Сибирская Вандея. Судьба атамана Анненкова

Чёрный Дол

В июне 1918 года для борьбы с войсками мятежного Чехословацкого корпуса и с эсеро-белогвардейскими формированиями большевиками был образовании Восточный фронт. К осени 1918 года обстановка на Восточном фронте резко изменилась — и не в пользу Омского правительства. Сюда один за другим прибывали и вступали в бой полки большевистских армий. Сдерживать их натиск силами добровольческих белогвардейских формирований и чешских отрядов становилось всё труднее, и Омск срочно приступил к созданию регулярной армии.

Первоначально предполагалось строить её на принципах добровольчества, однако, несмотря на широкую рекламу, обещания льгот и привилегий, попытка создания такой армии провалилась. Тогда 16 августа 1918 года была объявлена мобилизация лиц, родившихся в 1897–1898 годах, но мужик и рабочий воевать не хотели и мобилизацию саботировали, скрываясь в глухих деревнях и сёлах, укрываясь в лесах и на дальних заимках. Омск вынужден был принять жёсткие меры. Командующий Сибирской армией подполковник Гришин-Алмазов[70] издаёт приказ, в котором требует от соответствующих должностных лиц и учреждений «при осуществлении предстоящего набора новобранцев <…> приказывать, требовать, отнюдь не просить, не уговаривать, уклоняющихся от воинской повинности арестовывать и заключать в тюрьмы для осуждения по законам военного времени. По отношению неповинующимся закону о призыве, а также по отношению к агитаторам и подстрекателям к тому же должны применяться самые решительные меры, вплоть до уничтожения на месте преступления»[71]. Однако население продолжало противиться мобилизации. Направляемые с этой целью в сёла офицерские и казачьи отряды, несмотря на применение репрессий, справиться с саботажем не могли. «Вскоре на этой почве соседние сёла стали организовываться в боевые отряды, всё шло стихийно, безо всякого руководства, вооружались винтовками, принесёнными ещё с фронта империалистической войны при демобилизации», — вспоминал житель села Орлеан Славгородского уезда И.Н. Господаренко[72]. Деревня митинговала, выносила резкие резолюции, окапывалась.

В этом участвовало и село Чёрный Дол Славгородского уезда, расположенное в 8 верстах от уездного центра Славгорода. Село имело и другое название — Архангельское, но в историю Гражданской войны в Сибири оно вошло под первым.

Одним из первых Чернодольские события описал житель Славгорода П. Парфенов[73]. Он рассказывает, что одновременно с приказом о призыве в сёла были направлены соответствующие отряды. Однако призыв саботировался. Начались порки. Чернодольцы написали письмо в уездную земскую управу с просьбой прислать своего представителя на сельский сход и разъяснить им приказ о мобилизации. Уездное земство, возглавляемое эсерами Девизоровым, Трубецким, Худяковым и др., направило просьбу селян начальнику славгородского гарнизона штабс-капитану Киржаеву.

Киржаев был местным жителем. Его отец имел мелкую торговлю. Во время Первой мировой войны Киржаев был на фронте, состоял в партии эсеров, избирался председателем полкового комитета, был выборным командиром полка. После Октября он не прочь был признать большевиков, если бы они сохранили чины и погоны, но, так как Крыленко[74] приказал «снять погоны и быть товарищами», Киржаев бросил полк и вернулся в Славгород. После установления здесь власти Директории он заявил о своём существовании и, как старший в чине, был назначен начальником гарнизона города.

Но ему не сиделось на столь маленькой должности, хотелось выдвинуться, выбраться из пыльного, степного, уездного захолустья, поэтому он поехал в Архангельское сам, чтобы отличиться и попасть в поле зрения Омска. Утром 21 августа архангельцы собрались на сельской площади. Вдруг раздался резкий гудок автомобиля, и Киржаев в сопровождении адъютанта и ещё двух офицеров на автомобиле врезался в расступившуюся толпу.

Встав в автомобиле, Киржаев, к полному изумлению крестьян, громко, по-военному, закричал:

— Снять шапки! Встать, (некоторые крестьяне сидели) сукины дети!

И, не дав оправиться, заявил:

— Я — не большевик и не агитатор! Никаких собраний и митингов терпеть не буду, поэтому требую немедленно разойтись и беспрекословно приступить к выполнению приказа военного министра о мобилизации! Предупреждаю, что никакому обсуждению приказы военного министра не подлежат! В противном случае я не остановлюсь ни перед какими мерами и заставлю вас пулемётом подчиниться законным распоряжениям! Кто подлежит мобилизации, выходи в сторону!

Крестьяне сначала были ошеломлены, и многие растерянно опустили головы, некоторые стали робко снимать шапки и виновато топтаться на месте. Но скоро толпа заволновалась:

— Не запугаешь, не из трусливых!

— Мы тебя не выбирали и знать не знаем! Ты кто такой? Откуда взялся?

— Если офицеры хочут воевать с большевиками, пусть и воюют одни!

— Что с ним разговаривать?! Тащи их, да оземь!

Киржаев несколько смутился, затем выстрелил в воздух. Толпа отступила, Киржаев прокричал, что, если в 12 часам завтрашнего дня приказ не будет выполнен, он приедет сюда с целой ротой и всех перестреляет. После этого он поехал к председателю сельского комитета. Уезжать собрались поздно. Киржаев и офицеры были изрядно выпивши. К автомашине подошли несколько женщин с детьми и крестьяне. Показывая рукой на собравшихся, Киржаев схватил одну из женщин и закричал:

— Скажи, кто из них большевик, и мы тебя отпустим!

Среди крестьян — недовольный ропот. Тогда офицеры вплотную подошли к ним и, застрелив троих, нескольких ранив, уехали.

Слух пошёл по окрестным сёлам и деревням. Молодёжь многих сёл объединилась, создав «крестьянский штаб», и начала готовиться к обороне.

Крестьянский штаб постановил освободить Славгород от офицеров. Воспользовавшись ближайшим базарным днём, когда в город можно войти без подозрений, крестьяне, руководимые крестьянским штабом, выступили, захватили врасплох офицерскую команду, заняли штаб гарнизона и другие правительственные учреждения и устроили мужицкий суд над офицерами. Все захваченные офицеры и солдаты (добровольцы) были убиты топорами и кольями — около 80 офицеров и 10 солдат. Чины штаба и Киржаев скрылись, при этом, по воспоминаниям Г.П. Теребило, Кержавин был ранен в ногу, но сумел удрать на лошади в сторону Павлодара, потеряв свою казачью бурку, и впоследствии выяснилось, что он скрывался у славгородского крестьянина и кулака Ализко[75].

Земские работники, интеллигенция, часть обывателей ушли. Город начал наполняться крестьянами, спешившими сюда по делам и без дела.

Крестьянский штаб преобразовали в уездный, которому была вручена «вся полнота власти» до созыва уездного крестьянского съезда, назначенного на 30 августа, с представительством от каждого села и деревни. Этот съезд, наряду с другими вопросами, должен был решить вопрос о мобилизации.

Сибирской областной думе в Томск и Сибирскому правительству в Омск была послана повестка дня с покорнейшей просьбой прислать своего представителя для доклада о текущем моменте и информации.

Сидевших под арестом большевиков сначала освободили из тюрьмы, затем постановили вновь арестовать, желая показать, что не являются сторонниками советской власти, а стоят за Областную думу и Сибирское правительство. Постановление об аресте тоже было направлено в Омск и Томск, хотя арестован никто не был.

Начала выходить «Крестьянская газета», орган временного крестьянского штаба. Предложение о наступлении на Омск было отложено до уездного съезда и до заслушивания представителя Областной думы. Были закрыты только некоторые станции Кулундинской железной дороги и выставлены «сторожевые охраны» по направлению к Татарску.

30 августа, в 12 часов дня, в помещении большого зала Народного дома состоялось открытие крестьянского съезда. Открывал съезд председатель «крестьянского штаба» Смирнов. Присутствовало 400 делегатов. Из доклада съезду выяснилось, что, несмотря на признание штаба всеми волостями уезда и сочувствия ему всего крестьянского населения, со стороны Областной думы нет никакого ответа и имеются сведения, что с согласия Думы Сибирским правительством снаряжается казачья экспедиция для ликвидации крестьянской власти.

После доклада крестьянский штаб сложил с себя полномочия. На этом закончилось первое и последнее заседание съезда.

После обеда стало известно, что со стороны Татарска по железной дороге «едут казаки». Возникла паника. Делегаты начали расходиться, но часть их осталась. Был образован Оперативный военно-революционный штаб, который приступил к защите и обороне города от белых[76].

Так описал развитие событий очевидец П. Парфенов.

Взяв за основу это описание, пролетарские историки революции сочинили свою, официальную, версию чернодольского восстания. Опираясь на факты Парфенова, но убирая из его повествования разные, на их взгляд, ненужности и некрасивости, разные авторы добавляли в него грани классовости, героизма, в результате чего описание восстания приобрело нужный большевикам окрас и заблистало новыми красками. В качестве примера приведу материал П. Парфенова в обработке В.Г. Мирзоева.

Вернёмся к повествованию В. Мирзоева.

На этом месте снова остановимся и приведём ещё один вариант официальной версии, на этот раз в изложении генерала юстиции Л.М. Заики и полковника юстиции В.А. Бобренева:

Не могу не привести изложение чернодольских событий в «Истории Сибири»:

«В начале сентября произошло Славгородское (Чернодольское) восстание в Алтайской губернии. В с. Чёрный Дол была создана нелегальная организация, в которой принимали участие и большевики, в том числе бывший член Славгородского Совета рабочий С.Г. Светлов (Топтыгин). Эта и другая сельские организации, состоявшие из наиболее сознательных и непримиримых к врагу крестьян, и сыграли главную роль в восстании. Захватив 2 сентября Славгород, повстанцы избрали Военно-революционный штаб из крестьян и рабочих под председательством фронтовика большевика П.И. Фесенко. Штаб призвал крестьян к борьбе за восстановление Советской власти. Повстанцы начали готовить созыв уездного съезда Советов»[80].

Ну и, наконец, несколько строк из воспоминаний Г.П. Теребило, так называемого начальника штаба восстания:

Следует отметить, что изложение официальной версии военными авторами и «Историей Сибири» очень и даже очень-очень кратки. Вряд ли и это можно объяснить экономией печатных площадей, видимо, таким образом они маскировали многие нестыковки этой версии с реальной действительностью.

Приведённая здесь первая часть этой версии в изложении разных авторов позволила показать, насколько небрежно она была разработана и как часто реальные события искажались в угоду пролетарской идеологии.

Как видим, официальная версия Чернодольского восстания существенно отличается от рассказа П. Парфенова.

Во-первых, называются разные губернии, на территории которых произошло восстание: одни источники относят Славгородский уезд к Омской губернии, другие — к Алтайской.

Приводятся и разные даты восстания: Парфенов называет 21 августа, Мирзоев — 1 сентября, «История Сибири» — начало сентября, Заика и Бобренев — 3 сентября. Такие же разночтения обнаруживаются и в датах взятия повстанцами Славгорода: у Парфенова это ближайший базарный день (следовательно — воскресение), у Мирзоева — 3 сентября, у Заики и Бобренева — через несколько часов после начала восстания, в «Истории Сибири» — 2 сентября.

Разными оказываются в этих текстах и причины восстания: Парфенов, Мирзоев объясняют их нежеланием крестьян быть мобилизованными в Белую армию, Заика и Бобренев — возмущением безобразиями и издевательствами, чинимыми белыми офицерами, «История Сибири» — намерением восстановить советскую власть.

Фамилия основного провокатора восстания и его чин также представлены по-разному: у Парфенова — это штабс-капитан Киржаев, у Мирзоева — капитан Кержаев. Не говоря уж о том, что это разные фамилии, разница между штабс-капитаном, относившимся к старшему офицерскому составу, и капитаном, относившимся к младшему, также немалая.

У Парфенова Киржаев приехал в село на автомобиле с несколькими офицерами (видимо — тремя, так как больше в автомобиль не могло бы поместиться), у Мирзоева он появился во главе конного отряда. По Парфенову, в селе было убито трое крестьян, по Мирзоеву — один. Отличаются в этих текстах даты взятия повстанцами Славгорода. По Парфенову, повстанцы освободили арестованных большевиков, но к своим делам не привлекали, по Мирзоеву, из числа освобождённых большевиков и крестьян был избран крестьянско-рабочий штаб, ставший центральным органом восстания.

Парфенов утверждает, что съезд собрался 30 августа, Мирзоев — что его открытие было назначено на 12 сентября.

Есть и другие существенные расхождения в освещении Чернодольского восстания, но о них будет сказано после рассмотрения второго его этапа.

Продолжим изложение рассказа П. Парфенова.

После обеда 30 августа, после получения известия о том, что в город «едут казаки», частью повстанцев был создан Оперативный военно-революционный штаб, который занялся организацией защиты и обороны города.

Не зная, что отряд Анненкова не входил в гарнизон Омска, а был повёрнут сюда во время следования с Урала на Семипалатинский фронт, П. Парфенов даёт характеристики и Анненкову, и его отряду, видимо, на основании позже почерпнутых из официальных источников данных.

Не удержался П. Парфенов от живописания зверств анненковцев в Славгороде. Он пишет, что всех арестованных делегатов съезда, членов крестьянского штаба и других активных большевиков в количестве 500 человек Анненков приказал изрубить на площади против Народного дома и закопать здесь же в глубокую яму.

По распоряжению Анненкова были расстреляны студент Владивостокского института восточных языков Некрасов, московский инженер Щербин, учитель Кузнецов, Ляпустин, Мурзин, Мотовилов и др.[83].

Обратимся к Мирзоеву. Мы остановились на том, что восстание в Славгородском уезде вызвало серьёзную тревогу эсеро-меньшевистского правительства. «Временно исполняющий должность военного министра Иванов-Ринов поручил подавление восстания атаману Анненкову, имя которого в Сибири стало символом садистской жестокости и кровавого разгула.

Получив распоряжение омского правительства, Анненков с двумя ротами пехоты, тремя сотнями казаков, артиллерией и пулемётами направился в Славгород. 7 сентября произошло первое столкновение с повстанцами. Пользуясь своим подавляющим превосходством, карательный отряд занял станцию Бурла и деревню Гусиная Ляга. Попытка повстанцев во главе с начальником штаба Фесенко перейти в контратаку была отбита огнём пулемётов. Сам Фесенко был убит на поле боя. Восставшие стали отходить. Многие, считая сопротивление бесполезным, покидали поле сражения и расходились по домам. Отряд повстанцев был рассеян.

9 августа анненковцы ворвались в село Чёрный Дол. Ещё накануне всё взрослое население вместе со штабом скрылось в лесу. Отряд разграбил и сжёг село. В этот же день Анненков занял Славгород, где, по его собственному выражению, «ликвидировал советскую власть». Здесь в руки белобандитов попали делегаты уездного съезда Советов. Их Анненков приказал рубить прямо на площади. Первых попавшихся под руку людей в крестьянской одежде расстреливали, вешали на столбах, били; женщин и девушек насиловали, а потом расстреливали. Степь была усеяна трупами обезглавленных и зарубленных. По подсчётам очевидцев, всего по Славгородскому уезду за это время отрядом Анненкова убито и замучено 1667 человек. Славгородское восстание проходило при активном участии рабочих Славгорода, сыгравших видную роль в подготовке восстания и вооружённой борьбе в городе»[84].

В «Истории Сибири» второй период чернодольского восстания уместился в нескольких строчках:

Здесь же «История Сибири» неожиданно делает ещё один комплимент Анненкову и его войску, наделяя их прямо сверхъестественными способностями:

Смею утверждать, что обвинения Анненкова в подавлении Шемонаихинского восстания несправедливы. Дело в том, что из Славгорода до Шемонаихи можно было добраться только по железной дороге через Семипалатинск, и Анненков прибыл со своим отрядом в этот город только 2–3 октября и подавлять это восстание ну никак не мог!

Перехожу к вариациям на ту же тему в исполнении Л.М. Заики и В.А. Бобренева. Они пишут:

Приведу выдержку из книги Государственного обвинителя на анненковском процессе П.И. Павловского. Он пишет: «Когда отряд Анненкова прибыл на станцию Татарскую осенью 1918 г., сам Анненков был вызван по прямому проводу военным министром Ивановым-Риновым и получил распоряжение отправиться в Славгородский уезд для взятия захваченного повстанцами города Славгорода с целью: 1) провести мобилизацию 1897/1899 г., 2) примерно наказать местное население за попытки противодействовать мобилизации и 3) собрать оружие, которого, по имеющимся в Омске сведениям, было в Славгородском уезде до 5–6 тысяч (винтовок).

Получивши распоряжение, отряд атамана Анненкова в составе двух рот стрелковых полков, двух сотен сибирского и оренбургского казачьих полков, гусарского эскадрона и батареи погрузился и двинулся в район Славгорода, где в этот момент оперировали 2-й офицерский егерский полк, 3-й офицерский полк и пулемётная команда.

В ночь с 10 на 11 сентября Анненков прибыл со своим отрядом; в 7 часов утра началось наступление на деревню Чёрный Дол, находящуюся от Славгорода в нескольких верстах. К 11 часам деревня Чёрный Дол была взята, а к 2 часам дня был взят и сам Славгород»[87].

Свидетельство высокопоставленного чиновника, из первых рук получившего сведения о восстании, очень важны для нас, так как он, во-первых, зафиксировал и подтвердил данные В.Г. Мирзоева о незначительности сил Анненкова и, во-вторых, — указал точное время прибытия Анненкова в Славгород — 11 сентября. Правда, он, как и все остальные, утверждает, что и Чёрный Дол, и Славгород брал Анненков, хотя у него была возможность сказать правду. Он просто должен был в своей работе правдиво осветить ход восстания и дать его исследователям новые и достоверные факты, с тем чтобы исключить в будущем всякие домыслы об этом событии. Но он этого не сделал!

Обратимся, наконец, к рассказу ещё одного очевидца славгородских событий — к Т. Чуеву[88]. Его рассказ о втором периоде восстания очень интересен и опровергает многое из того, о чём писали все авторы, работы которых мы только что цитировали.

Оказывается, никакого съезда в Славгороде не было. Да, была назначена дата съезда — 12 сентября, да, съехались делегаты, но съезд к работе не приступал, ибо «нагрянули анненковцы». Поэтому все рассказы о том, что на съезде был заслушан доклад представителей крестьянского штаба, — вымысел. «В действительности, — говорит Т. Чуев, — съезд не успели даже открыть». Критикуя П. Парфенова за неточность и искажение фактов, Т. Чуев говорит, что тот изображает дело так, будто славгородские повстанцы были сторонниками сибирского эсеровского правительства. Он рассказывает даже о попытке повстанцев войти в контакт с Сибирской областной Думой и Сибирским правительством. Все эти утверждения не соответствуют действительности. Не соответствуют действительности и утверждение, что начала выходить «Крестьянская газета», орган Временного крестьянского штаба. Никакой газеты повстанцы не издавали.

Делаю столь длинную выписку, чтобы показать, как вольно авторы тех лет обращались с фактами, нередко сдабривая их своими придумками, и этот бред кочевал потом из одной научной работы в другую.

7 апреля 1957 года Т.М. Чуев закончил воспоминания о Чернодольском восстании 1918 года. Рукопись хранится в Центре хранения архивного фонда Алтайского края, как ныне называется Государственный архив края. Возвращаясь опять к тому, что в 1918 году Народного дома ещё не существовало, Чуев пишет: «Народный дом организован работниками Славгородского Укома ВКП (б) в 1920 году. Приспособили для этого магазин каменского[90] купца Винокурова и примыкавшие к магазину складские помещения». Отсюда: раз не было Народного дома, не было и съезда!

Мы помним, как восставшие освобождали арестованных большевиков из тюрьмы, однако, по воспоминаниям И.И. Романенко, тюрьмы в Славгороде тоже не было, а арестованные содержались в трёх местах: по улице Троицкая в дитенских магазинах, по улице Александровская, № 55 и в здании пожарной команды[91].

Ну что ж, настало время ознакомиться с показаниями о Чернодольском восстании самого Анненкова, сначала — в изложении Л.М. Заики и В.А. Бобренева:

А теперь посмотрим на показания самого Анненкова, его соратников и участников Славгородского восстания, данными ими на Семипалатинском процессе, и, несомненно, почувствуем и разницу в языке изложения, и разницу фактическую, и посмотрим, как делается фальсификация:

На утреннем заседании 26 мая 1927 года Анненков рассказывает суду:

— В августе (1918 года. — В.Г.) я получил приказ перебросить партизанские отряды на Семиреченский фронт. Обосновавшись в городе Троицке, я доформировал свои полки и двинулся на Семиреченский фронт через Омск. В составе партизанских частей были: 1-й Оренбургский казачий полк, 1-й Верхне-Уральский полк, один стрелковый партизанский полк, один Сибирский казачий полк и две батареи при восьми орудиях.

Не доходя до Омска, мы узнали, что произошёл арест Гришина-Алмазова. Вместо него командование принял генерал Болдырев[93].

По прибытии в Омск, я получил приказ военного министра Иванова-Ринова отправить часть своего отряда на подавление Славгородского восстания…

На секунду отвлечёмся от показаний Анненкова и заметим, что, по свидетельству вахмистра анненковской артиллерийской батареи Вордугина, отправление этой части отряда было настолько спешным, что солдатам даже не удалось набрать кипятку.

Вернёмся к показаниям атамана:

— На подавление восстания ранее было послано из бригады сибирских войск под командованием полковника Зеленцова две роты пехоты, три кавалерийских эскадрона, но они с повстанцами ничего не смогли сделать.

Вместе со следовавшим на подавление восстания Зеленцовым ехала и следственная комиссия из нескольких административных чиновников для выяснения дела и восстановления власти. По деревням уезда были высланы отряды для сбора оружия.

Выделив часть своих отрядов, 11 сентября из станции Татарск я двинулся на Славгород. К этому времени подоспели ещё два сибирских полка.

Снова прервём показания Анненкова и ещё раз заглянем в изложение Л.М. Заикой и В.А. Бобреневым. Итак:

Таким образом, по Мирзоеву, Чёрный Дол и Славгород были взяты анненковцами 9 сентября, по данным «Истории Сибири» и Шелеста — 10 сентября, по данным Павловского, Заики и Бобренева — 11 сентября. Следует отметить, что даты, названные всеми авторами, кроме Мирзоева, являются одновременно и датами взятия Чёрного Дола и Славгорода.

Но мы уже познакомились с истинными показаниями Анненкова по этому эпизоду и знаем, что 11 сентября Анненков со своим отрядом был ещё на станции Татарск, то есть в 320 километрах от Славгорода. При скорости движения поездов в то время по 30–40 километров в час преодолеть это расстояние можно было за 8–10 часов безостановочного движения. Но остановки, конечно, были. Несложные подсчёты показывают, что Анненов мог прибыть в Славгород лишь во второй половине дня 12 сентября. Славгородцы встречали его хлебом-солью, оркестрами, цветами, белыми лентами.

По воспоминаниям бывшего жителя Славгорода Я.С. Полякова, славгородская буржуазия организовала пышные празднества в честь победы над повстанцами. Купец Блохин выставил 30 вёдер самогона, наварил баранины. У себя во дворе он велел ставить столы в длинные ряды. Над столами — чёрные знамёна с оскаленным черепом и перекрещивающими костями и с надписями: «С нами Бог!» и «С нами Бог и атаман Анненков!».

Пьянка закончилась дракой, в которой было убито и ранено до 10 белогвардейцев.

В доме же купца гуляли офицеры-анненковцы, городская знать. Председатель уездной городской управы Девизоров, он же руководитель славгородской организации эсеров, лакейски поздравил карателей с освобождением города от повстанцев, выразил уверенность, что с большевиками на Алтае будет покончено. Поп Гордовский спел церковный гимн. Пьянка шла под непрерывный звон колоколов[94].

И здесь мы должны сделать важное заявление: поскольку Чёрный Дол был взят 9–11 сентября, а Анненков прибыл в Славгород 12 сентября, значит, Чёрный Дол и Славгород он не брал! Их взял, конечно же, полковник Зеленцов! Глубоко обиженный тем, что над ним поставлен «безусый» мальчишка, он сделал всё, чтобы овладеть Чёрным Долом и Славгородом до подхода Анненкова, и около трёх суток уже хозяйничал в них! И не анненковцы, а зеленцовцы творили те безобразия (если творили!), которые семь лет спустя будут вменяться в вину Анненкову.

Многочисленные примеры истории свидетельствуют, что насилия над побеждёнными творятся сразу же после взятия населённого пункта. И это вполне объяснимо: азарт боя, гибель друзей и товарищей, месть, гнев, ярость, злость, напряжение, обострение эмоций и чувств, даже временное полоумие, низменные, наконец, желания царят здесь среди людей. Через некоторое время страсти утихают, разгул пресекается и становится наказуемым, устанавливается относительный, нужный победителю порядок.

У анненковцев просто не было причин для насилия: они не мёрзли ночами в кулундинских степях, не терпели днём жажды, не понесли потерь, у них не было чувства озлобленности за то, что они, военные люди, топтались около какого-то мелкого селения, обороняемого неотёсанным в боях мужичьём. А у зеленцовцев всё это было, и они сполна могли выместить на побеждённых всю накопившуюся на них злобу и в порыве безумной ярости спалить то, что осталось от села после нескольких штурмов. Но они не сделали этого, потому что село наполовину сгорело во время боёв, а сжигать его после ухода из него жителей они не могли в силу достигнутого с ними соглашения.

К прибытию в Славгород Анненкова обстановка стабилизировалась, в городе работала следственная комиссия, которая занималась отнюдь не террором, а выявлением организаторов и активных участников восстания, восстановлением органов белой власти. Но отдельные эксцессы, конечно, были и до, и после прибытия Анненкова, и он это не отрицает, но отрицает лишь их массовость.

В результате боя в Чёрном Доле возникли пожары, и значительная часть домов сгорела. Но советская историография немедленно заявила, что никакого боя под Чёрным Долом не было, а оставленное жителями село было беззащитным и сожжено анненковцами после того, как они ворвались в него. Этот вымысел звучал на суде, и государственный обвинитель Павловский, который, вопреки реальным фактам, тоже заявил, что бой под Чёрным Долом — легенда, которая нужна была белым для оправдания сожжения села и массовых убийств в нём крестьян. Своё заявление Павловский обосновал ссылкой на показания об отсутствии боя за село свидетеля Теребило, который Чёрный Дол не оборонял, а скрывался в Волчихинском бору. Но это не помешало ему дать суду смехотворные, рассчитанные на наивных, показания, которые тот счёл убедительными, а прокурор положил в основу своей речи. Теребило показал:

— Отряд Анненкова около 8 часов остановился около нашего села. В селе никакой охраны не было. Была одна детвора, которая нашла несколько бердан и засела на окраине в ожидании анненковцев. Я их разогнал.

Интересно получается: жители из села ушли, но почему-то оставили своих детей; враг — под селом и с минуты на минуту может войти в него, а один из главных руководителей мятежа бродит по селу и гоняет ребятишек; и кто из крестьян в это критическое и опасное время мог расстаться с такой ценностью вообще, а в данных условиях особенно, как бердана? Вот если бы был бой, то уход из села Теребило последним и случайная встреча с мужественными ребятишками, вооружёнными берданами, взятыми у погибших защитников села, были бы вполне объяснимыми! Но боя-то, по показаниям самого Теребило, не было! Значит, всё, рассказанное им на суде, — вымысел!

Но другие свидетели подтвердили, что бой за село был. Так, свидетель Вордугин, бывший артиллерист-анненковец, прямо подтвердил это, а свидетель Орлов рассказал, что в Чёрном Доле была стрельба.

О подробностях боя, ставших ему известными от полковника Зеленцова, сообщил Анненков: бой длился четыре часа, его следы Анненков видел через два дня после взятия Чёрного Дола. Оборона села была хорошо подготовленной; село было обнесено глинобитными стенами, а улицы — забаррикадированы.

— Два раза, — говорит Анненков, считая, как и все командиры, подчинённые войска своими, — мои части не могли его взять, боясь быть отрезанными.

Значит, повстанцы обладали значительными силами, если две роты пехоты и три кавалерийских эскадрона дважды ходили на село в атаку, а на третий — не пошли, боясь быть окружёнными. Не взяв село с двукратной попытки, зеленцовцы решили больше не рисковать, а войти в село миром. Для этого они затеяли с повстанцами переговоры и договорились, что тем будет дана возможность беспрепятственно уйти из села, а зеленцовцы не будут подвергать его разорению. Обе стороны сдержали своё слово, что подтверждается оглашёнными на суде материалами Алтайского ЧК, в котором говорится, что благодаря перемирию Чёрный Дол не подвергался разграблению.

Я пытался получить копию документа Алтайского ЧК о перемирии зеленцовцев и чернодольцев в ФСБ России по Алтайскому краю и в Центре хранения документов новой истории Восточно-Казахстанской области, как называется ныне бывший Архив Семипалатинской области. Из Центра хранения ответа я не дождался, а ФСБ России по Алтайскому краю не только сообщило, что перемирие между жителями Чёрного Дола и наступающими было, но и пригласила меня ознакомиться с делом при нахождении в Барнауле. Летом 2008 года я поехал в Барнаул. В ФСБ меня встретили приветливо и показали все документы по интересующему меня эпизоду. Оказалось, что зеленцовцы выполнили соглашение о сохранении Чёрного Дола, но с приходом Анненкова начались грабежи, и чернодольцы заключили мирное соглашение и с Анненковым. Вот выписка из дела Алтайской ГЧК 146: «От оставшихся граждан было подано Анненкову ходатайство о прекращении грабежей. Соглашение было достигнуто под ультиматумом сдачи всего оружия. Анненков со своим штабом на автомобиле приезжал в с. Архангельское (Чёрный Дол), где был отслужен молебен и сказано слово на тему «О напрасном и вредном выступлении», после чего был устроен обед для всего штаба атамана Анненкова. Этим и были прекращены грабежи, творимые в то время»[95].

Таким образом, легенда, придуманная советскими летописцами, о том, что боя под Чёрным Долом не было, а анненковцы сожгли без боя оставленное жителями село, на суде рухнула. Бой был, но закончился примирением. Но это не мешало советским историкам Белого движения эксплуатировать свою версию до самого последнего времени: отбросив первую половину события, они усиленно разрабатывали вторую, выдавая свободный уход из села его защитников и жителей по договорённости за оставление села без боя.

О том, что отряд Анненкова не принимал участия во взятии Чёрного Дола и, следовательно, не имеет никакого отношения к пожару в селе, грабежам и насилиям, если они были, свидетельствуют и другие факты. В частности, тот же анненковский вахмистр Вордугин, как артиллерист, должен был играть одну из основных ролей во взятии села. Однако о бомбардировках села он ничего не говорит, обстоятельства его занятия излагает только по слухам и рассказывает суду легенду, услышанную им от есаула Кузнецова о том, что атаман Анненков при штурме Чёрного Дола был одет в гражданское платье. К чести суда, он правильно оценил это сообщение и не придал ему значения, но один из присутствовавших на суде журналистов уцепился за эту «сенсацию» и в своей публикации радостно воскликнул: «Так вот почему Анненкова никто не видел среди наступавших на Чёрный Дол!» Догадка корреспондента абсурдна, хотя бы потому, что Анненков никогда не пошёл бы в бой в цивильном платье! А не видели его под Чёрным Долом потому, что его и его отряда там не-бы-ло!

То, что Анненков Чёрного Дола не брал, подтверждает и его диалог с председателем суда на дневном заседании суда 28 июля:

— Вы сами, Анненков, были в Чёрном Доле? — спрашивает он.

— Да! — подтверждает Анненков, — был! — и уточняет: — Через два дня после его взятия!

— Ну и что же, — иронизирует председатель, — в прекрасном состоянии его нашли?

— Нет, — чётко отвечает Анненков, — деревня была сожжена![96].

Этот диалог убедительно подтверждает, что Анненков село не брал, и позволяет сделать вывод, что, если бы Чёрный Дол брали его партизаны, он вошёл бы в него сразу после взятия, одним из первых, а не через два дня после боя!

И ещё одно доказательство неучастия отряда Анненкова во взятии Чёрного Дола. На суде Анненков, не называя своих сил, говорит, что он взял с собой на Чёрный Дол часть своих отрядов, а к этому времени в Татарск подоспели ещё два сибирских полка. Говоря же о силах полковника Зеленцова, находившихся под Чёрным Долом, Анненков сообщает, что они составляли две роты пехоты и три кавалерийских эскадрона. Эти же цифры называет и Мирзоев, который, правда, по обычаю, именует их анненковскими[97]. Однако, зная уже кое-что из описываемых событий, мы легко догадаемся, что не только анненковского отряда, но и никаких сибирских полков под Чёрным Долом не было, потому что об этом сказали бы и Терибило, и другие свидетели, и Мирзоев в своём труде. И вообще следует усомниться в том, что для подавления столь незначительного, плохо организованного бунта были двинуты эти полки: трудно представить, что Омск в условиях неудач на Восточном фронте мог себе позволить отвлечь такое значительное количество сил и средств.

Из сказанного можно сделать только один вывод: силы, брошенные омским правительством на подавление чернодольского восстания, советскими источниками сильно преувеличены. Так, Л.М. Заика и В.А. Бобренев в своей работе указывают, что у полковника Зеленцова под Чёрным Долом было два полка пехоты, а отряд Анненкова составлял стрелковый полк и три эскадрона кавалерии. Кто же всё-таки прав: Анненков и Мирзоев или Заика и Бобренев? Полагаю, что первые два. Мирзоев полностью подтверждает цифру Анненкова, никакого смысла занижать эту цифру для него не было. Наоборот, если бы он её увеличил, то поднял бы тем самым ещё выше престиж восстания и ещё рельефнее показал бы панику перед ним омских правителей.

Подводя итог сказанному, можно сделать единственно правильный вывод: Анненков Чёрный Дол не брал и, следовательно, анненковцы к его сожжению и насилиям над селянами никакого отношения не имеют.

Мне могут возразить: а как понимать показания Анненкова о взятии им Чёрного Дола и занятии Славгорода? Таких показаний не было. При изучении судом этого эпизода Анненков совершил роковую ошибку: он понял местоимение «вы», с которым обратился к нему председатель суда, не как личностное, а как обобщающее понятие «белые», «ваша сторона» и т.д. и дал на вопросы правильные ответы. Придание судом этому местоимению личностного оттенка было его уловкой, на которую Анненков клюнул и оговорил себя. Все детали боя, которые он рассказал суду, были почерпнуты им из докладов полковника Зеленцова и других участников боя, а не из личных наблюдений.

Другим обвинением, вменяемым Анненкову, было уничтожение делегатов крестьянского съезда Советов, хотя мы уже знаем, что никакого съезда не было, потому что не существуют ни его протоколы, ни резолюции, ни решения. Однако, ради истины, было достаточно соотнести дату работы этого съезда с датой прибытия Анненкова в Славгород, чтобы этого обвинения не возникло. Однако оно было предъявлено, и Анненков обвинялся в убийстве 400 делегатов. Откуда взялась эта цифра — никто не знает. Почему этот крестьянский съезд называется съездом Советов, хотя таковых на территории уезда в то время не было, — можно только догадываться. Тем не менее цифра 400 легла в основу обвинительного заключения, её же назвала в статье «Генерал Анненков и его сподвижники» газета «Известия» от 15 июля 1927 года. Однако на судебном процессе эта цифра продержалась недолго. Сначала её почти в четыре раза вынужден был сократить главный свидетель славгородских событий, уже известный нам Теребило, заявив суду, что в Славгороде было арестовано только 80 делегатов. Приблизительно эту же цифру назвали и другие источники. Это вынудило гособвинителя Павловского оправдываться перед судом и народом за преподнесённую следствием цифру и заявить:

— Мы в этом отношении на судебном следствии установили ошибку в обвинительном заключении. Было убито 82 человека уездного крестьянского съезда вместо 400, которые указаны в обвинительном заключении, но, — продолжает оправдываться он, — общая сумма убитых в Славгороде доходит до четырёх тысяч с лишним человек.

Количество убитых делегатов до сих пор никто не устанавливал, и до последнего времени фигурировали разные цифры. Так, Д.Л. Голинков, человек достаточно информированный, в прошлом следователь по особо важным делам в Прокуратурах РСФСР и СССР, называет 69. Сам Анненков на суде факт уничтожения делегатов съезда категорически отрицал и был абсолютно прав, так как ещё задолго до процесса было точно установлено, что никакой рубки крестьянских делегатов под стенами Народного дома не было, как не было в то время и самого Народного дома.

Казалось бы, всё ясно: Анненков под Чёрным Долом не был, в Славгород вошёл 12 сентября, через два дня после его занятия зеленцовцами, и, следовательно, крестьянский съезд разгонять не мог. Но как раз последнего никак не может понять председатель суда, которому во что бы то ни стало нужно было доказать участие и вину Анненкова в разгоне съезда и в уничтожении его делегатов.

— Вы знали, что в Славгороде проходил крестьянский съезд? — обращается председатель к Анненкову.

— Я узнал об этом случайно, по прибытии в Славгород! — отвечает тот. — Делегаты съезда заблаговременно уехали из Славгорода!

— Но ведь есть сведения, что делегаты съезда, думая, что их, как представителей народа, не посмеют тронуть, остались в Славгороде!

— Я не допускаю того, ибо положение было военное, всё равно что наступление. Не мог же этот съезд остаться в белой обстановке в Славгороде! — резонно заявляет Анненков.

— Следовательно, вы считаете, что он не был разгромлен?

— Да!

— Вы утверждаете, что по приходу войск в Славгород никаких повстанческих организаций: ни съезда, ни временного революционного штаба не было?

— Да!

Точно зная, что Анненков говорит правду и свернуть его с этого пути не удастся, суд больше к этому эпизоду не возвращался, разумно полагая, что дальнейшие «раскопки» приведут к снятию с Анненкова одной из важнейших статей обвинения.

Однако то, что знал суд, не знали люди, присутствовавшие на нём, и многомиллионная общественность всей страны, жадно глотавшая всё, что появлялось об Анненкове и его процессе, в газетах и радио. Всякое отрицание Анненковым какого-либо эпизода, инкриминированного ему судом, расценивалось ими как запирательство для ухода от ответственности, что вызывало к Анненкову пролетарскую ненависть и удовлетворение тем, что наконец-то этот отпетый белогвардеец оказался на скамье подсудимых и получит крайнее возмездие!

Но Анненков был правдив перед судом.

— Не было ли случаев расправы без суда и следственной комиссии в момент Славгородского восстания? — спрашивает председатель суда.

— Это было! — отвечает Анненков. — В трёх районах и в Славгороде были! Порок же в Славгороде не было — расстреливали, рубили…

— Жаловались ли вам крестьяне на то, что их пороли?

— Да, жаловались!

— А о таких случаях вам не говорили, что у пойманных жителей якобы вырезали глаза, полосы кожи и прочее?

— Нет, не говорили, но утверждать, что их не было, не могу!

— А таких сведений вам не поступало, что в некоторых деревнях происходили поголовные порки?

— Таких сведений я не получал, но получал сведения, что порки вообще были!

Суду очень хотелось доказать личное участие Анненкова в работе следственной комиссии и в вынесении приговоров повстанцам. Нужно отдать суду должное: он умело расставлял допросные сети и нередко Анненков в них попадал, но затем поправлялся, вносил ясность, в правдивости которой даже у суда не было оснований сомневаться.

— Следственная комиссия по делу Славгородского восстания была назначена Колчаком? — полуспрашивает-полуутверждает гособвинитель.

— Да! — подтверждает Анненков.

— Она целиком, во всех отношениях подчинялась вам?

— Да! — опрометчиво соглашается он.

— Председатель следственной комиссии согласовывал с вами действия?! — наступает гособвинитель, но Анненков уже понял свою оплошность и твёрдо поправляет:

— Нет, он сносился прямым проводом с Омском! Моя задача была только подавить восстание!

Не увенчались успехом и попытки суда изобличить Анненкова в личном его участии в расстрелах и порках.

Председатель: Скажите, Анненков, вы лично, сами приводили в исполнение какое-нибудь решение?

Анненков: Нет, не приводил!

Председатель: Вы не участвовали в безобразиях, творимых вашими частями?

Анненков: Нет, не участвовал!

Это тоже была правда! На протяжении всего процесса ни один заслуживающий у суда доверия свидетель не показал, что Анненков кого-то расстрелял, избил или выпорол. Не царское это дело! Приказывал, но рук не пачкал!

Мы уже знаем, что восстание было подавлено до прихода Анненкова. Ему оставалось только проведение мобилизации, чем он и занялся. Остальное делали следственная комиссия, гражданские и военные чины, хлынувшие сюда из Омска для восстановления разогнанной власти.

Пребывание Анненкова и его отряда в Славгороде было кратковременным. 17–18 сентября в Славгород для проведения мобилизации прибыл Украинский полк, или, как его называли, курень, под командованием полковника Шевченко. Вот этот полк с местными жителями не церемонился!

— Те, кто грабил, — показывает свидетель Сивко, — говорили на украинском языке!

— Отсюда явствует, что славгородская расправа не за душой Анненкова, а за теми украинскими бандитами, которые после его ухода хозяйничали в Славгородском уезде! — твёрдо заявил на суде защитник Анненкова Борецкий.

На суде не мог не возникнуть и возник вопрос, руководил ли Анненков войсками в Славгороде или он сознательно не делал этого, предоставив им полную свободу пороть, насиловать, грабить.

— Вы отдавали приказы своим частям в Славгороде? — задаёт вопрос гособвинитель.

Сугубо штатский человек сформулировал свой вопрос неправильно, чем ввёл Анненкова в недоумение и на некоторое время выбил его из седла. Ведь в понятии военного человека Анненкова приказ — это письменный документ, издающийся на основе анализа каких-либо событий и требующий значительного времени для подготовки и доведения до частей. В той обстановке, которую исследовал суд, издавать приказы было просто некогда. В такой обстановке отдаются не приказы, а распоряжения, что и делал Анненков. Гособвинителю нужно было спросить, принимал ли Анненков меры к пресечению беспорядков, и получить чёткий ответ. Поэтому Аненков спокойно ответил:

— Нет!

— Значит, — обрадованно продолжает допрос гособвинитель, — воинские части в городе были без всякого руководства?!

— Нет! — поражённый таким восприятием его слов, отвечает Анненков. — Я давал отдельные распоряжения, не размножая их по частям!

— Значит, вы признаёте, что ничего не предпринимали, чтобы прекратить бесчинства ваших частей в Славгороде? — гнёт своё гособвинитель.

Но Анненков уже оправился.

— Нет! — твёрдо отвечает он. — Я принимал, но сейчас считаю предпринимаемые мной тогда меры недостаточными…

Впрочем, что он мог сделать? Зеленцовские войска, которые он неожиданно возглавил в Славгороде, его не знали и встретили настороженно, со скрытой неприязнью. Это, в своём большинстве, была не спаянная ни дисциплиной, ни традициями дремучая крестьянская масса, недавно наряжённая в солдатскую форму и поражённая партизанщиной, неповиновением, склонная к разбоям, грабежам, насилию. Возглавляли это воинство не кадровые офицеры и унтера, почти поголовно выбитые на фронтах Русско-японской и Великой войн, а выходцы из этой же массы, достигшие офицерских и унтер-офицерских званий благодаря личной храбрости, проявленной на фронте. Став офицерами и унтер-офицерами, они ни за что не хотели терять завоёванные по́том и кровью привилегии и готовы были уничтожить всякого, в ком видели угрозу своему положению. Эту угрозу они видели и в славгородских бунтарях, которых и наказывали примерно.

В отличие от этого воинства отряд Анненкова отличался хорошей организацией и дисциплиной. Его костяк составляли кадровые офицеры, унтер-офицеры и нижние чины, многие из которых были сослуживцами Анненкова по мирному и военному времени. Они знали и любили его за справедливость, заботу, личную смелость, боевую удачу. Именно в это время родился девиз отряда «С нами Бог и атаман Анненков», который затем стал девизом всей его партизанской армии. Через этот костяк Анненков проводил свою дисциплинарную политику, поощрял одних и быстро, строго, справедливо и неотвратимо наказывал других. Новые бойцы, приходившие в отряд, попадали не в банду, не в ватагу разбойников и мародёров, а в крепкий воинский коллектив со сложившимися традициями, дисциплиной, принципами военной и партизанской демократии и растворялись в нём, становясь бойцами. Слава об Анненкове гремела по всему Уралу, где формировался отряд. К молодому, удачливому полководцу шли сотни добровольцев, а солдаты, мобилизованные в части других военачальников, старались перебежать к Анненкову. Поэтому, с одной стороны, у него было из кого и что выбирать, с другой — появились враги и недоброжелатели.

В руках восставших Славгород и уезд находился 9 дней (Чуев). Войдя в город, Анненков, естественно, вынужден был восстанавливать в нём порядок. О том, насколько это было необходимо, видно из рапорта начальника Славгородской уездной милиции от 17 сентября 1918 года (приводится отрывок. — В.Г.)

В фондах Центра хранения архивного фонда Алтайского края (ЦХАФ А.К.) есть рукописные воспоминания уж известного нам Г.П. Теребило, написанные им 2 июня 1926 года в бытность автора уполномоченным ОК ВКП(б) по Истпарту. Они, в частности, добавляют ещё один штрих к разгулу повстанцев: «Эсеровские руководители в лице Рамазанова и Девизорова и др. скрылись от преследований крестьян, которые искали их отомстить им за совместную работу с белыми, был найден только один эсер — городской голова Фрей, который был тут же убит повстанцами»[99]. В своей работе Г.П. Теребило подчёркивает, что никаких документов по работе организации ВКП(б) за 1917/1918 годы не сохранилось. Материал составлен из воспоминаний.

Сохранился приказ Анненкова, направленный на наведение порядка в городе и уезде и на пополнение казны:

Приказ как приказ, ничего необычного, угроз и устрашений в нём нет. Спокойный, солидный тон. Звериное лицо Анненкова в нём не просматривается.

По данным следствия, в Чёрном Доле было расстреляно 10 человек, в Славгороде — 1667, а по уезду — 5667, количество же подвергнутых порке было в 4–5 раз больше. Порки и расстрелы, конечно, были, в том числе и со стороны анненковцев, однако количество жертв никто не считал и кем, на основании каких источников выведены эти цифры — неизвестно. Вменять такое количество убитых и поротых в вину только одному Анненкову некорректно. Хотя бы потому, что в район восстания его отряд прибыл тогда, когда оно солдатской дипломатией уже было прекращено, когда все эмоции и страсти уже улеглись, и зеленцовские отряды уже работали в сёлах по мобилизации, а пребывание отряда Анненкова в Славгороде и в его окрестностях было непродолжительным.

По воспоминаниям Ивана Илларионовича Романенко, на Чёрный Дол Анненков наложил контрибуцию в 500.000 рублей, на Новоплатово — 600.000 рублей, на Утянку — 800.000 рублей[101].

Насильственные действия белых в Славгороде вообще сильно преувеличены. Следует отметить, что повстанцы тоже не отличались гуманностью: только за один день они убили 82 офицера и 10 добровольцев. Можно только гадать, сколько бы было ещё трупов, если бы продержались дольше!

Один из защитников Анненкова и Денисова — Борецкий — в пух и прах разнёс статистику следствия и суда о жертвах среди жителей Чёрного Дола и Славгорода и фактически снял с Анненкова обвинение в массовом их уничтожении и масштабах насилия:

— Теребило говорит, что в Чёрном Доле убито 18 человек, а Цырюлько показывает — 22. По материалам Парфенова было убито 400 делегатов, а по показаниям Теребило — 87.

Вчера, — продолжает Борецкий, — я слушал речь государственного обвинителя, что в Славгороде и его районе убито 1667 человек, но, по показаниям Теребило, они были убиты в течение полутора месяцев. Но и этих жертв было бы значительно меньше, а может быть, и не было вовсе, если бы повстанцы не перебили в Славгороде офицерский отряд в количестве 82 человек, составлявший его гарнизон. Анненков пояснял суду, что этот факт явился основной причиной насилия белых над местным населением, что это была месть офицеров за погибших товарищей. Государственный обвинитель эту цифру не отвергал, но сам факт уничтожения гарнизона пытался смягчить, цинично поясняя, что повстанцы сначала убили 20 офицеров, но потом, при отступлении их вдоль железной дороги, они были окружены и тоже «частично пощипаны».

Выше уже говорилось о задачах, с которыми часть отряда Анненкова была направлена в Славгородский уезд. Пребывание его отряда здесь было кратковременным, так как его ожидал Семиреченский фронт, где дела у белых тоже не ладились. Поскольку с восстанием было покончено без него, Анненков принял участие в мобилизации. Когда число мобилизованных достигло 11 тысяч человек, а число изъятых винтовок достигло двух тысяч, Анненков доложил в Омск о выполнении задачи и получил распоряжение возвратиться к своим основным силам на станцию Татарск и продолжать выдвижение своего отряда на Семипалатинский фронт.

— Мои отряды, — показывает Анненков, — вернулись в Татарск, куда прибыл командир 2-го Степного корпуса Матковский[102], с которым я выехал в Семипалатинск. После, по его распоряжению, были переброшены в Семипалатинск все партизанские части.