Сказание о белых камнях

Й митрополиту волей-неволей пришлось того Луку признать.

Андрей, особенно в конце жизни, был очень набожен, а Всеволод ходил в церковь, чтобы народ издали видел его, чтобы показать себя во всем блеске. Он понимал, что верующий народ в смирении своем будет почитать и слушаться его, богом поставленного властвовать на Владимирской и Суздальской земле.

Андрей искренне любил свою родину, любил все, что создали его зодчие из белого камня.

Всеволод, с детства мыкавшийся по чужим краям, вряд ли любил что-нибудь или кого-нибудь, кроме самого себя и своей власти.

Летописи упоминают, что он любил свою дочь Верхуславу. Но ее выдали замуж девятилетней за сына одного из южных князей, и девочка покинула отцовский дом. Где же тут любовь — один холодный расчет [Подобные чрезмерно ранние браки ради политических выгод между детьми тогдашних властителей были широко распространены. Так, венгерский король женил своего четырехлетнего сына на трехлетней дочери короля польского.].

У Всеволода было восемь сыновей, не сосчитать его потомков. Вот почему летописцы позднейших лет дали ему прозвание — Большое Гнездо. Но нигде не говорят летописцы о его любви к сыновьям, а о вражде со старшим сыном речь будет впереди.

Была у него одна любовь, хотя летописцы ни единым словом не обмолвились о той любви.

Всеволод много читал. Из Киева, из Византии, от сербов стекались рукописные книги в его княжеский дворец, но жаловал он не священное писание, а повести светские, сборники сказаний древнегреческих, персидских, сербских, армянских, грузинских. Назывались такие сборники — «Златоустами», «Златоструями», «Палеями».

Сидели на Всеволодовом дворе многие переписчики и с усердием похвальным переписывали для него редкостные книги, выводили на иных страницах золотом и алой краской затейливые заставки и буквицы с неведомыми чудищами и птицами.

Со всех концов земли Русской шли во Владимир сказители и, подобно соловью старого времени вещему Бояну, пели под перезвон гуслей старины о знаменитом пращуре Всеволода, о князе Владимире Святославиче Красное Солнышко и о его сланных богимрях.

Случалось, Всеволод долгими зимними вечерами слушал гусляров и сказителей, и, верно, грезилось ему, придет время, и о нем, о его деяниях будут слагаться песни да старины.

Но в пламени многих пожаров погибли книги, а песни да старины давно позабылись. А может, вовсе не думал народ русский возносить хвалу князю Всеволоду Большое Гнездо, и растаяла память о нем в сердцах людских, как льдины весной.

Откуда же мы знаем, что любил Всеволод книги?

А сбереглась до наших дней книга одна, что огня не боится. Книга та белокаменная.

Пять богатырей

В 1185 году случился великий пожар во Владимире. Выгорели все посады и самый город внутри дубовых стен. Начались в городе и по селам смуты.

Говорит летописец: «На крестьянском роде страх, колебание и беда упространися».

Сгорели тридцать две каменные и деревянные церкви, погибли в пламени многие терема боярские златоверхие, пестроцветным узорочьем украшенные. А сколько посадских лачуг огонь не пощадил, про то молчит летописец.

«Погоре бо мало не весь город», — пишет он и упоминает, что княжеский дворец «Богом соблюден бысть от пожара», то есть уцелел.

И объят был пламенем белокаменный Успенский собор, что с такой любовью и тщанием строили и украшали зодчие Андрея Боголюбского. Выгорели внутри собора дубовые связи, трещины пробежали по стенам, осели своды.

Со скорбью перечисляет летописец то несметное богатство, что погибло в соборе: «ссуды златые и, сребреные», «порты, золотом шитые», «иконы, золотом кованные», «куны (меха) и книги и паволокы — им же несть числа». Успели вынести из огня немногое, спасли и знаменитую икону Владимирской богоматери.

После смерти Андрея Боголюбского одиннадцать лет смуты и войны не давали ничего белокаменного строить на берегах Клязьмы. Иноземные мастера разъехались, а свои не сидели все эти годы без дела, многие боярские терема деревянной резьбой украшали; иные вернулись в родные деревни и там пахали и сеяли.

А настал день, и повелел Всеволод всем тем русским мастерам явиться во Владимир. Летописец особо отметил, что Всеволод «не ища мастеров от немець, и обрете их от работных в своей епископьи и от иных своих...»

Единственное в летописи изображение дворца Всеволода. Сам великий князь руководит тушением пожара.

Пришли мастера к закопченному собору, стали думу думать. И надумали они построить невиданное. В наше время о таком деле сказали бы: «Было принято исключительно смелое инженерное решение».

С трех сторон, с севера, с запада и с юга, решили мастера окружить прежний собор Андрея новыми стенами из белого камня, заключить обгорелый остов как бы в новый «футляр». Начали они старые стены разбирать, да не целиком, а проделали в них широкие проемы, оставляя от нижних частей этих стен столбы, связанные между собой арками.

Так, вместо шестистолпного встал новый храм невиданных размеров, на восемнадцати столбах. Прежние алтарные апсиды в сравнении со всем зданием выглядели малыми. Мастера их полностью разобрали и построили новые — словно три могучие, выдвинутые вперед, полукруглые башни. К одной большой средней главе добавили четыре поменьше по углам. Так встало над храмом пять глав — средняя в золотом шлеме, четыре по сторонам в серебряных.

Летописец пишет: «Князь великий Всеволод церковь Володимерскую сугубо округ ея упространи, укра-си, юже брат его Андрей поставил об едином верее «главе»... Всеволод же четыре верхи създа».

Поистине поразительно то умение и истинно русская смекалка владимирских «холопей-каменыциц», которые так искусно накрыли один собор другим.

Воздвигли Всеволодовы мастера из белого камня огромный храм. С ним могли соперничать лишь оба Софийских собора: один — в Киеве Златоглавом, другой — в Господине Великом Новгороде.

Каждая стена Владимирского храма выступающими вперед шестью лопатками делилась на пять неравной ширины прясел. Каждая лопатка опиралась внизу на соколиную когтистую лапу, а каждое прясло завершалось под крышей полукружием. Посреди стен протянулся аркатурный пояс — в семь, в шесть, в пять, а то и в четыре свисающие вниз полуколонки. Над аркатур-ным поясом пробежала дорожка поребриков, а еще выше посреди каждого прясла были оставлены высокие и узкие окна.

Совсем мало по стенам белокаменной резьбы.А ведь прежний собор Андрея был богато украшен узорочьем. Так неужели забыли мастера свое тонкое умение доло-тить на камне узоры?

Вряд ли Всеволод ходил смотреть, как возводятся стены собора. Он доверил надзирать за работами епископу Луке, сказав ему, что новый храм своим великолепием должен затмить все, что создавали раньше.

План Успенского собора Андрея (черный контур) и план обстройки его при Всеволоде (заштриховано).

О великолепии, о величии собора Всеволод помянул, но не помянул он о его красоте.

Таков был княжеский, как мы теперь выражаемся, «социальный заказ».

Священнослужители взялись руководить зодчими.

— Пусть стены собора останутся белыми и чистыми, подобно одеждам ангельским, — говорили они.

Когда разбирали проемы в прежнем соборе, многие резные камни лишними оказались, иные из них мастера помещали в стены тыльной стороной вперед, иные камни вовсе повыбрасывали, а иные композиции собирались уберечь, да не сумели, при переносе попортили, и пришлось резьбу совсем сбить.

Такая беда случилась с композицией «Вознесения Александра Македонского» — она погибла. И мы, пытливые изыскатели владимирской старины, с горечью рассматриваем теперь едва заметные неровности на тех трех огромных камнях южной стены собора. Вот все, что осталось от великолепного творения камнесечца.

Такая же участь постигла и четыре камня композиции «Сорок мучеников Севастийских».

Церковная легенда гласит: некогда в Армении, в городе Севастии, было гонение на христиан. Сорок римских солдат перешли в христианскую веру. Солдаты-язычники их обезоружили, связали, привели к берегу озера и потребовали, чтобы они поклонились мраморному богу. Солдаты-христиане отказались. Тогда их загнали в озеро и заставили стоять по пояс в ледяной воде. Один из сорока смалодушничал и поклонился статуе. Но в тот же час один из гонителей перешел добровольно в христианскую веру. Так снова оказалось сорок солдат-христиан, которые и погибли мученической смертью.

И эта композиция была погублена при переносе, и потому строители ее безжалостно сбили. Лишь на одном из камней остались заметны фигурки пятерых людей, стоящих в ряд по пояс в воде среди кудрявых завитков волн.

А композиция «Три отрока в пещи огненной» уцелела. Изображение трех юношей, из коих средний поднял вверх руки, и сейчас можно видеть на северной стене храма. Уцелели от собора Андрея вставленные по стенам кое-где отдельные женские и львиные маски. Да на концы иных аркатурин перенесли мастера Всеволода маленькие резные камни с львиными или женскими масками, с птичками в профиль.

Еще недавно возле собора то тут, то там находили резные камни. И глядят на них ученые да гадают: где, какие стены, какие лестничные башни [Л естн ичные башни — пристройки, каменные или деревянные, через которые князь и его свита попадали на «полати» храма] украшались тем узорочьем?

На ободвериях [К сожалению, в современной научной литературе нет красочного и понятного древнерусского слова «ободверие», очень точно обозначающего украшения вокруг входа в здание; теперь употребляется иностранное слово «портал»] разгулялось бойкое долото Всево-лодовых мастеров. По сторонам входных дверей выросли справа и слева как бы белоствольные березы. То не березы встали, а колонны с резными капителями. Мастера, видно, знали, как долотить податливое дерево и прежнюю свою сноровку на камень перенесли. Так над дверьми с одного ряда колонн к другому перекинулись резные арки из белого камня.

Прежний одноглавый собор Андрея был красив, изящен, строен и точно кружевом украшен многообразным узорочьем.

Собор Всеволода 1185 — 1189 годов тоже красив. Но красота его иная.

Празднично-торжественный, он поражает своим величием.

Великолепен собор, воздвигнутый повелением Всеволода.

«Я — великий князь Владимирский, Суздальский, Ростовский и прочая и прочая... Я и православная церковь, которая мне служит, правлю вами. Смотрите, какое белокаменное великолепие создано по моему повелению» — словно хотел сказать простому народу тот владыка, что лелеял честолюбивый замысел взять под свою руку всю тогдашнюю Русь, тот владыка, чьи воины могли Волгу веслами расплескать.

Девятый век стоят пять богатырей на высокой горе над излучиной Клязьмы — теперь все пятеро в золотых шлемах. Глядят они сверху на лесное бесконечное зеленое море. Где-то вдали по холмам на другой стороне Клязьмы протянулись чуть видимые деревни. Леса уходят в синюю дымку, сливаются с синим небом. Ширь. Красота...

Пять богатырей словно стерегут покой земли Русской. Они поднялись на гору, на простор, на свежий воздух, что веет с Клязьминской поймы, встали в глубокой тревоге о будущих судьбах своей родины и словно спрашивают один другого: «Высоко вознесся великий князь Всеволод, а дальше что будет на Руси?»

Внутри здания на уцелевших частях прежних стен храма Андрея сохранились кое-где колонки аркатур, некогда опоясывавших все четыре стены, и остались в пятах арок улыбающиеся белокаменные львы.

Одно не рассчитали мастера Всеволода, когда ставили новый собор. Стены его были чересчур толсты. И потому сквозь двадцать узких окон второго яруса, сквозь многие окна барабанов пяти куполов мало просачивалось света на медный и поливной пол.

Но епископ Лука и его преемники не жалели ярого воска на свечи, не жалели масла на лампады. И когда зажигались тысячи огней, сверкало, переливаясь, вдвое, втрое богатейшее, чем сокровища Андрея, драгоценное убранство собора.

И проступали из полутьмы золотые буквы надписей на гробницах князя Андрея, его сына, Михалко — его брата и умерших за те годы епископов. Гробницы были вделаны в ниши стен, назывались те ниши аркосолиями.

При огне свечей и лампад показывались многие настенные фрески, изображавшие святых и юных ангелов в длинных, с ниспадающими складками одеждах. Очи у тех святых и ангелов были большие и с печалью глядели на богомольцев.

Эти фрески были писаны греческими искусными мастерами, коих позвал Всеволод из Царьграда.

Русские ученики перенимали у греков их умение и приемы, учились, как рисовать, какие разноцветные камни толочь, из каких глин, руды и трав изготовлять краски, как их смешивать и накладывать. Но пока еще не было у тех учеников достаточной сноровки, и нетвердо держала кисть их рука. Лишь два столетия спустя ученики учеников и самый первый из них — великий Андрей Рублев превзошел своих учителей.

Много строил Всеволод в стольном своем граде Владимире. На том же холме над Клязьмой, где стоит Успенский собор, но в противоположном юго-восточном углу его, в ограде Рождественского монастыря, в 1192 году был воздвигнут белокаменный одноглавый собор-крепость.

Вся дальнейшая история этого памятника старины служит скорбным примером преступного равнодушия людей, ученых и неученых, безбожников и верующих, к наследию прошлого. А ведь в том соборе был похоронен внук Всеволодов, знаменитый князь Александр Невский.

Собор неоднократно перестраивали, переделывали, одни части ломали, пристраивали кирпичные паперти, галереи, притворы. По прихоти царя Петра Первого прах Александра был перенесен в Петербург.

Рождественский собор продолжали перестраивать и переделывать. К середине прошлого века его первоначальный облик исказился до неузнаваемости. Все эти переделки довели собор до такого состояния, что он грозил обрушиться.

В таких случаях современные реставраторы осторожно разбирают позднейшие пристройки и, найдя древнее, пусть лишь частично уцелевшее «ядро», пытаются восстановить здание в первоначальном виде.

В 1859 году с Рождественским собором поступили иначе: его просто разрушили.

Это, верно, было очень страшно, когда погибал славный памятник старины. Можно себе представить такую картину.

Купчина-подрядчик, довольный договором с монастырским игуменом, нанял артель рабочих. Один из них — самый шустрый удалец — забрался на купол, закинул за крест веревку. Стоявшие внизу потянули: «Раз-два — взяли!» Крест, прыгая по карнизам, со звоном упал. Забрались с ломами наверх другие удальцы, содрали медные листы с купола, сшибли железный каркас, принялись за крышу, за стены позднейшей кирпичной надстройки. Выламывать кирпичи было не так уж трудно. Когда подошел черед притворов, отваливались целые глыбы. Постепенно обнажались белые камни первозданного собора.

По сохранившемуся остову выяснилось, что зодчие Всеволода построили его почти без украшений. Даже вместо аркатурного пояса мастера пустили поперек стен однообразный рядок колючих зубчиков.

Покряхтели удальцы над каждым белым камнем. Не хотел собор умирать. Камни, падая сверху, словно стонали. И разрушен был собор до основания. На том же месте построили новый, в стиле сухо-академическом, придерживаясь якобы очертаний XII века. Красиво стоял тот белокаменный собор с золотым, потускневшим куполом на высоком холме за белыми стенами монастыря и прекрасно сочетался с зелеными садами и подлинно древними памятниками города. Восемьдесят лет спустя он также был разрушен.

Исчез безвозвратно и другой свидетель той эпохи — рубежа XII — XIII веков.

Жена Всеволода Мария Шварновна основала во Владимире свой монастырь, называемый Княгинин. Впервые со времен Мономаха там построили собор не из дорогого белого камня, доставлявшегося с отдаленных берегов Москвы-реки, а из дешевого кирпича — плинфы, который обжигался на месте. В том соборе похоронены многие княгини, в том числе Мария Шварновна, жена и дочь Александра Невского.

Недавние раскопки обнаружили только остатки фундамента когда-то сгоревшего собора. Он был одноглавый, четырехстолпный и очертаниями своими, верно, напоминал строгий Рождественский собор. Теперь на его месте стоит также одноглавый, своеобразно нарядный, опоясанный под куполом гирляндами кокошников, кирпичный и побеленный храм первой половины XVI века, восстановленный по проекту страстного охранителя владимирских древностей архитектора Столетова Александра Васильевича и нынешнего главного реставратора владимирской старины его сына Игоря Александровича.

Всеволод боялся народа. Он приказал окружить свой дворец и близлежащие здания белокаменной зубчатой стеной. Получился укрепленный городок в городе, называемый «детинец».

На верху ворот этого детинца стояла церковь Иоакима и Анны. При раскопках были найдены остатки фундамента белокаменных стен и фундамента ворот.

В Московском Историческом музее находится удивительный обломок резного камня — птица Сирин — «птица с ликом девы». В приходной книге музея значится, что камень этот был найден в 1908 году близ Успенского собора города Владимира. Никаких зарисовок точного места находки нет. И гадают теперь исследователи — если камень принадлежал не прежнему собору Андрея, а той надвратной церкви, значит, была она построена не в строгом стиле, а облик ее, быть может, напоминал прелестную царевну Покрова на Нерли. Как выглядел давно исчезнувший дворец Всеволода — тоже неизвестно. Мы даже не знаем, был ли он белокаменным, или кирпичным, или просто деревянным. Единственное его изображение в одной из летописей ничего не говорит исследователю. И место, где находился дворец, несмотря на неоднократно проводимые раскопки, до сих пор не найдено. Приходится вновь повторить ранее сказанные слова: «Много еще исторических тайн прячет земля Суздальская и Владимирская».

Белокаменная книга

Когда мои московские друзья просят меня показать им белокаменные сокровища древней Владимир-щины, они шлют мне письма в Любец, где я живу, и я назначаю им встречу во Владимире «у Дмитриевского собора».

Это очень удобное место для таких встреч. Право, можно часами стоять и смотреть на лучший памятник зодчества эпохи Всеволода, на эти когда-то белые стены, покрытые теперь серой пылью веков.

С первого взгляда Дмитриевский собор кажется очень похожим на церковь Покрова на Нерли. Он хотя и больше, но таких же очертаний и также с одной главой.

И однако, он совсем другой, и не только потому, что на тридцать лет моложе. Никому не придет в голову называть его церковью, а только в мужском роде — собором, храмом, памятником старины.

Златокудрой царевной — Покровом на Нерли хорошо любоваться издали, чтобы глаз охватывал всю ее, от цоколя и до креста. Цветущий луг, озерко-старица и она сама — это как бы единое целое. Она просто немыслима без окружающей природы.

Между Дмитриевским собором и Успенским стоит огромное каменное здание конца XVIII века — бывшие Губернские присутственные места. Эти мрачные, похожие на сундук, так называемые «палаты» втиснулись между подлинной стариной и точно сдавили Дмитриевский собор. Нужно подойти к самому его подножию.

И тут стоит остановиться надолго, чтобы внимательно рассмотреть все камни, слагающие его стены. Каждый камень, начиная от аркатурного пояса и выше, камень особенный, непохожий на другие, и каждый в отдельности — подлинное произведение искусства.

Словно повешены на стены четыре белокаменных тяжелотканых ковра, или, лучше сказать, четыре страницы огромной белокаменной книги, написанной на неведомом языке. Каких только удивительных зверей, птиц, людей и вовсе непонятных существ не создавали скарпель и воображение мастеров: все разные заморские чудища — львы, барсы, сказочные треххвостые псы, грифоны — птицы о четырех лапах. Белок, лисиц, волков, медведей нет на этих камнях.

Аз пущу на вас звери двоеглавые, А главы у них львовые, Крыла орловые, Власы женские... — так поется в старинном духовном стихе

Часть страницы белокаменной книги.

Исследователи этого единственного в своем роде памятника искусства подсчитали, сколько и каких изображений поместили мастера на трех его стенах, без аркатурного пояса и без трех алтарных апсид, составляющих четвертую стену. В книге Н. Н. Воронина приводится такая таблица:

Выходит, что изображений христианских помещено всего лишь на 8 процентов резных камней.

Всеволод поручил строить монашески строгий и величественный Успенский собор властям церковным. Его воздвигали для народа, который нужно было держать покорным князю и священнослужителям.

А Дмитриевский собор Всеволод повелел строить для себя, для своей семьи, для своих приближенных.

Когда построили мастера Успенский и Рождественский соборы, поставили белокаменный детинец с воротами и надвратной церковью, настал день, и позвал их всех Всеволод.

— Хочу на своем дворе видеть храм, — сказал он им, — свой храм, во имя своего святого — воина мученика Дмитрия Солунского [Христианское имя Всеволода было Дмитрий. Соглано церковной легенде воин Дмитрий из греческого города Солуни принял христианство и погиб мученической смертью.]. И пусть будет он таким, какого еще на Руси не видывали.

Собор строили рядом с княжеским дворцом, внутри княжеского детинца, куда простой народ не допускался. И конечно, Всеволод ходил на строительство постоянно, может быть, каждый день. Он сам выбирал из своей богатейшей по тем временам библиотеки рукописные книги с миниатюрами [До нашего времени не дошло то слово, каким когда-то называли иллюстрации в древнерусских рукописных книгах. Поэтому, к сожалению, приходится пользоваться столь чуждым русскому языку термином «миниатюра»], вел мастеров в свои кладовые, показывал им заморские и киевские шитые ткани, чеканные медные и серебряные сосуды.

Мастера внимательно изучали изящные миниатюры в книгах, тонкие узоры на посуде и на тканях. Но у них был и свой наметанный глаз.

В детстве их деды и прадеды рассказывали им старые предания да сказки. И шли те сказки и предания с древних и древнейших, еще Перуновых и Ярилиных времен.

А еще подсмотрели мастера по лесам и лугам, как нежный вьюнок извивается своими слабыми побегами, как буйный хмель опоясывает белые стволы берез, как по болотам растут желтые и лиловые касатики (ирисы), а по полям алеют маки.

А еще с юных лет знали они, как долбить дерево. Челноки, колоды — пчелиные улья, колоды — гробы для покойников, корыта, ушаты, братины, чаши-ендовы, многие мелочи вроде солониц, ковшиков, разных ларцов выдалбливали мастера из цельного куска дерева, а потом брали самый малый и самый острый скарпель и украшали тонколистной резьбой изделия рук своих.

А еще умели те мастера вырезать по дубу хитрые узоры на князьках, наличниках, причелинах, подзорах, крылечках теремов боярских.

Как сказал им Всеволод — «хочу видеть свой храм украсноукрашенным», так и встрепенулись их сердца. Захотелось им во всю удаль русскую разгуляться скарпелями.

Нынешние ученые-исследователи, изучающие узорочье на соборе, не могут определенно сказать, какой зверь, или птица, или цветок взят из книг, какой с заморских тканей или посуды, а что пошло от деревянной резьбы, а что подслушано в старых преданиях да сказках, а что подсмотрено по суздальским лесам и болотам. С разных сторон явилось художество на четыре страницы белокаменной книги.

Исследователи дореволюционные утверждали, что зодчие собора вложили в его камни определенную религиозную идею и строили его согласно словам из псалма царя Давида: «Всякое дыхание да хвалит Господа».

Но, разглядывая бесчисленных каменных зверей и птиц, можно увидеть, как далеки эти существа от всего небесного. Не могли такие чудища никого хвалить. Они просто выстроились один за другим. Вот два лебедя переплелись длинными шеями. Вот всадники-воины скачут неведомо куда, а четырехлапые грифоны прилетели неведомо откуда, иные стоят, иные машут крыльями. А эти львы или тоже стоят, или идут; один поднял переднюю лапу, другой встал на дыбы, третий обернул голову назад: они посматривают на нас сверху то с улыбкой, то добродушно, а то оскалив зубы.

Обойдем еще раз собор и рассмотрим его внимательно. Три алтарные апсиды, составляющие восточную стену, украшены менее богато. Северная, западная и южная стены снизу доверху четырьмя выступающими вперед полуколонками делятся на три части, на три прясла, причем средние прясла шире крайних.

Все подвески арматурного пояса разные, и каждая из них подлинно художественная драгоценность.

«Соколиные когти» Дмитриевского собора.

Три алтарные апсиды украшены менее богато.

Один из резных камней Дмитриевского собора. «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?»

Еще резные камни Дмитриевского собора. Слева — грифон, терзающий зайца. Внизу — охотник (возможно, Геракл, убивающий льва).

Улыбающиеся львы — неусыпные стражи из Дмитриевского собора.

И опять резные камни Дмитриевского собора. Справа — царь Давид; он поднял руку и поет, играя на славянских гуслях. Слева — святой Никита казнит беса.

Собор Рождества богородицы в Суздале. Его нижняя часть, включая арматурный пояс, — XIII век, выше — XVI вен.

Часть аркатурного пояса собора в Суздале.

Вид собора с другой стороны. Справа — здание архиерейских палат и колокольня XVII века.

Нижняя часть колокольни и пристройка к ней XVII века.

Георгиевский собор в г. Юрьеве-Польском. 1234 год. Больше всего он похож на приземистый гриб-боровичок с нахлобученной, чрезмерно большой и круглой шляпкой — куполом.

Самый впечатляющий камень — это огромная глыба со святым Георгием. Воин изображен в княжеском плаще, накинутом поверх кольчуги. В его правой руке копье, в левой — щит, на щите — герб суздальских князей — барс, вздыбленный в прыжке.

На стенах восстановленного собора получилась невообразимая путаница.

Есть такое предположение, что один из камнесе-цев на этом камне изобразил самого себя.

Загадочны эти три толстощекие с мушками на щеках девушки, чьи головы окружают колонну.

Внизу ангел, нежный, женственный и печальный. А какие лица у больших женских масок на капителях колонн! Брови сдвинуты, губы сжать!, очи гневно сверкают. Это сама стародавняя княгиня Ольга, что готовит месть за убийство своего мужа, великого князя Игоря.

Это сказочный Китоврас — человек с львиным туловищем, одетый в нарядный кафтан, в одной его руке булава, в другой — заяц. Он чудище

Этот лев — тоже добрый?

Три двери с трех сторон ведут в собор. По аркам, перекинутым над дверями, пущена не просто резьба, а тонкое, тончайшее белокаменное кружево с голубыми, как мартовский снег, тенями.

Подобные ободверия напоминают порталы католических соборов. Там, на каменных, наверху переходящих в плавно изогнутые дуги столбах также перевиваются стебли хмеля с диковинными беломраморными цветами да бутонами...

Поднимем глаза выше, рассмотрим аркатурный пояс.

На средних пряслах — по восемь, на крайних — по шесть выступающих вперед тяжелых подвесок, совсем не похожих на легкие и простенькие полуколонки Успенского собора и Покрова на Нерли. Все эти подвески разные, и каждая из них — подлинно художественная драгоценность. Видимо, вспомнили мастера прежнее свое умение, как резать деревянные балясины, что держали крылечки на боярских теремах.

Иные подвески словно перевиты кружевными ленточками или стебельками хмеля, а другие будто сплетены из окаменелых ивовых прутьев и похожи на узкую рыболовную вершу. Каждая подвеска начинается с удивительного зверька или птицы. На спине птицы или на хвосте зверька растет цветок о четырех лепестках, а на цветок вскарабкался другой диковинный зверек, поменьше. Спускаются эти подвески из пышных капителей, соединенных меж собой подковками арочек и похожих на букет цветов. А вокруг арочек сплелись тонкие стебли растений. А выше идет ряд поребриков, а еще выше хитросплетенная каменная ленточка.

Голубок — ветрило на кресте Дмитриевского собора.

Между аркатуринами-подвесками разместилась вереница святых. Тут и апостол Петр с короткой полукруглой бородой, строгий Николай-чудотворец с каменными крестами на одежде. Святые стоят, а древние пророки удобно расселись на облачках-подушках. Всеволод приказал изваять и своих предков — рослого князя Бориса и юношу князя Глеба. У каждого святого строго установленные еще византийскими церковниками черты лица. И все же эти черты вполне живые, выразительные, словно мастера высекали на камнях портреты своих близких. Или, может, вспомнились им древние божки, что вешали их жены на стропила хлевов для бережения коров и овец от злых духов? А стоят те святые прямо на ветвистых заморских деревцах и цветках, а под теми деревцами и цветками спрятались заморские птицы да львы.

Поднимем глаза выше аркатурного пояса. На каждой стене по три окна, как и положено, узкие и длинные. По сторонам окон, под ними и над ними во всю ширь развернулась художественная удаль древних русских кам-несечцев.

Целые стада ни на что не похожих, но совсем не уродливых и не страшных существ явились на эти серые, как весенний снег, стены-страницы.

Трижды повторяется большая композиция — царь Давид [Ученые между собой спорили: что это — изображение царя Давида или царя Соломона? За восемь веков стены собора неоднократно белились. Во время последней реставрации, когда слои извести, так называемые «набелы», были счищены, то по сторонам изображения проступили буквы: «ЦРЬ ДЪ», то есть «Царь Давид»], окруженный множеством зверей и птиц, слушающих его игру на гуслях и пение. На одном камне — «Вознесение Александра Македонского на небо» — олицетворение величия и безграничных возможностей повелителя. Какого повелителя? Всеволод вряд ли разумел Александра, а вернее — самого себя.

Отойдем от собора чуть подальше и взглянем вверх, туда — повыше полукружий закомар, завершающих стены.

Каменная резьба на барабане купола совсем особая — переплетающиеся стебли растений образовали между окнами медальоны с изображениями то святых, то сказочных зверей.

Барабан завершается пологим шлемовидным куполом с четырехконечным, из золоченой меди кружевным крестом. А на кресте уселся маленький изящный медный голубок — ветрило.

Окинем взглядом весь собор. Кто-то высказал такую мысль: молодой зодчий — хитрец, создавший церковь Покрова на Нерли, тридцать лет спустя — убеленный сединами, увенчанный лаврами, создал роскошный Дмитриевский собор. Это, конечно, неверно.

Там, на берегу Нерли, среди зелени лугов — вдохновение, поэзия, высшая духовная красота.

А Дмитриевский собор целиком принадлежит нашей грешной земле. И зодчий верно был муж ученый и одновременно одаренный сказочник, неистощимый выдумщик. И тоже искренний поэт, но иного склада души. Дмитриевский собор — это он сам, Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, вероломный и умный, могущественный потомок императоров византийских, великий князь Владимирский и Суздальский, кто решал судьбы княжьих столов Киева, Новгорода, Смоленска, тот князь, что в пышных и ярких одеждах, вышитых невиданными чудищами, не часто показывался простому народу.

Но для нас величавый и мужественный Дмитриевский собор — это исполненная древней и глубокой мудрости белокаменная книга с четырьмя страницами — стенами. А ряды резных камней — строки той книги. А любой камень — отдельное мудрое слово, начертанное на неведомом языке. И каждый ученый по-своему объясняет слова-камни, и каждый рядовой любитель старины по-своему воспринимает их загадочную красоту...

А в той белокаменной книге будто написано:

«Смотрите, люди, удивляйтесь! Видите, какую огромную и разностороннюю культуру нес на своих плечах русский человек на рубеже XII и XIII веков. Нес весь русский народ, а не одно духовенство и не ближайшее боярское окружение Великого Всеволода».

А раз столь мудрое и тонкое умели мастера высекать на камне, значит, во времена долголетнего и, кроме первых смутных лет, в общем-то спокойного княжения Всеволода расцвели и другие отрасли русской культуры. И все эти чудища жили не только на камнях, но и в сказках, в песнях, в сказаниях. И жили в книгах.

«Слово о полку Игореве» неизмеримо выше всего малочисленного остального рукописного наследия тех веков. «Слово» — это точно огромный одинокий дуб в шесть обхватов, что широко раскинул ветви над лесной порослью. Были и другие поэмы. В эпоху создания белокаменной книги их просто не могло не быть. Но пламя многих пожаров уничтожило их.

Из всей несметной деревянной резьбы тех времен сохранился лишь один обрубок дубовой резной колонны, откопанный в Новгороде. Так и «Слово о полку Игореве». Оно дошло до нас в единственном списке. И этот список XVI века погиб в 1812 году во время пожара Москвы.

Духовенство косо смотрело на подобные светские поэмы. Переписывать и хранить их было опасно. Да и пергамент из телячьей и козьей кожи стоил дорого. На нем переписывались книги, угодные церкви, а поэмы, возможно, процарапывались на обыкновенной бересте.

Вот уже который год археологи при раскопках в Новгороде находят многочисленные берестяные грамоты, процарапанные острым костяным «писалом», тексты — письма и записки самого разнообразного обыденного содержания. Была найдена даже берестяная азбука, даже берестяная тетрадка. И грамоты эти писали о своих повседневных делах не монахи, не бояре и купцы, а простые посадские люди. Это поистине исключительное открытие неоспоримо доказывало, что в Новгороде некогда существовала весьма высокая культура.

Но подлинной древней берестяной (березовой) книги пока еще нигде не нашли. Не потому ли не нашли, что береста легко воспламеняется?

На Владимирщине и берестяных грамот найдено не было. Таково свойство здешнего грунта, в котором дерево не сохраняется. Но, разумеется, и во Владимире, и в Суздале, и в других ближних городах жили ученые мужи и просто грамотеи.

Существовала ли большая художественная литература в Древней Руси? Были ли у «Слова о полку Игоре-ве» братья и сестры, процарапанные на бересте?

Как бы ни казались такие домыслы шаткими, четыре страницы белокаменной книги, четыре стены Дмитриевского собора каждым своим резным камнем говорили:

— Да, подобная высочайшего взлета древнерусская литература была!...

Отойдем от собора подальше, на самый взлобок горы, Тут когда-то шла деревянная крепостная стена. Попробуем себе представить, как выглядела раньше эта гора.

От собора, несомненно, шел крытый переход во дворец Всеволода, или деревянный, или подобный переходу в Боголюбове. Его опоясывала низкая, доходившая до аркатурного пояса галерея, и стояли рядом с собором одна или две лестничные башни, ведшие непосредственно на «заходние полати» собора, куда во время богослужения поднимался Всеволод со своей семьей.

Умели наши предки выбирать места, где строить. Все созданное ими составляло единое целое и сливалось с окружающей природой. Такое единение мы теперь называем «архитектурный ансамбль». Величавый Успенский собор, нарядный Дмитриевский и многое, многое другое, белокаменное и деревянное, построенное при Андрее и при Всеволоде, возвышалось на высокой горе над Клязьмой. Это был непревзойденной красоты ансамбль, приводивший в изумление и трепет всех, кто его видел в те давние времена.

Так исполнился, еще при жизни Всеволода, его гордый замысел — затмить своим белокаменным и деревянным великолепием все, что строил до него брат Андрей.

Как же относилось духовенство ко всему тому звериному и птичьему, далекому от христианской религии буйству, что создали мастера на белых камнях Дмитриевского собора?

Епископ Иоанн, сменивший умершего Луку, не смел перечить великому Всеволоду. В дни княжеских семейных праздников приходилось самому Иоанну служить обедню в Дмитриевском соборе.

Церковники, столь ревностно прославлявшие в летописях деятельность Великого Всеволода, сказали свое слово о Дмитриевском соборе, вернее — не сказали ни единого слова. В летописях подробно говорится о победах Всеволода — кого, когда, какими путями он побеждал, с кем вел мирные переговоры, точно указывается, в каком году, какой у него сын родился, когда какой сын женился, подробно рассказывается о всех построенных во время княжения Всеволода каменных зданиях.

Всеволод приказал увековечить на стене собора самого себя и своих пятерых сыновей.

А о Дмитриевском соборе монахи-летописцы вообще не упомянули, будто его вовсе не было. И только после смерти Всеволода в пространном его некрологе говорится: «Създа церковь прекрасну, на дворе своем святаго мученика Дмитрия, иже бе извну камень той около всея церкви резан, а връх ея позлати».

Это неслучайное молчание летописцев поставило в тупик исследователей-ученых, которым нужно было установить точную дату постройки собора.

Помогла левая надоконная композиция северной стены, состоявшая из трех камней.

На ней виден безбородый мужчина, одетый в нарядный вышитый кафтан,, с княжеским плащом — «корзном» на плечах. И держит тот мужчина на коленях мальчика, а четверо других мальчиков, также в нарядных кафтанах, подбегают к нему с двух сторон. Ученые высказали догадку, что тщеславный Всеволод приказал увековечить самого себя и своих сыновей. Его изображение находится на стене на одном уровне с изображением Александра Македонского и царя Давида, выше изображений святых и пророков.

Из восьми сыновей Всеволода двое старших умерли задолго до постройки собора. На композиции пять мальчиков. Значит, самый младший сын — Иван, родившийся в 1198 году, ко времени окончания собора еще не появился на свет. Выходит, что Всеволод держит на коленях своего предпоследнего сына, Святослава, родившегося в 1196 году, а подбегают к нему его сыновья Константин, Юрий, Ярослав и Владимир.

В летописи указано, что в январе 1197 года из греческого города Солуни была принесена в город Владимир «гробная доска» (крышка гробницы) святого Дмитрия Солунского. В позднейших летописях упоминается, что она находилась именно в Дмитриевском соборе. Значит, собор не мог быть построен после января этого года, но он не мог быть закончен и до рождения Святослава. Отсюда ученые сделали вывод: Дмитриевский собор был построен именно в 1196 году.

Вот так, косвенными путями, сопоставляя одни факты с другими, иногда приходится исследователям-историкам устанавливать точные даты.

В позднейших летописях собор почти не упоминается. Иногда встречаются записи вроде такой: «В 1536 году на Дмитрие святом вся кровля згорела».

Таким был Дмитриевский собор перед разборкой пристроек в 1837 году.

В XVIII веке низкую галерею, окружавшую собор с трех сторон, частично надстроили и превратили в боковые церковные приделы, а лестничные башни перестроили в колокольни.

В 1837 году по именному повелению царя Николая Первого приказано было «привести собор в первобытный вид». И под руководством ретивых чиновников решительно снесли все окружающие пристройки, в том числе оставшиеся со времен Всеволода нижние части лестничных башен и перестроенную галерею. К счастью, любители старины успели зарисовать собор до этого разрушения.

В 1843 году по благословению архиерея в Дмитриевском соборе «старую штукатурку в алтаре, церкви и на хорах во всех местах отбить, неровные камни, где нужно, обтесать и все стены перетереть, как нужно под роспись...» В том же послании написано, что перетирали каменщики столь усердно, что «даже белый камень большими штуками откалывался».

Так погибла большая часть единственных в своем роде фресок времен Всеволода, которые горе-подновители называли «старой штукатуркой».

Внутренние стены собора были записаны ужасающей безвкусицей.

Чудом уцелевшая часть древних фресок скрылась за этой мазней ремесленников.

Честь открытия тех фресок принадлежит известному художнику и ученому — Игорю Эммануиловичу Грабарю, автору тех самых объемистых томов «Истории русского искусства», которые когда-то, на заре моей туманной юности, зажгли во мне Вторую любовь.

В прошлом столетии только отдельные ценители искусства берегли старое русское зодчество, но и они совсем не интересовались иконами. Икон хранилось множество в церквах, в домашних божницах, на чердаках, в церковных чуланах. Закованные в серебряные и медные оклады, с черными, закопченными ликами, они считались предметами только религиозного культа. И на фрески не смотрели глазами художников и не видели за ними подлинные творения искусства. Раз потускнели краски — значит, пришла пора подновить роспись или вовсе сбить «старую штукатурку».

В начале нынешнего века догадались смывать и счищать с икон и фресок позднейшие слои красок, олифы, копоти. То, что иной раз обнаруживали под этими слоями случайные любители старины, было поразительно. Открылись подлинные чудеса искусства, сияющие светлыми и яркими красками. Так были найдены фрески и иконы великих живописцев Древней Руси — Андрея Рублева, Феофана Грека, Дионисия и многих других, чьих имен мы не знаем.

После революции Грабарь и другие ученые и художники с большим рвением продолжали дело, начатое любителями, стали ездить по старым городам в поисках неизвестных сокровищ искусств, многие века спрятанных под позднейшими слоями. Именно стараниями Грабаря была расчищена икона Владимирской богоматери, а также многие творения Рублева. И явилась перед изумленным человечеством ни с чем не сравнимая, высочайшего взлета древняя русская живопись...

Искусство иконописи пришло в XI — XII столетия из Византии сперва в Киев, из Киева во Владимир, в Новгород, в Псков, в Ростов, в другие северные города.

В Византии были выработаны определенные, очень строгие «каноны», то есть правила, как изображать Христа, Богоматерь, того или иного святого. Фигуры на иконах выглядели неподвижными, чересчур тонкими, со взором строгим, устремленным вперед. Иконописец был связан этими канонами, словно невидимыми путами. Он не мог их нарушить, не смел даже руку у святого изобразить поднятой чуть выше или чуть ниже.

Иконописцы византийские неукоснительно следовали канонам. Когда приезжали они по приглашению князей в Киев или во Владимир, то и своих русских учеников учили так же безропотно подражать раз и навсегда установленным образцам.

Но годы шли, и ученики учеников, те, у кого билась в сердцах живая кровь подлинного мастера, чувствовали, как, точно, путами, их связывали эти суровые каноны.

И тогда они пытались разорвать эти путы. Так, на полях иконы, по краям главного изображения святого появились «клейма» — маленькие, вполне жизненные картинки — сцены из «Жития» данного святого. Изображения людей на «клеймах» были все в движении, согретые светлой теплотой чувства. А угодники на самой иконе еще оставались такими же, как у греков, — изможденными, тонкими, неподвижными. И лишь в глазах угадывалась жизнь.

Глаза были всегда чересчур большие и удлиненные — то просветленные, то суровые, иногда обличающие, иногда печальные, задумчивые, несказанно кроткие.

И всегда глаза казались наполненными внутренним горением, с затаенной, хоть малой частицей скорби...

В музеях, в картинных галереях нашей страны обычно имеется отдел древнерусской живописи. Не проходите мимо равнодушно, а остановитесь у той или иной иконы и, не думая о том, какой именно святой изображен на ней, попытайтесь постичь внутреннюю красоту дивного произведения искусства, созданного мастером, чьего имени зачастую мы никогда не узнаем...

Летом 1918 года во Владимир прибыла комиссия, возглавляемая Грабарем.

Сейчас трудно себе представить то тревожное время. Голод, разруха, враги внутри страны и на ее границах. А в голодный, измученный войной и сыпным тифом город приехала группа людей, посланных наркомом просвещения Луначарским, с несомненного согласия и одобрения Ленина.

Ленин всегда с уважением и вниманием относился к памятникам прошлого, прнзывал оберегать их. В том же тревожном 1918 году по его настоянию был принят «Закон об охране памятников культуры».

Известно, что Ленин, несмотря на всю свою занятость, заботился о содержании в порядке и чистоте зданий Московского Кремля, об их ремонте. Во время боев Октябрьской революции был сшиблен снарядом верх Беклемешевской башни Кремля. Владимир Ильич потребовал его восстановить. Те, кому это дело было поручено, не торопились, считая, что у Советской Республики и без того много забот. Владимир Ильич настоял, чтобы его требование было выполнено.

И еще: при жизни Ленина ни один памятник старины разрушен не был. Такой факт следует запомнить.

Комиссия Грабаря приехала во Владимир. Начали расчищать в Дмитриевском соборе немногие уцелевшие фрески времен Всеволода Большое Гнездо. Работали все лето до глубокой осени.

В своем дневнике Грабарь писал, как во время работ один из его помощников заболел тифом, как ему на смену явились местные энтузиасты, предложив свою безвозмездную помощь.

Так один за другим появлялись на стенах из-за позднейших слоев красок лики святых.

Так была расчищена уцелевшая часть огромной композиции «Страшного суда». Строгие длиннобородые апостолы разместились под хорами вдоль западной стены храма. Они сидят на скамьях, один возле другого и словно беседуют между собой. Какие все они разные! И про каждого из них можно сказать — какой у него характер, что он думает, как относится к веренице праведников, которых ведет апостол Петр и сопровождают два трубящих ангела.

Другая фреска — «Рай». Богоматерь сидит на троне, библейские праотцы Авраам, Исаак, Иаков важно расположились под сенью причудливых цветущих растений.

И. Э. Грабарь первый высказал мысль, что расписывали собор два художника, один был талантливый грек, приглашенный Всеволодом из Византии, другой — не менее талантливый, но еще робкий, его русский ученик.

Ангелы, окруженные ветвями, написаны этим учеником как-то проще и человечнее, нет в них суровости восседающих перед ними апостолов. Святые жены одеты в русские одежды.

Северная, южная и восточная стены собора, очищенные от поздней ремесленной живописи, благодаря струящемуся из узких окон свету кажутся голубоватыми. Наверху, над столбами, соединенными арками, притаились, оскалив зубы и улыбаясь, каменные львы. Они вычурнее и словно бы злее, чем львы церкви Покрова на Нерли.

Войдешь в храм, и он кажется совсем маленьким, но многие линии, идущие снизу вверх, делают его внутри столь же величественным, стройным и прекрасным, как и снаружи.

Рассказывая о Дмитриевском соборе, я хочу помянуть добрым словом одного владимирца, чье имя неразрывно связано с этим памятником старины. К сожалению, имя этого очень скромного, благородного, чистейшей души человека упоминается лишь в немногих ученых трудах.

— Скажите, что особенно выдающегося сделал Столетов для своего родного города? — спросил я как-то работников Владимирского музея.

— Он спас Дмитриевский собор.

Мне очень хотелось повидать Александра Васильевича, но меня предупредили, что он по болезни оставил свою должность главного архитектора Владимирских реставрационных мастерских и ушел на пенсию. Я все же решился к нему пойти.

За речкой Лыбедью, на тихой, заросшей овечьей травкой улице укрылся маленький домик. Мне открыл дверь высокий худощавый пожилой человек с крупными чертами лица. Провел в комнату, усадил. По его большим измученным глазам, по его лицу землисто-желтоватого оттенка я догадался, что он был тяжело болен.

Столетов Александр Васильевич.

Как можно короче я постарался рассказать о своей заветной книге, которую начал писать, о своих сомнениях.

Он сразу понял мой замысел, понял и загорелся. Жена несколько раз заглядывала в дверь, косилась на меня. Она умоляла мужа не волноваться, поменьше говорить...

— Подожди, подожди, — говорил он жене, наскоро глотая лекарство, и вновь обращался ко мне. Он хотел поведать некоторые свои мысли.

Мы просидели больше часа. Александр Васильевич признался мне, что сомневается в существовании галереи вокруг церкви Покрова на Нерли, которая искажает замысел зодчего. Он с увлечением начал мне объяснять свою теорию о том, что зодчие Древней Руси, когда строили, всегда руководствовались простейшими математическими пропорциями. Он называл мне цифры, много цифр — чему равняется отношение высоты храма к его длине, высоты к ширине. Он показывал мне чертежи древних зданий, восстановленных им на бумаге, хотя от тех зданий сохранились лишь остатки фундаментов.

Когда же я попросил его рассказать, как ему удалось спасти Дмитриевский собор, он устало закрыл глаза.

Я поднялся, мы распрощались. А вскоре я узнал о его смерти.

Зато другие мне поведали то, о чем умолчал Александр Васильевич. Да и сам я порылся в его многочисленных отчетах и в актах «скрытых работ».

После уничтожения в 1837 году всех пристроек, окружавших Дмитриевский собор, нарушилось внутреннее равновесие в кладке его стен. По сводам прошли трещины, которые с годами все расширялись. Разрушительный процесс продолжался, и через сто лет, к концу тридцатых годов этого века, собор оказался под угрозой гибели.

Столетов взялся его восстановить.

Уже упоминалось о том, что кладка стен в Древней Руси велась в два ряда: ряд камней наружной стены, ряд внутренней, а между рядами засыпалась каменная щебенка и проливался известковый раствор.

Столетов предложил такой способ укрепления стен.

Вынимали поочередно камень за камнем из определенного ряда внутренней стены, а в образовавшуюся щель постепенно пропускали железный пояс, который таким путем обвязывал стены. Всего пропустили три скрепленных цементом пояса. В иных местах большие участки каменной кладки перебирали заново, заливали швы новым раствором. Надежность каждого камня Александр Васильевич проверял своими руками...

Началась война. Молодые реставраторы ушли на фронт, продолжало работать только человек пять пожилых. Каждый день они приходили к опоясанному лесами, потемневшему от времени собору. Зимой тяжко им приходилось. На пронзительном ветру, ослабевшие от недоедания, они закоченелыми руками буравили камни, с усилием поднимали наверх железные полосы. Александр Васильевич трудился наравне со всеми.

Работы были закончены после Победы.

Однако новые опасности надвинулись и на Дмитриевский и на Успенский соборы.

Позднейшая живопись оберегала древние фрески от сырости, от колебаний температуры. Освобожденные от охранительного слоя фрески начали тускнеть. На помощь реставраторам пришли физики, химики, биологи. Они произвели тысячи опытов, прежде чем дали верный рецепт, и теперь грозный процесс, видимо, приостановлен.

И еще опасность, о которой много пишут и говорят во всех странах мира.

От паров бензина, от загрязнения воздуха рыхлою становится поверхность камня. Так, в Дмитриевском соборе в нескольких местах отвалилась резьба.

Наше правительство не жалеет денег на борьбу с подобной страшной угрозой. Вновь пришли на помощь ученые многих специальностей. Вновь опоясали лесами Дмитриевский собор, с каждого камня счистили лишайники и известковые «набелы», пропитали камни особым раствором.

И теперь ведутся за собором постоянные наблюдения. Мы можем надеяться, что угроза миновала.

И со всех земель приходят к собору туристы, вглядываются в загадочные письмена, начертанные на четырех страницах его мудрой белокаменной книги, любуются извечной красотой его облика.

Сыновья великого Всеволода

К северу и северо-западу от Суздальского княжества находилось сильное и богатое государство — Господин Великий Новгород. Правили там знатные бояре и их боярское вече. Выбирали они такого посадника, чтобы выполнял их боярскую волю, а князьям построили палаты не в самом городе, а на другом берегу Волхова. И служил князь Новгороду лишь военачальником — полки в бой водил. Никакой власти над новгородцами у него не было. Коли не нравился князь боярам, они его изгоняли и призывали другого.

Все годы своего долголетнего княжения домогался Всеволод положить под тяжелую руку Новгород. Случалось, что княжили там сыновья Всеволодовы — то старший, Константин, то третий сын — Ярослав, а то и предпоследний — Святослав.

Всеволод продолжал политику старшего брата, Андрея, но он помнил и о его неудачах, а потому действовал осторожнее, осмотрительнее, случалось, ссорил князей между собой, а сам в стороне оставался.

Лелеял он в своем сердце думу Андрея — создать на севере Руси единое и великое Новгородско-Суздальское княжество. Были у него и в самом Новгороде сторонники из простого народа, из посадских ремесленников. Кое-кого из бояр сумел он подкупить подарками да посулами. Те, кто держал руку Всеволода, полагали, коли сольются Новгородские земли с Суздальскими в единое и могучее княжество, то не посмеют иноземные враги напасть на Новгород, и, значит, жить станет легче и спокойнее, да и знатным боярским родам меньше воли останется.

Всеволод то в мире жил с новгородскими боярами, то ссорился с ними, но, когда враждовал, ни разу дальше Торжка не водил свои полки. А через пограничный Торжок шел в Новгород торговый хлебный путь. Отсюда и название города — Торжок. Как захватывали его суздальцы, так новгородцам туго приходилось, и, если не хотели они мякиной и лебедой кормиться, склоняли свои головы перед Всеволодом и принимали князя, угодного ему.

В 1210 году, когда княжил в Новгороде малолетний сын Всеволода Святослав, чуть не каждый день собиралось боярское вече перед Софийским собором. Понимали бояре, что Всеволод замыслил, вмешиваясь в их дела, и решили позвать другого князя, умудренного в ратных делах, зрелого возрастом мужа.

В недальнем малом городке Торопце сидел князь Мстислав по прозванию Удалой. Его отцом был тот самый Мстислав Ростиславич Храбрый, который когда-то обрил голову послу Андрея Боголюбского, а потом разбил его войско под Вышгородом.

Воинского пыла у Мстислава Удалого было еще больше, чем у его отца. Где разгоралась усобица между князьями, туда скакал он со своей дружиной, помогал одному князю, нападал на другого и с богатой добычей возвращался в свой Торопец. Крови русской пролил он немало, а с иноземными врагами не приходилось ему воевать.

Вот этого беспокойного князя и решили позвать к себе новгородские бояре. Направили они тайно посла в Торопец.

Мстислав тотчас же явился в Новгород. Мальчика-князя Святослава взял под стражу, а дружину его приказал перевязать.

Всеволод был уже не тот, что в прежние годы. От старости, от многих беспокойств часто хворь на него нападала.

С большой неохотой собрал он войско и двинулся на Новгород. Как дошел до Торжка, так вступил с Мстиславом в переговоры и кончил их богатым свадебным пиром. Женил он третьего своего сына Ярослава на Мстиславовой дочери Федосье. Мстислав остался княжить в Новгороде. Обе стороны отпустили пленников.

Это примирение, конечно, было неудачей Великого Всеволода. От огорчения он совсем заболел и понял, что пришла ему пора помирать.

Не раз беседовал он со своими ближними людьми, с епископом Иоанном, с другими духовными пастырями.

А разговор был у них один: кому завещать великокняжеский стол.

Все они хорошо знали, каким был старший сын Всеволода, Константин. Не походил он на отца ничем, да и княжеского ничего в нем не замечалось.

Совсем юному отдал ему отец в удел город Ростов. И привык там жить Константин, построил себе дворец, многие церкви. И боярам он не перечил судить да рядить, как хотят на своем боярском вече, а все дни проводил за чтением книг. Вместе с епископом Ростовским Кириллом основал он первое в Суздальской земле училище. Откуда могли — доставали они книги, посылали грамотеев во все города их переписывать.

Верно, о ту пору безвестный богомолец и принес в своей котомке в Ростов список «Слова о полку Игореве». Потом одни усердные люди его переписывали, другие читали, вновь переписывали. В конце XVIII столетия один из этих списков был найден недалеко от Ростова в Спа-со-Преображенском монастыре города Ярославля.

Во время княжения Константина случилось в Ростове несчастье — обрушился, простояв немногим более сорока лет, Успенский собор, выстроенный зодчими Андрея.

Начали строить в Ростове новый собор и строили его много лет. Каким он был — мы не знаем. До нашего времени дошел только его фундамент, на котором в разные века еще трижды возводился следующий собор; тот, что сейчас стоит, относится к XVI веку. От времен Константина сохранились на его кованых дверях лишь две медных львиных головы с кольцом в пасти — дверные ручки, переставленные с первого собора.

Новгородцы изгоняют князя из своего города.

Ни одна из церквей, что построил Константин в Ростове, ни его дворец не уцелели; и где они стояли — тоже неизвестно. Случайными раскопками найдены были два белокаменных льва, больше на собак похожие и не очень умело вырезанные. Хотел, видно, мастер изобразить тех львов свирепо оскалившимися, а получились добродушно открытые пасти с вывалившимися толстыми языками. Возможно, эти львы лежали у входа в известную по летописям Константино-Еленинскую церковь и служили неусыпными стражами.

Летописи упоминают о церквах, построенных при Константине и в соседнем, принадлежавшем ему Ярославле. До 1937 года там стоял на старом фундаменте Успенский собор XVII века. При его разрушении в котловане нашли резную белокаменную львиную маску — еще одно свидетельство деятельности князя.

И знаменитая библиотека Константина и библиотека епископа Кирилла — а там насчитывалось свыше тысячи томов — исчезли, сохранились лишь позднейшие списки с тех рукописей.

«Князь пекайся день и нощь... о создании прекрасных Божиих церквей и многы церквы въображая чюдными воображении святых икон, исполняя книгами и всякыми украшении» — так говорит о Константине и его исчезнувшем художественном богатстве летописец.

Любил князь науки и искусства. Но мог ли такой князь, слабый духом и плотью, кем руководили епископ Кирилл и властолюбивые бояре ростовские, мог ли он нести на своих некрепких плечах тяжкую ношу великого княжения, притом не в Ростове, а во Владимире?

Так, чувствуя приближение смерти, в тревоге спрашивал Всеволод епископа Иоанна и самого себя.

И еще тревожило его: доблести воинской не было в Константине. Вынет меч из ножен беспокойный сосед — Мстислав Удалой и поведет новгородцев на Суздальскую землю. А рязанские князья, словно хищные лисы, из-за Оки высматривают да ждут. Позовут они половцев и следом за Мстиславом бросятся жечь города и веси суздальские. А там дружины болгар поволжских приплывут на ладьях...

Вызвал Всеволод сына из Ростова и сказал, что хочет завещать ему великокняжеский стол, но чтобы жил он во Владимире, а Ростов передал бы брату Юрию.

По совету ростовских бояр ответил Константин, что хочет княжить и в Ростове и во Владимире, но жить останется в Ростове, где столько создал он красоты белокаменной.

Не по сердцу пришелся Всеволоду такой ответ сына. Не мог он желать, чтобы рушилась вся та сила, все то богатство, что брат его Андрей и он сам за долгие годы воздвигали, отдавая первенство Владимиру перед Ростовом.

Но ведь Константин был его старшим сыном, ему по праву первородства принадлежал великокняжеский престол.

Созвал Всеволод по совету епископа Иоанна первый на Руси Земский собор. Прибыли во Владимир со всего княжества бояре многих городов и волостей, духовные пастыри, дворяне. Всеволод позвал и первых людей из купцов, из посадских и ремесленников.

Собрались в Успенском соборе, точно на богослужение. Шесть сыновей Всеволода встали впереди других. Епископ Иоанн отслужил молебен.

Поведал Всеволод собравшимся, какие слова сказал ему старший сын, и спросил: как ему быть?

Епископ Иоанн, а за ним и многие другие, поклонившись, ответили:

— Отдай великое княжение второму своему сыну, Юрию.

И все целовали крест за Юрия. Одни по правде, другие из боязни ослушаться Всеволода.

Был Юрий любимым сыном, держал отец его всегда при себе, любил за веселый нрав, но надеялся: молод он еще — с годами образумится.

Третий сын Всеволода, Ярослав, в отца пошел — осторожен и лукав был, никто не знал, что у него на уме. Ему бы завещать великое княжение, да нельзя. Молчальник и книгочей Константин поклонится младшему брату, а если и Юрия великокняжеским столом обойти, пойдет на Руси великая смута.

Сказал Всеволод Юрию и Ярославу:

— Крепко держитесь вместе. Помогайте один другому. И через дружбу вашу будет земля Суздальская стоять как стояла.

Разъехались все, кто приезжал на Земский собор. А спустя немного — 14 апреля 1212 года — на тридцать седьмом году своего княжения умер Всеволод. «И плач был великий», — говорит летописец. Понимали люди, что кончилось спокойное житье.

Похоронили Всеволода в Успенском соборе в аркосолии, возле брата его Андрея. Стал великим князем Юрий. А Константин в Ростов отъехал.

Известный историк С. М. Соловьев так записал о Всеволоде:

«Умирая, он ввергнул меч между сыновьями своими, и злая усобица грозила разрушить дело Андрея и Всеволода».

— Обидели тебя, обошли, — шептали Константину ростовские бояре.

Как ручьи весенние, разлилась тревога по всей земле Суздальской. Меньшие братья — Владимир, Святослав и Иван — держали сторону Константина, а Ярослав примкнул к Юрию. Люди жили в страхе, не знали, что станется с ними завтра, толпами переходили от одного князя к другому. Записал летописец: «Многие люди сюду и сюду отъезжаху мятущеся».

Стекались одни недовольные в Ростов, другие недовольные во Владимир. Дважды собирал полки Юрий, дважды вел их на полки брата Константина. И оба раза дело кончалось миром. Константин уступал и возвращался в Ростов, а Юрий возвращался во Владимир.

Той порой загорелась в землях Галицкой и Волынской усобица страшная меж Ольговичами и Мономахо-вичами.

Мстислав Удалой ускакал из Новгорода и ввязался в борьбу южных князей.

Оскорбились новгородцы таким его небрежением. Те, кто держал сторону суздальских князей, взяли верх; позвали новгородцы княжить зятя Мстислава Удалого — третьего сына Всеволода, Ярослава.

Думали они, что Ярослав, как в прежние годы все прочие князья, покорно будет исполнять волю их боярского веча. А Ярослав покинул свой Переславль-Залесский, прибыл в Новгород и тотчас приказал заковать в цепи и бросить в темницу двух знатнейших бояр.

С вечем Новгородским Ярослав вовсе не стал считаться и делал, что хотел. Забурлил Великий Новгород. Одного, другого, третьего из Ярославовых дружинников находили зарезанными.

Тогда выехал Ярослав в Торжок, а в Новгород послал верного ему посадника. Дядя его и отец ставили Владимир выше Ростова. Так и он хотел поставить Торжок выше Новгорода, а непокорных взять измором. По примеру отца повелел он не пускать в Новгород обозы и ладьи с хлебом. Начался там страшный голод.

«И бе в Новгороде печаль и вопль», — замечает летописец.

Дважды посылали новгородцы в Торжок послов. Говорили послы Ярославу: «Давай мириться, воротись к нам княжить». Но оба раза Ярослав приказывал бросать тех послов в темницу и не давал никакого ответа.

Тогда измученные голодом новгородцы отправили послов ко Мстиславу Удалому. А он на юге Руси все воевал. Мстислав, недолго думая, покинул своих союзников-князей — пусть воюют без него как хотят — и прискакал в Новгород.

С молебствием встретили Мстислава новгородцы и во второй раз поставили его у себя князем. Обещал он им не давать их в обиду.

Раньше было — суздальцы шли на Новгород, опустошали новгородские веси. А теперь Мстислав позвал на помощь псковичей да смолян, собрал несметное войско и, минуя Торжок, прямиком пошел на Владимир.

Знал он, что сыновья Всеволодовы не ладят меж собой, и послал гонцов к Константину, обещал ему поставить его на Владимирском великокняжеском столе.

И полки ростовских бояр во главе с Константином примкнули к полкам новгородским, псковским и смоленским.

Загорелась усобица не на жизнь, а на смерть. Но не сыновья Всеволода — Константин и Юрий — боролись меж собой за власть. И не Мстислав Удалой шел на зятя своего Ярослава. Старая Русь — боярство новгородское, боярство ростовское и их случайные союзники — псковичи и смоляне собрались одолеть новые порядки — соединенные силы князя и городов мизиньных.

Все люди Владимира и Переславля-Залесского, и стар и млад, пошли в поход. К полкам великого князя Юрия и его брата Ярослава присоединился полк брата Святослава и полк города Мурома. А братья Владимир и Иван в борьбу не ввязывались, предпочли дожидаться, чья сила пересилит.

Страшная битва произошла 21 апреля 1216 года на речке Липице близ города Юрьева-Польского.

«Вышли все володимерцы на бой и до купца и до пашенного человека», — говорит один летописец. А другой в ужасе заносит на пергамент: «Поидоша сынове на отца, а отцы на дети, брат на брата, рабы на господину, а господин на рабы».

Ночью накануне битвы братья Юрий, Ярослав и Святослав пировали со своими «младоумными» дружинниками и похвалялись: «Мы их седлами закидаем».

Юрий, Ярослав и Святослав пируют со своими дружинниками.

Один старый воин подошел к молодым князьям и такие слова молвил: «Славен Мстислав своей удалью да ратным искусством. Мириться с ним надо, а не проливать зря кровь русскую».

А братья от хмеля «възнесшеся славой». Не послушали они мудрого совета, а, уверенные в своей победе, принялись заранее делить всю землю Русскую промеж себя. Юрий брал себе Владимир, Суздаль и Ростов да еще хотел прихватить отдаленный Галич. Ярославу он отдавал Новгород, Святославу — Смоленск. Ольговичам оставался лишь Киев да Чернигов.

Наутро новгородцы, ростовцы, псковичи да смоляне встали на одной горе, называемой Юрьевой, старшим над всеми их полками был Мстислав Удалой.

На другой горе, Авдовой, подняли свои стяги полки Юрия, Ярослава, Святослава и муромцев. Была меж обеими горами болотистая долина.

Приказали Юрий и Ярослав никого в бою не щадить.

«Да не оставим ни однова живы», пленных «вешати и распинати», а коли князья в плен попадутся, о них собирались «после думати». Не говорит летописец, какие страшные муки им готовили.

А новгородцы сошли с коней, сняли сапоги и пешие, босые бросились на врага. Мстислав искусно вводил в бой все новые и новые полки. Бились страшно — топорами, кистенями, ножами, дубинами; знатнейшие дружинники рубили мечами, кололи копьями. Мстислав скакал от одного полка к другому, подбадривал воинов меткими словечками, сам рубил сплеча направо и налево. А Константин остановил коня позади своих полков, и слезы лились из его очей.

Такой зверской битвы еще не знали на Руси. Говорится в летописи: «И труск от копей ломления и звук страшен от мечного сечения». Звон оружия и крики раненых были слышны в Юрьеве-Польском. Стало войско Мстиславово одолевать. Суздальцы падали, как колосья под серпом. Всего их было убито 9233 человека. А новгородцев много меньше.

Как увидел князь Юрий, что побежали его полки и полки брата Ярослава, так повернул коня, скинул кольчугу, сменил по дороге трех коней и на четвертом в одной сорочке прискакал во Владимир.

Князь Ярослав также на четвертом коне прискакал в Переславль, по дороге бросил кольчугу и драгоценный шлем.

Подступило войско новгородское и ростовское под

Владимир. Юрий с повинной головой явился к Константину. Добросердечен был Константин. Пожалел он брата и его детей малых, не стал ему мстить, простил его и послал княжить в дальний Городец на Волге.

А Ярослав не стал покоряться брату и тестю и приказал спешно укреплять стены Переславля. В городе было много новгородских купцов. Всех их заперли в тесные погреба, на третий день задохнулись они там и умерли. Но узнал Ярослав, как милостиво обошелся Константин с братом Юрием, так взял с собой обильные дары — драгоценные сосуды, книги и отправился во Владимир. Поклонился он Константину, и старший брат простил его.

Мстислав Удалой принял дары от побежденного зятя, но забрал от него его жену — свою дочь — и с почетом, с богатой добычей возвратился в Новгород. Но недолго он там усидел и вновь ускакал воевать на юг, бесцельно растрачивая в кровавых усобицах свое большое воинское искусство.

А Константин сел княжить, но не в Ростове, а во Владимире. Понял он — нельзя идти против новых порядков, надо дружить не с боярами, а с горожанами. И такой союз будет великой силой. Отдал он сыновьям своим города: Васильку — Ростов, Всеволоду — Ярославль, Владимиру — Углич.

Чтобы угодить владимирским горожанам, он повелел построить для них на Торговой площади невеликую белокаменную церковь Воздвижения. Это была первая церковь, которую князь построил не для себя, не «в память собе», а для посадских людей. Еще в начале XVIII -столетия она была цела. Задача археологов разыскать следы ее фундамента.

Недолго княжил Константин во Владимире и занемог тяжкой болезнью. Перед смертью вызвал он брата Юрия из Городца, помирился с ним и завещал ему после себя великокняжеский стол. Юрий целовал крест, что будет заботиться о малолетних сыновьях умирающего брата и защищать их.

Константин умер в 1218 году. Летописец называет его мудрым, добрым и милосердным.

Почему же он составил завещание в пользу брата Юрия, а не в пользу старшего сына Василька, хотя и малолетнего? Ведь еще совсем недавно полыхала страшная война между ним и Юрием.

Даже если бы Василько был взрослым, Константин все равно не имел бы права отдать ему великокняжеский стол. Таков был древний закон.

После смерти боярина его терем, его усадьба и прочее имущество доставались сыновьям, и прежде всего старшему сыну. После смерти самого последнего крестьянина его избушкой или землянкой владели сыновья.

А в законах, называвшихся «Русская Правда», которые ввел еще в XI столетии прапрадед Всеволода Большое Гнездо — великий князь Киевский и всея Руси Ярослав Мудрый, — говорилось, что после смерти старшего в роде великого князя его стол занимает следующий за ним. И сколько раз из-за этого закона «обижались» князья «изгои», младшие сыновья или племянники и поднимали усобицу. И оттого слабела разрозненная Русь.

Всеволод, отдавая великокняжеский стол второму своему сыну Юрию, преступил «Русскую Правду», и загорелась усобица, и была Липецкая битва.

А Константин, помня о пролитых потоках крови, не решился нарушить законы своего предка.

Так великим князем вновь стал Юрий...

В одно из своих посещений Юрьева-Польского я решил побывать на месте Липецкой битвы. С выпиской из Воскресенской летописи в руках я хотел представить себе весь ход того ужасного и бессмысленного побоища. И была у меня маленькая надежда: а вдруг посчастливится найти хоть наконечник стрелы или обрывок кольчуги.

К моему удивлению, ни один из жителей города не смог мне указать места битвы. Даже такой знаток района, как тогдашний директор местного музея Федор Николаевич Полуянов, на мои вопросы только пожимал плечами.

Но, по словам летописца, крики раненых и звон оружия были слышны в городе — значит, искать нужно где-то поблизости.

С местными школьниками отправился я в поход. Ходили мы три дня, расспрашивали всеведущих дедов — жителей окрестных деревень. Никто не знал, где течет речка Липица, где находятся горы Юрьева и Авдова.

И понял я: проходят годы и столетия, возникают новые деревни с переселенцами из других краев. Старые названия забываются. Исчезают из памяти народной исторические события и названия, связанные с этими событиями. Когда-то знаменитые имена князей позабылись. Даже о Великом Всеволоде в песнях не поется и в сказках не сказывается. И страшные распри меж его сыновьями давно быльем поросли.

Дошел до нашего времени один-единственный, хотя и немой свидетель страшной Липецкой битвы.

Вот что случилось в окрестностях Юрьева-Польского осенью 1808 года.

Однажды крестьянка Ларионова отправилась в лес «щипать орехи». Много ли она собрала орехов — неизвестно, как вдруг увидела, что из-под прошлогодней листвы под кустом высовывается какая-то железка. Она нагнулась и подняла вроде бы заржавленную посудину. Сунула ее в лукошко и принесла домой.

Староста купил чудную находку за пятнадцать копеек. Почистив ее песком и мылом, он увидел, что это не посудина, а словно остроконечная шапка; к бокам ее были прикреплены иконки, да будто серебряные. Он продал ее одному ярославскому чиновнику за пять рублей, чиновник преподнес шапку архиерею, а тот отослал ее в Петербург, самому царю Александру Первому.

Находка попала к известному знатоку древностей, тогдашнему президенту Академии художеств А. Н. Оленину. Ученый определил, что найден редчайший древнерусский шлем; такая драгоценность могла принадлежать только князю. На серебряных чеканных, украшенных узорами пластинках были изображения святых — Федора, Георгия и Василия, а наверху шла надпись: «Помози рабу твоему Федору». Федор было христианское имя князя Ярослава. Значит, шлем принадлежал ему, он его потерял, когда поспешно бежал с поля Липецкой битвы.

Чиновник «за усердную службу» получил сто рублей, а шлем был отослан в Москву, в Оружейную палату Кремля.

По новейшим исследованиям, этот шлем был изготовлен еще в середине XII века для дяди Ярослава князя Мстислава Юрьевича, чье христианское имя также было Федор. У отца Мстислава, Юрия Долгорукого, христианское имя было Георгий, а у его деда, Владимира Мономаха, — Василий. Вот почему на шлеме оказались изображения именно этих святых.

Этот Мстислав несколько лет прожил в изгнании в Царьграде, затем княжил в Новгороде, ходил походом на поволжских болгар. Его племянник Ярослав с юных лет воевал по разным городам русским. Наверняка оба владельца драгоценного шлема брали его с собой в походы.

Теперь шлем как редчайшая историческая ценность хранится в сейфах Оружейной палаты, а для всеобщего обозрения выставлена его точная копия. Этот двойник водружен на самом верху «горки», выше всех других шлемов. Мало кто знает, какова история шлема, во скольких краях, во скольких битвах он побывал, прежде чем попасть в Московский Кремль.

Тщеславие княжеское

Не говорит летописец — в доброй ли дружбе после смерти Константина жили меж собой потомки Всеволода Большое Гнездо, или каждый о своей выгоде думал. Старшим стал брат Константина Юрий. Сидел он великим князем во Владимире, владел Суздалем, а его братья и племянники владели другими городами.

Крепок был союз братьев-князей Юрия и Ярослава с посадскими людьми мизиньных городов. И бояре ростовские успокоились, заполучили они князя, угодного им, — юного сына Константинова Василька, смирно жили по своим поместьям и теремам и будто довольны были.

Год от году росла сила земли Суздальской. Мир и покой обрели города. Как молодые островерхие елочки на старых лесных гарях, вырастали в тех городах терема именитых людей и бояр. И прятались резные терема, из вековых сосновых бревен рубленные, в густых вишневых и яблоневых садах. И были они один одного краше разноличным узорочьем от малых окошек до князьков на крышах, принаряженные, с крылечками резными, с золотыми петушками и голубями на шпилях. Брат Юрия Ярослав — тот, что шлем потерял, когда бежал с поля Липецкой битвы, — княжил в Переславле-Залесском. Но не сиделось ему в том малом городе, большего хотелось. Как умер его тесть и стародавний соперник Мстислав Удалой, снова протянул он руку на Великий Новгород.

А в Новгороде, как и в прежние годы, все бурлила то открытая, то потайная вражда меж двумя сторонами. Знатные бояре сами хотели править и крепко держались своего боярского веча. А те горожане, что победнее были — ремесленники да посадские, — тяготились боярским засильем и склонялись к Суздальским князьям. За двадцать лег семь раз призывали новгородцы княжить Ярослава или малолетних сыновей его. Водил Ярослав новгородские полки на запад — на ливонцев, на север — на чудь белоглазую, многие земли для святой Софии повоевал. Но нравом он был крут, тяжел и властолюбив. Не военачальником хотелось ему быть в Новгороде, а всемогущим повелителем.

Семь раз новгородцы говорили ему или сыновьям его: «Ступайте, вы нам не надобны». И вновь возвращался в свой исконный Переславль-Залесский оскорбленный Ярослав. Втайне завидовал он старшему брату, великому князю Юрию, но никто о той зависти не догадывался.

Юрий понимал, что исполнение властолюбивых замыслов его дяди и отца — взять под свою властную руку все земли Русские ему не под силу, и устремил свои помыслы на восток.

Был он удачлив — успешно воевал на волжских берегах, ходил походами на болгар, на мордву, на марийцев, на те племена, что жили по Волге и друг с другом враждовали.

В самом сердце покоренных земель, там, где Волга с Окой сходятся, облюбовал он высокую гору и построил на ее вершине грозную крепость, обнесенную рублеными дубовыми стенами со многими башнями.

В Летописи за 1221 года так говорится:

«Великий князь Гюрги сын Всеволожь заложи град на усть Окы и нарече имя ему Новырад» [Это первое летописное известие о Нижнем Новгороде, нынешнем городе Горьком.].

Далече смотрелось с тех башен вдоль обеих рек: запирался болгарам путь вверх по Волге и по Оке, а враждебным рязанцам не стало выхода из Оки на Волгу.

Горд и властолюбив был князь Юрий, как дядя его Андрей, как отец его Всеволод, любил он пировать, веселиться, на охоту часто ездил, любил свою жену, троих молодцов сыновей, дочерей-красавиц и считал себя самым счастливым и удачливым князем на Русской земле. Но мнил он о себе чересчур высоко и решил прославить имя свое на многие и многие века.

Позвал он зодчих, каменщиков, камнесечцев, златокузнецов, иконописцев и прочих мастеров, что столь многое строили и украшали по воле его отца. И сказал он им:

— Для меня стройте. Несметные богатства взял я за свои походы. Половину своей добычи, тысячи пленников отдам я вам. Стройте белокаменные храмы. И хочу, чтобы красою своею они затмили бы все, что строили мой дядя и мой отец.

Удалились мастера, стали думу думать, а на седьмой день вернулись к Юрию. Вышли вперед зодчие, каменщики, камнесечцы, поклонились князю и сказали ему:

— Не родился еще тот хитрец, кто сумел бы создать храмы и дворцы краше тех, что стоят во Владимире и в Боголюбове. Но беремся мы создать такое, что по-иному затмит все воздвигнутое твоим дядей и твоим отцом. Коли будет воля твоя, построим мы храмы выше прежних на целую косую сажень или того более. И поднимут те храмы свои златые главы к самому синему небу, и их кресты золоченые, будто копья харалуж-ные, устремятся к облакам. И слава о твоих великих деяниях, как стая лебедей белых, разлетится по всей земле Русской.

Отошли прочь зодчие, каменщики и камнесечцы, подступили к Юрию златокузнецы, поклонились ему и сказали:

— Из того золота, серебра, жемчуга и драгоценных каменьев, что достались тебе, княже, в походах, мы скуем, отчеканим, отольем прекраснейшие сосуды и ризы на иконы и на прочее потребное для богослужения. Все созданное нами мы разукрасим невиданной мелкости узорами, перевьем золотыми нитями, вкуем многое число жемчуга и яхонтов. И еще слушай, княже, что нам надумалось: мы навесим в твоих храмах двери. Не найдешь ты на тех дверях ни каменьев, ни жемчуга, ни серебра: будут они медные, писанные золотом, но столь тонкой, хитрой и прекрасной работы, какой ни на Русской земле, ни в какой иной стороне, даже в Царь-граде, никто никогда не видывал.

Полюбились Юрию такие сладкие речи зодчих и златокузнецов. Разделил он их на две артели. Одну послал строить в Нижний Новгород, а другую — в Суздаль.

Говорит летописец, что с той поры долотили и строили мастера храмы белокаменные «день от дне, начиная и преходя от дела в дело».

Собор Рождества Богородицы в Суздале. Современный вид.

В Суздале стоял старый собор, построенный еще прадедом Юрия, Владимиром Мономахом, из кирпича-плинфы. Дед его, Юрий Долгорукий, тот храм перестраивал из плинфы и из белого камня. Но был он низок, «безнаряден», без украшений.

Говорит летописец, что князь Юрий в 1222 году «заложи церковь каменьну в Суждали на первом месте, заздрушив старое зданье, понеже учала бе рушитися старостью и верх ея впал бе».

А в другом месте говорит летописец, что в 1225 году князь Юрий «създа церкы краснейшю первыя». И еще поминает он, что была она «о трех версех», то есть трехглавая.

Хотелось Юрию закрепить дружбу с горожанами. Вот и решил он по примеру брата Константина, построившего для владимирцев малую церковь Воздвижения на Торгу, подарить жителям Суздаля храм обширный, о шести столбах.

В Нижнем Новгороде дружины его каменщиков поставили две белокаменные церкви — Спасо-Преобра-женский собор и другую, поменьше — во имя архангела Михаила. Оттуда перебрались они строить в Кострому и в Муром.

А всего было ими построено пять белокаменных церквей. И судьба всех пяти сложилась печально: все они, простояв сто или двести лет, разрушились сами собой. Видно, виной тому было великокняжеское тщеславие, а также самонадеянность зодчих. Захотели они польстить князю и построили чересчур высокие храмы.

Четыре рухнувших храма — оба Нижегородских, Костромской и Муромский — были разобраны до основания: затем на их месте построили новые.

В Нижнем Новгороде возле предполагаемого места Спасо-Преображенского собора были найдены два резных белых камня с витым растительным узорочьем, а рядом с ныне существующей Михаил-Архангельской церковью выкопали белокаменную львиную голову, совершенно удивительную, не похожую ни на одну из восьмидесяти ныне известных львиных голов Владимиро-Суздальского княжества.

О разрушении пятого храма — суздальского собора Рождества Богородицы — летописец за 1445 год записал такие загадочные слова:

«Сътворися знамение в соборной церкви в Пречистой в Суздале — начаша святительские гробы горети изнутри и падати, а на завтрее и сама церковь падеся».

Что же случилось в соборе?

Русские летописи и западноевропейские хроники упоминают о слабом землетрясении, случившемся в том году. Возможно, поэтому «церковь падеся» и в ней возник пожар.

Нижняя часть собора, включая аркатурный пояс, сохранилась до наших дней, и это единственное свидетельство труда зодчих тщеславного Юрия.

Через восемьдесят лет после обвала верха собора старые белокаменные стены были надстроены кирпичными, вместо трех глав поставили пять.

В Суздале в XVIII веке жил замечательный человек, простой соборный ключарь Ананий Федоров. Изо дня в день усердно писал он подробную летопись родного города «Историческое собрание о богоспасаемом граде Суждале». В этой единственной в своем роде рукописи многие страницы посвящены истории собора Рождества Богородицы.

Когда-то там были обширные хоры (полати), по замыслу зодчих Юрия предназначавшиеся для именитых ДОЛЬСКИХ Горожан, Ананий записал, что была в со ре «великая теснота и темнота», поэтому хоры сломали, окна, «старинные, малые», растесали, многие гробницы епископов и князей заложили камнями, а крышу покрыли на четыре ската.

Позднее, вплоть до прошлого столетия, пристраивались и переделывались различные части здания. И только в наши дни под руководством Варганова и Столетова-младшего все эти пристройки были снесены, и нижняя часть собора получила тот вид, какой она имела в XIII веке.

Ну а какой была его верхняя половина? Ведь на Дмитриевском соборе города Владимира самая краса простиралась выше аркатурного пояса. Какие белокаменные кружева покрывали эту верхнюю половину собора Суздальского — мы не знаем. В музее сохранилось лишь несколько обломков полуколонок, найденных при раскопках. А на какие столбы или на стены опирались три главы — тоже неизвестно.

Алексей Дмитриевич Варганов, всю жизнь посвятивший убережению и украшению города Суздаля, тщетно пытался восстановить облик собора, но не было в его руке ключа, ни с какими другими зданиями не мог он сравнить и сопоставить сохранившуюся нижнюю часть храма Юрия.

Та белокаменная резьба XIII века, что осталась на Суздальском соборе, была иного мастерства, нежели узорочье Покрова на Нерли и собора Дмитриевского. Там колонки аркатурного пояса чуть уменьшаются кверху, а в Суздале они ровные, будто столбики, нисколько вперед не выдаются и углублены в стены.

На тех двух храмах мастера высекали чудищ или святых, а здесь, в Суздале, вдохновляла их сама земля Русская, пустили они по всем стенам, по капителям и порталам узоры разнотравчатые. Переплетались меж собой, завиваясь и ниспадая, нежные стебли и листья, то острые, то кудрявые.

Стены древнего собора, включая аркатурный пояс, были сложены из желтовато-серого туфа, их раньше белили известью. На таком тусклом фоне особенно ярко сверкают белые камни резных ободверий и столь же ослепительные белые львы — недремлющие стражи, что возлежат и наверху и внизу, на больших плитах над ободвериями и по их сторонам. Эти львы совсем необычные — у каждого по одной голове и по два туловища, одно идет поперек стены, другое вдоль. Их высекал самый искусный мастер.

Есть в Суздальском соборе настоящее чудо: это двери, одни западного входа, другие — южного, так называемые Златые врата.

Златокузнецы сдержали свое слово князю Юрию, когда взялись создать двери лучше, изящнее, причудливее, нежели их отцы создавали для Успенского и Дмитриевского соборов, а их деды для Золотых ворот Владимира и для Боголюбовского соцветия.

Эти двери о двух створках. Медные валики идут сверху вниз и справа налево и разделяют каждую дверь на двадцать восемь квадратов, по семь в ряд, в каждом квадрате медная пластина — тябло. Эти пластины — подлинное чудодейство XIII века. Сперва они покрывались тонким слоем воска, на котором чем-то острым прорезался рисунок. Потом эти прорези рисунка заполнялись золотом, смешанным с ртутью и растворенным в «царской водке» [Смесь соляной и азотной кислот — единственная жидкость, в которой растворяется золото.], потом пластину обжигали, растаявший воск сливали, а пластину прибивали в соответствующий квадрат дверей. Двери получались черные с картинками — тяблами, мерцающими золотым сиянием тонких линий и золотыми буквами. В каждой дверной створке вместо ручек было вделано по золоченой львиной маске с кольцом в пасти.

На западных главных дверях эти тябла похожи на иконы и посвящены церковным праздникам, в том числе и введенному Андреем празднику Покрова. А на южных дверях изображены разные сценки из церковной истории. Вот тябло — юноша с четырьма овечками, это жертвоприношение Авеля. Другое тябло — юноша играет с собачками; но это не собачки, а свирепые львы, которые хотят растерзать того юношу — пророка Даниила. В нижнем ряду есть тябло: лев один, он поднял лапу и улыбается, а его удивительный хвост превратился в развесистое дерево.

Валики между тяблами покрыты сложным растительным узором, а где перекрещиваются валики, помещены выпуклые «умбоны» с изображениями свирепых львов, птицедраконов и других чудищ.

Табло из суздальских Златых врат — «Жертвоприношение Авеля».

Богомольцы перед тем, как войти в храм, останавливались, пораженные, возле дверей, кто умел — читал поучительные надписи, прочие слушали, глядели во все глаза. Так простолюдины наглядным образом обучались закону божьему, а на самом деле с большим интересом рассматривали занимательные картинки невиданной золотой книги.

Ну а мы, отдаленные потомки тех богомольцев, когда входим в собор-музей, с не меньшим интересом глядим на эти тябла и удивляемся высокому искусству, умению и вкусу древних златокузнецов-художников, создавших эти наполненные жизнью картинки.

Кстати, не в одном Суздале были такие Златые врата. Летописец, говоря о пожаре нижегородского собора, со скорбью добавляет, что и «двери, дивно устроенные медию золоченою, згореша».

Много чего «дивно устроенного» создали златокузнецы для Суздальского собора, но все исчезло, погибло в пламени или было разграблено. Летописец говорит, что пол в соборе был устлан «моромором красным разноличным», то есть поливными разноцветными плитками, образовывавшими на полу разнообразные сложные узоры. И эти плитки исчезли бесследно.

И еще летописец говорит о внутренней росписи собора. Нынешние неутомимые исследователи открыли остатки фресок XIII века, но художники всегда любовно оберегали живопись предыдущих лет, ее не сцарапывали, не счищали, а покрывали новыми слоями красок. В течение веков роспись возобновлялась много раз, и где-нибудь еще прячутся дивные творения древних живописцев. Придет время — их разыщут.

Печальна участь архитектурного наследия тщеславного великого князя Юрия. Мы даже не знаем, являлись ли чересчур высокие храмы, созданные его самонадеянными зодчими, шагом вперед в сравнении с белокаменными чудесами прежних лет. И только суздальские Златые врата убедительно говорят нам, каких высот достигло русское прикладное мастерство златокузнецов XIII века.

Последняя жемчужина

В летописях почти ничего не говорится о пятом сыне Великого Всеволода — Святославе. Малолетним дважды отправлялся он княжить от имени отца в Новгород. Второе княжение кончилось для него печально — мальчика посадили, правда, не в подземную темницу — поруб, а в задние горницы архиерейского двора, и отцу стоило немало хлопот вызволить его.

Святославу достался маленький городок — Юрьев-Польской [Название города — Польский, или, правильнее, Польской, происходит от безлесных и плодородных земель Ополья, а к Польше, к полякам отдошения не имеет. Русские тогда называли поляков ляхами], основанный в 1152 году повелению его деда, Юрия Долгорукого, при слиянии рек Гзы и Колокши. Окружен был городок-крепость земляным валом, и стоял там белокаменный Георгиевский собор.

После смерти своего отца Святослав держал то сторону брата Константина, то брата Юрия, позднее вместе с братом Ярославом ходил походом на чудь и на ливонцев, а с Юрием — на поволжских болгар и на мордву. Летописи особо отмечают его личную храбрость. Возвращался он из своих походов с богатой добычей.

Когда артель каменщиков построила для великого князя Юрия последний храм и освободилась, Святослав позвал тех мастеров к себе и задал им почти такой же вопрос, какой за девять лет до того задавал его брат.

— Можете ли вы поставить в моем граде храм, пусть поменее суздальского, но хочу, чтобы красою своею он затмил бы все, что строили мой дядя, мой отец и мои братья?

За девять лет у каменщиков понабралось умения, и они, подумав немного, ответили:

— Можем построить.

И главный зодчий добавил:

— И будет твой храм как яблоневый сад в цвету и как жемчужина.

Старый белокаменный собор Юрия Долгорукого стоял, по словам летописца, «девяносто лет без одного лета». И стоять бы ему еще не один век, но был он «безнаряден» — без украшений — только ряд зубчиков шел поперек стен. Святослав повелел разрушить его и на прежнем месте построить новый собор. Строили его четыре года.

В летописи за 1234 год так говорится: «И създа ю Святослав чюдну резаным каменем, а сам бе мастер».

Неужели князь мог быть зодчим, мастером-камнесечцем? Нет, такого не могло быть никак — слишком велика была сословная разница между повелителем-князем и холопами-камнесечцами.

Святослав мог ежедневно наблюдать за их работами, мог советовать, при случае даже нагибаться. Но сесть на колоду и взять в руки молоток со скарпелем сын Великого Всеволода, внук Юрия Долгорукого, правнук Мономаха не мог никогда. Современные историки доказали, что окончание фразы в летописи добавил переписчик XV века.

Зодчие свое слово сдержали. И встал храм как жемчужина и как яблоневый сад.

Все камни, слагавшие стены собора, были резные. И каждый камень в отдельности являлся подлинным и вдохновенным произведением искусства древнего камнесечца. А всего работало, по мнению ученых, не менее одиннадцати мастеров. У каждого были своя сноровка и свой вкус.

Высекали мастера на камнях богоматерь, Христа, святых, заморских зверей и птиц, головы женские и львиные, разные растения и деревья.

За их работами тщательно наблюдал монах, посланный епископом Митрофаном и хорошо знавший Библию и Евангелие, знавший, как положено изображать каждый церковный праздник, каждое событие из церковной истории и какие звери или птицы какому святому сопутствуют.

По четырем сторонам строящегося собора разложили камнесечцы на траве готовые резные камни. Потом каменщики начали выкладывать стены. Камни со святыми, стоявшими во весь рост, они ставили в один ряд, перемежая их резными колонками аркатурного пояса в том порядке, какой указывал монах. А выше между окнами и над окнами по закомарам размещали мастера резные камни так, что получались большие и сложные композиции на сюжеты из библейской или евангельской истории.

А другие мастера прямо на готовых стенах, ниже аркатурного пояса и на свободных от святителей и чудищ местах высекали стебли, цветы и листья — лилии, ирисы, ландыши, маки, хмель, вьюнок и вовсе неведомые заморские растения. Поднимались растительные узоры из первого ряда камней; стебли переплетались, свивались вокруг святителей и чудищ со всех сторон.

Оттого-то яблоневым садом и назвали зодчие свой храм. Он как бы олицетворял идею процветания Руси.

Подобно тому как в Суздале богомольцы с любопытством рассматривали тябла Златых врат, так и в Юрьеве-Польском приходили люди к собору, дивились и читали каменную летопись, начертанную на его стенах, — «приобщались премудростям Божьим».

Но главный зодчий был из хитрецов хитрец. На многих камнях показали камнесечцы искусство не столько церковное, сколько народное.

Каким был скарпель мастеров — то осторожным, то буйным, то резким, то нежным, — таким и высекался каждый резной камень. Получались камни — то как сказка, то как песня, то как былина богатырская, то как молитва.

Двести с лишним лет простоял собор. Ничего за это время о нем в летописях не говорилось. Да и о самом городке Юрьеве-Польском тоже не нашлось ни слова. Стоял он в стороне от водных путей, от больших дорог, не рос, не богател — о нем и писать-то было нечего.

И только в летописи за 1471 год появилась запись:

«Во граде Юрьеве в Полском бывала церковь камена святый Георгий... а резана на камени вси, и розвалилися вси до земли; повелением князя великаго, Василей Дмитреевь ту церкви собрал вся изнова и поставил, как и прежде».

Речь идет о дьяке Ермолине Василии Дмитриевиче, который был искусным мастером, строил в Московском Кремле, посылали его и во Владимир восстанавливать Золотые ворота и церковь Воздвижения на Торгу. Сам великий князь Московский Иван III послал его в Юрьев-Польской.

Можно представить себе, как остановился дьяк в раздумье перед грудой развалин. В летописи есть явные неточности: стены не «розвалилися вси до земли», их остовы, где выше, где ниже, остались точно обглоданные, а внутри здания беспорядочной грудой громоздились белые резные камни, целые и разбитые на куски.

Ермолин пытался разобраться в этой груде. По его указаниям начали складывать на траву отдельно тех святых, что стояли во весь рост, отобрали уцелевшие колонки аркатурного пояса и резные капители. Каменщики начали наращивать прежние стены.

Часть разрушенного аркатурного пояса с фигурами святых и с толстыми резными колонками Ермолин поместил на стенах в один ряд. И все же иные святые попали не на свои места. Он был опытным строителем, но строгих церковных канонов не знал и понятия не имел, как положено размещать фигуры на композициях, посвященных различным церковным праздникам. Да, наверное, ему просто не хватило ни времени, ни терпения. В конце концов он махнул рукой и сказал каменщикам — пусть выкладывают стены как попало.

Пошла работа быстрее — только давай подноси камни. Иные из них плохо прилаживались, и тогда мастера клали их тыльной стороной вперед, пряча резьбу от взоров людских.

Так на стенах восстановленного собора вместо строгого порядка «Премудрости Божьей» получилась невообразимая путаница — святой чередовался со свирепым драконом, к дракону прижималась половина ангела, рядом полулежал какой-то младенец, а сверху страшный грифон скалил зубы, точно собираясь проглотить стебель с лилией.

Есть еще неточность в летописи: Ермолин восстановил собор не «как прежде». Он получился чуть ли не вдвое ниже и совсем не таким стройным и воздушным, как другие памятники владимиро-суздальского зодчества.

Георгиевский собор в г. Юрьеве-Польском.

И все же надо благодарить Ермолина, что жемчужина дожила до нашего времени, хотя и в искаженном виде.

В XVII веке в соборе для «светлости» растесали широкие окна, при этом безжалостно уничтожили много резных камней, затем пристроили шатровую колокольню. В XVIII веке эту колокольню снесли и воздвигли другую, повыше, в стиле классицизма, совсем заслонившую здание. После революции стараниями И. Э. Грабаря эта колокольня и прочие позднейшие пристройки были разобраны, и собор стал таким, как на фотографии.

Больше всего он похож на приземистый крепкий гриб-боровичок, с нахлобученной, чрезмерно большой и круглой шляпкой — куполом, которая совсем придавила толстый корень — низкие стены. Летописная «церковь чюдна» превратилась в чудную. Собор откровенно некрасив. И все же он покоряюще уютный и милый. Когда еще юношей я впервые увидел его, то невольно улыбнулся, хотя тут же упрекнул себя: будь серьезен — перед тобой жемчужина!

А он и впрямь драгоценность, запрятавшаяся посреди заурядных городских построек. Много раз я приезжал в Юрьев-Польской и всегда, подходя к собору, испытывал неизъяснимую внутреннюю дрожь. Не издали надо на него глядеть, а подходить вплотную, долго рассматривать в упор каждый серый камень, покрытый лишайниками и пылью веков [Попытались было очищать стены пескоструйными аппаратами и бросили. Белизна совсем не подходит ко всему поэтическому облику собора.].

Каждый камень потрясает. Самый впечатляющий — это огромная глыба со святым Георгием. Воин изображен в длинном княжеском плаще, накинутом поверх кольчуги. В его правой руке копье, в левой щит, на щите герб суздальских князей — барс, вздыбленный в прыжке. Не таким ли воином был Илья Муромец — крестьянский сын, тот, что сиднем сидел на печи тридцать лет и три года, а потом пошел дубы с корнями выворачивать? Попал он ко двору славного князя Владимира Красное Солнышко, там его приодели, вручили ему оружие и послали стеречь землю Русскую. Вот такого защитника родины изобразил мастер на камне.

В аркатурном ряду еще четыре святых воина — они тоже богатыри, храбрые, непобедимые.

И здесь же на стенах ангелы, нежные, женственные и печальные. Отнять у них крылья — и они превратятся в сестер и жен тех богатырей. Подобно скорбной Ярославне, словно плачут они: «Взлелей господине мою ладу к мне, а бых не слала к нему слез на утре рано».

Но есть на стенах и совсем иные жены: такова грозная богоматерь с поднятыми вверх руками: это величавая небесная царица — Оранта. Она совсем не похожа на ту любящую мать, которой молился Андрей Боголюбский.

А какие лица у больших женских масок на капителях колонн! Брови сдвинуты, губы сжаты, очи гневно глядят. Это сама стародавняя княгиня Ольга, что готовит жестокую месть древлянам за убийство своего мужа, великого князя Игоря.

Чудища на Дмитриевском соборе города Владимира кажутся добродушными домашними животными в сравнении с иными здешними страшилищами — грифозмеями и драконами; даже на фотографиях они пугают. Только львы везде добрые. У Дмитриевских львов язык разделялся на три языка и хвост на три хвоста. Львы Георгиевского собора еще вычурнее — из их пасти вырастает целое ветвистое дерево со стеблями, вьющимися по стенам, грива и бока все в бороздах, но это не борозды, а каменные волосы.

Композиция «Преображение» по реконструкции К. К. Романова.

А вот сказочный Китоврас — человек с львиным туловищем, одетый в нарядный кафтан, с колпаком на голове, в одной его руке булава, в другой — заяц. Он чудище доброе, помогал библейскому царю Соломону строить храм, притом бесшумно. Камнесечцы, тюкающие молотками от зари до зари, очень хотели бы заполучить такого помощника, поэтому и поместили его на стенах храма, да еще в княжеской одежде.

Перепутав камни собора, Ермолин превратил древние стены в настоящую головоломку.

Но путаница эта не походила на рассыпанный шрифт типографского набора готовой к печати книги, где отгадчик не мог ни к чему прицепиться. Это была растерзанная рукопись, у которой случайно уцелело несколько первых страниц, а остальные листы или вовсе утерялись, или были вырваны да еще разодраны на клочки.

Ученые взялись разгадать головоломку, собрать растерзанные страницы каменной книги.

Слон и «поссорившиеся львы» под тройным окном. Реконструкция Г. К. Вагнера.

Еще до революции профессор К. К. Романов обратил внимание на один камень с изображением святого, от которого в разные стороны расходились шесть выпуклых валиков-палок, означавших лучи. Ученый начал искать на стенах собора камни, на которых были бы продолжения этих лучей, и нашел шесть таких камней. На одном из них три расходящиеся в разные стороны палки-лучи пересекались завитками растений. На остальных пяти камнях были изображения святых. Двое святых стояли во весь рост и в руках держали наискось по одной палке-лучу; двое других стояли на коленях, и наклоненные палки упирались им в лица, а последний святой пал ниц, и палка упиралась ему в спину.

Романов снял гипсовые слепки со всех шести камней и соединил слепки между собой по линиям лучей.

Так получилась хорошо известная по древним иконам композиция «Преображение». Наверху стоят пророки Илья и Моисей, в середине Христос, которого впервые увидели в божественном сиянии пораженные его ученики — апостолы Петр, Иаков, Иоанн.

Романов прочел и другие страницы каменной книги. Исследования продолжал его ученик Н. Н. Воронин, а завершил их Г. К. Вагнер, который попытался не только разгадать всю головоломку, но и восстановил на бумаге облик самого собора.

Начал он исследование с пяти примерно одинаковых камней, которые находились на стенах собора в разных местах. На каждом камне было изображение полулежащего спеленатого младенца, перед которым висела круглая корзиночка. Три младенца смотрели налево, два направо.

В Московском Историческом музее есть старинный маленький амулет из яшмы, на котором в шахматном порядке очень тонко вырезаны изображения семи сидящих младенцев с такими же корзиночками. По ободку амулета идет надпись, поясняющая, что это «Семь спящих отроков Эфесских».

Церковная легенда рассказывает, что некогда в городе Эфесе жило семь отроков-христиан, которых император Диоклетиан собирался казнить. Они спрятались в пещеру и там заснули. Ангелы приносили им в корзиночках пищу и кормили сонных. Спали отроки целых двести лет, а когда проснулись, христианство в Римской империи давно уже было государственной религией.

В таком же шахматном порядке, как на амулетах, считая, что два камня утеряны, Вагнер разместил на чертеже уменьшенные бумажные копии камней с младенцами. Тем самым он не только разгадал, как выглядела вся композиция «Семь спящих отроков Эфесских», но и узнал расстояние от верха окна до полукружия закомары. А по этому расстоянию он попытался определить высоту всего здания.

Среди резных камней собора есть один с изображением двух львов, отвернувших головы в разные стороны, точно они поссорились. Есть и другой, совсем удивительный камень с изображением слона, повернутого вправо.

Слон этот единственный во всей Владимирщине. Камнесечец такого зверя никогда не видывал, а рукопись с картинкой показали ему, верно, мимоходом. И получился из-под его скарпеля слон, длинноногий, большеглазый, и ступни у него медвежьи или человечьи, с пальцами.

«Семь спящих отроков Эфесских». Реконструкция Г. К. Вагнера.

Вагнер решил, что когда-то существовал и другой слон, но повернутый влево, и было на соборе тройное окно, подобное ныне существующему в Боголюбове. Он разместил на исчезнувшем подоконнике этого исчезнувшего окна поссорившихся львов, а по сторонам их посадил обоих слонов, из коих один тоже исчез [А. В. Столетов предложил другую, несколько иную и столь же, казалось бы, убедительную версию восстановления как самого Георгиевского собора, так и размещения на его стенах отдельных композиций].

Те камни, которые дьяк Ермолин не знал, куда поместить, в течение столетий сохранялись внутри собора или в кладовке близлежащего Михаил-Архангельского монастыря XVII века. Теперь собор стал музеем. Внутри его устроен лапидарий — коллекция этих камней, разложенная на полу и на полочках.

Выстроились в ряд камни с изображениями святых во весь рост. Рядом с ними каменная голова в шапке с длинной, как клин, острой бородой — возможно, портрет самого князя Святослава. Там же на самом видном месте стоит «Святославов крест» — композиция «Распятие», разгаданная еще Романовым. На огромном кресте Христос. Это поистине гениальное, сильное и правдивое произведение. Даже на итальянских полотнах эпохи раннего Возрождения не всегда выражено столько страдания на лике Христа и в его чуть изогнутом теле. На соседнем камне слева от «Распятия» — богородица и жены-мироносицы. Их позы, их прижатые к груди руки говорят о великой скорби. На камне справа от «Распятия» стоит любимый ученик Христа молодой апостол Иоанн, подперев рукой голову; рядом с ним римский сотник — начальник стражи; он отшатнулся, в ужасе протянул вверх правую руку. Под «Распятием» — ка-мень, на нем надпись, что этот крест поставил Святослав. Из-за надписи и родилась легенда, что князь «сам бе мастер».

А кто же на самом деле создал жемчужину — Георгиевский собор?

На нижних рядах камней снаружи собора находится несколько граффити — значков безвестных мастеров. На одном камне едва можно различить загадочное слово «Баку». По мнению Г. К- Вагнера, это уцелевшие буквы от подписи главного зодчего по имени Абакун, то есть Аввакум.

Таким был Георгиевский собор 1234 года. Реконструкция Г. К. Вагнера

Таково единственно подлинное имя из целого сонма зодчих и мастеров-камнесечцев, которое дошло до нас сквозь бури веков.

— Аввакум, кто ты?

Но молчит земля Суздальская и будет молчать. Ищут в ней ученые; студенты и школьники-следопыты помогают им разгадывать исторические тайны...

Иные камни, разбитые и попорченные, дьяк Ермолин просто выбросил, а местные жители затем их подобрали для своих хозяйственных нужд.

В наше время стали искать такие драгоценные обломки.

Был найден сперва казавшийся непонятным один длинный камень. Ученые разобрались, что это нижняя часть композиции «Вознесение Александра Македонского». Даже по такому жалкому обломку угадывалось — сколько движения и мощи вложил талантливый камнесечец в свое творение.

Директор Юрьев-Польского краеведческого музея Федор Николаевич Полуянов привлек школьников к поискам. С их помощью было найдено несколько обломков, один — у бабушки в хлеву, другой — у дедушки под крыльцом.

Теперь эти находки тоже попали в лапидарий или хранятся в запаснике музея.

Федора Николаевича нет в живых, а поиски продолжаются. Другие школьники под руководством других сотрудников музея ищут загадочные обломки резного камня...

Еще когда только зарождался замысел моей книги, приехал я в Юрьев-Польской, остановился в гостинице. Утром встал нарочно на рассвете и вышел на городскую площадь. В эти ранние часы я никого не встретил, прошел внутрь окруженного земляным валом Кремля и мимо кирпичной громады Троицкого собора, построенного в начале нынешнего века, приблизился к жемчужине.

Долго разглядывал я отдельные камни западного притвора, потом завернул за угол и тут увидел сидящего на складном стульчике молодого человека с палитрой и кистью в руках. Перед ним на трехногом мольберте был прикреплен лист белого картона.

Что же, ничего нет удивительного, сейчас многие художники увлечены стариной.

Я хотел его обойти, но невольно с любопытством заглянул на картон и остановился. Конечно, это было несколько бесцеремонно с моей стороны, но...

Художник срисовывал узор с нижних рядов камней — двух больших птиц, стоявших спинами друг к другу; они повернули шейки, оглянулись и словно хотели поцеловаться клювиками. Только тут я заметил, что переплетающиеся стебли растений, обвивающие эту часть стены до границы бывшего обвала, весь роскошный яблоневый сад вырастает из соединенных вместе пышных хвостов двух целующихся птиц.

Художник был, несомненно, талантлив; тонкими линиями углем он не только тщательно перенес на картон все завитки, но, если так можно выразиться, сумел поймать внутреннюю прелесть узора...

Вдруг он резко повернулся ко мне. Но разве можно сердиться в этот час безмолвия, когда облака над крестом собора еще розовые? И тени раздражения я не заметил в ярко блестевших черных и круглых глазах молодого человека, в его чересчур румяных щеках. Так блестят глаза и таким румянцем пылают щеки только у художников и у поэтов в минуты вдохновения.

— Простите, что помешал, — извинился я. Молодой человек мягко улыбнулся, встал и неожиданно сказал:

— Этих птиц в стародавние времена окрестили очень точно и очень нежно. Знаете как? — И он медленно произнес: — Оглядышек. Каков русский язык? Даже в словаре Даля нет такого лучистого слова.

Он закурил. Мы разговорились. Я объяснил, что собираю материалы для своей будущей книги о владимирской старине.

— Как такая книга нужна! — воскликнул молодой человек. — А то наши юноши и девушки вроде слепых щенят. Ничего-то они не знают о былой красоте, ничего-то в ней не смыслят.

В свою очередь, он мне рассказал, что работает на здешней текстильной фабрике «Авангард» художником. Ему захотелось воспользоваться узором с белых камней для будущих тканей. Вот только придется выдумывать, как раскрасить эти стебли, цветы и птиц. Недавно он вернулся из командировки, прокатился пароходом по Волге, потом махнул на Кавказ. Ему посчастливилось напасть на подлинные сокровища народного творчества, не поднимая головы, он набрасывал карандашом эскизы, изрисовал несколько альбомов...