Сибирская Вандея. Судьба атамана Анненкова

Судилище

22 августа 1921 года Красной армии был передан пленённый монгольскими революционными войсками один из руководителей Белого движения в Забайкалье, а затем диктатор Монголии и идеолог азиатского мирового владычества, командир Конной Азиатской дивизии, ярый враг большевизма, генерал-лейтенант барон Роман Унгерн фон Штейнберг. Когда Ленину доложили об этом, то он не заставил себя ждать и сразу же направил своё видение судьбы барона.

Таким образом, ко времени ареста Анненкова и Денисова у советской власти уже было ленинское указание, как поступать с оказавшимися у неё в руках военачальниками белого сопротивления, и ей не надо было ломать голову над этой проблемой.

Во вторник, 31 мая 1927 года, рупор центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик и Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов газета «Известия» в правом нижнем углу второй страницы поместила сообщение об окончании следствия по делу генералов Анненкова и Денисова. В сообщении также перечислялись основные пункты обвинения — зверства анненковцев в отношении мирного населения в районах их действий и неоднократные обращения к Анненкову англичан после его освобождения из китайской тюрьмы с предложениями возглавить вооружённую борьбу против СССР.

Ещё задолго до окончания следствия партийные органы Семиречья получили задание организовать здесь массовые ходатайства населения о проведении процесса над Анненковым в Семипалатинске. И такие ходатайства посыпались, как из рога изобилия. Вот одно из них.

Через полтора месяца, в пятницу 15 июня, в «Правде» была опубликована большая статья под названием «Генерал Анненков и его сподвижники» с прекрасной фотографией атамана, в которой до сведения читателей России, большинству из которых имя Бориса Анненкова ничего не говорило, сообщались основные вехи его биографии, относящиеся к 1917–1926 годам, а среди сподвижников назывались русские монархисты, китайский милитарист Чжан Цзолин и, конечно же, английские и французские империалисты. В сноске к статье сообщалось, что дело Анненкова и Денисова в 20-х числах июля будет слушаться в Семипалатинске выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР. Весть о том, что суд будет происходить в Семипалатинске, всколыхнула Семиречье. Именно на это и рассчитывали большевики, хорошо зная, что здесь успех судилищу будет обеспечен, потому что население региона, где проходили основные действия войск Анненкова, активно будет содействовать осуществлению стратегического замысла власти — уничтожению атамана. И Москва не ошиблась. По её указанию в прокуратуру Семипалатинска было организовано поступление десятков заявлений от граждан, желающих выступить на суде в качестве свидетелей зверств Анненкова. На всех предприятиях и в учреждениях города, в других городах, деревнях и сёлах проходили митинги с требованиями применить к обвиняемым высшую меру социальной защиты.

Отношение семиреков к процессу описал корреспондент газеты Губкома ВКП(б), Губисполкома и ГСПС «Джетысуйская искра» Пётр Новиков, командированный для освещения процесса из Алма-Аты:

Суд над Анненковым и Денисовым планировалось провести за 8–9 дней, но продлился он дольше, чему способствовали и болезнь Анненкова, и возникавшие на процессе непредвиденные вопросы, требовавшие для своего решения дополнительного времени.

Накануне, 23 июня, в Семипалатинск прибыли судьи Военной коллегии Верховного суда СССР: председатель суда Мелнгалв П.М., члены — Менечев и Мазюк. В качестве государственного обвинителя прибыл Военный прокурор Верховного суда Павловский П.И. К этому времени местными властями уже были назначены общественные обвинители — член КазЦик Мусабаев, редактор семипалатинской газеты «Новая деревня» Я. Ярков, от Джетысуйской губернии — рабочий Паскевич. В качестве защитников прибыли члены Новосибирской коллегии защитников Борецкий и Цветков, переводчиком казахского языка был назначен Байсенов.

На процессе были аккредитованы 12 корреспондентов центральных, сибирских и казахстанских газет.

Был определён и режим работы суда: с 9 до 13 и с 16 до 21 часа. 25 июля, во второй половине дня, вокруг театра имени Луначарского, где должен проходить процесс, уже бушевала враждебная подсудимым толпа, желавшая их крови. Над толпой алели лозунги с призывами к суду, основное содержание которых сводилось к двум словам: «Смерть Анненкову!»

Гудит автомобиль, приближается вместе с торчащими из него штыками, — вспоминает современник. — «Везут! Везут!» — и сотни глаз впиваются в окна автомобиля, стремясь рассмотреть чёрного атамана, окружённого надёжным конвоем. Усиленные наряды милиции еле сдерживали натиск тысяч обывателей, пытавшихся прорваться в зал заседания.

Наконец, двери театра открылись. Первыми пропустили делегатов от предприятий, организаций, учреждений и общественности пострадавших губерний и свидетелей, потом у дверей началась давка, и прорвавшиеся счастливчики бросились к ещё оставшимся свободными креслам. Рассчитанный на 600–700 человек зал был переполнен. Постепенно шум стих, и аудитория стала озираться.

На сцене театра — покрытые кумачом столы для суда, государственного и общественных обвинителей и защитников и два стула, огороженных деревянными балясинами — для подсудимых.

Около пяти часов вечера за столы усаживаются обвинители и защитник и на сцену вводятся Анненков и Денисов в окружении шести красноармейцев. Охрана проводит подсудимых за балясины и становится вокруг барьера.

Анненков и Денисов — оба в полувоенной форме, чисто выбриты, в начищенных до блеска сапогах. Анненков бодр, спокоен, держится с подчёркнутым достоинством. Денисов вял, сер, подавлен и старается казаться незаметным.

Ровно в пять часов в зал входят судьи.

После установления личностей обвиняемых Анненков ходатайствует о вызове из Новосибирска в качестве свидетеля бывшего Главнокомандующего войсками Директории генерала Болдырева. Ходатайство Анненкова удовлетворяется.

Государственный обвинитель Павловский делает заявление, что получено несколько сот просьб граждан, желающих выступить на суде свидетелями. Среди этих свидетелей есть 57 человек, лично пострадавших от анненковских банд или бывших непосредственными свидетелями их насилий. Государственный обвинитель ходатайствует об их допросе. Суд это ходатайство также удовлетворяет.

Покончив с ходатайствами, суд приступает к оглашению обвинительного заключения. Его чтение заняло весь остаток первого дня судебного заседания. В обвинении скрупулёзно перечислялись и описывались все собранные следствием факты насилия анненковцев в районах действий войск атамана. Заключение носило только обвинительный характер. Каких-либо смягчающих обстоятельств в отношении Анненкова и Денисова в нём не содержалось. Заключительная часть обвинения звучала так:

Обвинительное заключение было составлено в Москве 20 мая 1927 года и подписано следователем по важнейшим делам Верховного суда СССР Д. Матроном. Уже после окончания процесса, ожидая решения по своему ходатайству о помиловании, Анненков вновь переживал этот эпизод: «Объявляется комендантом обвинительное заключение. Всё — в тумане… Возвращаюсь к действительности, встаю, начинаю говорить. Мысль работает лихорадочно, но постепенно я овладеваю собой. Думаю: «умел грешить, умей и отвечать». Как на экране киносеанса, шаг за шагом разворачивается вся моя жизнь: детство, юность, служба, империалистическая война и, наконец, начало борьбы с большевиками…»

На другой день, 26 июля, суд, для удобства и полноты ведения судебного следствия, разделил деятельность Анненкова и Денисова на восемь периодов:

• деятельность до Славгородского восстания;

• деятельность в период Славгородского восстания;

• деятельность в Семипалатинске;

• деятельность в Семипалатинском районе и в Сергиополе;

• деятельность на Семиреченском фронте;

• отступление к китайской границе и расстрел солдат, не пожелавших уйти за границу;

• насилие над семьёй полковника Луговских и других;

• деятельность Анненкова и Денисова в Китае.

Однако этот порядок часто нарушался: исследуя какой-нибудь период, суд часто переходил к другому, затем возвращался назад, перескакивал на третий, что, конечно, не способствовало полноте и качеству судебного следствия. Так же хаотично велись судом допросы Анненкова и Денисова. То у одного, то у другого судьи, то у государственного или общественных обвинителей возникали вопросы, и они немедленно задавали их подсудимым или свидетелям, прерывая их рассказ и заставляя переходить с одной темы на другую.

Считая процесс историческим, гособвинитель желал поразить страну его масштабностью, в частности, количеством привлечённых к нему свидетелей, которые, как он точно знал, будут топить Анненкова и Денисова и помогут тем самым выполнить волю руководства подвести подсудимых под высшую меру социальной защиты — расстрел.

В утреннем заседании 27 июля Павловский возбудил ходатайство о вызове ещё 40 свидетелей. На возражение защиты, что это только усложнит процесс, придаст ему громоздкость, что суд вполне может обойтись уже имеющимися свидетелями, тот не обращает внимания и ходатайство удовлетворяет.

Забегая вперёд, следует сказать, что такое количество свидетелей переварить было не под силу кратковременному процессу, и 31 июля гособвинитель уже выходит с ходатайством об освобождении некоторых свидетелей от дачи показаний, так как они будут только подтверждать уже сказанное другими и ничего нового не скажут.

Здесь же защита выступила с ходатайством запросить телеграфно прибытия на суд в качестве свидетеля В.В. Куйбышева, мотивируя это тем, что тот в 1917 году был председателем Самарского Совета и подтвердит, что Анненков, следуя с отрядом через Самару в Омск, принял участие в советской демонстрации. Суд ходатайство отклонил ввиду малого значения этой демонстрации в деятельности Анненкова. Тогда защита заявила ходатайство об истребовании газеты «За Родину!» — военной, общественной и литературной газеты, издававшейся в Семипалатинске штабом 2-го Степного корпуса, в которой Анненков публиковал приказы и статьи, направленные на укрепление дисциплины в войсках.

Суд удовлетворил это ходатайство, но практически выполнить его в полном объёме не удалось: 29 июля секретарь суда Печкуров доложил, что эти газеты сгорели во время пожара Семипалатинского губернского архива. Однако в распоряжении секретариата имеются разрозненные номера газеты. Определением суда эти номера были переданы защите. Кроме того, защите было разрешено иметь своих стенографисток.

Больше на протяжении всего процесса ни со стороны обвинения, ни со стороны защиты, ни со стороны подсудимых никаких ходатайств не поступало.

С началом процесса газеты запестрели корреспонденциями под рубрикой «Из зала суда». Большинство корреспондентов соревновалось друг с другом в смаковании зверств, отдельных элементов быта анненковцев и эпизодов, утрируя их беспредельно. Например, корреспондент «Джетысуйской искры» 27 июля сообщал:

Нужно быть большими циниками, чтобы так поступать с песнопениями, священными для каждого христианина и россиянина, которыми были и анненковцы! А ведь этот бред читали миллионы людей, и под его влиянием у них складывался имидж зверя-атамана и его подчинённых-садистов.

Следует отдать должное репортажам редактора семипалатинской газеты «Новая деревня» и общественному обвинителю на процессе Яркову. Имея возможность пользоваться всеми материалами суда, он ежедневно давал в газете обширные репортажи, которые отличались от репортажей других корреспондентов достаточной сдержанностью и объективностью. В Алматы, в редком фонде Национальной библиотеки хранится подшивка этой газеты за 1927 год. Все свои судебные репортажи Ярков разделил на отдельные небольшие статьи с собственными заглавиями. Их получилось 217! Кто-то тщательно пронумеровал их химическими чернилами. Репортажи Яркова — самые подробные и занимают две-три полосы в каждом номере. Ни одна из советских газет таких репортажей с анненковского процесса не давала!

Необъективное, однобокое освещение процесса формировало у населения враждебное отношение к Анненкову и Денисову. Этому способствовали и другие публикации. В частности, 29 июля только что хваленная мною газета под заголовком «Выстраданное» опубликовала выдержки из резолюций собраний рабочих и служащих бойни и кишечных заводов, Церобкоопа, Исправтрудома, Текстильторга, Отделения Текстильсиндиката, Адмотдела, служащих рынка и Райселькредсоюза по поводу суда над атаманом Анненковым и генералом Денисовым, часть которых приводится ниже.

Главной фигурой на процессе был, конечно, Анненков. Его колоритная, яркая фигура совершенно заслонила серую фигуру Денисова, да тот и не хотел лишний раз попадать в поле зрения суда и отсидел весь процесс тише воды и ниже травы.

По-иному вёл себя Анненков. В начале процесса он был несколько скован, осторожен, но быстро освоился, был спокоен и держался свободно, активно и с достоинством. Он был всегда аккуратно одет, чисто выбрит (по его просьбе к нему ежедневно присылали парикмахера), статен, красив и невольно вызывал к себе симпатии и суда, и обвинителей, и защитников, и аудитории.

Во время процесса, после него и после расстрела Анненкова и Денисова пошли отклики на поведение Анненкова. Один из очевидцев процесса писал:

Однако процесс вынужден был прерваться: 1 августа Анненков заболел. Газета «Известия» на первой полосе поместила следующую информацию:

От себя добавлю: и несколько дней жизни.

Видимо, врачи применили всё своё искусство, для того чтобы поднять Анненкова на ноги, потому что уже 6 августа, также на первой полосе «Известий» читаем:

После пятидневного перерыва суд возобновил свою работу в субботу, в 4 часа дня. Анненкову было предоставлено право отвечать суду сидя.

И до болезни и после неё процесс шёл только с обвинительным уклоном. Все объяснения Анненкова слушались судом только одним ухом, а малейшие попытки Анненкова оправдаться отвергались с ходу. Впрочем, тот и не так уж часто прибегал к оправданиям.

— Многое забыл, не помню! — говорит он суду, отвергая его обвинения в неискренности. Но, когда ему напоминали детали события, он, если оно имело место, подтверждал их или аргументированно опровергал.

Во всех цивилизованных странах при определении степени вины подсудимых учитываются и смягчающие вину обстоятельства. В случае с Анненковым и Денисовым суд должен был отнести к этим обстоятельствам и ожесточённый характер войны, и трудности в материальном снабжении войск, толкающими их к самовольному изъятию у населения продуктов, фуража, лошадей и др., и необходимость поддержания принесённого на штыках правопорядка, и отсутствие у обеих сторон пределов насилия над людьми, принадлежащих к другой стороне или даже только симпатизирующих ей, и низкий образовательный, культурный, моральный уровни бойцов, и крайнюю враждебность противников. Но никаких смягчающих обстоятельств для Анненкова и Денисова не было!

Анненков видел однобокость процесса, но верил заверениям советских властей о его формальном характере и не сомневался, что они сохранят ему и Денисову жизнь. Поэтому Анненков в тактике своей защиты проявлял недопустимое легкомыслие, он недостаточно серьёзно готовился к заседаниям суда, надеясь на свою память, ум, умение излагать мысли. Отвечая на вопросы суда, государственного и общественных обвинителей, защиты, он не всегда вникал в них, не замечал скрытых там ловушек или спасательных кругов. Он торопился с ответами, недостаточно продумывал их, старался отвечать на них, как говорится, «с ходу». Как командир, считая себя ответственным за всё, он брал на себя вину за действия, которых лично не совершал. Всем этим Анненков нередко ставил в трудное положение и себя, и защиту.

Поведение Анненкова на суде можно объяснить его полной политической безграмотностью и отсутствием всякого опыта участия в политических словесных баталиях. А именно такой баталией и был Семипалатинский процесс. Анненков и сам знал эту свою слабость и, нисколько не рисуясь, неоднократно заявлял об этом суду, который ею неоднократно пользовался и, подводя Анненкова к нужному ответу, компрометировал его:

— Вы утром сегодня дали оценку русскому офицерству, что оно, вступая в армию, должно было разделять монархические убеждения, как и вы, вступив в армию, были монархистом, — обращается гособвинитель к Анненкову, не совсем понятно сформулировав свою мысль.

— Да… — настораживается тот.

— Следовательно, армия была политической?

— Политической она не была. Она была внеклассовой! — заявляет Анненков.

— По-вашему, армия была внеклассовой, но с монархическим командным составом? — каверзничает гособвинитель.

— Да, так… — подтверждает Анненков и вызывает смех в зале.

Проскакав галопом по некоторым вехам жизни и деятельности Анненкова и Денисова, суд на утреннем заседании 9 августа объявил об окончании судебного следствия, ничего не исследовав и ничего не доказав. Всё, что было в материалах следствия, было им признано истиной.

Вечером того же дня суд приступил к заслушиванию сторон. Первыми выступили общественные обвинители, затем — государственный обвинитель, после него — защитники, которые камня на камне не оставили от обвинения, что срочно потребовало дополнительного выступления гособвинителя. Последними выступали подсудимые.

Прения открыл общественный обвинитель Ярков. Его речь была длинна и неконкретна. В ней уделялось много внимания истории колчаковщины, к которой подсудимые имели касательное отношение, она изобиловала рассуждениями общего характера: «Все, даже самые дикие зверства, тускнеют перед зверствами анненковских карательных отрядов!», «Партизанские отряды были шайками бандитов, сбродом всевозможного уголовного и прочего элемента!» и тому подобное.

— И поэтому я, — делает заключение Ярков, — перед судом революции, от лица трудового крестьянства, казачьего населения и рабочих требую для подсудимых самой суровой меры наказания.

Единственным наказанием общественное мнение, которое выражено в сотнях, если не в тысячах, резолюций крестьянских собраний, сходов и прочее, считает — расстрел. И я думаю, что суд революции будет беспощаден!

Речь Яркова была выслушана в звенящей тишине, но большого впечатления не произвела, потому что была соткана из привычных, всем уже надоевших слов, именно таких слов аудитория от него и ждала, поэтому ничего нового он ей не сказал.

По поводу его речи Анненков сказал после процесса:

Следующим держал речь Мустанбаев. Опытный оратор, он умышленно начал её робко, но постепенно его голос крепчал, звучал всё увереннее, а выступление становилось красноречивее и эмоциональнее.

— Я не знаю уголовного права, — начал он, — и не буду квалифицировать действия подсудимых по отдельным статьям. Это — дело прокурора, он сумеет найти должную характеристику преступлений обвиняемых!

Далее он сопоставляет Анненкова с Дутовым и Семёновым и характеризует его не как рядового атамана, а как одного из атаманов «решительных и зверских».

— В истории Гражданской войны были всякие жестокости и гнусности. Бывали случаи, когда сдирали кожу с рук красноармейцев и делали из неё перчатки, но Анненков пошёл ещё дальше. Ряд пылающих деревень, заживо сожжённые люди, поднятые на штыки дети, поголовное насилование женщин — это не сон и не легенда, а трагическая действительность вчерашнего дня! — живописал он и вдруг допустил ляп, который потом вынужден был смягчать гособвинитель, — мы судим Анненкова за его монархизм, как его идею, хотя за идеи не судят! — поправляется он, но поздно: слово вылетело, обнажив суть процесса.

— В республике и до сих пор немало старичков-монархистов, которые до сих пор ждут какого-нибудь Николая, — продолжал Мустанбаев. — Ему было по пути решительно со всеми, кто ведёт борьбу против советской власти. Колчак и Директория, Нокс и Хорват, Дутов и Семёнов, хоть чёрт, хоть сам сатана! А дальше? — вопрошает он и отвечает: — Кирилл, или Николай Николаевич, или Хорват и Колчак! Но почему Колчак, почему Хорват? — вновь спрашивает он сам у себя. — Почему не я? Почему мне самому не козырнуть на Наполеона?!

Представляет ли Анненков идеологического представителя заблудившихся националистических элементов, которые, может быть, заслуживают снисхождения? — звучит очередной его самовопрос. — Трижды нет! — отвечает он привычно себе. — Все действия Анненкова от Славгорода до Орлиного гнезда — сплошная уголовщина!

Не мог не остановиться Мустанбаев и на притеснениях анненковцами киргиз:

— Нет овса — ну, значит, надо драть с киргиза! Если он не виноват — тоже дери!

Заканчивает речь Мустанбаев мощно:

— Вспомним камыши Уч-Арала и ущелье Орлиное гнездо, где творились одни из потрясающих трагедий, какие знает мировая история, невольно возвращаешься к событиям Варфоломеевской ночи!

Соглашаясь с предложением Яркова, Мустанбаев требует для Анненкова самого сурового наказания и заканчивает речь скрытой угрозой:

— Если почему-либо суд найдёт возможным оказать снисходительность, то она казакским (Так в документе. — Примеч. ред.) населением не будет понята!!

Речь третьего общественного обвинителя рабочего Паскевича была продолжительнее всех. Его текст был чёток и продуман. В её подготовке чувствовалась чья-то опытная рука и явно не рабочий почерк.

Охарактеризовав жизнь Анненкова как служение чёрной реакции, Паскевич заявил, что послан на суд «не для того чтобы говорить о прекрасных качествах атамана Анненкова и Денисова, а для того, чтобы взвесить их общественную роль, то политическое дело, которое они сделали, тот ущерб, который причинён ими делу мировой пролетарской революции, и на основании этого анализа сказать своё слово, какой должен быть приговор атаману Анненкову и его сподвижнику Денисову».

Перейдя к характеристике колчаковщины, «участником которой был Анненков», Паскевич говорит, что она является последней отрыжкой отжившего самодержавного строя и несёт в своём зародыше продукты собственного разорения. Оценивая социальную сущность колчаковщины, он утверждает:

— Это <…> прежде всего <…> съехавшиеся со всех концов взбаламученной России в Западную Сибирь бежавшие помещики с Поволжья и других мест, затем представители сибирской промышленности, которым нужна была сила, которую можно было направить на рабочий класс и захватить в свои руки власть. Неприкосновенность частной собственности, возвращение частной собственности на землю, полное уничтожение завоеваний рабочих и крестьян — основа программы Колчака.

— Собрав людей «без вчерашнего дня», — переходит Паскевич к Анненкову, — которые присваивали себе звания офицеров, ложно напяливали на себя георгиевские кресты, которые заявляли, что вместе с атаманом Анненковым готовы пограбить трудовой люд и готовы обагрить руки в крови трудящихся, Анненков отправился спасать Россию.

Далее Паскевич, опираясь на показания свидетелей, приводит примеры зверств анненковцев, характеризуя колчаковцев и анненковцев как шайку бандитов и называя их шакалами.

— Здесь, на суде, — говорит он, — несколько раз мы встречали попытку отмахнуться от крови, ужас которой предстал перед нашими глазами. Мы видели здесь попытку сказать: «Я этого не видел!», «Я отдавал распоряжения, чтобы прекратить все бесчинства!» Крестьяне хорошо помнят, как их обманывал Анненков, а потом порол и расстреливал. Они не верят в искренность его раскаяний.

Когда перед ними ставится вопрос, что атамана Анненкова можно если не простить, то зачесть ему хотя бы то, что он пришёл покаяться, они говорят, что не верят в это раскаяние. Они говорят, что практически нецелесообразно оставить человека, который весь путь по Семиречью прошёл атаманом. Они говорят о том, они не верят, что атаман Анненков своё слово служить верой и правдой советской власти исполнит, что он не воспользуется первым подходящим случаем, для того чтобы активно выступить против советской власти.

Затем Паскевич даёт уже знакомую нам характеристику Денисову. Заканчивая речь, Паскевич обращается к судьям:

— Разве не ясно для вас, товарищи судьи, что в течение всего процесса эти люди каялись только тогда, когда их прижимали к стене. Они каялись только в том, в чём их уличали свидетельские показания. Здесь они пытаются выставить себя: один — скромным, случайным человеком, другой держится как человек, до сих пор ещё не потерявший красу и блеск боевого генерала.

Я считаю, что вопрос этот (о наказании. — В.Г.) уже решён, — выдаёт Паскевич заказной характер суда. — Если отбросить всё, что является сомнительным, то и остающегося вполне достаточно для того, чтобы сказать, что этим людям жить незачем!

Я считаю, что вопрос о мере наказания для подсудимых является лишним, праздным вопросом. Ни месть, ни оплата за ту кровь и нечеловеческие страдания, которые испытал народ во время Колчака, анненковщины и так далее, даже не классовая борьба и её законы, а простой учёт уголовных преступлений этих людей не оставляет в наших сердцах к ним ни слова сожаления и оправдания.

Тем более, принимая во внимание всю двусмысленность их показаний, я с твёрдой и спокойной совестью передаю ходатайство Семиречья о том, чтобы с этими людьми было покончено раз и навсегда!

Тем не менее выступления общественных обвинителей, потрясшие Анненкова и Денисова требованиями их крови, и послужат для суда одним из упоров, опираясь на который он вынесет им столь жестокий приговор.

На вечернем заседании суда 10 августа на позицию выдвинулась главная артиллерия процесса — государственный обвинитель Павловский.

В первой части речи он также остановился на освещении истории развития контрреволюции и дал анализ роли атаманщины в борьбе с советской властью. Дальнейшее построение его речи почти соответствовало плану судебного следствия.

Конечно же, речь государственного обвинителя должна была носить и носила остро обвинительный характер, однако Павловский вынужден был признать поверхностность предварительного следствия и поправить ряд цифр. В то же время он отрицал ряд бесспорно установленных и подтверждённых свидетелями событий и фактов, говорящих в пользу подсудимых, называя их легендами и выдумками белогвардейцев для своего оправдания.

Словно не слыша заявлений Анненкова и Денисова и показаний свидетелей, доказательств, приводимых защитой о том, что в большинстве районов, указанных в обвинительном заключении, войск Анненкова никогда не было, гособвинитель прилагал гигантские усилия для спасения этого заключения, чтобы возложить на Анненкова ответственность за преступления, сотворенные не подчинёнными ему войсками.

Более объективным был гособвинитель, когда говорил о разграблении и уничтожении аулов по Семиреченскому тракту, сожжении сёл Константиновское, Подгорное, Перевальное, Осиновка, Пятигорское, Некрасовское и других. Но и здесь не всё творилось анненковцами, здесь действовали части и отряды и других, не подчинённых Анненкову военачальников — генералов Щербакова и Ярушина, капитанов Гарбузова, Виноградова, Ушакова и других.

Несмотря на то что вменяемые Анненкову расстрелы бригады генерала Ярушина и своих партизан в Джунгарских воротах на суде не подтвердились, гособвинитель говорил о них, как о точно установленных фактах:

— Здесь ничего, кроме классовой ненависти, непримиримости, кроме необузданности, низкопробной мести со стороны атамана и его опричников не было. Это была какая-то звероподобная китайщина, — заявляет он. — Кровь стынет, когда читаешь о зверствах этих насильников, этих зверей, случайно называемых людьми!

Всё-таки зная, что материалы обвинения и судебного следствия поверхностны, уязвимы и неубедительны, гособвинитель вдруг начинает оправдываться:

— Если зададут вопрос: дайте все документальные данные, дайте точные объяснения, то я должен сказать, что такую задачу обвинение не может разрешить на 100 процентов не потому, что у обвинения нет убеждённости в том, что было так, не потому, что данные, которые имеются в его распоряжении, не годятся для того, чтобы создать то или иное убеждение, а потому, что свидетели, которые могли бы подтвердить это, находятся в Китае, в эмиграции, уничтожены в Уч-Арале, на перевале Сельке, около Орлиного гнезда!

Но есть косвенные доказательства, — продолжает гособвинитель, и называет приказ Анненкова от 1 января 1920 года о дозволенности расстреливать любого, подозреваемого в большевизме, и опять связывает этот приказ с расстрелом Ярушинской бригады, произведённым якобы в конце января. Понимая хилость этого доказательства, он тут же переходит к гибели семьи полковника Луговских и ещё пяти семейств, о чём я уже рассказал.

— Вы решили уйти в СССР, — вдруг круто меняет он тему, обращаясь к подсудимым, — когда распродали своих лошадей, когда у вас не стало денег, когда Фын Юйсян появился в провинции, когда жить стало нечем! Нет оснований верить вашей искренности, верить тому, что вы действительно раскаиваетесь! — заключает Павловский.

Затем он переходит к характеристике Анненкова и Денисова и говорит, что по своему складу они совершенно разные люди:

— Если Анненкова я считал для своих лет и своего положения достаточно умным, иной раз желающим быть достаточно дальнозорким, то в то же время социально и политически он остался безнадёжно близоруким человеком. Если я считаю его человеком большой храбрости, во время войны он это доказал, то в то же время я считаю, что такая жизнь, которая прошла перед нашими глазами, она была для него сплошной личной драмой по той причине, что он пытался в обстановке, созданной его классом, вырваться из рамок этого класса и создать что-то своё, личное, особенное, и, к сожалению, обладая большим индивидуальным характером, он мог бы добиться больших результатов. Но в то же время та среда, из которой он вышел, молоком которой он был вспоен, интересами которой он жил, к целям которой он стремился, не выпустила его из своих рук. Он не мог оторваться от этой среды — получился разрыв!

Анненков пытался доказать, — продолжал Павловский, — что он откровенен и с полной, открытой душой, с искренностью выкладывает то, что было в его деятельности, и то, что знает, что передаёт себя полностью в руки пролетарского правосудия. Но он был всё-таки неискренен, — делает он вывод и в доказательство своей правоты приводит несколько второстепенных, не имеющих значения для дела, фактов, — сказал, что никогда не носил полушубок, а Денисов сказал, что носил, имел девять лошадей, а суду этого не сказал, и другие…

Считаю необходимым остановиться на вопросе относительно личной расправы. Воронцова уличила Анненкова в том, что это было. Вордугин показал, что в Верхне-Уральске Анненков лично уничтожил крестьянина. Для меня совершенно ясно, — заявляет гособвинитель, — что, хотя и нет у нас достаточно материалов, но это ещё не доказывает, что действительно эти факты преувеличены! Ясно, — развивает он свою мысль, — что Анненков, который был лихим наездником и бойцом, который должен был своих бойцов увлекать личным примером, поднимать дух в них своим присутствием, несомненно, не отставал и на фронте кровавой расправы, чтобы его агенты не могли подумать, что в этом Анненков не является примером!

Он был самым сильным человеком в отряде. Он был чуть ли не лучшим скакуном (так сказал Павловский. — В.Г.) и имел десять призов за офицерские скачки. Если он должен был в своём отряде быть храбрым и лучшим бойцом, то он должен был быть и лучшим палачом! Это мне совершенно ясно и непреложно!

После этого голословного, неподобающего для государственного обвинителя заявления Павловский переходит к столь же уничижительной характеристике Денисова, которую мы уже знаем.

— Я считаю, что активная борьба, вооружённая борьба, которую атаман Анненков вёл в тот момент, когда он выступил против Совета казачьих депутатов и им объявлен вне закона, его переход на сторону чешского майора Гануша и совместное выступление с ним в районе Марьяновки, — эти действия полностью подпадают под все преступления, предусмотренные статьёй 2 Положения о государственных преступлениях. Точно так же вооружённая борьба, в которой принимал участие Денисов, полностью подпадает под эту статью.

Я считаю, что тот путь, который прошёл Анненков, начиная с расстрела первого крестьянина на Верхне-Уральском фронте и первых четырёх рабочих на Белорецких заводах, переход к Ишиму, к Семипалатинску и Семиречью, вплоть до расстрела своих солдат, желающих идти в Россию, — полностью подпадает, даже с избытком, под статью 8[352].

Двух мнений быть по этому поводу не может. Не может в настоящий момент советская общественность, несмотря на общепризнанное милосердие пролетарского правосудия, пренебречь теми тысячами и десятками тысяч заявлений, которые стекаются к красному столу выездной сессии Верховного суда.

Я, товарищи, — поворачивается он к судьям, — обращаюсь к вам и прошу вас, когда вы в совещательной комнате будете решать вопрос о судьбе Анненкова и Денисова, вспомните о тех живых свидетелях, которые прошли перед вами. Я прошу вас вспомнить о слёзах десятков тысяч матерей, жён, мужчин, которые пролиты были над теми могилами, которые были воздвигнуты волей Анненкова и Денисова.

Я, товарищи судьи, прошу вас не пройти мимо тех слёз, которые через восемь лет после совершения преступления смывали воспоминания о пережитых ужасах и тяжести личных утрат. Я прошу не забывать слёзы, которые через восемь лет были принесены и пролиты здесь, перед вашим столом.

Страстно желая выполнить поставленную задачу по ликвидации Анненкова и Денисова, Павловский применял всё своё красноречие, давя им на психику судей и аудитории, готовя их к восприятию того требования, которое он через несколько секунд выскажет в виде просьбы:

— Наконец, я прошу помнить, что напротив дома, в котором происходит сейчас заключительная часть процесса над Анненковым и Денисовым, расположена братская могила, в которой закопаны жертвы, расстрелянные Анненковым (в братской могиле нет ни одного человека, расстрелянного по приказу Анненкова. — В.Г.). Оттуда, из глубины этих могил, созвучно с теми слезами, которые были пролиты безвинными жертвами Анненкова и Денисова, созвучно бьющейся от волнения и негодования классовой ненависти к этим двум государственным преступникам, от сотен тысяч трудящегося населения Советского Союза — несётся требование о высшей мере социальной защиты.

Я считаю, товарищи судьи, что ваш приговор не может быть иным, как вынесение высшей меры социальной защиты как в отношении одного, так и в отношении другого.

Я считаю, что тот кровавый путь, который атаман Анненков и генерал Денисов прошли на своём жизненном пути, он ни при каких условиях и ни при каких обстоятельствах не может пересечься с путями творческой деятельности Советского Союза и творческой деятельности, творческими условиями советской общественности.

Для того чтобы заключительные аккорды речи прозвучали более убедительно и более запоминаемо, Павловский, стремясь напомнить не столько суду, сколько аудитории, кто сидит на скамье подсудимых, возвращается к их личностям.

— Атаман Анненков, — говорит он, — является породистым (именно так и сказано. — В.Г.) представителем своего класса, который на протяжении всей своей жизни до самого последнего момента, вплоть до того момента, когда он пришёл сюда и пытался демонстрировать якобы искреннее раскаяние, он всю свою жизнь использовал на то, чтобы бороться за интересы своего класса, причём бороться наиболее жестоко, наиболее невыносимыми способами, для того чтобы поставить интересы своего класса, класса подавляющего меньшинства, класса эксплуататоров, вместо господства миллионов советского пролетариата и трудового крестьянства.

Он является ещё до самого последнего времени иконой для международной буржуазии для выступления против Советского Союза. Он является представителем, правда, незначительно смехотворно малых слоёв населения, живущих на территории Советской России и чающих в глубинах своего сердца момента прихода реставрации и свержения советской власти.

Он и применяющий другую тактику, представляющий из себя смиренного агнца в шкуре волка, Денисов — они в настоящий момент не могут быть приняты в советскую общественность!

Нет исхода этим опричникам самодержавно-буржуазной контрреволюции!

Нет исхода этим кровавым людям, которые купались в крови и которые принесли кровь и слёзы в нашу советскую общественность, и поэтому обвинение присоединяется к голосу общественных обвинителей, и моя просьба вместе с широкими слоями Советского Союза: применить меру социальной защиты, имя которой — расстрел!

Я согласен с мнением общественного обвинителя в том, что они не только политически должны умереть и уже умерли, но и физически должны умереть!

Это должно быть сказано твёрдо и непреклонно, поскольку в настоящий момент все мысли общественного мнения Советского Союза направлены в эту сторону!

Государственный обвинитель кончил. Гробовая тишина воцарилась в зале. Люди застыли как завороженные. Зная о добровольном возвращении подсудимых в страну, видя изъяны судебного следствия, они полагали, что Павловский будет просить для них сурового наказания, но они никак не думали, что он запросит высшую меру. Пауза длилась несколько минут, она длилась бы ещё дольше, если бы председатель суда, вспомнив о позднем времени, не объявил перерыв. Зал, дождавшись увода подсудимых и ухода суда, шумно встал и двинулся на выход…

Если, несмотря на жёсткость процесса, Анненков и Денисов верили утверждениям чекистов о формальности процесса и обещаниям сохранить им жизни, то после выступлений обвинителей они поняли, что обмануты и живут на белом свете последние дни.

Речь гособвинителя произвела глубокое впечатление на Анненкова и Денисова. Через несколько дней после приговора Анненков напишет: «Какими пигмеями казались общественные обвинители в сравнении с прокурором Павловским!..»

Ночь на 11 августа для них была бессонной и мучительной. 11 августа — последний, заключительный день Семипалатинского процесса.

Опытные юристы — защитники Борецкий и Цветков — знали финал, который ждёт Анненкова и Денисова, знали, что никакие усилия защиты не смогут не только изменить грядущий финал, но даже и повлиять на него. Тем не менее они пришли на процесс подготовленными так, как если бы этот финал им не был известен и на решение суда ещё можно повлиять своими доказательствами и доводами, побудив судей вынести приговор, не связанный со смертью.

Первым выступил Борецкий. Он охарактеризовал процесс как исторический, заявив, что поэтому приговор Анненкову и Денисову должен быть чеканным, а защита — помощница суду в установлении фактов. Затем он в соответствии с избранным судом порядком исследования деятельности подсудимых по отдельным периодам (эпизодам) подверг анализу и критике ряд положений обвинительного заключения и показаний свидетелей и объявил их не соответствующими действительности, показав, почему он делает такой вывод.

Заканчивая свою речь, Борецкий просит суд о снисхождении к обоим подсудимым, полагая, что на основании существующих законов о давности он может применить к ним не высшую меру социальной защиты, а наказание, не связанное с их смертью, в частности, изгнание из пределов СССР или лишение свободы. Он просит суд не изгонять их из страны, а лишить свободы, так как, по его мнению, они с честью умрут за неё.

Речь защитника Цветкова в основном была посвящена характеристике личности Анненкова.

— Анненков, — говорит он, — незаурядный человек, сыгравший в истории какую-то роль. Прошло восемь лет с момента совершения им преступлений. Но он предстал перед судом не тем, каким был, — он предстал новым человеком.

К этому времени и мы уже не те, что были восемь лет назад, — продолжал он. — Поэтому, разбирая настоящее дело, мы должны перенестись в тот период, период ожесточённой борьбы.

Анненков никогда политиком не был, как военный офицер он был вне политики.

Прибыв в Омск и соприкасаясь с Омским Войсковым правительством, Анненков видит по плоти и по крови близкие себе идеалы, и он пошёл за Войсковым правительством. Пройдя Омск, он остаётся военным до перехода китайской границы.

Вся деятельность Анненкова не может быть отождествлена ни с атаманщиной, ни с колчаковщиной, — говорит Цветков. — Анненков не участвовал в политике Сибири. Омское правительство оперировало его именем во время политических неурядиц и использовало его как угрозу, тем самым создавалось впечатление, будто бы Анненков примкнул к политике.

Анненков — жертва Гражданской войны. Как военный человек он сын эпохи Гражданской войны в самый её острый период. Не Анненков породил Гражданскую войну, а она породила его! — делает он вывод.

Дав краткую характеристику Анненкова как боевого офицера, Цветков говорит, что, пойди Анненков по другому пути, он принёс бы большую пользу стране.

— Почему Анненков встал на сторону Войскового правительства? — задаётся вопросом Цветков. — Потому, — отвечает он, — что Анненков был плоть от плоти от тех, с кем остался. Объявленный вне закона, он пошёл по тому пути, к которому его готовили!

Был ли он монархистом? — Можно с уверенностью сказать, что монархистом он не был! Это видно из того, что его отряд не пел гимна, в нём не было трёхцветного знамени, он изгонял из отряда «бывших людей». Если бы он был монархистом, то всё это в его отряде было бы видно.

Сказав несколько слов о Денисове, Цветков заявил, что в отношении меры социальной защиты он полностью присоединяется к Борецкому.

Речи защитников продолжались более шести часов и были выслушаны ещё более внимательно, чем речи остальных участников процесса. Более того, они, особенно речь Борецкого, внесли такой разлад в умы присутствовавших, породили у них столько вопросов и так поколебали выстроенную обвинителями формулу виновности подсудимых и уверенность в полноте предварительного и судебного следствий, что гособвинитель обратился к суду с ходатайством позволить ему выступить с репликой и дополнить свою речь. Суд ходатайство удовлетворил.

Остановившись на речах защиты, Павловский отметил два момента: первый касается методов защиты, второй — тех опровержений, которые ею были представлены суду в процессе судебного следствия.

— Я считаю, — говорит гособвинитель, — что если этот процесс действительно является историческим процессом, если мы здесь занимаемся не только установлением виновности подсудимых по тому или иному их действию, но одновременно изучаем и всю сумму их поступков, занимаемся изучением той среды, в которой они действовали, то понятно, что здесь нет абсолютно никакого основания для того, чтобы заниматься теми топографическими изысканиями, которыми занимались защитники, и изучением, сколько на лапке кузнечика волосков!

Оценив таким образом попытки защиты скрупулёзно проверить все факты, вменяемые в вину подсудимым, гособвинитель, по сути, обвиняет её в политической близорукости.

— Защитники, грубо выражаясь, из-за двух сосен улик, столь необходимых в обычном процессе, совершенно не видят того леса, который они всё-таки чувствуют, и потому не могут увязать концы с концами, — заявляет он.

Продолжая оправдывать следствие, гособвинитель говорит о сложности задач, стоявших перед ним. Он считает, что для того чтобы изучить целую эпоху, её сложнейшие социальные процессы, нужно просидеть год, а ни дни и недели, и поэтому естественно, что суд не в состоянии осилить эти задачи, которые не разрешила и защита. Этими словами, Павловский, не желая того, невольно признал слабость и предварительного и судебного следствий, их поспешность и заказной характер!

— Наша задача, однако, — продолжал он, — заключается в том, чтобы установить, что в определённое время и в определённом месте происходило определённое явление, которое повлекло за собой те или иные последствия.

Из этого заявления гособвинителя вытекает, что полнота и объективность расследования его не интересует, главное — это факт, а состоит он в причинной связи с субъектом обвинения или нет — это не важно!

Знакомясь с речью Павловского, ясно видишь, как начала складываться теория и практика формального следствия и бездоказательного обвинения, которую позже обосновал и возвёл в высочайший принцип А.Я. Вышинский[353] и которая успешно заработала ровно через десять лет, в том числе и на процессах самих судей.

Далее гособвинитель возвращается к политическим убеждениям Анненкова и исправляет ошибку общественного обвинителя Яркова, заявившего, что Анненкова судят не только за совершённые преступления, но и за его монархизм.

— Я считаю необходимым сразу же заявить суду, что нет никаких оснований карать только за то, что Анненков был монархистом. За это, конечно, не судила советская власть и в прежние годы, не может судить и общественность. Поэтому я сейчас хочу заявить совершенно определённо и категорично, что прежняя идейная принадлежность к тем или иным социальным слоям, занятие той или иной должности — ни в коей степени не может являться составом уголовного преступления и рассматриваться как что-либо противоречащее и подлежащее остракизму советской общественностью.

Разобрав ряд фактических данных, которыми оперировала защита, гособвинитель сделал следующее заключение:

— Я считаю, что те доводы, которые были использованы защитой для опровержения бесчинств, проводившихся атаманом Анненковым, ни в коей степени не могли поколебать как общей природы деятельности отряда Анненкова, точно так же вырвать из истории тех беспримерных фактов расправы и зверства, которые имели место. Это всё должно быть учтено судом в тот момент, когда он будет выносить приговор, и «чеканность» этого приговора должна заключаться именно в том, что он пройдёт мимо всех мелочей, не будет через микроскоп изучать, сколько волосков на ножке кузнечика!

Защитники утверждали, — продолжал он, — что нет высшей меры социальной защиты для тех преступлений, которые совершили Анненков и Денисов. Ссылаясь на давность, защитник Борецкий восклицал: «Не мнение масс, а преклонение перед законом!» Я также подтверждаю это, но только в несколько иной форме: «И мнение масс, и веление закона!», ибо в Советском государстве это одно и то же!

— Демагогия! — скажет современный читатель, знакомый и с телефонным правом, и с другими методами воздействия на судей, и будет абсолютно прав! На суде должен работать только закон, и ни чьи мнения не должны влиять на решении по делу, ибо это как раз и влечёт беззаконие. А именно к этому, к учёту мнений, и призывал суд Павловский!

Возражая защитнику Цветкову, он говорит:

— Здесь Цветков из кожи лез, говоря, что Денисов никаких преступлений не совершал. Но он же сам сознался в преступлениях. Пусть он был только начальником штаба, но и это — не последняя спица в колеснице!

И далее обвинитель жёстко настаивает на виновности Денисова.

Когда Анненкову предоставлено было последнее слово, зал замер: как поведёт себя он на финишной прямой, что скажет, не опустится ли до элементарного отрицания вменяемых ему в вину фактов, будет ли говорить о своём раскаянии и просить снисхождения некогда грозный атаман? — такие вопросы возникали и у суда, и у обвинителей, и у защитников, и у всех присутствовавших. Все ожидали последнего слова атамана и полагали, что оно будет коротким и жалким. Но публика волновалась напрасно: последнее слово атамана было продуманно, аналитично, исповедально и в его положении — блестяще! Это — документ большой эмоциональной силы, в котором он пытался искренне объяснить людям свои действия как в период войны, так и в Китае. В него он включил только те периоды своей жизни, которые, на его взгляд, помогут людям заглянуть к нему в душу и, может быть, понять его! Я не хочу обеднять последнее слово Анненкова пересказом и привожу его полностью, чтобы читатель лично прочёл его и, может быть, открыл в атамане то, что не удалось мне… Стиль атамана я сохраняю.

Вначале Анненков говорит о причинах его борьбы с советской властью:

— Когда я выступил и дрался против большевиков, — начинает он, — то я был убеждён, что большевики, придя к власти захватническим путём, уже являются незаконной властью. Я был убеждён в том, что большевики не смогут опираться на широкие массы населения, не смогут привести страну, разрушенную империалистической войной, в порядок, не смогут поднять её, не смогут управлять ею. Я был убеждён, что я должен выступить на бой с большевиками, я был убеждён, что я был прав в этой борьбе.

Затем Анненков характеризует ведение борьбы сторонами и признаёт, что им было допущено много ошибок:

— Борьба была жестокая, упорная и беспощадная. Обе стороны, как та, так и другая, не щадили своих противников. Обе стороны старались выиграть эту борьбу.

В этой борьбе было допущено много произвола, было допущено много безобразий, как мною лично, так и моими подчинёнными-партизанами, но я не сваливаю вину ни на кого. Кто бы ни был виноват в тех преступлениях, которые творились, всё равно я, как старший начальник, являюсь ответственным за каждого партизана, за каждого, совершившего преступление в этой борьбе!

В этой борьбе было много преступлений совершено. Большинство из этих преступлений лежит на моей душе! — мужественно заявляет он. — Но я категорически не могу признать себя виновным в одном, — чрезвычайно волнуясь, продолжает он, — что я своих партизан, которые в течение трёх лет боролись вместе со мной против большевиков, я при прощании будто бы безобразно расстрелял. Этого не было, и я отрицаю это!

Далее Анненков переходит к анализу причин, по которым он потерпел поражение.

— Борьба закончилась полным нашим крахом, — говорит он. — Мы были разбиты и должны были отступить и спасаться в Китае. Причины нашего поражения, причины нашего краха мне были не совсем ясны. Мне казалось, что мы должны были победить. Мне казалось, что советская власть не может победить. Поэтому я был в недоумении, почему мы разбиты.

Разобраться в первые три года, проходившие в Китае, в этом я не мог, потому что находился в китайской тюрьме. В эти три года, будучи совершенно изолированным, я совершенно не знал, что творится не только в СССР, но и во всём мире.

После выхода из тюрьмы я стал подробнее разбираться в том, какая шла борьба гражданская, каковы её последствия, что было после Гражданской войны.

Я имел возможность в первое время разбираться только исключительно по материалам белой прессы, по белым мемуарам, которые попадались мне под руку. В то время советских красных книг ещё не было.

Несмотря на то что эти материалы и документы белые были написаны односторонне, несмотря на то что они были пристрастны, в них красной нитью проходило то, что эта борьба с советской властью, с Красной армией была проиграна нами и что методы борьбы были неправильны у нас. Благодаря этим методам борьбы как в Сибири, так и на юге России, как у Деникина, так и у Милича, оказалось то, что мы оттолкнули от себя население и заставили его с оружием в руках подняться против нас. Когда я читал мемуары, которые были в моих руках, — продолжает Анненков, — то, несмотря на то что все элементы победы были в наших руках, что у нас была армия более сильная, с более сильным командным составом, лучше снабжённая, всеми мерами поддерживаемая союзниками, всё-таки была разбита красными армиями, которые испытывали и недостаток в командном составе, которые были ещё недостаточно сформированы, были раздеты, одним словом, и менее казались боеспособными, чем Белая армия. Они разбили нас благодаря тому, что у них была вера в то, за что они борются. В нашей армии веры в это не было.

Далее Анненков говорит о потере им веры в Белое движение:

— Но я был бы не прав, если бы сказал, что у меня тотчас после перехода границы симпатии были на стороне большевиков. Я оставался белым, не сочувствовавшим большевикам и советской власти. Но факт, что большевики нас разбили — был налицо. И для меня, как военного человека, было ясно, что в то время, когда у нас была огромная территория, средства, какие имелись у нас, — и вся наша армия потерпела крах.

Когда вся эмиграция не имеет ни клочка территории, никаких средств, не имеет никакого оружия, материально и физически потрясена, она не может играть той роли, которую играла раньше. Мне казалось, что Белое движение свою роль уже сыграло.

Но, когда я задержался в Центральном Китае, когда я временно отстал от Белого движения, я стал получать массу всевозможных предложений как от белых организаций, так и от иностранцев, с тем, чтобы я вновь вступил в руководство белыми организациями для будущей борьбы с большевиками. Я знал, что на Дальнем Востоке существуют ещё белые отряды как боевые единицы для борьбы с большевиками. Я знал, что они должны быть тем ядром, вокруг которого объединяется эмиграция для выступления против советской власти. Я говорю: не верю, не верю в Белое движение, по крайней мере, как в самостоятельное Белое движение.

Значительная часть последнего слова Анненкова была посвящена характеристике белой эмиграции. На первый взгляд, рассказ атамана об этом вызывает недоумение: ведь это прямо к делу вроде бы не относится. Но обращение к теме белой эмиграции у Анненкова не случайно: он знает, что в недалёком будущем в СССР хлынут потоки задавленных нуждой, в том числе и милых его сердцу партизан, людей, пересмотревших своё отношение к советской власти, и хочет объяснить советским людям, почему белая эмиграция сейчас ещё контрреволюционна, чтобы они были более снисходительны к будущим эмигрантам, чем к нему.

— Я считаю своим долгом, как бывший атаман анненковцев и как представитель эмиграции, сказать суду, в каком положении находится фактически эмиграция на Дальнем Востоке. Она находится в изгнании и продолжает оставаться контрреволюционной или она действительно является оголтелой массой, что она продолжает борьбу или, может быть, есть какие-нибудь причины, благодаря которым она должна вести эту борьбу? Эмиграция находилась и всё время находится в таком положении, что она должна быть контрреволюционной! — заявляет он и переходит к её подробной характеристике: — Эмиграцию можно разделить на две категории: верхушку, или политических руководителей эмиграции — их меньшинство, и рядовую массу эмигрантов, состоящую из бывших солдат, младшего командного состава, казаков, рабочих и крестьян, которые боролись против советской власти и отступили в Китай.

Верхушка эмиграции, как политические эмигранты, — это те лица, которые после поражения и бегства в конце концов встали во главе остальных эмигрантов, и верхушка держит крепко в своих руках всю остальную массу рядовых эмигрантов.

Рядовая масса эмигрантов по своему положению материально совершенно не обеспечена, питается исключительно слухами, которые приходят к ней из-за рубежа, читает исключительно белую прессу, которая бесплатно раздаётся в эмигрантской массе, читает те брошюры, которые выходят в Париже, и всевозможных монархических организаций, и этим живёт.

О Советском Союзе, о советском правительстве, о порядках, которые установлены в Советском Союзе, эмиграция имеет самое маленькое представление. Откуда она может узнать это? Только лишь из газет и из той литературы, которая получается из Советского Союза. Но последняя не доступна эмиграции, потому что эмигранты живут сегодняшним днём. Если он зарабатывает себе, он знает, что будет сыт и спать под крышей. При таком положении покупать и выписывать литературу они не могут. Да если была бы возможность получать советскую литературу, то раз-два выпишешь, а на следующий раз на него начинают коситься и подозревать в том, что он сочувствует, симпатизирует советской власти. Он рискует очутиться на улице за расположение к советской власти. Больше: если эмигранты поступают к иностранцам на службу, то первый вопрос им задаётся, к какой организации принадлежите? Если ни к какой организации нанимающийся не принадлежит, его не принимают на службу. Ни одна иностранная и китайская фирма не примет на службу, если эмигрант не состоит в какой-нибудь организации. Он должен иметь членский билет одной из организаций, которые так обильно разрослись на Дальнем Востоке. Вот почему вся эмиграция и анненковцы находились в этих организациях и выйти из них было невозможно, если выйдет, он должен очутиться на улице.

То же самое и иностранные отряды, которые находятся там, отряды Нечаева[354] и другие. В эти отряды ещё до китайской революции принимались эмигранты. Им было сказано, что эмигранты в будущем должны бороться против советской власти, они делают святое дело, если поступают к Чжан Цзолину, У Пэйфу и к другим. Эмигранты шли, они были уверены, что они делают святое дело. Им было сказано, что шесть месяцев отслужишь и затем можешь уходить.

В это время ещё не было революции в Китае, но как У Пэйфу, так и Чжан Цзолин знали, что русские солдаты, как фронтовики, так и большевистского времени, несомненно, более боеспособны и стойки, поэтому стремились получить к себе эмигрантов. И создалось такое положение, когда У Пэйфу и Чжан Цзолин стали бороться между собой, стоя на одной и той же политической платформе, то эмигранты, находящиеся у Чжан Цзолина, боролись с эмигрантами, находящимися у У Пэйфу. Создалось такое положение: кирасир-анненковец, служивший у Чжан Цзолина, — объект кирасира-анненковца у У Пэйфу.

— Я говорю, — продолжает Анненков, — что в то время ещё отряд не боролся с китайской революцией, а боролся за личные интересы маршалов, которые собирали эти части. Но когда закончилась война между У Пэйфу и Чжан Цзолином и когда началась борьба с революционными войсками, то тогда было уже поздно уходить эмигрантам из этих отрядов. Они попали в такое положение, что не имели права уйти, и это было сделано очень остроумно иностранцами. Когда советский полпред Карахан заявил протест по поводу, что эмигранты служат в китайских войсках, то Чжан Цзолин по наущению иностранцев — японцев и англичан — нашёл выход из создавшегося положения. Он предложил всем эмигрантам принять китайское подданство. Эмигранты посмотрели на это так, что китайское подданство, пока служу, а, когда кончится срок, буду опять русским. Эмигранты охотно приняли китайское подданство. Эмигрант попал на положение китайского солдата, который должен служить и бороться против китайской революции. Не лучше положение всей остальной эмиграции. Вся остальная эмиграция фактически находится на полном учёте у верхушки эмиграции, ей ведётся самый тщательный учёт на случай, если будет борьба с советской властью, то эта эмиграция будет пущена, как застрельщики, в первую очередь.

Далее Анненков рассказывает о финансовой зависимости от иностранцев не только дальневосточной эмиграции, но и эмигрантских вождей, находившихся в Париже:

— Мне был известен случай, когда эмигрантов на одном из своих заседаний, после того как оратор говорил, что необходимо эмигрантам теснее сплотиться, что необходимо эмигрантам ждать момента, когда будет выступление с помощью иностранцев на Советский Союз, эмигранты спросили оратора: «Как вы думаете, вернёмся ли мы в освобождённую Россию или, вернее, во второй Китай, не увидим ли мы вместо Ленинграда второй Шанхай, вместо Москвы — Пекин с таким же безразличным правительством?»

Оратор ответил: «Нет, Россия настолько велика, что не может стать такой страной, как Китай. Но, если придётся за помощь союзников отдать Японии Камчатку, англичанам — Туркмению или Кавказ, — это ничего не значит: лишь бы свергнуть советскую власть!»

Вот взгляды, — подводит итог Анненков, — каких держится политическая эмиграция на Дальнем Востоке. Я уверен, что таких же взглядов держится и вышестоящая политическая эмиграция. Иначе говоря, они, ради своих личных выгод, готовы пойти не только на то, чтобы Россия вновь была полуколониальной страной, но не исключают и отрез от России отдельных её частей, всё прикрывая тем, что надо бороться за благо Родины, за бедный русский народ.

Давая характеристику белой эмиграции, Анненков рассказывает, почему он решил порвать с Белым движением и не принимать участия в борьбе с советской властью.

— Я получил массу предложений, — говорит он, — как от белых организаций, так и от иностранцев — англичан, французов, японцев вступить в командование дальневосточной эмиграцией и начать руководить дальневосточными организациями.

Меня иногда удивляет то, что на первое место всегда ставится указание о том, чтобы о материальном положении не беспокоились: в материальном положении будет полное обеспечение.

Я знаю хорошо и знал хорошо раньше, что эмигрантские комитеты, всевозможные эмигрантские организации не могут существовать на те взносы, средства, которые вносят эмигранты, — это ничтожная сумма, это слишком маленькая сумма для того, чтобы существовали эти комитеты, и мне было ясно и очевидно, что все эти средства, которые мне предлагались, они давались эмигрантским организациям иностранцами.

Мне было вполне понятно и ясно, что уже заранее, до борьбы с Советским Союзом, иностранцы уже авансом вперёд дают эмигрантской верхушке средства, для того чтобы в будущем, когда будет эта борьба, уже иметь достаточное основание предъявить требования тем, кто будет стоять во главе, паче чаяния, Советского Союза.

Когда это всё я понял, когда это всё для меня стало ясным, я решил, что мне не по пути с этими вождями, и я не могу с ними идти. Если раньше я вёл за собой массу, то теперь, когда я не верю в эту борьбу, то с моей стороны это было бы не только одурачиванием масс, но было и противно моей собственной совести.

Поэтому все предложения, которые поступали ко мне, я отбрасывал от себя. Я считал невозможным принять участие в этих организациях, но относительно советской власти я тогда ещё мало знал, я тогда ещё не был достаточно знаком с тем, что творилось в Советском Союзе.

По белым газетам было ясно видно, что борьба нами проиграна, но белая литература говорила, что, хотя советская власть и победила, но она не справится с этой задачей, которая сейчас выпала на её долю, она не может вывести страну из той разрухи, в которую она попала, наоборот, в Советском Союзе становится всё хуже и хуже, становится хуже внутреннее положение и экономическое и, в конце концов, настанет такое время, когда советская власть сойдёт со сцены сама или её сбросят сами народы. Так писалось в белой прессе.

Поэтому я решил ознакомиться более подробно с тем, что творится в Советском Союзе, начав выписывать советские газеты, советскую литературу. Из советских газет, которые я читал, для меня картина представлялась иная. Мне было видно, что в Советском Союзе идёт медленное, но верное возрождение транспорта, промышленности, народного образования, всё это было видно. В Советском Союзе создаётся какое-то новое государство. Советская власть создала Красную армию. Советская власть даёт всё, что она может давать народу в том положении, в котором она находится. Было видно и ясно, что советской власти очень трудно давать, благодаря тому, что она находится во враждебном окружении, и всё-таки она выходит из положения.

Для меня стало также понятно, что если бы советская власть опиралась исключительно на силу штыков, как это говорится сейчас и как говорилось тогда за границей, то она бы не смогла разбить нас, во-вторых, не смогла бы сделать и десятой части того, что сделала после окончания Гражданской войны. Она смогла это сделать только потому, что за ней шли широкие массы населения. Она смогла это сделать лишь при полной поддержке народа всего Союза.

И тогда для меня стало вполне понятным и ясным, что советская власть является законной властью Советского Союза, законной властью моей Родины. И тогда я понял, что моя борьба против советской власти была преступна.

— Я понял, — исповедовался Анненков, — что я, будучи в начале этой борьбы недостаточно знакомым с политической обстановкой, что я, не понявший значения Октябрьской революции, выступил с борьбой против советской власти и повёл за собой массы — это было первым моим преступлением против советской власти. Я понял, что в дальнейшем вся та жестокость, все те методы борьбы против советской власти, которые я применял, являлись преступными.

И если я оправдывал себя в прошлом тем, что я не знал, что такое советская власть, и что я боролся по своей политической безграмотности, то теперь, когда я убедился в том, что советская власть является единственной властью, которая может что-то дать и которая нужна народу, что борьба против советской власти была бы вдвойне преступной.

Да, мой долг был не только об этом подумать. Мой долг был, казалось бы, сказать об этом открыто эмиграции, что мы боролись не за правое дело, мы были не правы, мы в прошлом совершили преступления против советской власти.

Казалось бы, — продолжал свою исповедь атаман, — что я так должен был сказать. Но я повторяю: в том положении, в котором находится эмиграция, это было бы во вред эмиграции. Не только невозможно идти против эмигрантской верхушки, но невозможно быть нелояльным. Достаточно отойти от эмиграции, чтобы тебя начали всячески травить, подозревать в чём-то. Это и было причиной того, что по моему адресу появились в прессе всевозможные заметки.

Но это не было для меня странным. Для меня было другое странным. Если бы я сказал своим бывшим сослуживцам, своим бывшим партизанам: прекращайте борьбу против Советского Союза, не для чего бороться, выходите из этих организаций, чем это могло закончиться для них? Это кончилось бы тем, что они все очутились бы на улице. И я в том положении, в котором находился, ничем не мог бы помочь партизанам, ничем не мог бы помочь эмиграции.

Сказать, что переходите на сторону советской власти? Я пробовал говорить некоторым, что вы можете переходить, вы мало скомпрометировали себя, мне нельзя уйти: я слишком скомпрометировал себя, мне нет возврата на Родину. Но я получил ответ: «Мы за тобой шли в борьбе против большевиков, покажи нам пример, и мы за тобой пойдём! А так, что же ты судишь по газетам, по прессе, по разговорам? Почему, если ты веришь твёрдо? Иди и другим покажи!»

Если бы я стал открыто говорить, я превратился бы в тот же час в платного агента большевиков, тот же час сказали бы: Анненков продался большевикам! Не только продался, но за сколько и какие деньги получил? Там же и заметки появились по моему адресу, когда я перешёл на сторону советской власти. Если бы я остался там, их бы в несколько раз было больше, чем сейчас в деле у суда, — таким образом, я бы не достиг цели, всё равно!

Далее Анненков говорит, что большую роль в изменении его отношения к революции в России сыграла китайская революция.

— Русскую революцию я не понял, — говорит он. — Я стоял от неё в стороне. Китайскую революцию я понял, я находился сам в то время, когда эта революция разгорелась, не среди того клана, среди которого находился во время русской революции, а среди населения общего ланьчжоусского[355], и я видел, как эта революция начинается, как она разрастается и что она из себя представляет. <…>

На опыте китайской революции я убедился в правде, которая пишется в советских газетах. Я сделал отсюда вывод, что, если в начале этой борьбы всё-таки и революционная армия и революционное правительство стараются сделать всё, что можно, для населения — облегчить его участь, то, вероятно, и в Советском Союзе, после того как прошло шесть лет, наверняка всё то, что пишется в советских газетах, — это правда и этому нужно верить. <…>

Далее Анненков переходит к заключительной части своего последнего слова.

— Я решил предстать перед советским судом и дать ответ за свои преступления и снять проклятие со своей фамилии, — говорит он. — Я не думал о себе, я думал о тех, кто шёл за мной во время борьбы против большевиков и кого я завёл в то тяжёлое, страшное, невыносимое положение в Китае. Я думал о них. Я считал, что я должен их оттуда вывести, раз я завёл их туда. Я считал, что я должен указать им ту дорогу, которую я найду нужной и честной.

Когда я в конце концов не только из литературы, но и из разговоров с теми, кто был в Советском Союзе, окончательно убедился в том, что советская власть ведёт страну и народ к освобождению, тогда я окончательно убедился, что советская власть является законной властью Советского Союза, тогда я решил, что, хоть и боролся против советской власти, жестоко боролся, хотя и большой я преступник, но я должен вернуться на сторону советской власти.

Были колебания, было трудно решиться вернуться назад, но я решил, что я должен вернуться для того, чтобы сказать:

— Да, я боролся против вас, эта борьба была преступна, я был не прав в этой борьбе, в этой борьбе были правы вы!

Я должен был вернуться для того, чтобы показать эмиграции единственный выход — это следование моему примеру, прекращению борьбы против большевиков и возвращение к советской власти.

И я думал, что когда-нибудь советское правительство даст мне возможность загладить мою глубокую вину перед советским правительством своей верной и преданной службой ему и отдать себя целиком и полностью на служение ему. Так я думал…

Анненков остановился, чтобы справиться с так некстати охватившим его волнением. Затем в напряжённой тишине прозвучали его последние в этом зале и последние перед таким скопищем людей горькие слова о том, что он советской властью не понят и что его надежды на снисхождение не оправдались.

— После речей обвинителей я понял, что я не нужен советскому правительству, я понял, что мне не может быть никакой пощады, мне не может быть никакого снисхождения за мою прошлую борьбу! Я отлично сознаю, — мужественно продолжал он, — что я не заслужил этой пощады, но я думаю, что имею право сказать, что я, атаман Анненков, жестоко боровшийся против советской власти, я в конце концов осознал свою вину! Я имел гражданское мужество перейти на сторону советской власти и отдать себя добровольно в руки советского правосудия. Я думаю, что имею право, выходя из этой жизни, из которой я должен выйти, сказать: я ухожу из этой жизни раскаявшимся преступником, и я хочу думать, что я уйду из этой жизни со снятым с меня проклятием, с моего имени и фамилии!

Произнося последнее слово, Анненков волновался: он часто останавливался, чтобы подавить волнение, неправильно строил предложения, недоговаривал их до конца, перескакивая с одной темы на другую. И это по-человечески понятно: за короткое время, которое ему в последний раз предоставила судьба, он хотел исповедоваться, нет, не перед судом, а перед сидевшими в зале людьми, раскрыть душу, покаяться, повиниться перед ними, показать, что он действительно уже не тот, что восемь лет назад, что он многое оценил и переоценил заново, на многое смотрит по-другому, во многом уже давно раскаялся, о многом сожалеет.

Он не унижался до мольбы о пощаде, в его Слове эта нотка не проскользнула ни разу. Он даже не просил суд о снисхождении, потому, что давно, ещё уходя из Китая, знал, что идёт на смерть. Его слово было искренним, и ни суд, ни присутствовавшие в зале не ожидали от него таких слов и такого мужества. Особенно сильно прозвучали последние слова его последнего Слова. И ещё задолго до его окончания многие простили атамана. Многие, но не суд…

Последнее слово Денисова было коротким, вялым и серым. Подчеркнув свою незначительную роль в Белом движении, он сказал:

— В своих преступлениях я раскаиваюсь. Я знаю, что меня ждёт суровое наказание. Будучи политически неграмотным, я, естественно, не мог понять великого значения Октября и, очутившись в стане белых, был обманут руководителями Белого движения и их руководителями — интервентами. Если жизнь мне будет дарована, я отдам все свои скромные знания и маленький опыт на то великое дело, которое совершает СССР. Я, быть может, не заслуживаю снисхождения, но я прошу смягчить наказание.

Большинство присутствовавших относилось к подсудимым, особенно к Анненкову, с сочувствием. Современник отмечает: «В публике женщины плакали: «Неужели расстреляют? Молодец Анненков!» — раздавалось кругом, в особенности среди интеллигенции. Слёзы были у стенографисток и машинисток (пополам со смехом). Работают, смеются и плачут. Это было во время речей защиты и в особенности Цветкова и при последних словах подсудимых».

11 августа, в половине двенадцатого, суд удалился в совещательную комнату. Совещание длилось десять часов, и решение было принято единогласно.

Утром, 12 августа, председатель выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР Мелнгалв огласил приговор о применении к Анненкову и Денисову высшей меры социальной защиты — расстрела. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал.

Как и положено, присутствовавшие слушали приговор стоя. В зале висела мёртвая, неживая, гнетущая тишина, в которую тяжело, как камни, падали слова председателя. После оглашения приговора осужденным было разъяснено, что в течение 72 часов с момента вынесения приговора они могут возбудить ходатайство перед ЦИК СССР о помиловании. Закончив формальности, председатель поспешно двинулся со сцены, так же поспешно её покинули и остальные вершители судеб Анненкова и Денисова. Так же поспешно обречённых увёл конвой.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС ЗАКОНЧИЛСЯ!

Был ли приговор справедлив? — «Да!» — утверждает советская власть. Полностью были удовлетворены им и те, кому действия белых причинили непоправимые утраты. Мнение остальных, присутствовавших на процессе, не было единым. Многие понимали, что Анненков и Денисов приговорены к смерти не столько за свои действия, сколько как носители белой идеи вообще, идеи противоположной и враждебной большевизму.

Что касается нас, вернувшихся к событиям восьмидесятилетней давности, то оценить приговор как справедливый мы не можем, и одна из причин этого — наши знания, в том числе о том, что советская власть поступила с Анненковым и Денисовым подло, ложными обещаниями заманив их в СССР, наперед зная, что они выполнены не будут…

Спустя десятилетия фигура Анненкова продолжала вызывать к себе не только интерес, но и добрые чувства, как это проявляется, например, в переписке наркома НКВД Казахской ССР, свояка Сталина, женатого на сестре его жены Надежды Аллилуевой, комиссара госбезопасности 1-го ранга С.Ф. Реденса[356] и начальника УМВД по Семипалатинской области Чиркова. В страшном 1938 году Реденс запросил у Чиркова материал по Анненкову. Высылая всё, Чирков писал:

В начале работы я уже писал о печальной участи первого командира Анненкова генерала Краснова П.Н., представшего, как и атаман, перед Военной коллегией Верховного суда СССР и оказавшегося в том же положении, что и Анненков за двадцать лет до этого. Но вёл себя Краснов по-иному: вяло, унизительно, подобострастно. И приговорён он был к позорной для военного человека смерти — к повешению.

Интересно было бы узнать, вспомнил ли Пётр Николаевич об Анненкове, сравнивал ли его судьбу со своею? Многое было общим в их судьбах. Но есть и ещё одно: ни у того, ни у другого нет на Земле могил, к ним нельзя прийти, постоять, отдать дань памяти, положить цветы…