тебя там идея всесоюзного масштаба, а у нас идейки, которые сами в воздухе носятся.

- Спасибо, Олег! — горячо поблагодарил его Алтунин. — За Скатерщикова не беспокойся - первое место объединению обеспечим. А в твоей помощи уверен всегда. В воздухе много чего носится, да надо суметь поймать... Ты вечером занят?

Букреев виновато улыбнулся, взглянул на часы.

- У подъезда меня ждет машина. Должен был еще утром выехать на лесоразработки. А когда сообщили, что ты приедешь, все отложил. Не мог же я укатить, не поговорив с тобой. Уезжаю дня на три.

- Извини, что задержал.

- Ну вот, начинается игра в вежливость, — рассердился Букреев.

- - А что тебя гонит на лесоразработки?

- Обычное дело. Наверное, слыхал: в нашей области ежегодный прирост древесины - пятьдесят миллионов кубометров. Много это или мало? Вроде бы много, Но в верховьях рек лес почти извели заготовители. Гречихина знаешь? Так вот этот ревнитель высоких планов лесозаготовок и поставил нас на грань катастрофы: специалисты считают, что весенние паводки могут привести к затапливанию новостроек. Миллионные убытки! А ведь Гречихин считал, что старается для общей пользы. Черт бы его побрал, этого Гречихина! Энтузиаст с рыбьими глазами. Да разве только он один повинен? Отраслевое министерство тоже не без греха. А теперь вот все вместе разрабатываем комплексный план охраны природы. Лучше поздно, чем никогда!.. Придется ухлопать около двухсот миллионов рублей на восстановление нарушенного равновесия.

В голосе Букреева прозвучали страдальческие нотки. Олег терзался и этой проблемой. И здесь требовалось рациональное сочетание отраслевого и территориального подходов в управлении народным хозяйством...

Они сошли вниз, простились, уселись в свои машины и разъехались в разные стороны. Но Алтунин продолжал думать о Букрееве. Он понимал и принимал близко к сердцу его обширные заботы. Сколько сложностей приходится преодолевать партийным работникам на местах! Без их бдительного контроля рьяные Гречихины легко могут превратить благодатный край в бесплодную пустыню.

Еще час назад Алтунин почти не задумывался над этим. А теперь задумался. Букреев словно бы перевел его в иную плоскость мышления, помог увидеть новые проблемы. Сколько их, этих проблем! Больших и малых. Легионы Геркулесов не смогли бы справиться с ними в короткий срок. Да, пожалуй, и не поняли бы всей их серьезности. Для этого нужно быть не Геркулесом, а Олегом Букреевым, жить той жизнью и той болью, какими живет он.

Но главное, что вынес Алтунин из разговора с Букреевым, что требовало долгого осмысления, — это оценка людей. Не слишком ли ты, Алтунин. скор в оценках того же Скатерщикова, Лядова, Замкова?..

Все время, пока Алтунин занимался делами производственного объединения «Самородок», он рвался в свой родной кузнечный цех. И пришел-таки туда. Один. Попросил не сопровождать. Нужно побыть одному. С самим собой...

Тут совершалась понятная работа: рубили металл топором, гнули, закручивали, вытягивали пышущую жаром белую массу слитка на квадрат, обжимали на восьмигранник, обкатывали на круг. От ударов ковочных молотков все содрогалось. Тлел, струился фиолетовый воздух, окутывал вертлявые манипуляторы - массивные кузнечные клещи на колесах. Во все стороны летели брызги малиновой окалины.

Алтунин знал каждого кузнеца в лицо. И его здесь знали все, радовались, когда появился в цеху: наш пришел! Он догадывался: кузнецы им, во всяком случае, гордятся - достиг! И есть в цеху своя легенда: вон на том стареньком молоте много лет назад работал Алтунин. Говорят, и его отец ковал здесь же... Погиб на фронте.

Когда-то Сергей Алтунин считался мастером свободной ковки. Был уверен: мог бы и сейчас стать у молота или залезть в кабину манипулятора - все пошло бы, как тогда... Навык кузнеца остается на всю жизнь. Алтунин не забыл, с каким усилием нужно нажимать на рычаг молота. «Чувство рычага» навсегда запечатлелось в руке: для одиночного удара - резкий нажим; слабое нажатие - «баба» опустится медленно, удар будет мягкий, легкий.

И хотя глаза кузнецов были прикрыты темными очками, он легко узнавал людей, любовался слаженными действиями бригад.

- Открыть вентиль пара!

- Продуть паропроводящую систему!

- Удалить из цилиндра воду!..

Задержался у арочного молота. Его обслуживали Лихарев и Калядин, недавно отслужившие действительную. Рослые ребята в солдатских кителях. Оба круглоголовые, с чубчиками. С виду неповоротливые. Сергей улыбнулся далекому воспоминанию: наверное, так же выглядели когда-то они с Петром Скатерщиковым. Тоже долго ходили в гимнастерках: пусть знают все: эти двое - народ серьезный, держали в руках оружие, с молотом как-нибудь справятся.

Появление возле молота высокого начальства не смутило Лихарева и Калядина. Они делали свое дело сноровисто, как бы похваляясь перед Алтуниным: гляди, мол, и радуйся! Знали, шельмецы, что он-то оценит их ухватку по достоинству, — сам работал на таком же молоте.

Сергей заговорил с ними. Оба оказались словоохотливыми. Известно ли им, что объединение в скором времени будет выпускать продукцию в «северном» исполнении? Конечно, известно. Об этом говорят на каждом собрании, обмозговывают, как провести реконструкцию и не сорвать выполнение основного плана. Вот недавно он, Калядин, предложил шире применять штамповку и другие прогрессивные методы обработки деталей. Рабочие поддержали. А то еще один из рабочих, его фамилия Федосеев, предложил изготовлять корпус клапана буровой установки не из стали, а из алюминия методом литья под давлением...

Они хорошо знали жизнь завода, и Алтунин слушал их с большим интересом. Здесь продолжалось все то же восхождение, которое началось давным-давно. Люди по собственному почину изыскивали все новые и новые резервы. Поиск этот бесконечен, как бесконечна сама жизнь. «Реконструкция с минимальными затратами!» - вот чем жил сейчас коллектив завода. И Алтунин стал утверждаться в мысли: все будет, как должно быть! Если, разумеется, помочь Скатерщикову как следует.

Парни переглянулись, Калядин спросил:

- А правда, будто вы тоже работали на молоте?

- Было дело. На пару с вашим генеральным директором - Петром Федоровичем Скатерщиковым. Он - у молота, я - в кабине манипулятора.

- А сейчас смогли бы поковать?

Алтунин неопределенно хмыкнул, полез за платочком в карман, вытер влажный лоб.

- Хотите загнать меня в кабину манипулятора? Ничего не выйдет! Запорю слиток - с кого спрос?

Но кузнецы не сдавались.

- А может, не запорете?

Наверное, им очень хотелось посмотреть, как начальство будет управлять манипулятором.

- Работа кузнеца, как и работа, скажем, музыканта, требует беспрестанной тренировки. Чуть отстал - и ты уже не кузнец. Лучше покажите-ка, на что вы способны! — сказал Алтунин категорично.

- Есть!

Калядин проворно нырнул в кабину манипулятора, Лихарев стал у молота.

- Начали!

Сергей наблюдал за их работой, а сам продолжал думать об устойчивости жизни здесь, на заводе, о том, что перед возвращением в Москву обязательно нужно выступить перед рабочими в заводском Доме культуры, поделиться с ними своими мыслями о решениях партийного съезда, о зонировании и необходимости быстрее освоить выпуск продукции в «северном» исполнении. Да, да, дорогой Олег Иннокентьевич, и поднатужиться иногда нужно. Нас на все хватит... Прошел к уникальному гидропрессу. Здорово, дружище! Ты все такой же огромный и угрюмо-насмешливый. Будто и не узнаешь Алтунина, косишься одним своим глазом...

Стальная голубовато-зеленая громада с массивными колоннами - она всегда представлялась Алтунину воодушевленной. Вон он раскрыл черный свой зев в улыбке. Узнал, узнал... Ах, это вы, товарищ начальник! Терпеть не могу с вами запанибрата. Только на «вы». Достигли-с степеней известных. Приехали наводить ревизию. Очень хорошо. Иначе Скатерщиков не раскачается. О переезде в Москву мечтает. А почему бы и нет? Я-то помню, как оба вы стояли вон у того пульта - управляли мной. Не могу сказать, что жили душа в душу. Но что-то было. Где Алтунин - там и Скатерщиков. А теперь, видите ли, переоценка ценностей - Скатерщиков непригоден для министерских должностей! Высокие номенклатуры только для Алтунина и ему подобных «тяжелых» новаторов. Ха-ха! Вам, Сергей Павлович, следовало бы помнить курьезный и широко известный случай из области классической литературы. Прообразом Митрофанушки для Фонвизина послужил некий лоботряс Алеша Оленин, любитель голубей. А увидав себя на театральной сцене, сей Оленин был потрясен до такой степени, что отставил женитьбу и уселся за учебу. Потом стал президентом Петербургской академии художеств, написал научные труды. Вот тебе и потолок! Как говорил великий поэт: «Даже телка могла бы читать газету, ежели бы ей образование». Ваша категоричность, Сергей Павлович, идет от самомнения и, извините, от зазнайства. Решили для своих друзей потолки установить. Даже Лядов вас не вполне устраивает. Вот до чего дошло! А между прочим, тот же Скатерщиков держит на себе не только вот этот цех, где вы родились как личность, не только головной завод, а даже крупное объединение заводов. И неплохо держит. С молодым Олениным не стоило бы его сравнивать. Недостойно! Лучше позаботьтесь о своем потолке. Что там у вас не над головой, а в голове? Может быть, потолочек? То-то же... Громкие словеса мы слыхали: коммуникативность, интеллектуальный потенциал, коллегиальность, умение быть лидером, сопротивляемость психическому и физическому напряжению... Да ведь не в словесах суть. Загляните-ка в свои конспектики, вспомните, чему еще учили вас в «школе министров», Кажется, говорилось там, что любой руководитель должен уметь понимать людей. И... хе-хе, обладать чувством юмора. Да, представьте себе, Сергей Павлович, это тоже существенное качество для руководителя. Лядов обладает чувством юмора, а вы его, кажется, окончательно утратили. Ушли с головой в управленческие премудрости. А добились чего? Захотел Лядов навязать вам Замкова и навязал. И Петеньку на шею посадит. В порядке «вспомоществования»... Вы дерете глотку, доказывая, что Замков пустышка, а Лядов только посмеивается. Знает: где споткнется немощный Замков - вытянет Алтунин. Тяни, коняга, лямку, пока не выкопают ямку, как говаривал незабвенный Юрий Михайлович Самарин...

Сергей погрустнел. Вот ходил здесь Самарин. Стремительный, волевой. Останавливался у этого гидропресса, упершись кулаками в бока, сердито раздувая свекольно-красные щечки. Все гремело, дымилось, клокотало вокруг... И сейчас гремит, дымит, клокочет, только нет его. А мог бы еще жить и жить, если бы не нес в сердце каждую испорченную кузнецами поковку, каждый слиток. Про него не скажешь: пожил свое старикан! Про него можно сказать: поработал на своем веку. Жил работой. И только ею. Почему одних судьба сразу бросает в мир горячего и холодного железа и здесь они находят свои высшие радости, а другие с младых ногтей окунаются в океан книжной мудрости и умирают, окруженные любимыми книгами, учениками и поклонниками? За гробом такого книжника идут представители общественности, официальные лица. За гробом Самарина шли только его друзья. А друзьями Юрия Михайловича, оказывается, был весь завод. И у всех рвалось сердце от тоски по прекрасному человеку, по его суровой теплоте. Без него на заводе стало вроде бы пасмурнее.

Алтунин догадывался: у новых людей завода новые радости и заботы.

«Вернись я снова сюда, пожалуй, завод не принял бы меня, — подумал он. — Нельзя ходить по кругу. Лучше уж всю жизнь оставаться на одном месте, как Юрий Михайлович. Внутреннее возвышение так же ценно и необходимо, как продвижение по службе. А может быть, и ценнее. Если бы я и сейчас стоял у молота, не исключено, что добился бы гораздо большего, чем имею. Многие из тех, с кем вместе ковал, теперь Герои Социалистического Труда, обрели значительное общественное лицо, их имена известны всей стране. Важна целеустремленность... А ты, Алтунин, ставишь перед собой немыслимые задачи: требуешь от самого себя умения предвидеть невиданное, осуществлять неизведанное. Тебе хочется быть не просто руководителем, как тысячи, а, так сказать, «интеллектуальным лидером»? Почему бы и нет? Руководить образованными людьми должен человек, обладающий способностью находить и развивать новый подход к проблемам. Почему бы бывшему кузнецу Алтунину не возвыситься до «интеллектуального лидерства»? Человек должен всегда искать свою высоту. При определенном упорстве он непременно найдет ее. Нашел же Митрофанушка?..»

Алтунин иронизировал, умничал, как в те годы, когда работал на этом гидропрессе.

- За время общения с тобой, — сказал он гидропрессу, — у меня выработался рефлекс: только увижу тебя, начинаю философствовать. Есть в тебе что-то наводящее на размышления. Ведь и сам ты порождение человеческой мысли, уникальное чудо индустриальной эпохи. Так вот, послушай меня: если бы у Петра Скатерщикова был потолок до неба, я все равно не взял бы его себе в заместители. И знаешь почему? Он сейчас нужен здесь. Пока не выпустит первую партию машин в «северном» исполнении, буду держать его здесь. Называй это жертвой научно-техническому прогрессу, проявлением моего эгоизма, как хочешь. Сейчас я даже отца родного не отпустил бы отсюда. Так-то, Голем, бывай!..

Теперь оставалось заглянуть в физическую лабораторию, ощутить еще один полузабытый привкус юности. Как давно не бывал Алтунин в ее просторных, светлых помещениях с окнами во всю стену!..

Знакомый знак радиационной опасности: ядовито-желтый круг с тремя красными лепестками. Когда-то он внушал трепет. Теперь воспринимался как банальность. И вылинял, стерся - новый повесить не удосужились.

На Сергея сразу повеяло давним, чем-то невыразимо родным. Привычная ровная белизна, экраны из алюминия, свинца, плексигласа.

В освинцованных перчатках, в защитных очках со свинцовыми стеклами, в резиновом фартуке и в белой шапочке кузнец Алтунин занимался здесь когда-то изотопной магией, и, может быть, она во многом способствовала его умственному и духовному развитию. Мы не знаем, как и из чего складывается наша личность. Порой кажется, будто мы родились такими, какие есть; если чего и прибавилось с годами, так только вздорности. Не считая, конечно, вычитанных знаний.

Но это же не так!..

Вон в том низком кресле обычно сидел Карзанов, изрекая истины, настолько мудреные, что кузнец Алтунин смотрел на него как на некое высшее существо:

- Всегда ищите узловые вопросы. Во всем. Они ваши опорные точки. Сознательно формируйте себя как личность нового типа... К диалектике жизни мы идам через парадоксы. Не бойтесь парадоксов.

Произнеси Андрей Дмитриевич что-нибудь подобное сейчас, Алтунин воззрился бы на него с усмешкой. Те наставления годились для юности.

Помнится, как глубоко поразили Сергея слова Карзанова о том, что гений не исключительность, не «избранник духа», не то, что возвышает одних людей над другими, а только то, что отличает один вид духовной организации от другого. Сейчас, утомленный повседневными заботами, Сергей вряд ли обратил бы на эти слова внимание. Какое, собственно, имеют они значение?

Вот если бы Андрей Дмитриевич изрек что-нибудь по поводу ускорения реконструкции производства!.. Но, как выяснил Алтунин, к реконструкции Карзанов почти равнодушен. Сколько ни толковал с ним Сергей о «грандиозном сдвиге на Восток», Андрей Дмитриевич оставался холоден. Они, кажется, потеряли внутренний контакт друг с другом. Странно...

Припомнился еще один давний афоризм Карзанова: «Надо стремиться занять командные посты, если даже вы и не властолюбивы: это нужно для дела всей вашей жизни - власть поможет вам расчистить дорогу делу...» Вон что внушал он кузнецу Алтунину.

Оба они давно заняли командные посты. Правда, на разных уровнях. Но что из того? Расчищена ли дорога «делу всей жизни»?.. И что считает Карзанов делом всей своей жизни? Есть ли у него такое дело? Почему великолепная идея зонирования не зажгла Карзанова? Ради нее стоило бы постараться...

Сергей легонько опустился в то самое кресло, в котором сидел всегда, когда они оставались с Карзановым вдвоем. Вытянул ноги. Сидеть было приятно - будто после жестоких житейских бурь вернулся наконец домой.

И не очень удивился, увидев перед собой Карзанова в его сегодняшнем естестве. Так часто случается: стоит подумать о человеке - и он тут как тут, будто выскочил из-под земли.

Такое даже телепатией назвать нельзя.

Карзанов тоже не удивился, встретив Алтунина в лаборатории. Деловито объяснил:

- Я искал вас, Сергей Павлович. Сказали: пошел в лабораторию. Ну, я за вами.

- Присаживайтесь, Андрей Дмитриевич. На «свое» кресло.

Карзанов понял его, криво усмехнулся и сел. Сергею показалось, будто вернулись те далекие времена. Подражая манере Карзанова слегка растягивать слова, он с шутливой ноткой в голосе произнес:

- Изотоп - это волшебная палочка научно-технического прогресса. Без изотопов комплексная автоматизация невозможна...

Главный инженер даже не улыбнулся. Был сумрачен. Что-то таил в себе.

- Очень хорошо, что запомнили. Если хотите знать, я до сих пор нахожусь в этом убеждении, — откликнулся он и сразу сделался внушительным, как прежде. — Об этом, собственно, и хотел поговорить с вами... Вы вечером улетаете?

- Да.

Алтунин был удивлен, сбит с толку: с какой стати Карзанов решил говорить с ним об изотопах? Сейчас они не интересовали Алтунина. Он даже зевнул украдкой: только бы покороче...

- Вы ругали нас правильно, — произнес Карзанов без нотки раскаяния в голосе. — Мы в самом деле замешкались. Ушли в бумаги.

- Вам не нравится идея зонирования?

Безразличная улыбка пробрела по губам главного инженера. Карзанов вскинул голову, будто стряхнул что-то.

- Почему же? Идея прекрасная. Я первое время ухватился за нее, даже понуждал Петра Федоровича. Мы могли бы сделать больше. Но вы не хуже меня знаете Скатерщикова: всякое новшество встречает с недоверием. Вдруг в верхах кто-то одумается и все отменит? Не может преодолеть психологический барьер. Приказал выполнять план выпуска старой продукции.

- Вам с ним трудно?

- Трудно? — Карзанов сморщился. — Нет, не трудно. Мне с ним скучно. Он лишен воображения. Я честно терпел его трусливую осторожность два года. Из-за вашего проекта зонирования мы в общем-то и разругались. Потом у него появилась идея перехода на двухзвенную систему управления, и я воспрянул духом, засел за прикидки.

- И как?

- Сейчас, пожалуй, переходить рановато. Но Петр Федорович убежден в обратном. Мол, нужно бороться...

- И вы намерены бороться?

Карзанов неизвестно почему смутился, откашлялся.

- Я думал, вам известно, а потом убедился в обратном... — проговорил он, отводя взгляд в сторону.

- Что мне известно?

Карзанов медлил с ответом, наверное, решая: говорить или лучше промолчать. Все же отважился.

- Ладно. Все скажу. Я не раз докладывал Геннадию Александровичу о своем желании заниматься научной работой. Идея автоматизации с помощью изотопов продолжает занимать меня. Тут, в объединении, кое-что сделал. Но это, так сказать, «эффект местного значения».

- Ну и?..

- Месяц тому назад состоялся доверительный разговор с Лядовым. Даже Скатерщиков не знает. Разумеется, до поры до времени. И вы, оказывается, ничего не знаете. Но вы-то должны знать. В вашей поддержке я не сомневаюсь... Надеюсь, пойдете мне навстречу, не станете задерживать. Даже, может быть, ускорите...

Он нагнетал и нагнетал. Алтунин забеспокоился. Вон, оказывается, что! А что именно?.. Доверительный разговор с Лядовым. Карзанов рассчитывает на поддержку Алтунина.

Андрей Дмитриевич вопросительно смотрел на Сергея. Наверное, ждал заверений: дескать, о чем речь, поддержу...

Но Алтунин молчал. Наконец спросил:

- Вам Геннадий Александрович обещал что-нибудь?

- Да. Научно-исследовательский институт.

- Где?

- В Москве. Отраслевой НИИ. Для начала заместителем директора. С перспективой.

Теперь Сергею все стало ясно: не захотел перевести в Москву Скатерщикова, заберет у тебя Лядов Карзанова!..

Алтунин настолько был поражен сообщением, что прямо-таки не находил слов. В период реконструкции производственного объединения забрать главного инженера!.. Да что же это происходит?! Или Геннадий Александрович в самом деле не ведает, что творит?

- И вы дали согласие?! — спросил он Карзанова сдавленным голосом.

- Разумеется. Разве я мог поступить по-другому? Высидел свое здесь. Верил обещаниям.

- Но ведь перестройка!

- Не совсем понимаю вас.

- Кто будет переводить объединение на выпуск новой продукции? Кто? Скатерщиков? Вы ему цену знаете!

Карзанов строго подобрал губы. Сказал с плохо скрытым сарказмом:

- Автоматизация производства с помощью изотопов более важная проблема, нежели перевод одного объединения на новую технологию. Есть много талантливых инженеров и на головном заводе и в филиалах.

- Речь идет о зонировании машиностроения. Это идея идей! — Сергей поднялся. Поднялся и главный инженер. — Это решение проблемы развития восточных районов!.. Это будущее не только Сибири...

- Значит, вы меня не поддержите?! — спросил Карзанов, пронизывая Алтунина холодным взглядом. — Вы обязаны поддержать. Обязаны!

- Нет, не поддержу, Андрей Дмитриевич. Я вас не отпускаю, — сказал Алтунин решительно и все-таки почему-то не мог глядеть в глаза Карзанову.

Тот пожал плечами. Губы язвительно вытянулись, веки дрогнули.

- Хотите мне вместо моей мечты подложить свою? И все же вам придется отпустить меня, Сергей Павлович. Лядов отпустит. Я очень хорошо понимаю вас: Карзанов нужен вам здесь. Иначе эксперимент провалится. Может провалиться или затянуться: Но и вы должны попять меня. Хотя бы во имя того, что было между нами...

Он не сказал: «во имя былой дружбы». Он просто был возмущен: Алтунин забыл все. И Алтунин хорошо понимал его состояние. Но, со своей стороны, был возмущен тоже. Стремлением Карзанова, бросив все, поскорее заполучить институт. Неужели, кроме Карзанова, некого поставить на этот несчастный НИИ?

Он знал фанатичную приверженность Карзанова науке. Этот не отступит. Не упустит случая. Разубеждать бесполезно. Карзанов ждал. Много лет ждал. Надеялся. Надеялся на Лядова, который обещал еще тогда, когда попал в министерство. Не сомневался и в Алтунине: поможет. Должен помочь...

Лядов обещал - Лядов исполнит свое обещание. Еще не было случая, чтобы Геннадий Александрович обманул кого-нибудь, наобещав попусту. Если для Алтунина на первом плане всегда дело, интересы государства, то Геннадий Александрович прежде всего заботится о конкретном человеке, по всей видимости, связывая все это и с интересами дела, и с интересами государства.

Вернувшись в Москву, Алтунин, конечно же, в первую голову помчится к Лядову, кипя от ярости: забирают квалифицированных работников! И Лядов встретит его своей всегдашней чуть ироничной улыбкой.

- Я оголяю ваш главк? Он в такой же степени и мой, потому что курирую вашу подотрасль и наравне с вами отвечаю за все. Это наш главк. Я курирую еще несколько главков, и всякая моя попытка взять квалифицированных работников с мест вызывает бурю протеста. А где же мне их брать, квалифицированных? С какого приусадебного участка? Отдал Замкова, лишился помощника - вам не нравится, плохой Замков: не знает местных условий. У всех реконструкция и у всех переход на новую систему хозяйствования, дорогой Сергей Павлович. А у нас кадровый голод. Масштабы перестройки невероятные, не успеваем людей готовить. Квалифицированных подготовить за три месяца невозможно - нужны годы и годы. «Школа министров» - она, если хотите знать, начинается у станка, у парового молота. Так сказать, начальный класс. А может быть, и не начальный. На заводе учатся управлять производством. Прежде всего на заводе. Не в школах. Забыли, как вас приобщали к управлению? Я приобщал. Ступаков. Тот же Карзанов. И приобщили на свою голову. Если бы кто другой сказал Андрею Дмитриевичу, что вы будете протестовать против его выдвижения, он не поверил бы, посчитал такого клеветником... Очень узко понимаете вы, Сергей Павлович, государственный интерес. Вы и Ломоносова держали бы в своем главке всю жизнь на том основании, что у вас реконструкция. Мой кадр!.. Вам ли не знать, что Карзанов - крупный ученый-изобретатель и его нельзя бесконечно держать на объединении. Его идея автоматизации с помощью ядерной энергии, выношенная десятилетиями, имеет глобальное значение. Во всяком случае, значение ее для отрасли трудно переоценить. Зонирование - это для других, для тех же горняков. Но и горняки получат свою выгоду, когда машиностроители реконструируют свои заводы на карзановской основе. А вы печетесь не о развитии своей отрасли, а об интересах горняков, не понимая как следует этих интересов. Карзанов не молод. Он должен наконец получить в свое распоряжение институт. Вакансии не всегда бывают. Тут непредвиденное стечение обстоятельств: директор института попросил освободить его от обязанностей по состоянию здоровья. Очень плох. Назначить другого, не Карзанова? Но увы: идея автоматизации с помощью изотопов принадлежит не кому-нибудь другому, а именно Карзанову. Передать институт другому - все равно что поручить заурядному поэту написать «Евгения Онегина». Карзанов давным-давно в резерве на выдвижение. Министерская номенклатура. И я вправе распорядиться им по своему усмотрению. Вам придется подчиниться: дисциплина есть дисциплина. Или вы признаете право на повышения только для себя?..

Проклятые узелки... Трудно их развязывать.

Почему Лядов старается насадить вокруг себя именно «своих» людей? Не Скатерщиков, так Карзанов... Может быть, начинает терять уверенность в себе и торопится возводить вокруг своей персоны оборонительные валы из преданных ему людей? Или в обилии других дел проблемы, терзающие Алтунина, не кажутся ему такими уж важными?

Не следует рассматривать Лядова только с точки зрения своего главка. Его надо брать в совокупности всех процессов, происходящих в промышленности. Именно с этой точки зрения нужно оценивать поступки людей лядовского масштаба. Ему приходится решать оперативно и однозначно бездну очень важных вопросов. В министерство бесконечным потоком поступает информация о производстве и сбыте продукции, производительности труда, капитальном строительстве, новой технике, материально-техническом снабжении и комплектации, о финансовом состоянии. Во все нужно вникнуть, всему дать оценку, принять решение. В ходе реализации плана возникают непредвиденные ситуации, когда отдельные заводы, даже целые объединения не справляются с заданиями. В таких случаях к Лядову направляют проекты по внесению изменений в план, и он должен незамедлительно с чем-то согласиться, а что-то отвергнуть.

Не хотел бы Алтунин оказаться на месте Лядова. Сергей знал, что только за этот год в плановые показатели внесено более двухсот изменений. Левый край, правый край - не зевай!.. Корректировкой планов Лядов занят беспрестанно.

Однажды, когда Сергей зашел к Лядову, тот предложил ему несколько тестов. Так, для шлифовки мозгов.

- Предположим, потребители отказываются от продукции вашего объединения. Как вы должны поступить?..

- Нужно изменить номенклатуру. Как это сделать с наименьшими потерями?..

- Как осуществить передачу выпуска продукции на завод другого министерства?..

Вопросы его не были риторическими. Лядов занимался ими каждый день. Кипение, помноженное на ответственность!..

Конечно, и Алтунин занимался всем этим, набил, что называется, руку в решении альтернатив. Но масштаб несколько иной.

«И все же Карзанова не отдам! — решил он. — Нельзя отдавать. Нужно доказать Геннадию Александровичу...»

- На мою поддержку можете не рассчитывать, — сказал он жестко. — И вам советую подумать. За проволочку с реконструкцией взыщу с вас строго. Прощайте, Андрей Дмитриевич!

И, не глядя на Карзанова, Алтунин вышел из лаборатории.

Нет, он не хотел ни с кем ссориться. Он воевал только за идею, которая должна в конечном итоге дать большой хозяйственный эффект. В этой его борьбе за идею не было ни родных, ни знакомых, ни друзей, которым Алтунин якобы обязан создавать удобную и приятную жизнь.

Он снова мысленно видел скованные пятидесятиградусным морозом пространства Сибири и Дальнего Востока - топи, мари, земли, прошитые вечной мерзлотой.

Поражение исключалось. Но победа не могла быть легкой, без потерь, без драки.

Своей категоричностью в разговоре с Карзановым он как бы сжег последние мостики. Было тягостно, неприятно. Обманул надежды милого, доброго Андрея Дмитриевича, отказал ему в поддержке.

Алтунин не умел лукавить. И не хотел. Лукавый человек всегда немножко раб. Алтунин не привык быть рабом кого бы и чего бы то ни было. Даже рабом обстоятельств.

Не стал приспосабливаться и к Замкову.

До Нижне-Тайгинска добрался на вертолете.

Восточная Сибирь. Она ничем, по сути, не отличалась от Западной: дальше от Москвы - и все. Те же лиственницы и ели. Те же мохнатые сопки.

О приезде своем Алтунин не предупредил Замкова и свалился на него прямо-таки с неба. Замков даже растерялся. Изобразил радостную улыбку, засуетился.

- Приятная неожиданность!

- Ну, об этом судить рано.

Они прошли в административный корпус.

Вид у Замкова был понурый: осунулся, поблек, под глазами прочно прилепились желтые лепешки. Куда девалась строгая вылощенность уверенного в себе работника министерства! Пожалуй, сейчас многие не поверили бы, что перед ними тот самый Замков, который мог допустить вас к заместителю министра, а мог и не допустить.

Сергею сделалось жаль его: так быстро свернулся. Бедный Замков, поздновато ты погнался за счастьем. Семью оставил в Москве, а сам, как те аргонавты в старину, — за золотым рунишком. С умом задумано, да без ума сделано. Экий ты несуразный человек, Замков! Уж досиживал бы век в приемной заместителя министра.

А если без иронии, то фигура почти трагическая, потерявшая себя где-то на полдороге. Выскорь. А выскорь, по-здешнему, — вырванное с корнем дерево.

- Вы не больны случаем?

- Болен? Нет, не болен - я умер. Я убит. Скажите: зачем я клюнул на удочку Лядова? Он ловко выпроводил меня сюда. Знаю: вы были категорически против, спасибо вам.

- Могли бы не соглашаться.

Замков вымученно улыбнулся.

- Мог бы. А дальше что? До конца дней своих - в приемной? Если хотите знать, Лядов терпеть меня не мог. Любыми путями хотел избавиться. Вот и «выдвинул». Мне очень даже польстило его предложение. Разве не заманчиво управлять производственным объединением? Только здесь понял, насколько это сложно и как безнадежно я отстал. И не догоню, сколько бы ни старался.

Такая откровенность озадачила Сергея.

- Ну и как думаете жить дальше?

- Рассчитываю на вашу помощь.

- Ладно. Разберемся.

Алтунину всегда казалось, что Лядову чужд субъективизм в любых его проявлениях. И сейчас почему-то не верилось, будто Замкова он поставил во главе объединения потому только, что невзлюбил его. Лядов не так прямолинеен. Может быть, он искренне хотел добра своему помощнику. Поверил в его пустословие о ностальгической тяге к производству и решил рискнуть: авось проявит себя! Старый метод проб и ошибок: «не потонет - выплывет».

Сейчас стало ясно: потонет. Но Замков еще барахтался. Вместо того, чтобы честно сказать «увольте меня», пытается перевалить прямые свои обязанности на Алтунина. И Алтунин вынужден принять этот груз, так как дело не ждет. Уволить Замкова он не может. Значит, тяни, опекай, иначе прорыв. Никому не докажешь, что тот паразитирует, заставляет работать за него. Мне, мол, на первых порах требуется помощь.

Она потребуется Замкову и на вторых порах и на третьих - без конца. Кресло начальника объединения не для него. Он не организатор. И раньше - на московском заводе, — должно быть, тоже заставлял работать за себя кого-то другого. Потому почувствовал: скоро его раскусят, нужно уходить. Куда? Туда, где поменьше личной ответственности, где можно пустить пыль в глаза и выглядеть фигурой, не будучи ею.

В приемной заместителя министра это удавалось, а во главе производственного объединения не тут-то было. Замков успел перессориться почти со всеми директорами заводов-филиалов. Алтунину приходится начинать с того, чтобы как-то помирить Замкова с ними. Только когда улягутся страсти, можно заняться настоящим делом.

Выходит, Замков и дипломат-то никакой. Хорошо быть дипломатом, когда на тебе не висит бремя материальной ответственности. А тут он уже начинает чувствовать неумолимую длань хозрасчета. Потому и нервничает, кричит. А колесо не хочет вертеться. Оно вертится только там, где установлен твердый и разумный порядок. Порядок нужно установить. Сам по себе он не возникнет.

Замков стал насаждать порядок лишь административными мерами. Он фанатично верил в магическую силу приказов, полагался на свой дутый авторитет. И, должно быть, искренне удивился, когда обнаружил, что авторитетом ни у кого не пользуется. Бывало, директора этих самых заводиков заходили к нему с заискивающими улыбочками: отец родной, помоги, замолви словечко перед Лядовым. А теперь откровенно потешаются над его некомпетентностью.

Не Замков создал производственное объединение «Тайга». До его приезда сюда оно уже обрело свои черты. Был определен оптимальный вариант. Согласовали проект с местными партийными органами. Обследовали объединяемые заводы. Короче говоря, провели весь комплекс подготовительных работ. Милости просим, товарищ Замков.

На долю Замкова осталось снять с производства продукцию, не соответствующую новому профилю заводов, и перевести их на этот новый профиль. А до того придется осуществить расширение и переустройство существующих цехов, построить дополнительные.

И вот Алтунин сидит в кабинете директора головного завода и корпит над планом организационно-технических мероприятий, который должен был разработать Замков. А Замков нахваливает Алтунина, бьет себя в грудь волосатой рукой: вот, мол, какой я недотепа - таких простых вещей не могу одолеть без вашей помощи. Алтунин скрипит зубами от ярости, но тянет чужой воз. Как поется в песенке: «сентябрь уж на дворе...». Через неделю нужно вылетать в Англию, а он застрял здесь почти на полмесяца.

Знает: процесс формирования объединения будет продолжаться очень долго. Еще нужно проанализировать жизненность «Тайги». Может случиться и так: если все не сколотится в единое целое, «Тайгу» расформируют. Этого Алтунин опасался больше всего. Огромные усилия обширного коллектива пойдут насмарку. Крах эксперимента.

За подготовительные работы он ручается. Пугает возможность разрыва последующей организационной деятельности с принятыми решениями. Это зависело от Замкова. Генеральный директор в первую голову должен обеспечить жизнеспособность своего объединения...

Муторно у Алтунина на душе. Скверно. Еще, наверное, тяжелее Замкову, необдуманно ринувшемуся бог весть куда. Сидит вот распаренный и с тоской глядит в окно, за которым стеной высится лес. Жаркое лето. И осень, наверное, будет жаркой. Тлеет, дрожит воздух, и кажется, будто он позванивает, вибрируя. Над лесными пространствами висит мутная пелена, не шелохнется ни один листик.

Отродясь не бывал в Сибири Замков. Страшна она ему и непонятна. Как все сложится дальше, представления не имеет. Должно быть, Лядов дал ему какие-нибудь гарантии. Он всегда, перемещая человека, дает гарантии. И, к чести своей, выполняет их. Потому-то Замков при всей его подавленности все-таки пыжится: покрикивает, вступает в конфликты с подчиненными, не успев как следует разобраться в сути дела. Постоянная близость к высокому начальству наложила почти неуловимый отпечаток на его личность, на все повадки – величествен, неприступен, «властные мотивации». Только перед Алтуниным раскис. Тут стесняться не нужно: Алтунин все понимает, притворяйся не притворяйся.

- Хочу побывать на заводах-филиалах, — сказал ему Сергей. — Можете не сопровождать. Подготовьте письменный отчет о проделанном. Дайте свои соображения на будущее. Поставьте цели предприятию до девяностого года.

Замкову подумалось: Алтунин шутит.

- До девяностого года?! Я не знаю, что со мной будет завтра! Зачем все это нужно, если вы меня все равно снимете. До девяностого года надо еще дожить!

- А при чем здесь вы лично? Выполняйте!..

Алтунину некогда вступать в пустые словопрения. Ему и сюда, в далекий Нижне-Тайгинск, звонят беспрестанно со всех концов страны, со всех предприятий. Он ведь не мог просто исчезнуть, раствориться, запропаститься неведомо куда, подобно обыкновенному частному лицу. Он должен и отсюда руководить.

И руководил.

Может быть, очень уж много значения стал придавать он своей особе, все больше укореняясь в мысли, будто чуть ли не единолично распоряжается целой подотраслью?

Совсем недавно в порыве энтузиазма наметил себе обширную программу: побывать на всех заводах подотрасли, увидеть все своими глазами; без этого мудрено освободиться от решения сонма второстепенных текущих вопросов, которые директора могут решить и без него.

Успел побывать в трех объединениях. Знакомился с их техническим уровнем, ходом производства, с организационной схемой, с планами на будущее. Старался всеми силами выявить организационно-технические неполадки, устранив которые можно будет добиться наибольшего производственного эффекта.

Спрашивал у генеральных директоров, представляют ли они, как будет выглядеть их объединение в 1990 году? Ни один из них вразумительного ответа не дал.

- Нужно поставить цели предприятию до девяностого года, — требовал Алтунин. — Займитесь. Пусть все ваши заместители и главный инженер в письменной форме, страничках на пяти, опишут предполагаемое состояние руководимых ими участков к девяностому году. Потом соберемся, уточним все и составим единый согласованный сценарий... Следует дать описание и промежуточных состояний. Таким образом зафиксируем общие производственно-технические, экономические и социальные цели объединения.

Это была не просьба - требование. Без ясной перспективы невозможно двигаться дальше. Надо по всем правилам современной науки разграничить деятельность предприятий на основные и подчиненные сферы. Особо выделить рентабельность, качество продукции. Составить карту задач руководителя.

Алтунин хотел привить всем современный стиль управления. Как его учили...

Задание директора выполнили. Но, как показалось Алтунину, формально, не вкладывая души. А когда стал вежливо отчитывать, все сослались на крайнюю занятость.

«Почему они стараются изобразить дело так, будто постоянно находятся в прорыве, когда не до науки? — думал с холодным отчаянием Алтунин. — Не планомерная деятельность, а какой-то беспрестанный штурм... Дошло до того, что директор Ащеулов, даже разговаривая с начальником всесоюзного промобъединения, поглядывал на часы? Бесполезно, мол, тратим драгоценное время. Зачем руководителю карта задач? Экий формализм!..»

Неужто Ащеулов до такой степени замотанный и косный человек? Все, что «по-научному», кажется ему надуманным. Социологов презирает, изучать свое предприятие упрямо отказывается.

У Алтунина кровь кипела от возмущения. Но приходилось сдерживаться, искать подход и к Ащеулову. На курсы его спровадить, что ли?..

Да, Сергею хотелось выяснить потенциальные возможности каждого из руководителей предприятий. И «по спопутности» все более убеждался, что совершенствованием управления занимаются пока лишь руководители высшего уровня. На заводах же тех трех объединений, в которых он побывал, отсутствует даже удовлетворительная система информационного обеспечения решений, директор зачастую не имеет полного и четкого представления о том, как происходит достижение определенных целей. Господствует интуиция начальства.

Конечно же, получи тот же Ащеулов приказ министра или, скажем, Лядова, небось кинулся бы составлять сценарий своего объединения хоть до трехтысячного года. И не стал бы задавать нелепый вопрос: «К чему все это? Без этого времени не хватает». А пока приказа нет, он сам такой инициативы не проявит.

Чего же ждать от Замкова? Чего удивляться его инертности? Но инертность надо сломать. Для его же пользы.

Генеральному директору приходится отвечать за громадные материальные ценности, за тысячи людских судеб. Вращение здешних жерновов остановить по своему капризу нельзя. Это не папочки на доклад заместителю министра подавать. Не только тебе подчинены люди и обстоятельства. Ты сам подчинен им. Ты трудишься в поте лица не ради своих выгод. Ты включен в колоссальный деятельный организм и не воображай, будто сам создаешь его: он создает тебя. Только в этом твоя личная выгода...

Зной, духота. По вечерам полчища гнуса и комаров. От них не укрыться в номере гостиницы - они вездесущи! Где-то горит тайга. Может быть, очень далеко. Но запах гари пропитал все: и дома и одежду. Восточная Сибирь...

Алтунин родился в Сибири, вырос, а в здешних краях еще не бывал и воспринимал их как новый материк, который должен освоить в самые короткие сроки.

Он страстно хотел все связать накрепко в единый узел, вдохнуть в рождающееся объединение свою беспокойную волю, свои мечты. Только бы продраться через все! Только бы хватило сил и выдержки...

Из-за чего Замков разругался с директорами заводов-филиалов? Трудно его понять. Наверное, и сам не понимает.

Наибольшую остроту приобрел конфликт с директором завода Чернецовым. Сергей смотрел на мужчину лет пятидесяти, спокойного, естественного во всем, и думал: чего не поделил он с Замковым?

Чернецов, несмотря на невысокий рост, был внушителен, кряжист. Нос картошечкой и безгрешные зеленые глаза с прищуром исключали всякую мысль о том, что человек этот может быть вспыльчивым, злым, взбалмошным. Ласковая кротость во всем. Приезд Алтунина на завод без предупреждения его не удивил, не испугал.

Собственно говоря, Алтунин и приехал на этот завод, чтобы увидеть его директора в «естественной» обстановке. Мог бы вызвать в Нижне-Тайгинск, но не стал. Сам приехал.

- Скажите, Петр Денисович, сколько, по вашему мнению, потребуется времени, чтобы создаваемое здесь производственное объединение обрело силу? Реальную, не бумажную силу?..

- Лет пять, не меньше, — ответил Чернецов не моргнув.

- Пять лет?! — ужаснулся Алтунин. — Не много ли? По плану через два года мы должны давать новую продукцию на основе долговременных хозяйственных связей.

Нос картошечкой дрогнул, глаза засияли веселым блеском.

- Можно и через два. И через год можно. Во время войны и в месяцы укладывались. Этот аргумент особенно любит товарищ Замков. Может быть, он прав. Но насколько я знаю здешние заводы, не могу представить, как провернуть такое дело в темпе. По объединению в целом мы будем иметь на первых порах неразвитость инженерных служб, экспериментальных, отладочных производств, низкий уровень общей и специальной подготовки кадров. С обстоятельствами надо считаться. Нужен период освоения! И еще кое-что требуется.

- Совершенствовать продукцию или осваивать новую можно и переналадив имеющееся оборудование, заменив отдельные машины.

- Правильно. Я представил товарищу Замкову свои соображения. В письменном виде. Не только по одному нашему заводу, а по всему объединению. Для изменения технологии достаточно сменить программу работы на центральном пульте управления ЭВМ и технологическую оснастку...

- Вы противоречите себе.

- Нисколько... Разве я против того, чтоб период освоения был коротким, предельно малым? Ничуть. Я - за. Но для этого руководитель объединения должен быть опытным организатором, вот что я хотел сказать. Хоть и неприлично за глаза критиковать начальство, но придется. Мне кажется, товарищ Замков сел не в свои сани. Он был хорош на прежнем месте. А здесь кидается из крайности в крайность...

Чем больше слушал его Алтунин, тем сильнее проникался симпатиями к этому умному человеку. Весь механизм нового объединения хорошо уложился в голове Чернецова. Этот знал, как «запустить колесо». О пяти годах, потребных для становления «Тайги», говорил со скрытой иронией: мол, Замков шумит, торопит, а если выполнять все его руководящие указания, то и за пять лет не осилим программу. Период освоения - штука закамуристая. Каждый может понимать его по-разному.

Чернецов все напирал и напирал на систему автоматического контроля, регулирования и управления предприятием, на улучшение потребительских и конструктивно-технологических свойств продукции. У него было инженерное мышление. И экономическое тоже. В последнем Сергей убедился несколько неожиданно.

На столе у директора лежали две вещички, которые привлекли внимание Алтунина. Чернецов, подметив его взгляд, улыбнулся, взял одну из штучек - пластмассовый рычажок с металлической головкой на одном конце и тарелочкой на другом.

- Знаете, что это такое?

- Представления не имею.

- Наша продукция. К счастью, не основная. Продаем населению. Магнитный держатель для туалетного мыла. Чтоб мыло держалось, нужно в него вставить железку, колечко.

- Сложная конструкция.

- И дорогая. — Он жестом фокусника-иллюзиониста поднял двумя пальцами круглую пупырчатую резнику. — Купил за границей, когда ездил в командировку. Гениальное решение той же проблемы. Штуке - грош цена. Присоски, как у осьминога.

Он приложил белую резинку к стене, и она присосалась. Вынул из ящика кусок мыла - оно прилепилось к пупырчатой резинке.

Сергей похвалил:

- В самом деле, оригинально!

- Вот я и спрашиваю у товарища Замкова: есть ли смысл выпускать наши магниты, влетающие в копеечку? Не лучше ли поискать новое решение?

- А он?

- Продолжайте выпускать, раз покупают. Заграница нам не указ.

- В данном случае правда на вашей стороне, но это еще не повод для конфликта.

Чернецов сделался грустно-задумчивым.

- Разумеется, не повод, — согласился он. — Собрать нас в производственное объединение - намерение правильное. И я сперва обрадовался. Думалось, все пройдет гладко. Ну хотя бы потому, что принципиально нового оборудования не потребуется. Совершенствование, локальное расширение - это само собой. Потом займемся и реконструкцией.

- Ну так что же вас разочаровало впоследствии?

- То, что нам вместо волка прислали красную шапочку. А тут нужен волк. Ну хотя бы такой, как Мухин. Я его хорошо знаю.

«Этим волком мог бы стать и ты...» - подумал Алтунин. Ему понятна была тоска дельного человека по хорошему руководителю.

И, конечно, Чернецова возмутила эта история с держателем туалетного мыла. Замков даже пожурил его: дескать, свой рычаг продаешь покупателю за рубль - прибыток государству; а резинка с присосками будет стоить гривенник - явно убыточно изготовлять ее. Вот на этом оселке сразу и проявилась мелочность натуры Замкова. Прибыток, да не тот... Красная шапочка с волчьей хваткой там, где не надо. Из-за того, наверное, и конфликты. Сразу поняли: с таким пропадешь...

Алтунин переезжал с одного завода на другой, и повсюду жаловались на нераспорядительность Замкова, на его нерешительность, на его нелепые приказы.

Сергей понимал: худшие его опасения насчет Замкова подтвердились - эксперимент на грани краха. Что-то, разумеется, делалось. Однако помимо Замкова, даже вопреки ему: каждый из директоров спасал себя, свою репутацию. Замков только мешал, путался под ногами, изображая руководителя.

Убрать бы его! Но нельзя, за ним - Лядов, его приказ.

Можешь скрежетать зубами от бессильной злости - Замков все равно будет числиться генеральным директором до тех пор, пока окончательно не завалит дело. Завалит он его очень быстро. Завалится вместе с тем и Алтунин.

Даже если Алтунин доложит обо всем на коллегии - а доложить обязан, — Замкова сразу не снимут! Так скоропалительно не снимают. Авось выкарабкается... Помочь надо, помочь. Помогай, Алтунин! Работай, работай!..

По вечерам над тайгой было темно-фиолетовое небо. У гостиницы всегда скопление автобусов, толпится народ. Приезжают и уезжают. Желтовато-красные даурские лиственницы затеняли окна номера, но это не приносило прохлады. Конфетный их запах кружил голову. Беспрестанный шорох в ветвях, пронзительные крики кедровок, светлые ночи, прогретые насквозь... А в километре от гостиницы начинался сумеречный кедрач, и он беспрестанно манил к себе, как тайна. По ночам совсем не слалось.

Сергей подолгу сидел в одних трусах на диване, смотрел в окно и томился. Пил воду. Принимал душ.

Пора возвращаться в Москву, пора. Начальник всесоюзного объединения не имеет права отлучаться на такой длительный срок. И все-таки нужно довести дело до конца.

Не то чтоб помочь Замкову... Замкову помочь нельзя. Помочь рождению «Тайги». Если руководитель оказывается слабым, кто-то прямо или косвенно вынужден брать на себя его функции. Нужен лидер. Не официальный руководитель, а именно лидер.

Уяснив, что от Замкова быстро не избавиться, Алтунин, собрав все свое хладнокровие, решил прибегнуть к обходному маневру. А маневр такой: создать управленческий коллектив по своему выбору, окружить Замкова дельными людьми. Коллектив всегда позволяет сгладить недостатки отдельных лиц.

Лядов прав: невозможно собрать в одном коллективе только идеальных работников. Даже считается вредным, если в учреждении работают люди одного и того же типа.

Все было бы верно, если бы речь шла не о руководителе. Без полноценного руководителя нет полноценного коллектива, невозможна и продуктивная деятельность.

Если раньше все эти истины казались только теорией, то теперь Алтунин уперся в них лбом. Коллектив не просто группа людей. Только устойчивое объединение их, направленное на достижение общественно значимых целей, и может называться коллективом. Общественные цели присваиваются коллективом и становятся его собственными целями. Руководитель не внешняя сила, а своеобразное ядро в этом целостном организме, сердцевина...

Он философствовал и философствовал, вытанцовывая какое-нибудь дерзкое решение. Конкретные решения у него всегда рождались из такого вот хаоса мыслей, из «высоких материй».

Прислушиваясь к ночным шорохам, он пытался в который раз оценить поведение Лядова, и оно казалось нелогичным, странным. Не поддавалось осмыслению: подсунул Замкова, забирает Карзанова, хотел взять Скатерщикова. Неизвестно, почему не пожелал ходить под его началом Ступаков? А теперь словно бы выпирает Алтунина...

Лядов действует смело, уверенный в полной своей непогрешимости. Как все это расценивать? Для чего все?

Исподволь стремится вытравить из Алтунина его неукротимость, прививает смирение. Для пользы дела. Он ведь тоже все творит для пользы дела. Но разве можно монополизировать пользу дела, создавая в аппарате министерства своеобразное сибирское «землячество»?

Кадровая политика... Именно - политика. Инструмент управления, организующая сила... Как там еще?

Жаль, что каждый руководитель по-своему понимает кадровую политику. Но где критерий? Что класть в основу? Может быть, все же интерес к делу?.. Как добиться устойчивости кадров? Три роковых вопроса: «Чего человек хочет? Что он может? Каким он является?» Будто те три карты в «Пиковой даме»... Как заблаговременно выявлять ролевую неподготовленность руководителя? А ведь от ролевого поведения зависит очень многое. Не разумнее ли было бы проводить до назначения на должность предварительное опробование свойств личности, поручая человеку временное исполнение обязанностей? Ролевые ожидания... Он горько усмехнулся. В каждом они, ролевые ожидания... Теперь это называется так. Наверное, у Замкова «ролевые ожидания» подзатянулись. Ролевые ожидания есть, а вот ролевой готовности нет. Парадокс на парадоксе...

А дерзкая мысль зрела и зрела.

С некоторых пор ему стало неприятно встречаться с Лядовым. Казалось, будто тот ведет с ним, Алтуниным, какую-то скрытую игру. Зачем?

Теперь его сердили слова, услышанные некогда от Лядова: «Там, где, по вашему мнению, должна быть польза, возможно, кроется самый большой вред. Почему вы полагаетесь только на свое мнение?» Нет, мне не мнится. У пользы открытое лицо. А вред всегда маскируется под пользу. Ничего непостижимого не вижу в вашем управленческом поведении. Тут и глупцу все ясно: избавился от неугодного Замкова, взвалил его на шею Алтунину. Очень высокая мудрость. Ее даже Замков сразу раскусил. А попытки оголить «Самородок»? Мол, выпутывайся, Алтунин, как знаешь, а Карзанова заберу. Не губить же из-за твоего зонирования меццо-сопрано жены Карзанова!

И подо все ловко подводит научную базу: не прискребешься. Все для человека, ради человека... Будто Алтунин старается не для человека, а для энтээровского робота.

Как сложны людские отношения! А со стороны, наверное, кажется: у Алтунина все в порядке, создает новое объединение. Успешно. Ну, разумеется, есть и накладки. Да разве без них обойдешься. Замков медленно входит в режим? Ничего, со временем адаптируется. Он умеет адаптироваться.

В свое время Сергей вычитал: управление - высший вид человеческой деятельности. И не только в сфере материального производства. Мир, худо ли, бедно, всегда управлялся. Но вот теперь наступил воистину золотой век управления. Оно формирует облик эпохи. И в сложнейшем механизме огромных колес и малых колесиков свою зубчатую шестеренку крутит Алтунин. Не то чтоб он осознанно выбрал свою звезду; управление как-то само пришло к нему, органически слилось с его внутренней сущностью, стало жизненной философией. Все управляется своими законами и в природе и в обществе, даже в неживой природе. Где система - там и управление.

Но иногда, доведенный до отчаяния сопротивлением, косностью, разными объективными обстоятельствами, мешающими организовать как следует полезное дело, Сергей думал, что никакой оно не высший вид, а просто изнурительная борьба с полчищами случайностей, с консерватизмом, инерцией в мышлении и он, Алтунин, наверное, взялся не за свое дело. А дело неблагодарное, жестокое: беспрестанно испытываешь зыбкость под ногами, неуверенность в себе. Почему так: даже при полном понимании во всех инстанциях такой, казалось бы, святой категории, как эффективность, возникает сплошь да рядом немало искусственно созданных препятствий и трудностей? Почему планирующие и снабженческие организации часто поставляют оборудование тем заводам, которые только строятся, а не тем, которые реконструируются? Все признают: убытки колоссальные... и поставляют, поставляют.

Принимая решение, всегда стоишь на краю бездны... Трудно понять, чего тут больше: психологии или математики. Так или иначе решение должно быть рациональным. А вокруг кипит шторм жизни, порождая каждую секунду миллионы управленческих ситуаций. Они, эти управленческие ситуации, сливаются в управленческий процесс, в пучине которого находимся все мы - люди, машины, предприятия. Мы должны повелевать процессом, создавая, творя «организационную среду», — все это так же таинственно, как возникновение органической жизни из каких-то там растворов.

Всякий, кто обеспечивает решение управленческой ситуации, является управленческим работником. Очень часто его называют руководящим. Но всякий ли имеет моральное право зачислять себя в эту высокую категорию?

Однажды в коридоре министерства Сергей стал невольным свидетелем своеобразного спора: кто кем управляет - руководитель подчиненными или подчиненные руководителем, поскольку подчиненные разрабатывают все исходные документы, проекты планов, обосновывают их, а начальнику остается лишь подписать готовое?

- А как вы считаете? — обратился один из спорщиков к Алтунину.

- Я приказываю разработать проект плана. Приказываю. И стараюсь, чтобы руководящая идея принадлежала мне. А если у начальника нет руководящих идей, если их поставляют подчиненные, освобождая тем самым начальника от необходимости думать, то, конечно же, в данном случае подчиненные управляют начальником. Вы можете числиться большим руководящим работником, но если нет у вас идеи, вы просто не оправдываете своей высокой зарплаты.

Так думал он. Точно так же, наверное, думает и Лядов, не позволяя Алтунину руководить собой...

За время работы на разных должностях Алтунин успел убедиться: в управлении не существует двух ситуаций, равнозначных по главным характеристикам, а потому не может быть и двух одинаковых управленческих процессов и двух решений. Тут для каждой мышки нужна своя оригинальная мышеловка. Всякое решение должно быть «привязано» к определенному коллективу. Решение всегда конкретно. Не существует абстрактных решений. Принять решение не все; нужно еще уметь распорядиться. Метод проб и ошибок слишком дорого обходится государству, и следует держаться подальше от него...

Выделить бы некую квинтэссенцию положительных элементов процесса управления на разных заводах и давать это лекарство всем управленцам!.. Можно ли «смоделировать» руководителя?.. Почему Лядов, когда нужно принимать важное решение по главку, делает это самостоятельно, не очень-то считаясь с мнением Алтунина? Случается, прямо-таки подменяет Сергея. Страховка? Считай, мол, что сие мудрое решение принял ты, но решаю все-таки я...

Сергей как-то вспылил:

- Вы не доверяете мне?!

- Скажите, Сергей Павлович, вам раньше приходилось организовывать объединения? — спокойно спросил Лядов. — То-то же. А мне приходилось. Вот и стараюсь основную тяжесть переложить с ваших еще не окрепших плеч на свои.

Алтунин не смирился.

- Боюсь, Геннадий Александрович, так и проживу жизнь с неокрепшими плечами. Сколько требуется времени, чтоб они окрепли?

- Крепость плечей определяется результатами дел. Опасаюсь, как бы вы не наломали дров на первых порах.

- Извините, Геннадий Александрович, управленческие плечи у меня, может быть, хрупкие, но проектирование управления «Тайги» проходило, как мне кажется, без учета особенностей района, я бы сказал, волюнтаристски, хоть это словечко сейчас вышло из моды. Даже постарались обойтись без специалистов по системам управления. Все наспех. Меня и в расчет при этом не принимали. Писал вам докладную. И не одну. А вы делаете вид, будто ничего такого не было. Не бегать же мне по всем вопросам к министру, так сказать, через вашу голову?!

Лядов обиделся и, как частенько бывало в таких случаях, перешел на резкости:

- А вам не кажется, что именно ваши предложения носят волюнтаристский характер? Ваш волюнтаризм, если хотите знать, идет от научно-технического формализма или ученического догматизма - назовите как хотите. По вашим схемам мы не организуем объединение и за десять лет. Школярство. Поймите вы наконец: лишь в редких случаях решение является действительно оптимальным! Мы только и заняты тем, что исправляем ошибочные распоряжения управленческих работников, принимаем, так сказать «компенсирующие» решения - если по-научному. А если по-житейски: держим ухо востро, чтоб работник не наколбасил на миллионы рублей. Думаете, я в восторге от того, что приходится опекать кое-кого? Или мне больше заниматься нечем? На коллегии мы иногда упражняемся в говорильне: мол, нужно решение оперативных вопросов снять с шеи министерства, передать в нижние звенья. А на практике не получается. Казалось бы, известно всем: главная задача министерства - формирование плана и создание условий для его выполнения. А мы никак с кадровым вопросом распутаться не можем. Заседаем и заседаем...

Даже сквозь клубы табачного дыма видно было, как напряглись у Лядова мускулы лица. В этот миг Сергей сделал новое открытие: у Геннадия Александровича тяжелый, словно бы недоброжелательный лоб. Голубые зрачки превратились в злые точечки, углы челюстей резко обозначились. Куда девалась его всегдашняя ироничная веселость?.. Впервые он разговаривал так с Алтуниным.

Они ссорятся все чаще и чаще. Дров-то пока наломал Геннадий Александрович. И убытки будут на миллионы рублей, если не снять Замкова. Алтунин не может ждать спокойно, когда все это произойдет. Если нельзя снять Замкова немедленно, то нужно хотя бы тоже подстраховать. Чтоб не завалить все на корню.

«У меня есть свои права и есть своя мера ответственности, — думал Алтунин. — Как говорил старший сержант Козачук, учивший меня основам тактики: на поле боя всякое действие командира лучше растерянности и паники».

Алтунин знал: его действия не понравятся Лядову. Больше того: заместитель министра может обвинить Алтунина в самоуправстве, наказать, поставить вопрос о понижении в должности.

Но обстановка складывалась так, что Сергей не мог бездействовать. На месте всегда истинное положение дел виднее. В данном случае ситуация до того сложна, что, кажется, попал в западню. И так - плохо, и этак - нехорошо.

Надо действовать!.. Трусам только кажется, будто они никогда не ошибаются. Они ошибаются всегда. Хотя бы потому, что «приручают» свою совесть и стыд к обстоятельствам.

Утром вызвал Замкова. Был с ним подчеркнуто строг, категоричен. Чуть не по стойке «смирно» поставил.

- Вам не кажется, Виктор Михайлович. что главный инженер вашего объединения Мурасов плохо справляется со своими обязанностями?

- Должно быть, это соответствует действительности, — промямлил Замков. — Он какой-то странный, вареный словно бы. Всего боится. У нас с ним есть что-то общее.

- Привык распоряжаться заводом, а тут - целое объединение. Ему дали испытательный срок, но он не оправдал наших надежд. Придется снимать.

Замков забеспокоился:

- Вы, по-видимому, хотите сказать, что и я не оправдал ваших надежд?

- На эту тему мы уже говорили. Сейчас разговор о другом: Мурасова я освобождаю от обязанностей. Дадим ему должность полегче. Пусть проявит себя.

На лбу Замкова проступил пот. Может быть, показалось, что Алтунин скажет сейчас: «И вас отстраню... Как несправившегося. Дам должность полегче».

- А кто вместо Мурасова? — спросил Замков, едва шевеля губами. Прямо ладонью смахнул пот с лица.

- Временно исполнять обязанности главного инженера будет Иван Фомич Мухин.

- Му-му... — хихикнул Замков.

- Что такое?

- Это я так... Мурасов - Мухин. Показалось смешно. Помнится, у Геннадия Александровича были какие-то возражения против Мухина?

- Возражения? Против назначения Мухина временно исполняющим обязанности главного инженера? Первый раз слышу.

Замков растерялся.

- Нет, вообще...

- А что значит - вообще? Возражения всегда должны быть конкретными.

- Разумеется. Но, как я понимаю, одного вашего распоряжения мало: нужен письменный приказ, утвержденный руководством министерства... Лядовым. Вам же известно, что главного инженера без согласования с Лядовым вы назначать не имеете права? Это прерогатива заместителя министра, ну и коллегии... Тем более Геннадий Александрович сейчас замещает...

Раздосадованный Алтунин оборвал его:

- Вы что мне тут лекцию читаете? Какая еще прерогатива? Терпеть не могу этого идиотского слова. Прерогатива... Рогатки...

- Я хотел только предупредить по-доброму... Может быть, вы не в курсе дела?..

- Откуда вы знаете, согласовал я кандидатуру Мухина или не согласовал?.. И, кроме того, вы-то должны знать: временно исполняющие обязанности ни коллегией, ни заместителем министра не утверждаются. Они временные...

- Мне показалось...

- Показалось?.. Вы забываетесь, Виктор Михайлович. Распоряжения мои советую не обсуждать. Не положено. Приказ получите по всей форме. А пока я своей властью отстраняю Мурасова и назначаю временно нсполняющим Мухина. Прошу любить и жаловать. Не рекомендую ссориться с ним. Он будет везти за вас вашу тележку - если называть вещи своими именами. Везти, тащить, спасать вас.

- С вашего позволения я позвоню Геннадию Александровичу, проинформирую?

- Это еще зачем?

Алтунин смерил его презрительным взглядом: неужели до такой степени глуп?

- Мне очень жаль, что вы так ничего и не поняли. Самое худшее уже случилось: я имею в виду вашу неспособность руководить объединением. Все остальное не имеет принципиального значения. О былых отношениях с Лядовым забудьте. И чем быстрее это сделаете, тем лучше для вас. Кляузничать на себя запрещаю! Буду наказывать за фискальство. Меня разрешается критиковать публично, а не за моей спиной. Поняли? Что бы с вами ни произошло в будущем, не усугубляйте последствия сегодняшним поведением. Интриг не должно быть. Займитесь делом, работайте по двадцать часов в сутки - без этого на плаву не продержитесь и полгода. Я ценю энергию. Не можете работать так, как надо, — учитесь. Учитесь добросовестно, не надейтесь на знакомства. Они вам все равно не помогут. Вас сюда прислали не понукать других, а изучать дело и разумно руководить. Мухин вам поможет - не сомневайтесь. Он не гонится за должностями, яму копать не станет - болеет только за дело. Вы, Виктор Михайлович, совершили большую оплошность, согласившись на должность генерального директора производственного объединения. Будем выправлять ее общими усилиями. Спесь, амбицию отбросьте. Вы - в железных тисках хозрасчета.

Наконец до Замкова дошло. Он поежился. Не по незнанию инструкций и порядков, а намеренно ставит Алтунин Мухина временно исполняющим обязанности главного инженера «Тайги». Берет на себя полную ответственность. И Замкова сразу жестко приструнил: доносами на начальника собрался заниматься?! А уполномочивал ли тебя на такое дело заместитель министра? Или по собственной инициативе, по укоренившейся привычке быть со всеми запанибрата? Мол, не донос, а информация... Донос всегда есть донос, каким бы красивым словом ни называли его. На начальников фискалить - безнравственно. И Лядов этого терпеть не может. Лядов привык сам во всем разбираться.

Конечно же, великий дипломат Замков понял: допустил оплошность. Проклятый язык! Алтунина кляузами не испугаешь.

Когда человек знает, чего добивается, ему ничто не страшно. Он может заблуждаться, ошибаться, но сам-то твердо уверен в своей правоте.

А Замков испугался. Испугал его вид Алтунина: неприступно-холодный - вроде бы и нет на свете никакого Замкова, генерального директора объединения «Тайга».

Из-за чрезвычайных обстоятельств Алтунин задержался в Нижне-Тайгинске еще на пять суток. Создал комиссию по кадрам, привлек в нее не только кадровиков, но и директоров заводов, инженеров, секретарей парткомов и профсоюзных руководителей, передовых рабочих, начальников служб и цехов.

Комиссия трудилась без роздыха. Алтунин заново укомплектовывал штаты объединения, перемещал, повышал, понижал в должностях, добиваясь стройности управленческого аппарата. Холодно, расчетливо. Безжалостно.

Если бы Лядов был проинформирован обо всем тем же Замковым, он, конечно же, срочно отозвал бы Алтунина в Москву, приказал прекратить ломку штатов. Но Лядов ни о чем не знал.

Алтунин творил «галактику» по своему разумению. Увлек других. Все пришло в движение. Колесо сперва сделало пол-оборота, потом - полный оборот. И стало набирать скорость.

Он больше не хмурился. Расхаживал веселый, немного взбудораженный, со сверкающими глазами. Словно бы сбросил с плеч тяжкий груз. Чувствовал себя раскованно, уверенно.

Отсюда, из таежной дали, снова окинул взглядом свою промышленную «галактику», с ее сложнейшими долговременными связями, с переплетением человеческих судеб, и вновь ощутил себя хозяином положения. Он начальник всесоюзного объединения. Всесоюзного!.. И отвечает за состояние и развитие производства, за выполнение государственного плана и обязательств перед бюджетом. Он не имеет права предаваться меланхолии, робеть, становиться в тупик перед буквой инструкции, которые приводят в трепет замковых. Не с Замкова - с тебя спросят за все. За того же Замкова.

А если грубо, примитивно: инициатива, решительность входит в твои обязанности. За это ты получаешь более высокую зарплату.

Кадровый вопрос - соль всего. И тут кокетничать нельзя. Слишком дорого приходится расплачиваться за неудачные кандидатуры. Незачем подбадривать и утешать Замкова.

Замковщина... Что это такое? Существует ли она? Или это, так сказать, частный случай?

Мухин прилетел поздно вечером. Позвонил Алтунину в гостиницу.

- А, это вы, Джон Флай! — обрадовался Сергей. — Приезжайте немедленно...

Не успел повесить трубку, как в дверь постучали.

- Войдите.

На пороге стоял Мухин. Подчеркнуто элегантный на современный манер: синий пиджак с металлическими пуговицами, светлые брюки, слоено бы облезлые курносые черно-красные туфли. Не человек, а картинка.

Сергей был удивлен невероятно. Прямо-таки потрясен его мгновенным появлением.

- Как это вы?! Телепортация?

- Ну, нет, глупостями не занимаюсь. От дежурного по коридору до вашей двери три шага. Позвонил и сделал эти три роковых шага.

Сергей рассмеялся.

- В самом деле, просто. А мне показалось, будто звоните с аэродрома: голос тихий.

- Я полушепотом. Чтоб дежурного не разбудить.

«Наверное, такими и были мушкетеры, двадцать лет спустя», — с внутренней улыбкой подумал Алтунин, разглядывая плечистого, слегка грузноватого человека с острой бородкой и пронзительным взглядом. Сделалось легко, мир обрел устойчивость. Джон Флай - твердая рука!

- Знаете, зачем вызвал?

- Знаю. Замков звонил. Операция в духе лесковского «Гения».

- Ладно. Все беру на себя. Могут быть неожиданности. Так что придется стерпеть.

- И это знаю. А к неожиданностям нам не привыкать, Сергей Павлович. Как говорит Джон Флай... — Он замолчал и, воззрившись на Сергея, спросил: — Откуда вам известно, что Джон Флай - это я?

Алтунин расхохотался.

- К маркетингу готовлюсь, аглицкий учу. А как переводится - флай? То-то же, Иван Фомич. Вручаю вам «Тайгу». Теперь можно и маркетингом заняться.

По чьим чертежам все-таки устроен мир?

Снова ты, Алтунин, ходишь по своему московскому кабинету в глубокой задумчивости, с застывшим взглядом. Иногда на губах появляется скупая, неопределенная улыбка. Скорее всего ироническая. Жизнь твоя полна скрытой иронии, и часто через иронию познаешь ты многое. До недавнего времени был убежден: находишься в центре вселенной, откуда открывается обзор не только на все настоящее, но и на будущее. Теперь вдруг появилось ощущение, будто не в центре стоял, а шел по винтовой лестнице, виток за витком, и неожиданно на очередном витке лестничные ступени сначала угрожающе заскрипели, зашатались, а потом и вовсе исчезли. Лестница обернулась почти отвесной стеной, уходящей в заоблачные выси...

Эх, не успел доделать все до конца своими руками!.. А может быть, так лучше?.. И, может быть, при нынешней ситуации надо принять предложение Скатерщикова о переводе «Самородка» на двухзвенную систему?.. Ха-ха, не начнет ли Петенька со страшной силой отрабатывать назад? Тер, тер лысину - и опять все может обернуться против него. Ну, не против него лично, а против его страстного желания вырваться из-под опеки Алтунина. «Надоело всю жизнь быть под твоей эгидой! Хоть бы временно передохнуть...» Вот она, ирония обстоятельств!

А история отношений Алтунина с Лядовым? Тоже оборачивается вроде бы иронией: зря старался, Алтуня! Крутился, вертелся, чуть выговор не схлопотал (а, возможно, еще схлопочешь) - и все как бы зря: опять Лядов на коне, возможно, даже потешается над тобой - по-своему, по-лядовски. Дескать, как там говорил Проперций Младший или Старший: платите за зло справедливостью? Утерся Алтунин, а теперь вот шагаешь в раздумье по своему кабинету, прислушиваешься к шуму осеннего дождя за окном. Даже времена года стал замечать, все стал замечать; при каждом телефонном звонке из министерства вздрагиваешь - вот как тебя поддел Лядов.

Дождь хлещет и хлещет. Этакая беспросветность. Клубятся за окном черные облака. Жухлый прозрачный листочек неприкаянно прилепился к стеклу. А ты все слоняешься по своему кабинету в странной неопределенности. Да и кабинет-то, возможно, уже и не твой. Пока ты тут раздумываешь, там, пожалуй, давно все решили. И не сомневаются. Думай, думай, Алтунин. В таких случаях положено думать. Как любил говорить Юрий Михайлович Самарин, умом не раскинешь, пальцами не растычешь; озадачили, словно перелобанили. Под гору-то так, да в гору-то как? Стал на думах, как на вилах...

Жить бы вот с такой присказкой. Но у Алтунина не получится. А как перевести на нынешний язык «перелобанили»?

Сегодня на коллегии Лядов прямо-таки на крик срывался: самоуправство, превышение полномочий, следовало бы строго наказать! И накажут, ежели после алтунинской пертурбации в объединениях дела пойдут хуже... Пертурбация - вот, оказывается, как это называется. А ты вообразил, будто наводишь порядок в своем хозяйстве.

Бурная была коллегия. И Алтунин в выражениях не стеснялся: называл вещи своими именами. Семь бед - один ответ. Не сомневался - на этот раз несдобровать, а потому отвел душу. Все равно...

Еще в тот день, когда вернулся из поездки в Москву, догадался: что-то за время его отсутствия произошло. Лядов принять отказался. На коллегию не вызывали. Никто не заговаривал о поездке Алтунина в Англию - будто и не было никакой договоренности. Когда Сергей намекнул о маркетинговой командировке секретарю коллегии, пытаясь через него выяснить, что же случилось, тот, взглянув на него без интереса, сказал с явной подковыркой:

- А вы разве не слышали: Большой Бен остановился? Усталость металла...

Алтунин, щадя свое достоинство, больше ни с кем на эту тему не заговаривал. Кире сказал:

- Не сердись, Кирюха: поездка к Джону Булю откладывается на неопределенное время. У них там что-то с Большим Беном стряслось. Да и за каким дьяволом нам связываться с этим прогнившим насквозь капитализмом? Поедем лучше в Болгарию, на Золотые пески. Еще не поздно. Надоел маркетинг до тошноты. Обойдемся? А?..

Она, не отрывая глаз от своей диссертации, спросила каким-то страдальческим голосом, от которого ему стало не по себе:

- Объясни, пожалуйста: почему мы так трудно живем?

- Что ты имеешь в виду?

- Все. Другие оседают навсегда. А тебя мотает из конца в конец. Хотя бы успеть диссертацию дописать... А как быть с мальчиками? Забирать из школы? Куда?.. Спецшкола ведь!

Она даже не взглянула на него. Усиленно свела брови, закусила нижнюю губу и принялась черкать по страницам. «Наверное, шлак выгребает», — подумал он.

- А куда ты. собственно, собралась уезжать? — спросил Сергей сердито, поражаясь ее проницательности. Ведь не было никаких разговоров! Все хранил в себе.

Наконец-то она подняла голову, и он увидел ее глаза. В них была откровенная тревога. Кира попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученная.

- Прости, Сергей. Это я так. Неврастения. Что у тебя там случилось? Чувствую: что-то не так. И ты изменился: вроде бы ждешь чего-то. Плохо, да?

Он беспечно пожал плечами, изображая ленивое спокойствие,

- Случилось? С чего взяла? Все вроде бы о'кэй-хоккей. Министр поправляется. С Лядовым вот уже две недели не встречался: зашивается, понимать надо, целая отрасль. Ну, а с маркетингом, должно быть, по каким-то международным соображениям поездку откладывают. Так случается часто. Международное сальдо с бульдой не сходятся.

Кира понимающе улыбнулась в ответ. Собственно, никаких передряг она не боится: ей хотя бы только еще полгода оседлой жизни... Завершить диссертацию, защитить...

Почему-то было жаль ее. До спазм в горле. Вечная зависимость всех от всех. В семье это всегда принимает особенно острые формы. Кто-то собственный жизненный интерес вынужден подчинять интересам семьи; как правило, подчиняют его жены. Мужья двигают прогресс, им не до семейных забот. А когда жена пытается двигать прогресс, то на ее пути встают эльбрусы. Семья есть семья - основа мироздания. И, возможно, тут должна быть главная забота женщины?

В те недели тягостной неопределенности он спрашивал себя: чего мечешься? Ах, не вызывают на коллегию? Ну и что? Лядов не принимает? На Лядове сейчас вся отрасль, ему не до тебя. Зачем пробиваться к Лядову, зачем рваться на коллегию? Делай свое дело. Или так привык к опеке, что хочешь, чтоб каждый твой шаг оценивали? Если отважился взять на себя всю меру ответственности, то действуй!.. Действуй. Отвечай.

Алтунин не на шутку расстроился, узнав, что секретарь парткома Андриасов в отъезде: хотелось посоветоваться. Потом успокоился: перед парткомом всегда отчитаюсь - Андриасов все поймет... А сейчас надо действовать не покладая рук...

И он действовал. Торопился. Только бы успеть... Начав с объединений «Самородок» и «Тайга», перешел к другим заводам и объединениям.

Звонили Карзанов и Мухин: дела идут успешно. Мухин до сих пор числится исполняющим обязанности. Висит в воздухе. Сергей послал на него представление в министерство, но ответа нет. Таким же неясным оставалось положение Карзанова. Он продолжал работать под началом Скатерщикова - Лядов словно бы забыл о своем обещании, и Андрей Дмитриевич трудился, затаив горечь и приписывая задержку с новым назначением Алтунину. Что бы ни случилось - во всем виноват Алтунин, он один.

...Каждый день, ознакомившись с ходом выполнения плана предприятиями, Сергей принимал оперативные решения и в то же время вел перестройку, ту самую, которую наметил изначально. На фоне этой большой перестройки положение дел в «Тайге» и «Самородке» начало представляться ему не таким уж угрожающим. Все образуется, если ничего не выпускать из-под контроля. На некоторых заводах дела обстояли намного хуже, а живут заводы.

Он уяснил свою главную заботу: сколотить на деле, а не на словах все входящие в промышленное объединение предприятия и организации в единый производственно-хозяйственный комплекс. Упорно трудился над развернутым комплексным планом, вовлек в эту работу не только совет директоров, но и научные учреждения, все те комиссии, которые создавал на заводах. Шел небывалый поиск резервов, шло проектирование централизованных служб, которые должны заниматься нормированием труда, изучением спроса, стандартизацией, унификацией, строительством в масштабе всего промобъединения, всей подотрасли. Алтунин хотел, чтоб его комплекс был оптимальным по своей структуре, составу, профилю, стал единым жизнедеятельным организмом, обрел совершеннейшие связи внутри и вне с другими объединениями.

Надо было внедрить так называемый нормативный метод учета затрат на производство. Вместо «учета упущенных возможностей». Нормативный метод предполагал прежде всего оперативность учета: расход материальных ресурсов следовало учитывать непрерывно, в динамике, а не задним числом.

Целая революция в объединении. Такого еще не бывало.

Трудоемкое дело, сложное. И не всем оно по нутру.

Приходится доказывать, что на мелких предприятиях их маломощный счетный аппарат и бухгалтеры - лишняя обуза. Объединение без них все подсчитает, у него возможностей больше.

Только бы дали завершить перестройку!..

Мозг Алтунина и во сне продолжал формировать «вселенную». Сергей вскакивал среди ночи, торопясь тут же записать на клочке бумаги оригинальное решение. Потом долго лежал с открытыми глазами или тихонько вставал, уходил в большую комнату и, упершись лбом в стекло, часами стоял босыми ногами на холодном полу.

Здесь им неизменно завладевало то особое настроение, когда человек как бы возвышается над бесчисленностью мелочей, пытается оценить самого себя. Себя нужно оценивать. Но дано ли человеку понять самого себя? Тут всегда своеобразная триада: что человек думает о себе, что о нем думают другие, каков он на самом деле?

Каков ты, Алтунин, на самом деле? Знаешь? Нет, не знаешь. Тебе лишь кажется, будто знаешь. Человек не только то, что он сделал и делает, а также и то, что он хочет и может сделать. Мы действительно живем сразу в нескольких измерениях.

Но разве только делами измеряется человек? А если не только делами, то чем еще?.. Чем еще можно измерить тебя, Алтунин, если ты весь в твоих делах? Способностью любить, страдать? Может быть, твоей жертвенностью? При чем здесь жертвенность?.. И мечты не всегда верный критерий.

Иной слюнтяй, избалованный обильной едой, примитивно мечтает жить в отдаленном будущем, когда планета наконец-то будет «для веселия оборудована». Мол, заснуть бы - и проснуться... Как у того английского фантаста.

Подобная перспектива повергла бы Алтунина в ужас: проснуться среди чужих поколений, для которых будешь представлять лишь исторический интерес? Как бы ни были развиты они, те будущие, для них ты, со всеми твоими высокими стремлениями, все равно останешься лишь музейным экспонатом. Туда не унести с собой свои дела и тех, кого любишь, и тех, кого не любишь, но без которых жизнь не была бы наполнена остротой. Это все равно что умереть. И когда поэт восклицает: «Не листай страницы - воскреси!» - ты не веришь ему. Только не воскрешайте! — сказал бы ты. — Ваше время прекрасно лишь для вас. Чужие времена, как и чужие земли, годятся разве что для удовлетворения любознательности. А к своему времени, так же как и к своей земле, прирастаешь сердцем... Не воскрешайте меня, не воскрешайте! Процветайте без меня. А я честно крутил всю жизнь свое зубчатое колесо. И если это в какой-то мере помогло «оборудовать» для вас планету, то ведь не я один старался. Увы, я не человек будущего, я человек настоящего. Оно во мне, и я его частица, пылинка...

В самом деле: зачем тебе машина времени, Алтунин? И другие инопланетные цивилизации, якобы опередившие нас по количеству кнопок, не привлекают тебя. Пусть изощряются фантасты, создавая человека будущего. Только твое время представляет для тебя живой интерес. И ты счастлив, что семена твоей жизни, витая миллиарды лет в космосе, занесли тебя именно в эту удивительную эпоху, которую, может быть, не в силах до конца осмыслить даже лучшие умы. Она неповторима, эта эпоха. В ней проявляет себя нечто космогоническое, будто рождаются новые неизведанные материки и заснеженные хребты, каких еще не бывало. Ускоренный, стремительный полет человечества то ли к своему конечному торжеству, то ли к своей гибели... Все тут зависит от тебя. От тебя - и ни от кого другого. Потому и торопишься постоянно: эта ответственность в тебе - почти твой инстинкт. Ты кожей чувствуешь ледяное прикосновение всех бед, которые угрожают человечеству. Дух твой противится им. Хватит последней войны!..

Вон в том красном кресле у стола сидит твой отец - молодой человек, похожий на тебя. Теперь для тебя он молодой человек, хотя ты по-прежнему подчиняешься его мудрости. Каждый раз создаешь его своим воображением, так как он нужен тебе, нужен, как некое мерило нравственности. Отца не поражают ни твой достаток, ни твоя московская квартира с лакированным паркетом - все это, собственно, не имеет никакого значения. Он знает: и для тебя не имеет ровно никакого значения. Если бы ты даже уселся в министерское кресло - и это не очень удивило бы его. А почему бы и нет? Мы, Алтунины, пригодны для всяких работ. Род такой - трудовой...

У него какие-то свои единицы измерения. Не твои житейские успехи восхищают его, а интересует, каким путем добился всего. Не ловчил ли? Сам-то отец не ловчил. Он под ураганным огнем противника поднялся во весь рост и со связкой гранат пошел на вражеский дот. Со смертью трудно ловчить... И с людьми не ловчил. Даже с тобой, мальчонкой в коротких штанишках, не ловчил. Осуди его, Алтунин, за эту его непреклонность в исполнении своего долга: долг оказался для него выше страха за твою крошечную жизнь, которая могла погаснуть от любого пустяка... Пусть и тебя осудят за твою приверженность к твоему долгу. Но кто вам обоим судья?.. Кто?

Как, наверное, легко живется тому, у кого отсутствует чувство долга! Бесшабашному существу, живущему ради брюха своего, ради эгоистических удовольствий, занесенному ветром не в свое время. Такой даже не подозревает, что попал не в свое время, оказался среди нас по какому-то капризу судьбы. Нахальный, жующий, орущий, претендующий на все самое лучшее...

Ну, а что касается будущего, то его не дождешься, пребывая в безмятежной спячке. Вся твоя жизнь, каждый день, каждый миг должны быть походом в это будущее. Твоя машина времени - твой цех, твой завод, твой рабочий кабинет.

Существует теория, утверждающая, что небесные тела, совершая свой бег, якобы создают вокруг себя пространство. Так и человек, совершая свои большие и малые дела, создает вокруг себя будущее. И чем больше расходует на это энергии, тем четче проступает будущее из дали времен...

Алтунину казалось, что он, выйдя из некой логической точки и претерпев множество психологических превратностей, вновь вернулся в исходный пункт для более глубокого осмысления всего. И теперь с болезненной скрупулезностью оценивал не только себя, но и окружающих. Оценивал, отказавшись от так называемого «эхового отзвука», когда каждого мерят лишь мерой своих достоинств (действительных или мнимых - все равно). «Иванов, как я, деловит, значит, он идеальный работник». «Петров безоговорочно принимает мои идеи - он хороший человек, а тот, кто в них сомневается, безнадежно плох».

Для Алтунина было ясно, что, идя по такому пути, до истины не доберешься.

В зарубежных системах «оценки персонала» он откопал воистину иезуитский вопрос: «Хотите ли Вы, чтобы Ваш сын или Ваша дочь работали под руководством вот такого-то человека? Да или нет? И почему?» Сперва такая, слишком уж обнаженная прямолинейность показалась прямо-таки безнравственной. Но вопрос застрял в голове. И в долгие часы бессонницы Алтунин, помимо своей воли, спрашивал себя: «Хотел бы ты, чтоб твои сыновья работали под началом Лядова?..»