Сибирская Вандея. Судьба атамана Анненкова

Напраслина

Неписаным законом противоборствующих на войне сторон всегда были взаимные обвинения в насилиях, совершаемых ими в отношении населения, проживающего в районах боевых действий, и пленных. Для описания этих насилий, носящих у них обобщённое название «зверств», употребляли самые густые, самые мрачные краски, прибегали к заведомой лжи, лицемерию, утрированию. Не жалели красок и для описания унизительного положения рядовых бойцов в противоборствующих армиях и издевательств над ними командиров, вплоть до физической расправы. После войны о зверствах победителя, как правило, забывали, зато аналогичные действия побеждённого гипертрофировались до ужасающих обывателя размеров и квалифицировались как преступления, а оставшихся в живых военачальников побеждённой стороны и их ближайшее окружение ждали суд и смерть.

Справедливости ради следует сказать, что такие насилия творили во время Гражданской войны и красные, и белые, и установить, кто из них был «зверее», уже не представляется возможным. Однако и красный, и белый террор приносили одинаковую боль и одинаковые страдания тем, к кому он применялся. Но красный всё-таки был жёстче, глубже и организованнее, потому что он проводился на основании установлений советской власти и объявлялся ею чуть ли не по каждому случаю.

Поголовные расстрелы красными пленных белых офицеров и солдат, насилия над их семьями, а также непротивление белых вождей ответным мерам породили белый террор, или, как говорил известный историк и политик С.П. Мельгунов, общими причинами возникновения белого террора являются эксцессы на почве разнузданности власти и мести[360].

Он отмечал, что белый террор возник на почве террора красного, слепого и беспощадного. Но в отличие от красных властей белые власти никогда не издавали акты, призывавшие к террору, в белом лагере никогда не звучали официальные призыву к убийствам. «Где и когда, — вопрошал Мельгунов, — в документах правительственной политики и даже пубцистике этого лагеря вы найдёте теоретическое обоснование террора как системы власти? Где и когда звучал голос с призывом к систематическим официальным убийствам? Где и когда это было в правительстве генерала Деникина, адмирала Колчака или барона Врангеля?»[361], а я добавлю: и в приказах атамана Анненкова.

Вскоре после окончания Гражданской войны в Лондоне одним из вождей Белого движения на Юге России генералом А.И. Деникиным была создана Особая следственная комиссия по расследованию злодеяний большевиков в 1918–1919 годах, которая, отметив, что в эти годы на освобождённых от большевиков территориях никогда белыми не создавались организации, аналогичные советским ЧК, ревтрибуналам и реввоенсоветам[362], а от рук большевиков пало 1.700.000 человек, обнародовала массу примеров об их зверствах. Известна вопиющая жестокость, например, расправы над беспомощным стариком генералом от кавалерии П.К. Ренненкампфом, отошедшим от дел и мирножившим в Таганроге. Много примеров расправ большевиков можно найти и у Мельгунова. Вот территориально близкие к нам: «Заговор в Бийске вызывает более 300 арестов и 18 расстрелов, заговор в Семиреченской области — 48 расстрелов среди офицеров и кулаков»[363].

Чтобы не быть обвинённым в необъективности, в подтасовке фактов, приведу ещё одну цитату из Мельгунова:

Но с наиболее отрицательными проявлениями атаманщины в своей среде боролись и сами атаманы: им тоже нужна была дисциплина, подчинение, точное выполнение приказов и, как говорят сегодня, имидж своего воинства. Тот же Анненков по каждому случаю мародёрства, несанкционированного насилия, грубого нарушения дисциплины издавал массу приказов и жёстко карал провинившихся, вплоть до расстрела.

Вернёмся в Семиречье и посмотрим, что же там натворил Анненков и справедливы ли в отношении его выдвинутые предварительным следствием обвинения. Но сначала пройдём по следам атамана на подступах к Стране семи рек. Мы уже точно установили, что войска Анненкова следовали в Семипалатинск по маршруту Славгород — Татарская — Новониколаевск — Барнаул — Рубцовка. Часть его отряда прибыла в Семипалатинск в начале октября 1918 года, другая — позже. Но этого не знали красные обвинители, и, полагая, что из Славгорода войска шли пешим порядком и поэтому не могли не добывать себе по пути фураж и продовольствие, они подготовили свидетелей из числа жителей сёл, находящихся, как они полагали, по маршруту движенния анненковских отрядов. И те постарались, рисуя суду жуткие картины арестов, порок, грабежей, насилий, расстрелов, творимых анненковцами. Вот содержание некоторых из их показаний.

Свидетель Трибунский с гордостью рассказывает, как 10 мая 1918 года он был арестован и посажен в арестантский дом, где просидел три месяца (т.е. до середины 1918 года. — В.Г.)

Свидетель Зуб из села Камышинки Рубцовского района поведал, что в 1918 году, после 11 июля, была объявлена мобилизация. Крестьяне отказались идти в белую армию. 18 сентября в село приехали из Семипалатинска казаки с красными лампасами и околышами. Оцепив село, они требовали новобранцев.

— Меня повели на станцию Бель-Агач, выпороли и отпустили! — заканчивает он.

Cвидетель Воронцова:

— Летом восемнадцатого года ходила к Анненкову просить о помиловании мужа.

На полный сочувствия вопрос гособвинителя:

— Он вас бил? — кокетливо ответила:

— Ну да, два-три раза дёрнул!

Свидетель Сабитов показал, что в августе 1918 года в деревне Лопуново Рубцовского района анненковцами убито 70 жителей.

Свидетель Смоляков из села Веселоярского рассказывает, что 21 сентября 1918 года анненковцы захватили село и подвергли население порке.

Не смогли удержаться от включения в свою работу «жареных» фактов из показаний свидетелей военные юристы Л.М. Заика и В.А. Бобренев.

Эксцессы между местным населением и белыми, конечно, были, и очень часто они заканчивались драматично. Были они и в Рубцовском районе. Но при чём здесь Анненков и анненковцы?! Ведь мы уже совершенно определённо установили, что все они в то время, которое называют свидетели, находились за тысячи вёрст от Рубцовского района, а именно — на Верхнеуральском фронте!!

Анненков неоднократно обращал внимание суда на то, что части, творившие беспредел в Рубцовском районе, были не его. Он просил суд подробнее опрашивать свидетелей о форме одежды солдат, творивших насилия.

— Я спрашиваю вот почему, — пояснял он. — Мои части ещё не прибыли в Семипалатинск. В то время здесь был 3-й Сибирский казачий полк не моего отряда! Он посылался по уездам Степным корпусом!

Но эти заявления суд пропускал мимо своего внимания, а сами свидетели, конечно же, на особенности мундиров солдат и офицеров тогда внимания не обращали, а на суде упоённо рассказывали о насилиях белых, называя всех их анненковцами.

— Где тут замечать? — заявил свидетель Королев, крестьянин села Бородулиха. — Как начнуть пороть, так только знай успевай поворачиваться!

А свидетель Сыромятов из Шемонаихи сказал ещё образнее:

— Как начали сашками рубить — у нас со страху даже вши подохли!

Сегодня можно, конечно, посмеяться над нехитрым слогом этого свидетеля, но точнее обстановку насилия не выразить. Спрашивать фамилии своих насильников людям действительно было некогда, и они их не знали. Но когда в порядке подготовки процесса начался повальный поиск свидетелей белого террора, способных связать несколько слов на людях, когда эти свидетели ежедневно слышали «Анненков, анненковцы, Анненков», то они эту фамилию запомнили, и для них все белые стали анненковцами. И не только для них. Профессор одного из учебных заведений Петербурга А. Левинсон в своих записках, озаглавленных «Поездка из Петербурга в Сибирь в январе 1920 года»[366], тоже рассказывает о жестоких репрессиях со стороны войск атамана Анненкова в Новониколаевске, куда почтенный профессор наконец-то добрался. Профессор, конечно же, пользовался людской молвой и не знал, что заблуждается. Но мы-то уже знаем, что в январе 1920 года Анненков и его войско находилось за тысячи вёрст от Новониколаевска, в Семиречье, и он не виновен, что молва народная приписывала ему «подвиги», которых он не совершал!

Большие надежды на смягчение обвинений и поддержку Анненков возлагал на бывшего Главнокомандующего Уфимской Директории генерала В.Г. Болдырева. Именно по его решению Анненков был направлен на борьбу с чернодольско-славгородскими повстанцами и на Семиреченский фронт. Поэтому на первом же заседании суда, 26 июля 1927 года, Анненков заявил ходатайство о вызове генерала из Новосибирска в качестве свидетеля. Однако надежды Анненкова на Болдырева оправдались не полностью: во-первых, старый генерал и бывший профессор Академии Генерального штаба имел классический взгляд на руководство войсками и боевую деятельность частей и подразделений и резко осуждал атаманов и атаманщину, во-вторых, он только что (1923 г.) был помилован ВЦИК СССР за участие в Гражданской войне и освобождён из Новосибирского местзака (места заключения), что обязывало его быть осторожным. Тем не менее боевой генерал, знавший, видимо, Анненкова по боям в Пинских болотах в 1914 году, справедливо оценил личную храбрость и организаторские способности Анненкова как военачальника. На вопрос, какие он имел сведения о самом Анненкове в отношении его военной оценки, Болдырев ответил:

— Я имел об Анненкове сведения как о человеке выдержанном, дисциплинированном, с большой силой воли. Однако я Анненкова никогда не видел и соприкосновения с ним не имел. Я находился в распоряжении Сибирской армии.

Что касается слухов о вольностях, царящих в войсках Анненкова, Болдырев показал:

— Ко мне поступало много заявлений, в которых указывалось, что анненковские части бесчинствуют. Для выяснения я командировал в Семипалатинск полковника Церетели[367], который произвёл обследование анненковских частей. Церетели доложил мне, что в Семипалатинске и Усть-Каменогорске расстреляно 50 человек и что части Анненкова сыты, одеты и не скучают.

— Как вы смотрите на атаманщину вообще и, в частности, на атамана Анненкова? — спрашивает судья.

— На атаманщину я смотрю отрицательно, — отвечает Болдырев. — При атаманщине проявляется однобокая суровость к населению, чем вызывалась злоба.

— Какова была политическая идеология атаманских отрядов, в том числе Анненкова? — вступает в допрос гособвинитель.

— У атаманщины замечалось преобладание монархических тенденций, в частности, у Анненкова, по моему мнению, было представление — служить старой России!

— Скажите, Анненков, — спрашивает судья. — Приезжал ли к вам Церетели?

— Да, приезжал! Я ему выстраивал отряд и беседовал с ним!

Внезапно Анненков обращается к Болдыреву не по-военному и, видимо желая выразить тому недовольство его показаниями, спрашивает:

— Скажите, свидетель, когда Церетели вернулся, он докладывал вам, что я ответил ему на вопрос, какую сторону я намерен поддерживать в случае выступления против Директории?

— Нет, не докладывал… — растерялся Болдырев.

— А что вы ему ответили? — встрепенулся другой судья.

— Я сейчас на этот вопрос не отвечу, — произнёс Анненков с усмешкой. Больше к этому вопросу суд не возвращался, и Анненков унёс ответ на этот вопрос в могилу. Однако догадаться о смысле этого ответа не сложно, так как всеми своими действиями после визита полковника Церетели он показал, что, в случае выступления против Директории, он будет на стороне мятежников. Так и произошло.

На этом пикировка между Анненковым и Болдыревым не закончилась. Последнюю точку в ней поставил более опытный в дискуссиях Болдырев. Помогла защита:

— Поступали ли вам заявления о безобразиях чехов? — спрашивает она Болдырева, стараясь отвести внимание суда от Анненкова.

— Были! Чехи тоже бесчинствовали! — ответствовал генерал и неожиданно для всех лягает атамана, — даже хуже, чем Анненков!

Несмотря на то что, говоря о расстрелах в Семипалатинске, Болдырев не сказал, что они производились по приказам Анненкова, показания Болдырева обрадовали суд: ведь их дал не неграмотный мужик или киргиз, а образованный человек, генерал, профессор, хотя ничего нового суду они не принесли. Не улучшили и не ухудшили они и положения Анненкова.

Характеризуя свидетелей, освещавших на процессе рубцовский эпизод, защитник Анненкова и Денисова Борецкий, выступая с речью в прениях, сказал:

— Просмотрев дело и показания свидетелей, которые приобщены к нему, я сделал вывод, что большинство показаний тех свидетелей, которые не явились, и частично тех, которые прошли перед судом, являются легендами, например, Ершов, Домненко, Квагин, Ермаков и другие.

Домненко показывает, что он слышал голос Анненкова в Красноярской тюрьме, что он уничтожил там Ванбула и Баграда (красноярские большевики. — В.Г.). Когда и каким образом мог быть Анненков в Красноярске, раз его деятельность распространялась в Верхне-Уральском, Славгородском, Семипалатинском и Семиреченском районах? По моему мнению, может быть, мозги у этого свидетеля не в порядке! — недоумевает он.

Свидетель Ершов говорит, что Анненков — диктатор Алтая, тогда как его диктаторство там не распространялось совершенно!

Бывший уполномоченный Наркомпути Ермаков, который «на плечах белой армии» прибыл на станцию Тайгу, в своём заявлении говорит, что Анненков был чуть ли не в Тайге. А быть может, это был его адъютант? — иронизирует Борецкий.

Свидетель Лочурин говорит: «В нашем селе действовал отряд Каурова, который, хотя и не был анненковским отрядом, но имел с ним связь»!

Я указал мотивы, что заявителями по делу Анненкова допущены легендарные пересказы от десятых, а то, может быть, и сотых лиц.

— Когда Анненков явился в Москву, — продолжает Борецкий, — то следователь Матрон в своём обращении к населению о предоставлении свидетельских показаний по делу Анненкова всполошил массы. Нашлись такие элементы, которые в оценке процесса над бывшим атаманом Анненковым хотели быть хоть маленькими историческими козявками. Многие свидетели, я не говорю о крестьянах, принадлежат к деклассированному элементу. Например, свидетель Ромадановский в своих показаниях рассказал о разрыве повара в Челябинске, о поджоге станицы Кидыш, а показания Вордугина со слов Дерюгина об убийстве самим Анненковым крестьянина — всё это есть стихия человека, которая мечет гром и молнию на Анненкова.

Эти свидетели мною разделены на две категории. Свидетели Усов, Грабачев, Смирнов и другие указывают названия селений, где происходили расстрелы, порки, но не указывают точного времени, когда это происходило. Наоборот, свидетели Романов, Драчев, Задорожнов, Омельченков, Арапов — указывают точное время. По их показаниям, карательные эксцессы производились в августе — сентябре восемнадцатого года (в это время Анненков был под Верхнеуральском. — В.Г.) и с марта девятнадцатого года. В промежуток этого времени (т.е. когда в этих краях действительно был Анненков. — В.Г.) «здесь были тишь, да гладь, да божья благодать».

Не могу удержаться и не привести цитаты на ту же тему из солидного труда, исторического очерка «Борьба за власть Советов на Алтае», вышедшего в 1957 году в Барнауле под редакцией кандидата исторических наук Т.А. Кулакова. На странице 271, где освещаются события на Алтае в августе 1919 года, читаем: «На Зимино и Чистюньку двигались кавалерийские части голубых улан. Они формировались из добровольцев и сынков городской и сельской буржуазии и отличались исключительной жестокостью. Командовал голубыми уланами кровавый атаман Анненков».

Повторяться не намерен и возвращаюсь к суду.

Суд полностью признал показания свидетелей Рубцовского района соответствующими действительности и положил их в основу приговора.

В связи с тем, что Анненков и его защитник Борецкий категорически отрицали карательные действия анненковских войск в Рубцовском районе, я поехал в Барнаул и, засев в Алтайской краевой универсальной библиотеке имени В.Я. Шишкова, попытался установить истину. На моём столе побывали и фундаментальные исторические труды по истории Гражданской войны на Алтае, и воспоминания красных партизан и белогвардейцев, и газеты времён Гражданской войны и последующих лет. И ни в одном из этих источников упоминаний о пребывании анненковцев на Алтае и тем более о творимых ими здесь зверствах нет! Есть белые, есть белогвардейцы и колчаковцы, но анненковцев нет! Потому что их на первом этапе Гражданской войны в Рубцовском районе просто не было, и они появляются в работах мемуаристов и историков только при описании ими заключительного этапа Гражданской войны на Алтае, этапа изгнания отсюда белых, когда в сентябре 1919 года командующий 2-м Степным корпусом генерал Ефтин, пытаясь сдержать красный вал, катящийся на Семипалатинск, бросил под Рубцовку, Поспелиху и Калманку полки Чёрных гусар и Голубых улан[368], оставленные Анненковым в Семипалатинске при уходе в Семиречье.

Но о зверствах этих анненковцев во всех «алтайских» работах — ни слова. Лишь в двух газетных статьях — «Под чёрным знаменем» Марка Юдалевича[369] и «Убивая сотни людей, они считали, что спасают Родину»[370] Н. Чайкиной повторяются известные нам утверждения о зверствах анненковцев в период Славгородских событий. Эти события нами уже рассмотрены, и читатель уже имеет мнение об этих обвинениях.

Во всяком случае, если где-то какие-то сведения о насилиях анненковцев над местными жителями можно допустить, то обвинения их в насилиях в Рубцовском районе не выдерживают даже не очень пристального внимания.

Эти насилия — не дело рук анненковцев, и они не имеют к ним никакого отношения. Если бы они имели место, то мемуаристы и исследователи непременно бы об этом сказали.

На суде выяснилось, что предварительное следствие, обвиняя Анненкова в разбоях в Рубцовском районе, не удосужилось даже установить маршрут движения его частей в Семипалатинск. Следствие было уверено, что путь от Славгорода до Рубцовки они проделали в пешем порядке, попутно занимаясь грабежами и насилиями, а здесь погрузились в вагоны и до Семипалатинска двигались по железной дороге. Эта версия в пух и в прах была разбита защитником Борецким:

— Я здесь должен сказать, — заявил он суду, — что в восемнадцатом году никаким образом воинской части нельзя было пробраться через Волчихинский бор, так как там нет совершенно дорог!!

Новосибирец, сибиряк Борецкий, не в пример москвичам, хорошо знал местность и в Кулундинской степи, и в Новониколаевском, и в Барнаульском уездах. Он также хорошо знал и климатические условия этих мест, где в октябре — ноябре мороз достигает уже 30–40 градусов, а глубина снежного покрова — до метра, часты метели и бураны. Из расчёта среднесуточного зимнего пешего марша не более 20 километров, на преодоление расстояния от Славгорода до Рубцовки, составлявшего около 300 километров, потребовалось бы не менее полумесяца. С учётом поиска сёл для грабежей, в которых обвиняли анненковцев, им пришлось бы удаляться от основного маршрута, и этот срок был бы ещё большим. Одетые по-летнему, без запасов продовольствия, в условиях сибирского предзимья анненковцы, конечно же, этого похода не вынесли бы. И поэтому они следовали в Семипалатинск по железной дороге по маршруту Славгород — Татарская — Новониколаевск — Барнаул — Рубцовск — Семипалатинск.

Анненков засиделся в Славгороде, он спешит на фронт, к настоящему боевому делу, ему некогда сновать между станциями, деревнями и сёлами, организовывать какие-то бронепоезда, жечь и грабить. Да он и не мог этого делать потому, что Рубцовский район не был зоной его ответственности, это была не его территория, он был здесь гостем, здесь были свои военные власти, и Анненков просто не имел права здесь действовать, потому что эти действия являлись бы его вмешательством в дела других военачальников, что в армии недопустимо.

Председатель суда:

— Какие части первыми двигались в Семипалатинск?

Анненков:

— Личный конвой, затем — автовзвод и комендантская рота. Следующими продвигались Лейб-атаманский полк, Сибирский, Оренбургский, Верхне-Уральский полки, потом артиллерия, Егерский полк и эскадрон гусар.

Председатель суда:

— Вперёд вы не посылали никаких частей?

Анненков:

— Нет!

Председатель суда:

— Скажите, а какого числа вы прибыли в Семипалатинск?

Анненков:

— Прибыл в октябре, 2–3 числа!

Председатель суда:

— А какие отряды проходили Рубцовку и в какие районы они направлялись?

Анненков:

— Никаких отрядов через Рубцовский район не проходило!

Председатель суда:

— Значит, вы утверждаете, что ваши отряды в Рубцовском районе, по пути следования в Семипалатинск, не оперировали?

Анненков:

— Да, утверждаю!

Председатель суда:

— И в Павлодарский район не приходилось вам ехать?

Анненков:

— Нет!

Но в это никак не хочет поверить государственный обвинитель Павловский. И это понятно: ему во что бы то ни стало нужно спасать обвинительное заключение и весь процесс, который начал валиться набок.

— Есть основания полагать, — продолжает он утверждать, правда, не называя этих оснований, — что целый ряд карательных отрядов, которые были брошены из Славгорода к Волчихинскому бору, подошли к станциям Алтайской ветки, погрузились и отправились в Семипалатинск, ибо иначе, — вдруг ставит он себя в неловкое положение, — не укладываются в моём представлении действия карательных отрядов, которые по всем признакам (по каким — опять не говорит) должны принадлежать отряду Анненкова и которые 26–27 сентября появились в районах северной и северо-западной части Семипалатинской губернии.

Это заявление гособвинителя было по сути требованием к суду принять за доказательства вымышленные следствием, не происходившие в действительности события. Он даже идёт на самоуничижение, оповестив всех присутствовавших на процессе о слабости своего ума, который не может осмыслить и принять реальные факты, если они противоречат привычной ему версии. Мы уже убеждались и ещё не раз убедимся, что явная ложь лежит в основе многих обвинений Анненкова.

Сам Анненков так объясняет приписываемые его частям бесчинства, к которым он не причастен:

— С самого начала прибытия партизанского отряда в Сибирь, когда советская власть, как я уже говорил, поставила вопрос о подчинении ей, я со своим отрядом не подчинился советской власти — об этом известно по всей Западной Сибири. Везде говорили, что Анненков не подчинился советской власти. Таким образом, всюду было известно, что Анненков активно борется против советской власти. Тем не менее, кроме моего отряда, было очень много нелегальных организаций, которые вели тайную борьбу против советской власти. Помимо пропаганды и мобилизации добровольцев, они занимались и налётами, и похищениями оружия из большевицких складов. Так как они были тайными организациями, то всю их работу приписывали отряду, так как отряд был известен, а те части были неизвестны. Вот почему некоторые свидетели говорят, что в феврале восемнадцатого года на Хабарзенском (возможно Хабарасуйском. — В.Г.) перевале встречали отряд Анненкова и даже видели знаки отряда, а в то время мой отряд находился за две с лишним тысячи вёрст — в Омске.

Дальше. Когда в августе началось восстание против Временного правительства на почве мобилизации, то мой партизанский отряд был на Верхне-Уральском фронте, за три тысячи вёрст от Семипалатинского и Алтайского районов, где было это восстание.

Правительство, не имея под рукой сил, должно было организовать на скорую руку войска из местных казачьих частей, из добровольцев и посылать карательные отряды из Омска и т.д. Все эти части и мелкие отряды, которые были разбросаны по всем районам, действовали самостоятельно, они не подчинялись начальству, а все бесчинства и весь произвол относился обыкновенно к анненковскому отряду.

И всё-таки Анненков творил насилия в Рубцовском районе, да ещё, как выясняется, какие!

В августе 2003 года я с той же целью снова в Барнауле и в этот раз работаю в Центре хранения архивного фонда Алтайского края (ЦХАФ АК) — так теперь там называется бывший государственный архив. Заведующая читальным залом архива Татьяна Григорьевна Тюленина старалась выполнить все мои заявки и терпеливо приносила-уносила горы архивных дел. Я просмотрел массу фондов, сделал массу выписок, но ничего, что бы представляло особый интерес по моей теме, не встречалось. В последний день работы я просматривал фонд, включающий в себя письма и статьи красных партизан по истории борьбы с колчаковцами на Алтае в 1919–1920 годах в краевую газету «Алтайская правда». Листая ученическую тетрадь с воспоминаниями жителя села Усть-Журавлиха Пристанского района Волокитина Ивана Александровича, я обомлел, наткнувшись на запись, содержавшую такие сведения, о существовании которых я не мог и подумать и которые оправдывали и дальнюю поездку, и время, проведённое в архиве за счёт отпуска! Уверен, что эта запись обнародуется впервые и произведёт эффект разорвавшейся бомбы среди исследователей Гражданской войны.

И.А. Волокитин, описывая перипетии обстановки в селе, называет банду односельчан, оперировавшую в близлежащих районах. Он пишет: «Из села Журавлихи на это пошли Степан Данилович Анненков, Сергеев Митрофан, Зуев Филипп, Зуев Афанасий и Петров Никифор, Хорохорин Иван Фролович и другие, которые были выяснены (видимо, автор имел в виду установлены, выявлены, может быть, сданы, преданы ЧК. — В.Г.) человеком по кличке Волк и отправлены в Барнаул. Анненков был главарём, он не явился. Некоторые через 10 лет явились домой»[371].

Разворачиваю карту Алтайского края, ищу село Усть-Журавлиху. Вот оно, в 170 километрах севернее Рубцовска. Сразу же находятся и другие сёла, жители которых допрашивались на процессе: Камышинка, Лопуново, Веселоярское, Красноярское, и все они — вокруг Усть-Журавлихи! Так вот о каком Анненкове говорили свидетели на Семипалатинском процессе! О своём земляке, однофамильце атамана, а не о нём самом! Но дотошный читатель скажет, что эти «свидетели» видели, что на скамье подсудимых сидит не их земляк, и могли заявить об этом. Да, видели, но, может быть, не знали того бандита в лицо или не хотели, а может быть, и боялись сказать, что на скамье подсудимых — не тот Анненков! Во всяком случае, это роковое совпадение фамилий сыграло драматическую роль в судьбе атамана и долгие годы вводило в заблуждение даже честных исследователей Гражданской войны в Семиречье. Больше, надеюсь, не будет!

Заканчивая анализ рубцовского эпизода, приведу ещё одну цитату из труда одного из исследователей Гражданской войны на Алтае:

«Руководимые и поощряемые интервентами белогвардейцы при Колчаке распоясались окончательно. В Енисейской губернии генерал Розанов сотнями убивал «заложников». В Иркутской губернии генерал Волков расстреливал в селах каждого десятого. В Забайкалье атаман Семёнов вырезал целые деревни. В Омском военном округе генерал Матковский сотнями вешал рабочих на телеграфных столбах вдоль железной дороги. В Семиречье бандиты Анненкова рубили первого встречного и растлевали детей… То же творилось на Алтае (поручик Голдович, атаман Бессмертный — в Каменском уезде, поручик Ракин — в Барнауле)»[372].Не давая оценки утверждению автора о зверствах анненковцев в Семиречье, полагаю, что, если бы это происходило на Алтае, он не преминул бы сказать об этом с присущим ему блеском. Не сказал, потому что ни при Директории, ни позже атамана Бориса Анненкова на Алтае не-бы-ло!

Полагаю, что на основании сказанного рубцовский эпизод в обвинении атамана следует исключить. Не было этого эпизода в его жизни!

Перехожу к рассмотрению Семиреченского периода.

Приказ о передислокации отряда на Семипалатинский фронт Анненков получил в августе 1918 года.

— Обосновавшись в Троицке, я доформировал свои полки и двинулся на Семиреченский фронт через Омск, — вспоминает Анненков. — В составе партизанских частей были: 1-й Оренбургский казачий полк, 1-й Верхнеуральский полк, один стрелковый партизанский полк, один Сибирский казачий полк и две батареи при восьми орудиях. Не доходя до Омска, мы узнали, что произошёл арест Гришина-Алмазова. Вместо (н) его командование принял генерал Болдырев.

Мы уже знаем, что в связи со славгородскими событиями маршрут отряда Анненкова был изменён: часть его отряда осталась на станции Татарск, другая была брошена на Славгород. Прибыв сюда, когда крестьянский бунт был уже подавлен, Анненков по собственной инициативе занялся мобилизацией, а после прибытия в город для её проведения украинского имени гетмана Скоропадского куреня (полка) доложил о выполнении задачи новому военному министру Иванову-Ринову и в конце сентября получил приказ о продолжении следования на Семипалатинский фронт.

На станции Татарск его ожидал командир 2-го Степного корпуса генерал-майор Матковский, корпусу которого отряд Анненкова был придан. В Семипалатинск Анненков прибыл 2–3 октября. К этому времени город уже был занят войсками Омского правительства и чехословаками. По случаю прибытия отряда на привокзальной площади был проведён военный парад местного гарнизона. Несколько дней Анненков прожил в своём вагоне, затем перешёл на квартиру к доктору Березицкому. Личный состав отряда размещался вначале в вагонах, затем — в учительской семинарии.

Прибыв в Семипалатинск, Анненков сразу же приступил к наведению порядка в своих частях, к восстановлению их боеготовности и боеспособности и к подготовке к убытию на фронт. Территория военного городка и других районов города, где расположились войска, огласилась командами, на плацу и на площадях с утра до вечера шли занятия, провинциальная тишина разрывалась резкими звуками одиночного и залпового ружейного огня, а нередко и уханьем пушек, на улицах замаячили патрули, а гауптвахта наполнилась провинившимися солдатами и даже офицерами. В предвидении зимы Анненков безжалостно гоняет своих интендантов, требуя от них достаточного обеспечения войск оружием, боеприпасами, снаряжением, тёплым обмундированием, продовольствием.

Как и в Омске, заборы запестрели призывами к населению вступать в партизанскую дивизию. От добровольцев не было отбоя, хотя никаких льгот и выгод им не сулилось. Кроме того, из Сибири, в частности из Барнаула, к Анненкову прибывает и мобилизованное пополнение. Началось формирование полков, двум из которых склонный к шику и театральности Анненков дал звучные названия Чёрных гусар и Голубых улан.

По делам мобилизации Анненков выезжает в Сергиополь, Романовское, Павлодар, Усть-Каменогороск. В Усть-Каменогорске он формировал два сибирских казачьих полка, один пехотный и один сводный полки.

В связи с выездами Анненкова в эти города и населённые пункты суд задаёт ему вопрос:

— А по дороге не наблюдали безобразий?

— Нет! — отвечает тот.

— А жалобы получали?

— Да, когда проезжал, то получал жалобы на то, что отряды брали фураж, хлеб и продовольствие.

— А как вы на всё это реагировали?

— По выдающимся случаям были смещения, разжалования, расстрелы…

— Жалобы были на безобразия ваших отрядов не в отношении фуража, хлеба и продовольствия, а в отношении порок!

— Нет, не было жалоб!

— А случаи были?

— Хорошо знаю, что случаев таких не было!

Этот диалог хорошо демонстрирует попытку свалить на Анненкова чужие грехи. Дело в том, что в это время в Семипалатинской губернии войск Анненкова не было нигде, кроме самого Семипалатинска. Поэтому ни о каких реквизициях и порках за пределами Семипалатинска со стороны войск Анненкова не могло быть и речи. Если они и были, то это делали другие, не анненковкие части. Да и о каких реквизициях и порках со стороны анненковцев могла идти речь, если снабжение его войск было отличным, а добровольцы шли к нему валом?! За что?

На Семипалатинском процессе звучали также обвинения анненковцев в грабежа и насилиях и в Семипалатинске. Конечно, полностью отрицать это бессмысленно и одиночные случаи имели место. Так, бывший военнослужащий дислоцировавшегося в Семипалатинске 5-го кадрового полка, ставший затем поручиком 18-го Сергиопольского полка бригады генерала Ярушина, Перепелица, показал, что к осени 1918 года в город «явился анненковский отряд, и много приходилось слышать от военных, что в Затоне, в рабочем районе и на Плещеевском заводе происходили порки и расстрелы. По квартирам ходили под различными предлогами китайцы и проводили грабежи. Однажды постучались к нам — я их узнал по разговору. Мы с отцом не открыли им дверь, и тогда они бросили в окно бомбу, к счастью, бомба не разорвалась. Кроме анненковских китайцев, других китайцев в Семипалатинске не было, поэтому я твёрдо определяю, что это были анненковцы».

Что касается порок и расстрелов, то ими вряд ли занимались анненковцы, так как их прибытие сюда имело целью не полицейские или карательные функции, а подготовку к направлению на фронт. Порки, расстрелы и другие карательные акции осуществляли не регулярные боевые части, а специальные подразделения, имевшиеся в подчинении каждого военного коменданта каждого города. Грабежи же со стороны китайцев были постоянным явлением в войсках Анненкова и не поддавались искоренению, несмотря на применяемые атаманом суровые меры. Сформированный из китайцев Маньчжурско-егерский полк за воровство, грабежи и насилия ненавидели и сами анненковцы.

— Чем объясняются ваши показания, что Маньчжурский полк хотел ворваться в село Черкасское, чтобы пограбить? — спрашивает общественный обвинитель Денисова.

— Китайцы вообще мародёры! — отвечает тот.

Некоторые свидетели обвиняли в насилиях и самого Анненкова. Так, некто С.А. Ивахин[373] выступил в семипалатинской газете «Новая деревня» с воспоминаниями и рассказал, что 8 августа 1918 года его в составе группы арестованных привезли в Усть-Каменогорскую тюрьму, которая охранялась отрядом анненковцев, отличавшихся особой жестокостью по отношению к арестованным. В октябре тюрьму якобы посетил Анненков, который, приняв доклад коменданта тюрьмы полковника П.И. Виноградского, пошёл по камерам и лично избил нескольких заключённых, а, уезжая, приказал погрузить на пароход, отходящий в Семипалатинск, 50 комиссаров. Таковых набралось только 30. В Семипалатинском затоне Анненков приказал всех арестованных выбросить за борт. Спасся только один человек — Самбурский. Это же Ивахин показал и на суде 30 июля 1927 года…

Несомненно, читавшие воспоминания С.А. Ивахина Самбурский и Суриков на Семипалатинском процессе подтвердили факт пребывания Анненкова и его поведение в Усть-Каменогорской тюрьме и дополнительно сообщили, что в Семипалатинск их везли в трюме парохода «Чёрный Иртыш», а на палубе целыми днями духовой оркестр играл похоронные марши. На самом деле похоронных маршей никто не играл, а игрался Егерский марш. Далее расхождение в показаниях Ивахина, с одной стороны, Самбурского и Сурикова — с другой, имеют для нашей темы принципиальное значение. Мы помним, что, по Ивахину, заключённые Усть-Каменогорской тюрьмы, доставленные Анненковым в Семипалатинск, сразу же были утоплены в Затоне. Однако Самбурский и Суриков показали, что после доставки в Семипалатинск они восемь суток без хлеба и воды просидели в вагоне смерти Анненкова, а 24 октября 1918 года заключённых (30 человек) построили и повели на Иртыш расстреливать. Здесь их заставляли прыгать в прорубь, а потом пристреливали. Только им двоим удалось бежать, остальные 28 человек погибли.

Таким образом, рассказ Ивахина об утоплении в Семипалатинском затоне — одна из легенд, возникшая среди заключённых Усть-Каменогорской тюрьмы на основе слухов. Сам же Ивахин того, о чём рассказывает, не наблюдал. Что касается посещения Анненковым этой тюрьмы, то это вполне могло быть: многие мемуаристы говорили о встречах с ним в тюрьмах, но ни один из них не говорил, чтобы тот избивал заключённых. Возможно, Анненков и дал зуботычину-другую кому-либо из особенно наглых, но это вполне можно объяснить его молодостью и стремлением порисоваться, потому что никаких других причин проявлять свою неприязнь к сибирским мужикам у только что прибывшего в их края Анненкова не было. Ну и надо быть большим любителем похоронной музыки, чтобы слушать её несколько суток подряд! Следует заметить, что усть-каменогорскую тюрьму охраняли не анненковцы, а комендантская рота полковника Виноградского. Поэтому обвинения анненковцев о жестокостях в отношении заключённых несостоятельны.

Других обвинений анненковцев в насилиях в Семипалатинском уезде, относящихся к этому периоду, не было. Но вернёмся к расстрелу арестованных в иртышской проруби. Защитник Борецкий подверг этот факт подробному разбору. В своей речи он утверждал, что следственные материалы по этому факту бедны, и выражал сомнение, мог ли 24 октября по старому стилю лёд на Иртыше быть настолько крепок, что нужно было делать прорубь?

Несколько слов об анненковском вагоне смерти. На процессе, когда Анненкова спросили об этом, он высказал искреннее недоумение и понял, о чём идёт речь, лишь после длительного разъяснения гособвинителя.

Гособвинитель: — В показаниях вы говорили, что на всех вагонах с вашими войсками были надписи: «С нами Бог!» То же было и на вагоне смерти?

Анненков: — Не знаю…

Гособвинитель: — Но у вас-то был вагон смерти?

Анненков: — Но я не знаю, что вы называете вагоном смерти!

Гособвинитель: — Я хотел у вас спросить об этом! (Раздражённо.)

Анненков: — Не знаю, о чём вы говорите: такого вагона у меня (твёрдо) не было!

Гособвинитель: — Ну а вагон для арестованных у вас был, с чёрным знаменем?

Анненков: — Был!

Анненков действительно не знал термина «вагон смерти». Это название вагона для перевозки арестованных впервые дал казахский писатель Сакен Сейфуллин в историко-мемуарном романе «Тернистый путь», написанном в апреле 1926 года. Анненков этот роман, естественно, не читал, поэтому вопрос гособвинителя и вызвал у него недоумение. Никакого вагона смерти в том понимании, которое вкладывал в него С. Сейфуллин и советская пропаганда, у Анненкова не было. Кстати, «вагоном смерти» писатель называл не арестантский вагон, который был у Анненкова, а теплушки, в которых белые везли его из Акмолинска в Павлодар и в Омск. Анненков прибыл в Семиречье воевать, а не судить и карать местное население и врагов Белого движения. Для этих целей у белых в Семипалатинске были специальные органы: и контрразведка, и полиция, и суды, и специальные подразделения, в ведении которых и были интересующие суд вагоны для перевозки, а не для стационарного содержания задержанных. Для их постоянного содержания в распоряжении белых в каждом городе, в том числе и в Семипалатинске, имелись тюрьмы. Анненкову, который со дня на день должен был убыть на фронт, такие вагоны были не нужны, и стояли они не рядом с вагоном Анненкова, а в одном из тупиков. А у Анненкова был вагон-гауптвахта для содержания своих же солдат, нарушивших установленную им дисциплину. Но гауптвахта — это не вагон смерти и ничего зазорного в его наличии у Анненкова нет. Гауптвахта — непременный атрибут любой армии!

Всё это прекрасно знал и понимал гособвинитель Павловский. Выступая на процессе с обвинительной речью и осуждая наличие вагона-гауптвахты у Анненкова, он, будто не зная о вагонах для арестованных в поездах красных военачальников Л. Троцкого, М. Тухачевского и других, негодовал:

— Здесь же (в Семипалатинске. — В.Г.) почему-то рядом с вагоном Анненкова стоит вагон для арестованных. С каких это пор военачальники и главнокомандующие начали возить с собой вагоны для арестованных? За всю историю войн, я думаю, не найдётся таких историй!

Через несколько дней общественный обвинитель снова вернулся к вопросу о вагоне смерти:

— Вот вы однажды признались, — обращается он к Анненкову, — что у вас был вагон для арестованных. Скажите, по чьим распоряжениям расстреливались арестованные, находившиеся в этом вагоне?

— Из арестного вагона на станции Семипалатинск расстрелы производились по моему распоряжению! — чеканит Анненков.

— Много?

— Не помню!

— Вы расстреливали без суда и следствия, по своему личному распоряжению, пользуясь своей властью?

— Да.

Рисуется атаман, оговаривает себя, хочет выглядеть ещё интереснее. Никого он не расстреливал и не мог этого делать по причине, которую я уже называл, — ответственности военачальника за всё, что происходит на занятой его войсками территории. Анненков ни Семипалатинска, ни этой губернии не занимал и никакими правами на установление своего порядка здесь не обладал, он должен был соблюдать здесь порядок, установленный командованием 2-го Степного корпуса.

Мы уже знаем, что дивизия Анненкова прибыла на Семиреченский фронт в декабре 1918 года и воевала здесь по март 1920-го. Основным районом боевых действий дивизии Анненкова был регион с расположенными в нём сёлами Андреевское, Герасимовское, Глиновское, Колпаковское, Константиновское, Николаевское, Антоновское, Надеждинское, Петропавловское, Осиновское, Успенское и Черкасское. Следует заметить, что с первых дней пребывания в Семиречье дивизия встретила ожесточённое сопротивление крестьянских, партизанских и красногвардейских отрядов. Напряжённый и ожесточённый характер боёв, решительные цели, которые преследовали стороны, порождали ярость и взаимную озлобленность. Это не могло не влечь за собой отдельные эксцессы как с одной стороны, так и с другой. История сохранила мало примеров насилий красных в отношении местного населения и пленных, но не потому, что их не было, а потому что она большевиками была тщательно стерилизована. Но насилия были, и некоторые из них я приведу. Однако вначале рассмотрим обвинения в адрес анненковцев и определим, насколько они правдивы.

Свидетель Леснов, житель села Перевального Семиреченской области:

— Анненковцы зарубили родственницу и четырёх внучат, среди них — грудного младенца. Всего они зарубили свыше сотни сельчан, а одного ребёнка живым сожгли в колыбели.

— По каким же причинам? — спрашивает судья.

— А всё из-за Орлов! — не то осуждающе, не то с гордостью отвечает свидетель. На суде было установлено, что это была маршевая рота из Аягуза, не имевшая к Анненкову никакого отношения.

В зал входит свидетель Трухмалев, семидесятилетний старец, и на костылях ковыляет к судейскому столу. Он рассказывает, что, когда Анненков наступал на Константиновское, мужики убежали в горы. Белые, заняв село, начали рубить направо и налево, старых и малых, сожгли церковь, угнали скот, зарубили 300 человек.

— Какие же это были части? — спрашивает гособвинитель.

— Были тут китайцы, семиреченские казаки. Когда Анненков посылал их на наше село, то по две бабы на каждого сулил!

Свидетель Битоцкий из Константиновки дополняет Трухмалева:

— 20 июля 1919 года анненковцы с боем овладели селом. Крестьяне-старики с иконами пошли встречать их. Но те дали залп, убили нескольких, потом начали рубить и расстреливать, насиловать женщин. Живыми закапывали раненых. Свидетель Бидарева, тоже из Константиновки, показала, что анненковцы зарубили её мужа, забрали скот. Село подожгли, сгорело много домов.

— Анненков, вы были в Константиновке в это время? — спрашивает гособвинитель.

— Нет, не был. В Константиновке был командир бригады полковник Смердинский!

Анненков говорит, что погром в Константиновском учинили семиреченские казаки, он объясняет, что, заняв село, полк Слюнина на другой день ушёл, и в этот же день сюда со стороны Лепсинска пришёл самоохранный, т.е. ополченческий, полк Бычкова, который и произвёл погром.

— Что, Константиновка сильно пострадала? — интересуется гособвинитель.

— Осталось пять дворов!

Показания Анненкова дополняет свидетель Вордугин.

— Находясь под Осиновкой, — говорит он, — мы увидели пожар в селе Константиновском. Там орудовали партизанский полк под командой полковника Слюнина и отряд полковника Бычкова.

Красный партизан Л.И. Кудинов вспоминает:

Цифры, конечно же, многократно завышены. Село Подгорное (Сазы) было небольшим и столько людей в нём не проживало! Кроме того, отряд Гарбузова был самоохранным и Анненкову не подчинялся.

Обвинение Анненкова в уничтожении населения этих сёл было особенно тяжёлым. Эти обвинения усугублялись его письмом в Кульджу полковнику Сидорову от 29 мая 1919 года, попавшим в руки следствия и суда. Анненков писал, что находится на усмирении трёх сёл, признавших советскую власть, и ему пришлось поголовно уничтожить их жителей. Придавая большое значение этому эпизоду для обвинения Анненкова, суд допросил несколько жителей этого села.

Житель села Подгорное (Сазы) Нестеренко показал, что отряд анненковцев собрал мужчин на сход. Казаки окружили их, вывели за село и всех 150 человек изрубили. Возвратившись, убивали детей и стариков, при этом, чтобы заглушить плач и крики, часть отряда пела весёлые песни. Командовал отрядом Арбузов.

— Арбузов был послан в Зайсан за патронами и, возвращаясь обратно, подвергся в Сазах нападению Орлов и разбил их, — защищается Анненков.

Обращаясь к письму, содержание которого только что изложено, гособвинитель внезапно задаёт вопрос:

— Какие это сёла?

Анненнков молчит.

— Ну, допустим, одно — Сазы, а другие какие?

— Других не было! — отвечает наконец Анненков.

— А одно всё-таки — Сазы?

— Одно — Сазы, а других — не было! — повторяет атаман.

И это верно: говоря Сидорову о трёх сёлах, атаман опять рисовался и подавал себя в интересном свете!

Свидетель Ольга Коленкова показала, что в селе Покровском анненковцы бросали крестьян на зубья борон и накрывали их другой. Она же показала, что в селе Некрасовке порубили мужчин, и вспомнила, что в 18-м году по приказанию Виноградова в посёлке Алексеевка её с детьми привязали к лошади и поволокли в горы. Дети были изуродованы.

Суду были необходимы показания свидетелей о насилиях анненковцев после взятия села Черкасского — центра Обороны. Однако свидетелей-участников Обороны на суде почему-то допрошено было мало. Показания, данные по этому вопросу анненковцами вахмистром Вордугиным и поручиком Перепелица, хотя и не заслуживают доверия, так как они событий, о которых рассказывают, сами не наблюдали, но я, во имя объективности, их приведу.

Вордугин:

— После взятия Черкасского беженцы разъехались по своим деревням. Впоследствии их выявляли, сообщали комендантам, а те через жандармский дивизион арестовывали и расстреливали. В одной Герасимовке расстреляли до 200 человек. Об этом я узнал уже тогда, когда был у красных — приходилось задерживать возвращающихся партизан из жандармского дивизиона.

Перепелица:

— После взятия Черкасского слышно было, что анненковцы расстреляли человек 10 перебежчиков. Я этого лично не видел и утверждать не могу, кого именно.

Несостоятельность этих «показаний» видел и гособвинитель, но, желая любым путём придать им неоспоримость, он обращается к Анненкову:

— Скажите, Анненков, сколько человек было расстреляно после взятия Черкасского?

— Мне известно, что было расстреляно два перебежчика из Зайсанского полка. Расстреливал их Зайсанский полк. Кроме того, были расстреляны Тузов и ещё двое. Это расстреливал отряд особого назначения во главе с моим помощником Асановым.

«Масштабы» расстрелов явно не устраивали гособвинителя, но он, зная, что Черкасское брали бригада Ярушина и 5-я дивизия, а не Анненков, предпочёл тему насилий анненковцев в Черкасском оставить.

Свидетель, красный командир, участник Черкасской обороны Загородный, показал:

— После взятия Андреевки, Черкасского и других сёл Анненков сметал всё, что попадалось на пути. Совершенно уничтожены сёла Егизбай, Карабулак, на 60% — Подгорное, разграблено село Колпаковка, сожжена Константиновка. В Егизбае полковник Гарбузов уничтожил всё живое.

О насилиях над местными жителями были допрошены и свидетели-военные, сослуживцы Анненкова: комендант этапа в Сергиополе Горин, поручик Перепелица, офицеры Григорьев, Елизаренко, Мячин, Медведев, солдат 5-го кадрового Семипалатинского полка Олейников, известный уже нам вахмистр Вордугин. Много вопросов на эту тему было задано Денисову. Большинство офицеров на вопросы суда отвечало уклончиво и каких-либо новых фактов не сообщили, заявляя, что сами ничего не видели.

Выражая недовольство показаниями военных свидетелей, председатель суда сорвал его на свидетеле Олейникове:

— Олейников, видно, плохой строевик — ничего не знает!

Более откровенны были рядовые анненковцы. Так, свидетель Вордугин, бывший вахмистр артиллерийской батареи показал:

— После неудачного наступления на Андреевку, в Уч-Арале было арестовано и расстреляно 38 партизан пулемётной команды 1-го партизанского стрелкового полка.

— По суду или без суда? — уточняет гособвинитель. — Был такой приказ?

— Приказа я не видел! — отвечает тот.

Анненков поясняет суду, что эти 38 человек были участники нелегальной организации, которую возглавлял вахмистр одной из батарей.

— В Колпаковке, — продолжает Вордугин, — было убито 580 человек.

— Откуда вы это знаете? — спрашивает защита.

— Мне рассказывал об этом колпаковский гражданин Тюрин, который служил со мной в полку.

Свидетель Медведев подтвердил уничтожение посёлков Перевального, Медвежьего, Новоандреевки и расстрел солдат 18-го Сергиопольского полка, сдавшихся красным под Андреевкой и пленённых затем Анненковым.

Ряд свидетелей обвинял Анненкова в разбойном поведении его войск при отступлении белых из Семипалатинска. Крестьянин села Троицкого Семипалатинского уезда Згурский показал, что в декабре 1919 года отряд Анненкова отобрал 100 лошадей и 50 бричек. Вечером в село со стороны Арката ворвались 6 сотен, убили 108 жителей, сожгли 20 домов, забрали всех лошадей. В честь победы анненковцы устроили целую «свадьбу»: на лошадях, украшенных коврами, ездили по селу, по трупам и бахвалились: «Что ж лежите, аль пьяные?» Свидетель Назаренко, крестьянин села Зеленого, показал:

— Когда мы увидели, что горит Троицкое, то двинулись на помощь. Когда пришли в село, оно горело. Анненковцев не было. Валялись трупы. Мы составили отряд и пошли на Шмитовку, а оттуда — на Сергиополь. Здесь мы увидели жуткую картину: трупы прямо ярусами лежали около часовни. Всё кладбище было усеяно трупами, по улице валялись трупы. Жителей не было. Нашли старуху 60 лет.

«В городе Сергиополе расстреляно, изрублено и повешено 800 человек», — быстренько подсчитали эти трупы Л. Заика и В. Бобренев[375].

Конечно же, всю эту гору трупов следствие и суд, не разбираясь, немедленно взвалили на плечи Анненкова. Атаман (в который раз!) пытался доказать, что в районе сёл Зелёного, Троицкого и Шмитовки, Сергиополя его частей не было, но его не слышали, хотя он и был прав.

Наряду с допросами свидетелей суд настойчиво пытался получить подтверждение свидетельских показаний от самих Анненкова и Денисова, особенно от Денисова.

— В бытность вашу начальником штаба в анненковской армии были телесные наказания? — спрашивает член суда.

— Да, были!

— А как вы об этом знали?

— Из разговоров!

— Как же из разговоров? — изумляется судья. — Вот приговор полевого суда: дать 150 ударов!

— Этот приговор я тогда не читал, читал позже! — оправдывается Денисов.

— Триста солдат из Сергиопольского полка перебежали к красным, выступили вместе с ними против Анненкова, но были атаманскими частями взяты в плен. А как с этими сергиопольцами поступили? Они все были зарублены? — спрашивает гособвинитель.

— Да, были зарублены, но не все триста, а человек сто!

— Вы сказали, что когда было взято Черкасское, то к красному командно-политическому составу было применено расследование. Не скажете ли Вы, что это было за расследование?

— Какое расследование было, доложить не могу, но знаю, что в результате его один был выпущен, а другие расстреляны.

— На Черкасском фронте до сдачи Черкасского и после сдачи не было безобразий: расстрелов, порок? — обращается председатель суда.

— Нет, ничего не было, — рапортует Денисов. — Я говорю объективно. Сам Анненков задержал китайскую часть Маньчжурского полка, которая хотела ворваться в Черкасское. Жертвы, конечно, были — дети, женщины и другие, но это были жертвы от снарядов!

— Следовательно, — гнёт своё председатель суда, — части Анненкова делали разбои в других местах и привыкли к этому, раз они требовали ворваться в Черкасское!

То, что вывод нелогичен, председателя не волнует.

Нам уже известно, что во время июльского 1919 года наступления на Черкасскую оборону Анненков шёл на сёла Глиновку и Колпаковку.

— Вы получали сведения, что ваши части при взятии сёл бесчинствовали? — поворачивается гособвинитель к Анненкову.

— Части мои наступали под моим руководством, и бесчинств не было! — отвечает тот.

— Может быть, были бесчинства в тех частях, которые были не с вами, а в стороне? — спрашивает председатель суда.

— Не было! Мне не доносили! Жители мне не жаловались!

Мы уже неоднократно убеждались, что Анненков был доступен местным жителям, и они шли к нему с жалобами на его подчинённых, когда на это были причины. Анненков жёстко взыскивал со своих партизан за их несправедливость.

— При взятии Черкасского, Петропавловского и Антоновки эксцессы были? — продолжает допрос председатель суда.

— Не было!

— Чем же объясняются показания свидетелей?

— Нет, ничего не было!

— Вы отрицаете, что при движении к границе у вас были расправы?

— Отрицаю! — твёрдо заявляет Анненков.

— Скажите, пожалуйста, — обращается общественный обвинитель к Анненкову. — Вы помните те расправы, которые чинились в Уч-Арале, когда было повешено 25 человек?

— Да, по приказу! Расправы были по приговору полевого суда, — отвечает Анненков.

— Почему отдали распоряжение об организации суда и ведении этого дела?

— Мы предали суду тех, которые были замешаны в борьбе против нас!

— Вы говорите, что виселиц не было. Но раз в Уч-Арале вешали, значит, виселицы устанавливались?

— Не знаю, виселиц не устанавливалось!

— А как же вешали у вас? В ваших приговорах написано: «Лишить всех прав состояния и предать смертной казни через повешение. Как вешали?»

Анненкову надоело:

— Я не вдавался в технические подробности!

На суде были допрошены и свидетели-степняки. Их было восемь: шесть мужчин и две женщины из аулов Аксамбай, Деленбай, Лепсы, Жартас, Ашигул и аулов без названий, кочевавших у пикетов Аркат и Кызылмолла. Все они рассказывали о насилиях анненковцев над женщинами, порках, грабежах, сожжении жилья и угоне скота.

— А вообще, вы были когда-нибудь свидетелем порок?

— Никогда! — заявляет Анненков. — Я, наоборот, отдавал приказы по фактам порок и строго наказывал тех, кто этим занимался!

Интересные показания дал свидетель Абдылханов. Он рассказал, что его за тяжбу со скотовладельцем Шмелевым доставили в ставку Анненкова на пикет Аркат и объявили большевиком.

— У тебя есть сабля! — будто бы сказал ему Анненков. — Привези её сюда или будешь расстрелян!

Сабля была доставлена. Она была старинная, стальная, золочёная, с серебряными частями, узорами, в дорогих ножнах. Анненков якобы её присвоил, что на суде категорически отрицал.

— Я часто ездил между Сергиополем и Семипалатинском, — говорил он. — Во время остановок я много принимал жалоб. Такого продолжительного времени, как говорит свидетель, я на пикетах не проводил, так как останавливался на них только налить в автомобиль воды и бензин. Случай с саблей я не помню и не знаю, да и вообще думаю, что у киргиз шашек не было!

Лично я Анненкову верю и (в который раз!) попытаюсь доказать его порядочность, что, впрочем, он и сам уже неоднократно доказывал суду. И ни один из обвинителей не сделал ему упрёка в запирательстве, лжи, введении суда в заблуждение. О его честности перед судом говорит и признание им фактов сожжения по его приказу пикетов, чтобы они не были использованы Красной армией, сопровождаемые сожжением аулов, зимовок, угоном скота, насилиями и убийствами, о чём рассказывал свидетель Насыкбаев.

— При отступлении пикеты вообще всё сжигались! — говорит Анненков.

— Значит, свидетель верно говорит? — спрашивает председатель суда.

— Да, верно! — подтверждает Анненков.

Смею утверждать, что всё, о чём говорили свидетели-киргизы, было сделано не анненковцами. Все аулы и пикеты, жителями которых они были, находились между Семипалатинском и Сергиополем, и дивизия Анненкова, пройдя эти места ускоренным маршем в 1918 году, следуя в Урджар и далее на Семиреченский фронт, больше в эти края не возвращалась. Факты, которые приводили свидетели, датируются ими концом 1918-го и 1919 годами, когда Анненков прочно увяз под Черкасской обороной. Анненковцы никак не могли появиться в это время между Семипалатинском и Урджаром, потому что им там нечего было делать: за охрану Сергиопольского тракта отвечал не Анненков, а генерал Ярушин. Поэтому всё, о чём говорили свидетели-степняки, лежит на совести Ярушина и его преемника полковника Смердинского, но не Анненкова.

Нисколько не оправдывая насилия белых солдат над женщинами, хочу всё-таки сказать, что их масштабы сильно преувеличены, потому что половина «изнасилованных» были доброволицами. Думать так мне позволяет следующее.

В казахских дореволюционных аулах отношение к сексу с чужими женщинами было довольно спокойным. Об этом рассказывает в своём «Казахском эротическом романе» Берик Джилкибаев[376]. Он пишет, что причинами, способствовавшими вольности казахов в области секса, были, с одной стороны, — многожёнство, с другой — женщины, оставшиеся беспризорными после смерти хозяина юрты — жесиры (вдовы). Молодёжь, говорит Желкибаев, находила общий язык с горячими молодухами, которых почтенный бай, естественно, не мог удовлетворять, и они находили тысячи способов встречаться и давать выход страсти. Не умея совладать с бесовским зудом в адском месте, пустившиеся в разврат при живых мужьях, токал (младшие жёны) наставляли рога своим брюхатым мужьям-баям, и всё было шито-крыто. Не забывали аульные верховоды и о жесирках, помня, что они ещё женщины, и используя их женскую страсть по прямому назначению. А когда в аул приезжали путники, то и их ублаготворяли этими же женщинами.

И вот, в этих глухих аулах появляются молодые, здоровые, сильные, красивые, истосковавшиеся по женщинам мужики и парни. Они быстро разобрались в обстановке и установили контакт с токалками и жесирками, решительно устранив при этом их прежних поклонников. Их отношения были мирными, добровольными и ни в каких насилиях не нуждались. Если белое подразделение или группа солдат стояли в ауле постоянно, то «чужие» с сексуальными целями здесь не появлялись, потому что миром такой визит не кончился бы. Другое дело, если солдаты ненадолго заскакивали в аул, где не было гарнизона. Но и здесь они, люди ХХ века, степенные и богобоязненные, старались действовать без афиширования и по согласию. И, как и в дореволюционном ауле, всё было шито-крыто, если факт не становился достоянием какого-нибудь болтливого мужика или бабы. Тогда, чтобы сохранить честь женщины и честь своего дома, её близкие объявляли её изнасилованной. А поскольку других командиров киргизы, да и не только они, не знали, то всё валили на Анненкова, фамилия которого была у всех на слуху, хотя, разумеется, я не исключаю и отдельных фактов насилий, даже вопиюще безобразных.

И последний вопрос: мог ли Анненков остаться равнодушным к известию о владении одним из киргиз старинной саблей и мог ли он присвоить её? Как человек военный, прекрасный фехтовальщик и любитель оружия, пропустить мимо ушей сведения о такой сабле он не мог. Но и отобрать её у бедного киргиза при возможности щедро наградить того он не мог тоже! Его благородство и честность нами уже неоднократно доказаны. Кроме того, не в его правилах было подавать дурной пример своим подчинённым… Видимо, истории с саблей у Анненкова не было.

8 августа список свидетелей был исчерпан, и суд оглашает показания свидетелей, не прибывших на процесс. Среди них — показания свидетеля Анны Злобиной:

Страшный рассказ, но по времени указанные свидетелем события опять-таки никак не могут быть отнесены на счёт Анненкова. Мы уже давно знаем, что до октября 1918 года Анненкова не было не только в Черкасском, но и в Семиречье вообще! Анненков мог быть в Черкасском только после падения села, т.е. после 14 декабря 1919 года. Из показаний других свидетелей нам известно, что после взятия белыми Черкасского никаких насилий в отношении населения не было и всех повстанцев распустили по своим сёлам. Факты, сообщённые Злобиной, настолько неординарны, что, если бы они имели место, о них говорили бы и другие свидетели и мемуаристы, но эти факты больше нигде не упоминаются. До 14 декабря 1919 года Черкасское никогда ни занималось белыми, и на его территорию до этого времени не ступала нога белогвардейца. Всё это даёт возможность оценить показания Злобиной или как плод её больного воображения, или как чекистскую фальсификацию. Последнее не исключается. Большие подозрения вызывает то, что свидетель Злобина, проживая уже в Семипалатинске, на процесс не явилась. Почему? Боялась взглянуть в глаза Анненкова, которого она нагло оговорила, или осуждения со стороны своих бывших земляков, видом не видавших и слыхом не слыхавших о зверствах, которые она приписывает Анненкову?

Видимо, факт убийства её мужа всё-таки был, но задолго до прихода Анненкова в Семиречье, и не в Черкасске, а где-то в другом месте, и атаман здесь ни при чём!

Суд стремился доказать, что Анненков и сам расстреливал пленных. В материалах суда на эту тему имеется лишь одно сомнительное показание: всё тот же неутомимый Вордугин говорил о том, что ему рассказывал батареец Дерюгин, что в станице Кидыш (Урал) Анненков застрелил одного крестьянина. Принимать это показание за доказательство было никак нельзя, так как сам Вордугин, как всегда, этого не видел и передавал слова Дерюгина, который по этому эпизоду допрошен не был. Анненков это обвинение категорически отрицал, и суду обратное доказать не удалось. Однако суд несколько раз возвращался к этому вопросу:

— Вы ранее показывали, что сами лично не участвовали в порках и расстрелах. Вы это подтверждаете и сейчас?

— Нет, не участвовал!

— Значит, ваши руки чисты от крови?

Анненков смотрит в глаза обвинителя:

— Нет, не чисты: я отвечаю за каждого своего партизана!

Не найдя прямых доказательств личных расправ Анненкова с пленными, со своими солдатами и с местными жителями, суд, а точнее гособвинитель Павловский, нагромоздив кучу неверных и ложных посылок, косвенно всё-таки обвиняет атамана в этом.

Несмотря на прокурорскую логику, обвинения Анненкова в личных расстрелах, порках и насилиях были сняты.

Анненков не отрицал, что в его дивизии были и порки, и расстрелы. Пороли в основном за дело: за нерадивость, за дисциплинарные проступки, воровство, расстреливали изменников, трусов, паникёров, торговцев наркотиками, за совершённые преступления, а также подозреваемых в большевизме. Однако масштабы этих эксцессов по прошествии десяти лет оказались сильно утрированными. Особенно постарались в этом бывшие красные партизаны, которые в своих воспоминаниях выдавали такие факты, которых не было и быть не могло!

Что касается расстрелов своих бойцов, то у красных они практиковались гораздо чаще и в бо́льших масштабах, чем в малочисленной дивизии Анненкова. И красноармейцы часто гибли не за собственные грехи, а несли коллективную ответственность. Тот же А.П. Кучин вспоминает:

Анненковскую дивизию, вопреки фактам, называют карательной. Так общественный обвинитель Ярков, человек сугубо гражданский, на вечернем заседании 9 августа с чисто дилетантских позиций живописал перед притихшей, жадно внимающей аудиторией:

— Под защитой чехословацких штыков, с помощью которых пришла контрреволюция, местные военные организации и, в частности, анненковские карательные отряды и отряды особого назначения, контрразведка и прочие, творили такие ужасы, перед которыми даже их союзники чехи вынуждены были заявить, что они позволяют такие действия, перед которыми ужаснётся весь цивилизованный мир. Все, даже самые дикие зверства, тускнеют перед зверством анненковских карательных отрядов.

Но дивизия Анненкова не была карательной. Она формировалась и предназначалась для решения боевых задач. Да и сам Анненков — боевой офицер, а не каратель. Мы уже убедились, что большинство обвинений в адрес Анненкова и анненковцев были ложными или являлись плодами оговоров или добросовестных заблуждений. И подсудимый вынужден даже об этом особо сказать:

— Я не буду говорить, что во многих преступлениях я и мой отряд не виноваты, но я хочу подчеркнуть, что много неверно приписывалось партизанскому отряду.

Несмотря на это, со стороны свидетелей постоянно звучали обвинения анненковцев в грабежах, изъятии продовольствия, фуража, скота, подвод и т.д. Заявления Анненкова, что в указанное свидетелями время и в называемых ими районах и сёлах его частей не было, суд не принимал во внимание и гнул свою линию. Во многих случаях Анненков был прав. Использование его имени реквизиторами было очень частым явлением. И не только потому, что эти экспроприаторы называли себя анненковцами, желая скрыть свою принадлежность к частям других командиров или переложить вину и ответственность за это на плечи Анненкова, а потому, что они знали, что имена их командиров для крестьян ничего не значат и под них они ничего не получат, а авторитет Анненкова был настолько высок, что достаточно было произнести его имя, и крестьяне давали всё, зная, что тот рассчитается! Это самозванство в дальнейшем сыграет роковую роль в судьбе Анненкова, потому что его имя использовалось самозванцами годами. Что касается карательной деятельности, то ею вынуждены заниматься все армии мира в тех районах, где им оказывается сопротивление.

Сведений о карательной деятельности в Семиречье красных в советской печати практически нет и не могло быть, иначе были бы искажены сусальные образы красноармейца и Красной армии. Однако такая деятельность ими проводилась и довольно часто, а местное население несло при этом тяжёлые повинности.

Бывший член 2-й Государственой думы, член Турккомитета (правительства Львова и Керенского), Председатель Совета Министров автономии Туркестана, член «Алаш-Орды», Председатель комитета по оказанию помощи киргизам Семиреченской и Сырдарьинской областей, инженер путей сообщения Мухамеджан Тынышпаев доносил 16 апреля 1919 года из Семипалатинска Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку:

Не щадили красные и пленных, особенно офицеров. Красный партизан И.П. Маздрин вспоминает: «В первые месяцы боёв с белогвардейцами партизаны не щадили офицеров, захваченных в плен. Их тут же, на месте, расстреливали. Военный отдел установил награду в тысячу рублей за каждого взятого в плен офицера, доставленного партизаном в штаб своей части или соединения»[379].

Анализ и оценку показаний свидетелей по семипалатинскому эпизоду дал защитник Борецкий.

— Один свидетель говорит, — докладывает он свои выводы суду, — что в Сергиополе он видел горы трупов, человек 150. В Сергиополе 160 дворов, станица казачья. Поэтому Анненкову не было никакой надобности расправляться со своими. Но откуда же трупы? Свидетель Назаренко говорит, что был бой под Енрекеем, может быть, сюда привезли убитых и раненых? Свидетель Горин показывает, что в Сергиополь пришла разбитая дутовская армия и оставила 600 тифозных больных, Может быть, что эти трупы и есть дутовские солдаты?

Свидетель Ситников показывает, что при наступлении 2-го Степного корпуса была разбита Шмидтовка и Троицкое. При чём же здесь Анненков?

Сличив показания первого свидетеля с показаниями второго, я сделал вывод, что карательные эксцессы производились до прихода Анненкова и после его ухода, так как он пришёл 26 октября и ушёл 27 ноября. И прав Анненков, который говорит, что во время его пребывания в Семипалатинске отряд не был использован в карательной экспедиции. Семипалатинская губерния, согласно приказу № 34 от 15 февраля, имела уполномоченных Степного корпуса в уездах. В Каркаралинском уезде был полковник Караев, в Усть-Каменогорском — Виноградский и так далее, а Анненков являлся уполномоченным 2-го корпуса на театре военных действий Семиречья, поэтому он не мог вторгаться в сферу действий хотя бы того же Караева. После ухода Анненкова, как видно из приказа № 236, штаб пополнения[380] считался прибывшим 1 марта в Семиречье. Свидетельские же показания как раз подтверждают, что карательная деятельность развилась, как я уже сказал, с марта девятнадцатого года. По документам, которые имеются в деле, все карательные действия нельзя принимать на баланс Анненкова, а что касается остальных штабов пополнения, то ясно, что, будучи за 700 вёрст, он не мог усмотреть за их действиями. Он протестовал против того, чтобы части, находящиеся в Семипалатинске и творившие там карательные экзекуции, носили имя Анненкова. Об этом свидетельствует приказ, помещённый в газете «За Родину!». По тракту на Урджар, — продолжает Борецкий, — в начале девятнадцатого года было спокойно. Летом произошло восстание Орлов, которые подходили к Сергиополю. Их отбивали сергиопольские казаки и Ярушинский полк, который в это время шёл в Семиречье. Анненкова в это время в этих местах не было, так как он 14 июля вёл наступление на Андреевку, а китайцы наступали на Герасимовку, и все действия, произведённые в районе Сергиополя, нужно отнести на баланс действовавших там частей, которые производили зверства — пилили пилой, бросали на борону и так далее. Анненкова там не было! Когда говорил прокурор, то он упустил из виду действия капитана Виноградова с июня по октябрь восемнадцатого года. Виноградов прошёл с огнём и мечом с Урджара до Лепсинска, так что показания Логиновой и других о зверствах в восемнадцатом году в этом районе нужно отнести на счёт отряда Виноградова.

Разгром села Сазы, как нам известно, произошёл из-за национальной розни крестьян и казаков. Там произвёл расправу командир самоохранной маканчинской сотник Арбузов.

Нельзя утверждать, что в Колпаковке уничтожено 580 человек и что Карабулак сметён с лица земли. Из свидетелей только Вордугин, который прошёл весь путь с Анненковым, от Верхне-Уральска до Уч-Арала, дал некоторые ценные материалы. В его показаниях вы не увидите ни одного факта из тех ужасов, о которых говорили здесь сотни свидетелей. Вордугин впоследствии организовал восстание против Анненкова, и в настоящее время он бы сказал нам об этих ужасах, даже если бы он не видел их сам, то мог бы об этом слышать.

Константиновку жгли полковник Слюнин и Бычков. Вина Анненкова в том, что он не расстрелял этих полковников.

Остановился Борецкий и на показаниях свидетелей-киргиз. Он сказал, что, по их показаниям, анненковцы грабили и жгли их аулы.

— Но не нужно забывать, что по этому тракту (Сергиополь — Уржар, Сергиополь — Верный. — В.Г.) отступал как раз в это время Второй Степной корпус, а Анненков дальше 2-го пикета от Арката не был!

Я мог бы бесконечно долго оправдывать Анненкова, приводя всё новые и новые аргументы необоснованности и предвзятости его обвинения. Но и сказанного, полагаю, достаточно, чтобы для читателя это было очевидно.

В феврале 2000 года казаки Семиреченской казачьей общины обратились в Главную Военную прокуратуру Российской Федерации с ходатайством о реабилитации Анненкова и Денисова. Не буду его пересказывать, а приведу полностью.

Ответ Прокуратуры пришёл неожиданно быстро и, конечно, отрицательный. Вот он:

Никакого определения об отказе в реабилитации казакам выслано не было. Опытнейшие юристы Прокуратуры или не знали, что Закон требует в таком случае направлять истцам своё решение, выраженное в форме определения, или умышленно не стали этого делать, а недостаточно грамотные в юридическом плане казаки определение не потребовали и не обжаловали. Зато они выразили своё отношение к факту отказа по-казачьи прямо, без экивоков:

С тех пор многое изменилось. Ушла в прошлое старая власть, ушли со своих постов старые кадры, непримиримые в оценке деятелей Белого движения. Под звуки траурных маршей, с почётными караулами и салютами похоронены в центре Москвы на кладбище Донского монастыря генералы А.И. Деникин и В.О. Каппель, в память руководителей Белого движения возводятся монументы, приводятся в порядок могилы рядовых воинов. И это правильно: в той войне каждая из сторон билась за своё и каждая считала себя единственно правой. Люди уже давно простили друг друга. Пора уже замириться и юридически.

Я рад, что мне удалось на основе найденных документов снять с атамана ряд обвинений. Надеюсь, это поможет вернуть ему доброе имя.