Сказки о мастерах

был ранен, но добрые люди укрыли меня. Тут-то я и узнал, что через три

дня после моего отъезда этот подлец, князь Ксаверий, украл мою

невесту! Как вор, ночью залез в её светёлку и силой увёз бедную девочку

в Варшаву!

Я хотел броситься следом, но рана воспалилась и уложила меня в

постель. Больше двух месяцев провалялся я на лесном хуторе, и как

только смог ходить, отправился в Варшаву. Скрываясь от русских, без

денег, без документов, я шел ночами. Но Евы в Варшаве уже не было. С

большим трудом я узнал, что князь Ксаверий уехал в Несвиж, в своё

имение, и увёз Еву.

Заняв у друзей денег, я поехал вслед за ними.

173

II

Женский почерк

Разбирая бумаги покойного мужа, я наткнулась на эту тетрадь.

Анджей и так слишком много знает о своих родителях. Я сочла за благо

оставить её у себя.

Прошло пять лет. Анджей женился, и в этом году я стала бабушкой!

Наконец у меня внучка, тоже Ева, и даже похожа на меня. Бог не дал мне

дочери. Всегда я рожала только сыновей. А так хотелось дочку!

Вряд ли я проживу ещё 15 лет. Начались болезни. Впервые в жизни

временами чувствую себя старухой. Жаль. Дожить бы до первого бала

моей маленькой Евы, вывезти её в свет, научить уму – разуму. Кто ей

поможет? Мать красива, но глупа, а другая бабка и не красива и не

умна… Женщине нужно быть умной. Даже если она красива. Сколько я

видела красавиц, несчастных из-за собственной глупости. Мужчинам

проще. Начав служить, они попадают в устойчивую колею. Тут даже

вредно быть чересчур умным.

На днях я увидела на дне шкатулки эту тетрадь и подумала: А что,

если написать ту же историю, но с моей стороны, моими глазами? Ведь

если я сочиню Еве серьёзное письмо со скучными наставлениями, она

его и читать не станет… А такой роман из жизни собственной бабки

девочка от 10 до 15 лет будет читать и перечитывать, да, пожалуй, кое-

что и усвоит.

Больше всего я боюсь, что мать вырастит из неё узколобую ханжу и

святошу.

Ева, внученька! Когда тебе исполнится десять лет, ты получишь эту

тетрадку. Я напишу в завещании. Это только для ТЕБЯ. Пусть моя

история станет твоим секретом. Обещай мне это! А когда у тебя подра-

стёт дочь или внучка, тогда, если ты сочтёшь это нужным, можно будет

передать ей эту тетрадку.

Я решила использовать записки Адама, как канву, по которой так

удобно вышивать свои узоры.

***

Твой дед любил называть меня Ангелом и искренне считал, что у

меня ангельский характер. Он ошибался. У меня хватает ума для того,

чтобы не устраивать историй из-за пустяков, и не срывать дурное

настроение на своих близких.

Но я очень самолюбива. Почти все серьёзные повороты в моей жизни

продиктованы самолюбием. Я очень ревнива, не люблю и не умею

прощать обид. Так что бабка у тебя – совсем не ангел.

И наши с Адамом судьбы вначале связала не любовь, а самолюбие. В

детстве я очень завидовала сестре Анне. Она ведь была старшая, да ещё

такая разумная, такая послушная. Мне всегда ставили её в пример. А

когда она выросла и стала красавицей, (посмотри внимательно её

портрет в голубой гостиной) и красавицей необыкновенной, в меня и

вовсе черт вселился. Казалось ужасно обидным и несправедливым, что

174

ей ни за что дано так много. Старшая, красавица (по сравнению с нею –

я почти дурнушка!) а теперь ещё и первой выходит замуж!

Я решила, что непременно выйду замуж, или по крайней мере

обручусь, в один день с нею.

Это было совсем не просто, т.к. подходящих кандидатов в округе не

было. Потому-то я так обрадовалась, когда незадолго до свадьбы к нам

приехал Адам, и сразу решила, что он-то и станет моим мужем.

Адам был красив, отважен, весел и даже не глуп. Не думай обо мне

дурно, внученька, твой дед мне сразу понравился. И я была уверена, что

стану ему хорошей женой и сумею сделать его счастливым. Так оно и

получилось, но чуть позже.

Когда на ярмарке, в первый же день пан Адам сделал мне

предложение, я даже засмеялась от радости: так всё хорошо

складывалось! Однако я тогда была девчонкой и многого не знала. Не

умела просчитать вперёд: сначала за мужчину, а уж потом за себя. Ведь

слышала же разговоры о приезде пана Коллонтая, о планах тайного

общества… Так увлеклась подготовкой к свадьбе сестры и к

собственной помолвке! В голову не пришло, что Адам попадётся на эту

дешевую приманку. Мужчины как дети! Не углядишь, так непременно

вляпаются в какую-нибудь нелепую историю, партию, тайное

общество… Поговори я с Адамом накануне, он и не дал бы клятвы, и вся

наша жизнь сложилась бы совсем иначе!

Ах, как я разозлилась на него за эту глупость! Как я его ругала! Я

была очень зла на себя: ведь могла предвидеть и уберечь, но не сделала.

И поэтому ещё больше злилась на Адама.

Наверное, я бы ему простила это предательство, ведь Адам не со зла,

а просто из неумения думать и глядеть вперёд, да тут его злополучный

флирт с пани Радзивилл на свадьбе Анны.

Конечно, я слышала, как отец приказал ему ухаживать за знатной

пани. Но надо же и голову иметь! Ты же собираешься на мне жениться,

не мальчик. И на моих глазах целовать княгине ручку, и локоток, как

только что целовал мне! Нежно с ней разговаривать и танцевать с этой

старухой (ей уже 30, наверное) ещё и ещё раз…

Вначале я сдерживалась. Ведь он делает это по приказу, уговаривала я

себя. Но и слепой бы заметил, что Княгиня откровенно кокетничает с

моим Адамом, а этот дурачок так и сияет от гордости… Кровь у меня

закипела!

Теперь-то я понимаю, что вела себя, как последняя дура. Но ведь мне

было всего 15, и я не видела даже Варшавы.

Ревность – страшное чувство! Хотелось кричать от боли: - Мой!!!

Но я сумела сдержаться. – Спокойно, - сказала я себе, - зачем Княгиня

заигрывает с Адамом? Влюбилась? Конечно, нет. Играет, чтобы вызвать

ревность у князя Радзивилла? Похоже. Пан князь и не смотрит на свою

пани. Должно быть, эта толстая гусыня ему порядком надоела. Отлично!

175

Тем временем Князь увивался вокруг Анны, глядя на неё горящими

глазами.

Я подошла к нему с каким-то пустым вопросом. Скоро князь

Радзивилл вовсю ухаживал уже за мною, отпуская весьма затрёпанные

комплименты.

И тут я принялась его дразнить (я это умею…):

-Ах, Князь, не надо старомодных любезностей! Нас, провинциалок,

вы считаете совершенными дурочками. Все Ваши комплименты –

пустые слова. Сразу видно, что Вы говорите то, что положено говорить

Даме, как бы уродлива она ни была… Что Вы, Князь, не принимайте вид

страстно влюблённого, это Вам не идёт… Право, послушав Вас какая-

нибудь простушка и впрямь подумает, что вы взаправду готовы её

украсть… Влезть через окно, тройка ждёт, ну, что Вы! Это просто

смешно. В наши дни не крадут девушек, ведь это опасно… У совре-

менных кавалеров чуть-чуть не хватает отваги.

Князь густо покраснел. Он был дико самолюбив, князь Ксаверий, и

совсем не привык к тому, что какая-то девчонка поднимает на смех

каждое его слово.

Он пригласил меня на полонез, потом на мазурку. Тут я увидела, как

побледнела Княгиня, как судорожно она сжимает руку Адама… А этот

простофиля почти и не глядел на меня!

Я на время перестала дразнить Князя (не переборщить!) и уже

благосклонно слушала его комплименты. Он вдохновлялся с каждой

минутой. И тут я возобновила атаку:

- Пожалейте бедную девочку, Князь, не глядите на меня такими гла-

зами. А то я и впрямь поверю, что капельку понравилась Вам, и буду

несчастна всю жизнь.

Князь, конечно, сказал, что он без ума от меня, что любит меня

больше жизни и непременно украдёт меня, увезёт в Варшаву…

- Ночью, через окно. Резвая тройка…

- Что за шутки, Князь! Можно ли так морочить голову молоденькой

девушке? Поглядите, мой жених танцует с Вашей супругой. Право же,

какой красивый и отважный юноша! Уж он-то сумеет уберечь свою

невесту даже от вас, если понадобится. Да ведь не понадобится же! Он

может спокойно ухаживать за пани Княгиней и даже не смотреть в нашу

сторону.

Это было чересчур много для Князя. Черные усы его встопорщились:

- Что за маленькая чертовка! Перестаньте дразнить меня! Я люблю

Вас!!!

Он сказал это громко. Княгиня услышала. (Адам-то ничего не услы-

хал.)

Она побледнела, пошатнулась и грохнулась в обморок! Началась

суматоха, прибежали с нюхательной солью. Княгиню понесли в карету.

И тут, в суматохе, князь Ксаверий вдруг вернулся, затащил меня в тём-

ные сени и, щекоча мне шею своими усами, зашептал:

176

- Через три дня, Ева! Жди! Я отвезу Княгиню и вернусь за тобой. Будь

готова. Мы уедем в Варшаву, - и я поняла, что, кажется, он говорит

всерьёз.

Конечно, я совсем не собиралась бежать с Князем, и подумала, что в

этот день уеду в гости к кому-нибудь из подруг. Помню, я смеялась до

слёз, представив, как Князь, пыхтя, забирается по приставной лестнице в

мою светёлку, на второй этаж, с трудом влезает в окно, а в комнате

пусто...

Но три дня спустя Князь, забравшись ночью в моё окно (он и вправду

запыхался), нашел меня дома.

Я лежала в постели, одетая, укрывшись с головой, дрожала от страха

и отчаяния и ждала. Осталось только прихватить мою шкатулку…

И сделала это я потому, что на следующий день после нашего

обручения Адам ушел воевать за «Великую Польшу» и даже не заехал ко

мне проститься!

***

Признаюсь, внучка, я с детства была страшной фантазёркой.

Воображала себя знатной дамой в Варшаве, Петербурге или в Париже,

сочиняла целые романы… Отчасти и потому имели успех авансы князя

Радзивилла. Мои фантазии начали осуществляться.

Осенью 1793 года всё в Варшаве шло вверх дном. Трусы бежали в

свои имения, патриоты становились под знамена Костюшки, а

большинство – просто веселилось, чувствуя себя, как на вулкане.

Близкая опасность только придавала остроту веселью. Варшава

танцевала. Каждый день у кого-либо из магнатов был бал.

Мне предстояло войти в высший свет Варшавы. Как я боялась!

Безвестная шляхтенка, не умеющая ни одеться, ни вести себя в общес-

тве. К тому же в сомнительной роли пассии князя Радзивила…

Ты, внучка, родилась в столице, твои родители вхожи и во дворец, и в

лучшие дома Петербурга. Тебе трудно даже представить, как мне тогда

было страшно! Но Господь не обидел меня ни глазами, ни разумом, и

всё обошлось прекрасно. Очень помог мне в этом князь Ксаверий.

В первый же день он пригласил ко мне лучшего портного Варшавы,

мсье Жакоба. За три дня меня одели с ног до головы. Потом Князь решил

устроить бал:

- Плавать надо учиться сразу, и на глубоком месте, – сказал он. – Не

бойся, Ева, не утонешь.

Князь попросил свою старинную приятельницу, княгиню Марию

Любомирскую помочь мне в этот день. Она приехала первой, одобрила

моё платье, прическу и встала рядом со мною у входа в зал. Весь вечер

она не отходила от меня, и её любезность закрывала меня, как щит. Ни

один из гостей не посмел кинуть на меня наглого взгляда. Ну, а то, что

говорили за моей спиной, меня мало трогало. Я получила дюжину

приглашений, меня признали.

177

Конечно, ещё недели две обо мне судачили, а потом в свете нашлись

более интересные темы для разговоров… Эти месяцы в Варшаве стали

для меня отличной школой. Я научилась держаться со спокойным

достоинством, не спешить и не теряться ни в какой ситуации. Княгиня

Любомирская стала мне добрым другом, наставником, и, главное, образ-

цом.

Однако гренадёры Суворова уже подходили к Варшаве, и князь

Ксаверий, спешно собравшись, уехал со мною в своё родовое имение,

Несвиж.

III

Мужской почерк

До Несвижа я доехал без происшествий. Во взбаламученной Польше

никого не интересовал бедный шляхтич, путешествующий по

собственным надобностям. На последнем постоялом дворе я вдруг

увидел Михаила Грушецкого, моего доброго друга по иезуитскому

пансиону в Варшаве. Он бросился мне на шею:

- Адам! Какими судьбами в наших краях?

Я сказал, что еду в Несвиж, к князю Ксаверию.

- Что тебе надо от этого подлеца? Знаешь, он уже спелся с москалями.

В Несвиже квартирует уланский полк, и офицеры живут у него в замке.

Или ты тоже переметнулся и готов лизать пятки москалям?

Я объяснил другу, что уже был ранен в бою с русскими, а к Князю еду

получить старый долг. Тут Михась принялся уговаривать меня уйти с

ним в лес и вступить в «Легион Смерти», который формирует из местной

шляхты «полковник Буря»: – Все лучшие люди уже там. Нынче еду и я.

Право, Адам, айда с нами. Мы так тряхнём этих поганых москалей, что

перья полетят!

Я ответил уклончиво. Война с русскими уже не казалась мне столь

лёгким и весёлым делом. А слишком громкие названия вовсе не

внушали доверия. Михась, однако, настаивал и наказал: «если переду-

маю», обратиться к корчмарю в деревне Ольховка, тот знает дорогу.

Тут подали лошадей, мы расцеловались, и я поехал дальше. Чем

ближе я подъезжал к Несвижу, тем больше грызли меня сомнения.

Хорошо, коли удастся свидеться и поговорить с Евой. Я не сомневался,

что она уедет со мной. А если я попаду на Князя? Что я скажу ему? Как

потребую у него мою Еву? Ведь здесь, в своём имении, он всесилен!

Я не из числа «счастливчиков». Не повезло и в этот раз. Когда я

вошел во двор замка, князь Ксаверий как раз садился на подведенного

конюхом гнедого жеребца. Должно, собирался куда-то. Он узнал меня с

первого взгляда:

- Ба! Какой гость! Сам пан Адам Коллонтай… И я знаю, зачем пан

прибыл… Пан хочет освободить свою невесту! И наказать подлого

развратителя, то есть меня!!! Пан побледнел? Пану дурно? Как пан

схватился за свою сабельку, даже пальцы побелели… - Князь хохотал,

сидя в седле надо мною. И этот смех свысока был для меня хуже смерти.

178

– Не вздумайте, пан, вынуть саблю из ножен. Дуэли не будет. Здесь я

хозяин. Мои холопы просто спустят с Вас батогами шкуру… Можно и

проще. Ведь пан – прославленный борец с москалями. Почти Костю-

шко. Наслышан о ваших подвигах… Я свистну, и уланы пана Апостола

вздёрнут пана на ближайшей осине!

Князь Ксаверий смеялся, а я молчал. Что я мог сделать?! До гроба мне

не забыть этого смеха. Я сквитался с ним, сполна. Через много лет, но

сквитался.

- Ладно, пан Адам! Я сегодня добрый. Убирайся! Тебя не тронут. Но

если появишься в моих владениях ещё раз, пощады не будет!

И я ушел. Так и не сказал ему ни слова. Сила была на его стороне, а

махать кулаками попусту я и тогда не любил. Тем же вечером корчмарь

из Ольховки проводил меня в «Легион Смерти». Не тянуло меня к ним,

но Михась был единственным близким мне человеком в здешней округе.

Без верных помощников из местных мне было Еву не выручить.

Полковник Буря, низенький, полный шляхтич с пышными седыми

усами, встретил меня радушно. Михась уже нарассказал ему обо мне.

«Легион Смерти» – с полсотни шляхтичей, да человек 30 слуг,

расположился на фольварке в густом лесу. Жили они там уже с месяц, в

основном пили и бахвалились, обирая окрестных мужиков. Ни одной

стычки с русскими у них ещё не было. Командовали трое надутых

фанфаронов, но среди шляхты были люди честные и отважные. Столь

долгое безделье их, естественно, раздражало. Центром недовольства стал

пан Жигмонт Збышко, человек умный и желчный. Невольно я стал

причиной «бунта» против полковника.

За ужином полковник поднял тост: «За доблестного пана Коллонтая,

нашего нового товарища, раненого в схватке с москалями!». Тут пан

Жигмонт встал и сказал с чувством:

- Стыдно, панове! Стыдно мне за нас! К нам пришел человек, пролив-

ший свою кровь за свободу Польши! А мы что проливаем? Водку?

Ротмистр Стагнацкий попытался его оборвать, молодёжь зашумела,

кое-кто схватился за сабли, но полковник трахнул кулаком по столу.

Шум затих.

-Тише, панове! Спорить не о чем. Завтра – наш первый бой с

москалями.

Он ещё долго и витиевато рассуждал о стратегии и тактике, но никто

уже его не слушал. Паны, только что бывшие врагами, дружно пили «За

завтрашний бой!» «За Победу!»

Хотел и я пойти в дело вместе со всеми, но открывшаяся в плече рана

уложила в постель…

Шляхтичи собирались долго и выехали только под вечер. Вернулись

перед рассветом, радостные, возбужденные, громко обсуждали успех и

свои ратные подвиги. Только Михась был мрачен.

-Что с тобой, - спросил я, отведя его в сторону. – Зарубил кого, опом-

ниться не можешь?

179

- Стыдно. Знаешь, чем мы хвастаемся? Храбрые польские рыцари

напали на шесть солдат, пасших лошадей в ночном… Рубили сонных,

безоружных… Один всё-таки убежал. Зато захватили вражеский табун.

Ночные разбойники, а не рыцари! Добром это не кончится.

Я, как мог, успокаивал Михаила: война вообще дело грязное и

бессмысленное…

С утра и до ночи на фольварке шел пир горой. Панове перепились. Я

рано ушел из-за стола, но долго не мог уснуть, болела рана. Наконец на

рассвете провалился в крепкий сон, как погреб. Очнулся, почувствовав

на запястье что-то жесткое. Немолодой русский солдат вязал мне руки

верёвкой. Рядом другие уланы вязали сонную шляхту. Один Михась

успел схватить саблю и яростно рубился в углу с двумя уланами, пока

полковник Апостол не пустил ему пулю в лоб из пистолета…

Связанных, как баранов, пригнали нас в княжеский замок в Несвиже и

посадили на пол в большом зале.

Пришел полковник, ещё два офицера и писарь. Уселись за большой

стол, крытый зелёным сукном. Это был трибунал. Полковник разгладил

длинные полуседые усы и махнул рукой: - Давай первого!

Солдат подводил к столу очередного пленника, молодой офицер

спрашивал:

- Кто таков? Откуда? Кем был в легионе?

Писарь записывал. Полковник молча разглядывал человека, махал

рукой, и пленника отводили в правый угол. Только пятерых по жесту

полковника отвели налево: полковника Бурю, его ротмистров и ещё двух

шляхтичей, отличившихся особой жестокостью в ночном налёте.

Настала моя очередь. Ответив на те же вопросы, я ждал, что жест

полковника отправит меня направо, в Сибирь. Но полковник почему-то

разглядывал меня дольше, чем других. Потом он вынул из кармана

какой-то листок, заглянул в него и спросил:

- Вы уже сражались с русскими, пан Коллонтай?

- Да.

- Где же?

- Подо Львовом.

- Давно здесь?

- Три дня.

- И снова воюешь с нами. Налево.

И меня отвели налево. Это значило: смерть. А что я мог сказать

полковнику? Что не участвовал во вчерашнем налёте? Но ведь случайно.

Хотел участвовать… Моё имя мог назвать только князь Радзивилл. Но

тогда мне было не до ненависти к этому подлецу. Я сел в углу и начал

молиться.

От всего сердца я просил Матку Боску Ченстоховску не о жизни, не о

спасении, нет. Кто я такой, чтоб Царица Небесная стала спасать меня?

Только б моя Евуня, моя Пани не вошла в зал, не увидела меня плен-

ником, осуждённым на смерть.

180

- Дева Пречистая, проводившая Сына на смерть и мученья! Отведи её,

не надо ей видеть это! Когда-нибудь потом, не сразу, узнает она

случайно о моей гибели! – Должно быть, я плохо молился.

Ева вошла из боковой двери и легко, как ветерок меж листьев, прошла

между пленными к столу и пригласила господ офицеров обедать. Она не

смотрела по сторонам, и мне казалось, что она меня не заметила. Я

ошибся.

Скоро пришел солдат и провёл меня в библиотеку. Полковник

Апостол стоял у высоких шкафов с книгами, а в стороне, опираясь на

спинку старинного кресла, стояла Ева. Она была бледна, как снег.

Полковник мрачно посмотрел на меня:

- В последнем бою участвовали?

- Нет.

- Зачем Вы приехали сюда, и что делали в эти дни. – Я рассказал.

- Мне доложили, что именно вы подстрекали местную шляхту к

нападению.

- Это ложь.

- Готовы ли Вы дать клятву никогда, ни при каких обстоятельствах, не

поднимать оружия против России?

- Готов.

Полковник протянул мне Евангелие, и я поклялся. Никогда в жизни я

не нарушил этой клятвы.

- Я ошибся, – сказал Апостол. – Этот юноша не заслужил смертной

казни. Но, наряду с другими мятежниками, он заслужил Сибирь.

- Простите его, пан Данила, прошу Вас, – сказала Ева.

Полковник помолчал. – Хорошо. Я готов простить его. Но что Вы,

пани Ева, ответите на мою просьбу?

И Ева прошептала: - Я согласна.

- Поблагодарите мою невесту, пан Коллонтай! Вы свободны.

Такой страшной ценой Ева спасла твоего отца от смерти и от Сибири.

IV

Женский почерк

В Несвиж прибыл уланский полк русских. Офицеры поселились в

замке. Их бесцеремонность постоянно бесила пана Ксаверия. Особенно

раздражал его полковник, пан Данило Апостол.

- Хлоп! Пся крев, - Ругался пан Ксаверий наедине со мной. – Его дед

был крепостным у моего деда, а нынче я должен ему кланяться!

Но встречая русских, он выказывал отменную учтивость.

Офицеры обедали за нашим столом и наперебой ухаживали за мною.

Только полковник словно не замечал, что рядом с ним сидит молодая м

прелестная дама. Его равнодушие задело меня.

- Пан и смотреть на меня не хочет! Ладно…

Я стала к нему приглядываться. Полковнику Апостолу было тогда

около пятидесяти. Он был невысок, но плотен. Его фигура, казалось,

181

была налита могучей, бычьей силой. Как-то, при мне он, шутя завязал

узлом толстую железную кочергу. Полковник был вдов. Скоро я нашла

его слабое место: пан Апостол был украинец, и всё, что касалось его

нации, очень его задевало.

Нянька моя была родом с Украины, и я с детства запомнила многие из

её тягучих песен. Как-то вечером, за фортепьяно, я запела:

«Ой, тай на гори, ой, тай на гори, жницы жнуть…» У полковника глаза

загорелись! Он тут же подошел ко мне и учтиво спросил:

- Откуда Пани знает наши песни?

Я ответила, что от няни, и что очень люблю их.

- Право, пани Ева, краше наших песен и в свете ничого нема! А як

спивают их мои хлопцы… Не желаете ли послухать?

Конечно, я согласилась. Пришли пятеро солдат, один даже с

бандурой. Пели они и вправду очень хорошо, слаженно, на два голоса.

Полковник так и таял…

С того дня пан Данило очень изменился ко мне. Часто и подолгу со

мной беседовал, рассказывал о своей жизни, как попал в плен на

Туретчину, был продан в рабство, бежал, как привёл к Румянцеву отряд

вольных казаков…

Я всегда терпеливо слушаю мужчин. Это одно из главных умений

всякой умной женщины. Но тут мне было в самом деле интересно. Чем-

то мне нравился этот спокойный и сильный человек. Скоро я заметила,

что пан Апостол явно ревнует меня к ротмистру Ковалёву, и тихо

посмеялась про себя.

Признаюсь, флирт с полковником я начала не только из прихоти.

Князь Ксаверий отнюдь не был из породы однолюбов. Острота первого

чувства прошла, и я начала замечать в нём признаки охлаждения. Явное

внимание ко мне пана Апостола его задело и на какое-то время вернуло

былую нежность. Но не надолго. Мне доложили, что в 15 верстах от

Несвижа живёт старая любовница Князя, и он снова стал к ней

наведываться.

Трудно передать, как я была оскорблена! А тут горничная рассказала,

что в воскресенье там назначен бал в честь дня рождения Пани, и Князь

поедет!

От ревности и глупой обиды я решила не пустить Князя на этот бал.

Ничего доброго из этого не вышло. Никогда не следует удерживать

мужчину против его желания. Это безнадёжно. Сумей сделать так, чтоб

желание уйти исчезло! В молодости я этого ещё не умела.

Помню, я сказалась больной. От злости и обиды у меня и вправду

началась мигрень, и я была очень бледна. Князь Ксаверий даже не

заметил этого. Он твёрдо решил ехать, и все мои попытки удержать его

встречал смехом:

- Не старайся, детка. Я всё равно поеду!

В конце концов я разревелась, как последняя дура, от полной

беспомощности…

182

Князь взорвался. Женских слёз он не переносил. Очень вежливо, но

вполне однозначно он объяснил мне, кто я такая – по сравнению с Ним!

О! Вежливое хамство страшнее всего! Но от его оскорблений я вдруг

успокоилась:

- Добро, князь Ксаверий! Нынче я в долгу у тебя. Но не тревожься,

ужо расплачусь, да, пожалуй, и с процентами…

К тому времени я уже вполне поняла, какой страшной ошибкой было

моё бегство из дома.

Ведь я опозорила себя, сломала себе жизнь с этим пустейшим

человеком! И ладно бы, если бы влюбилась в него без памяти. Бывает.

Так ведь от обиды на Адама, из глупого тщеславия и романтических

бредней о «Высшем Свете», да из желания переплюнуть старшую

сестру!

Нужно было исправить эту ошибку, и как можно скорее!

Когда Князь уехал на бал, пан Данило застал меня одну в полутемной

комнате. Он заметил слёзы на моём лице.

- Что с Вами, пани Ева? Вы плакали? Кто вас обидел!? Князь? Вы

ревнуете его? – Его лицо потемнело, жилы на шее набухли.

- Что Вы, пан Данило! Ревнуют того, кого любят. У моей грусти

причины иные. Простите, ради Бога, я должна выглядеть весёлой.

Сейчас я вытру слёзы и спою Вам Вашу любимую…

- Пани Ева!!! Я должен знать, из-за чего вы плакали!

- Неужто Вы ещё не догадались? Я ведь дворянка, хорошего рода. И по

прихоти князя Радзивилла силой увезена из родного дома, обесчещена,

превращена в игрушку его страстей. Что делать, я только женщина. Отец

стар, и уже не может отомстить за меня. Братьев нет. Был жених, но он

либо уже погиб в бою с русскими, либо презирает меня…

Я отвернулась к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

За спиной глухо стукнуло о ковёр колено. С минуту полковник

молчал, должно быть, искал слова.

– Пани Ева! Я люблю Вас! Станьте моей женой. Ни один человек в

мире не посмеет косо взглянуть на вас! Рука у меня тяжелая… Коханная

моя! Доверься. Я тебя на руках носить буду!

Я отказала полковнику. Сказала, что его предложение для меня

большая честь, но я слишком ценю пана Апостола, чтобы ответить

согласием. Он достоин лучшей жены.

– Ни один мужчина не посмеет сказать дурно о Вашей жене, пан

Данило, какой бы она ни была. Но женщины скажут. И обрадует ли вашу

мать невестка, которая была любовницей князя Радзивилла? А ваши

дочери? Они ведь старше меня.

Полковник настаивал, говорил, что и мать, и его дочери будут глядеть

на меня его глазами. Но с мягкой решительностью я отказала. Люди не

ценят то, что легко получили. И, кроме того, полковник должен был ещё

отомстить за меня князю Радзивиллу, до того, как я стану его женой.

183

Появление Адама смешало мои планы. Конюх, присутствовавший при

разговоре Князя с Адамом, рассказал моей Дуняше, и через полчаса я

знала все подробности. Тут же послала я верного казачка вслед за

Адамом, но, к сожалению, тот не догнал его. Адам уже ушел в лес. Я

много думала, что я скажу или напишу ему, но Господь судил иначе.

Когда полковник Апостол перевязал всю эту шайку сумасшедших, я

страшно боялась за Адама и ужасно обрадовалась, увидев его среди

пленных. Пан Данило сразу согласился отпустить на волю моего быв-

шего жениха, оговорив это необходимостью соблюсти приличную

форму.

Но я сделала больше!

– Как-то странно, пан Данило, - сказала я, - что эти люди столь долго

жили во владениях Князя, а он ничего не знал об этом. Во всяком

случае, Вам он ничего не говорил…

Полковник был умён и намёк понял сразу. В тот же день полковник

Буря и оба его ротмистра признались, что князь Радзивилл снабжал их

Легион продовольствием, оружием и деньгами. В последнем я очень

сомневалась: князь Ксаверий был скуповат. Дело пошло. Князь угодил в

крепость. Его имения были конфискованы, и только связи и богатства

семейства Радзивилл спасли его от Сибири.

Через месяц, в церкви Успения Богородицы в Несвиже я обвенчалась

с паном Апостолом.

V

Мужской почерк

Вернувшись в Ломжу, я застал отца в постели, тяжело больным.

Хлопоты, связанные с его лечением, и необходимость вести хозяйство

помогли мне понемногу прийти в себя. Я очень тосковал о Еве, но надо

было жить. Не раз мне сватали окрестных шляхтёнок, но ни одна из них

не могла заменить Еву в моём сердце.

Я с головой ушел в хозяйство, заметно запущенное отцом за послед-

нее время. Анджей хозяйничал в усадьбе Ружицких. У него-то дело

ладилось! У брата был талант, которого мне явно не хватало. С его

помощью стал и я понемногу налаживать хозяйство. Но, видно, не

суждено мне было жить в отчем доме…

Осенью 1795 года умер старый граф Браницкий, и его имение перешло

к племяннику. Молодой граф Станислав, человек энергичный и

расчетливый, принялся хозяйничать в имении. К несчастью, усадьба

Ружицких и наше имение вдавались мысом во владения графа, и для

осуществления его обширных проектов показались ему необходимыми.

Граф сам приехал к нам и, очень убедительно объяснив сию

необходимость, предложил продать ему наши имения за хорошие

деньги. Но кто ж продаст наследие отцов и дедов своих? Мы отказались.

Граф, однако, не оставил своих намерений. Нашелся подлец, пан

Михал Кротянский, наш сосед, и даже приятель, который из зависти к

184

Анджею, да и желая угодить вельможе, помог ему дёшево получить

желаемое.

К наместнику, князю Репнину, от этого негодяя поступил донос, в

котором Анджей обвинялся в противуправительственных речах и даже в

организации тайного общества! Кто в Польше тогда не бранил

москалей? А всё прочее было чистым вымыслом пана Кротянского. Граф

Станислав Браницкий был дружен с Наместником, и, должно быть, не

без его влияния, делу придали большое значение. Нас с братом аресто-

вали и отправили в Варшаву. Нашим клятвам, что никакого общества не

было и в помине, никто не верил. Припомнили и моё участие в

восстании Костюшки. Короче, греметь бы нам с Анджеем кандалами в

сибирских рудниках, кабы не решительность и настойчивость наших

женщин.

Оставив грудного младенца матери, Анна поскакала в Петербург,

искать защиты и справедливости. На счастье она там встретила Еву.

В то время за Евой ухаживал граф Мамонов, бывший фаворит

Императрицы. После его вмешательства дело передали в Петербург. Нас

перевезли в Петропавловскую крепость. Но недолго мы томились в её

сырых казематах. Нас освободили.

Ещё под конвоем, в арестантских халатах, привезли нас во дворец

графа Мамонова. Анна и Ева встретили нас со слезами радости.

Как похорошела Ева за эти три года! Я запомнил её почти девочкой, а

теперь она предстала во всём расцвете женской красоты!

Граф возвестил нам милость Государыни. Он был очень любезен,

спросил, что мы собираемся теперь делать и не может ли он быть нам

полезен. Брат торопился в своё имение. А я подумал, что сельское

хозяйство – не мой удел. Глупо упустить столь счастливый случай. Я

рискнул обратиться к Графу с просьбой помочь мне определиться в

военную службу.

- Вы желаете служить Государыне, – удивился Граф.

- Жизни не пожалею, дабы заплатить за её милость!

- Ну что ж. Думаю, это можно будет устроить…

Через пять дней именным Указом Императрицы меня определили

прапорщиком в Лейб-гвардии Семёновский полк.

VI

Женский почерк

Вскоре после свадьбы полк пана Данилы перебросили в район Мирго-

рода. Его имение находилось неподалеку. Пришлось мне войти в дом,

где всем заправляла свекровь, пани Оксана, женщина строгая и суровая.

Сына она, правда, побаивалась. Неодобрение свекрови выражалось в

тысяче тех женских мелочей, которые мужчины, как правило, не

замечают. К тому же, занятый обустройством полка на новом месте, пан

Данило дома бывал мало.

185

Из падчериц младшая, Фрося, подружилась со мной сразу. Лёгкий и

весёлый нрав её и страсть к нарядам тому весьма способствовали. Стар-

шая, Оксана, надутая ханжа и святоша, меня сторонилась.

Пришлось мне надеть маску смирения и кротости. И носить её

постоянно, признаюсь, было не легко. Только после рождения сына,

Ивана, жить стало легче. Даже свекровь, нянча долгожданного внука,

смотрела на меня поласковее. А уж пан Данило на руках носил. Привёз

мне из Киева чудное бирюзовое ожерелье, старинной персидской

работы. До сих пор я очень люблю его. Оно твоё, внучка! Только, ради

Бога, не вздумай его переделать да подновить в погоне за дурацкой

модой. Вся прелесть таких вещей в их подлинной старине.

До года я кормила сына сама. А когда он начал бегать, бабка забрала

внука в свои руки. А мне стало нестерпимо скучно. Вновь захотелось в

Петербург, в Париж, в мир Большого Света… С трудом я уговорила

мужа взять отпуск и поехать со мною в Киев. Вытащить его дальше было

совершенно невозможно.

Там, на балу в Благородном Собрании, я и встретила графа Сергея

Александровича Мамонова.

Как он был хорош! Высокий, статный, в генеральском мундире с

лентой Белого Орла через плечо… Женщины с него глаз не сводили.

Было в нём странное обаяние, какой-то неуловимый шарм. Со второго

слова люди начинали доверять ему, как старому другу. Не даром его

отметила своим вниманием Великая Екатерина!

Он пригласил меня на мазурку. Всё получилось сразу, само собой.

Впервые в жизни я потеряла голову. Впрочем, и Граф тоже. На наше

счастье, в тот день поступило известие о приезде Главнокомандующего.

Пан Данило срочно выехал в свой полк, готовиться к смотру. Я осталась

у его тетушки, женщины доброй и глупой.

Что было делать? Я замужем, Граф женат… Но для графа Мамонова

препятствий не существовало!

- Едем в Петербург, – говорил он мне. – Я брошусь в ноги Государыне

Матушке! Моя жена, дура, всегда была ей не по нраву. Матушка добра,

она простит наш грех…

- Хорошо, отвечала я, - Государыня простит. Но как жить дальше? Вы

хотите увезти жену от живого мужа. Этого не простят. Да и пан Данило

не позволит…

Но тут мне пришла в голову другая идея: - Есть выход! – сказала я,

-Просите у Государыни должность посла где-нибудь в Европе. Там ни

Вашей жены, ни моего мужа не знают. А когда узнают, мы уже будем

приняты при дворе.

Граф был поражен. Карьеры дипломатической для себя он не

представлял. Но я его убедила.

Действовать надо было спешно, пока досужие сплетники не донесли

пану Апостолу. Мы уехали в Петербург. Пользуясь правом Генерал-

186

адъютанта, Сергей Александрович в первый же вечер поехал в Зимний

дворец. То-то был поражен Зубов, тогдашний фаворит Государыни!

Императрица встретила Графа благосклонно и посадила с собой

играть в бостон.

- Опять, небось, напроказил? – спросила она, раскладывая карты по

мастям. – Потом расскажешь.

После ужина Императрица позвала Графа в кабинет:

- Ну, что нынче натворил?

- Смилуйся, Государыня Матушка! Виноват! Влюбился.

- В кого же?

- В жену полковника Апостола. Жить без неё не могу. Хоть в петлю!

- Молода, небось?

- Семнадцать.

- Красавица?

- Нет. Мила необыкновенно, неуловимо тебя напоминает. Ещё и умна.

- Да, жена у тебя умом не блещет. Что ж думаешь делать, Граф? У неё

муж, у тебя жена…

- Спаси, Государыня! Отправь меня послом куда-нибудь в Европу. Там

ни моей жены, ни её мужа не знают. Мы сможем жить вместе…

- Послом? Тебя? Ты ж дипломатом отроду не был… Впрочем, это не

везде и нужно. Мужик ты представительный, держишься хорошо… Если

она и вправду умница, то, может, и справишься. Она придумала-то?

- Она.

- Нужно размыслить. Приведи её завтра, после завтрака, погляжу. Как

зовут?

- Ева.

- А какого рода?

- Полячка она. Из Ружицких. Старинный шляхетский род…

Наутро я должна была увидеть Императрицу. И непременно ей

понравиться. Вся жизнь моя зависела от этого. Я долго думала, как мне

одеться и как держать себя. И решила: Скромность и достоинство. Ни в

коем случае не заискивать.

Государыня приняла меня в зимнем саду. – Как вы думаете, -

обратилась она ко мне по-французски, - почему так плохо цветут мои

розы у этой стены? Там и света меньше, а розы куда лучше.

- Это сорт Виктория, – ответила я, - Они не любят слишком жирной

почвы. Садовник перестарался. Им надо добавить песку…

- Откуда Вы так хорошо знаете розы?

- Я из рода Ружицких. Наш герб – Роза. Отец всегда сажал розы перед

домом, кое-чему я у него выучилась.

Императрица внимательно оглядела меня.

– Девочка недурна. Вы любите графа Мамонова?

Тихо, потупив глаза, я ответила: - Да, Ваше Величество.

- А как же Ваш муж?

187

- Я родила ему сына. От первого брака у полковника только дочери.

Полагаю, я выполнила свой долг.

- Сколько сейчас вашему сыну?

- Второй год. Бабка забрала его у меня.

Государыня улыбнулась. Быть может, она вспомнила, как сама

отобрала внука Александра у сына.

- Хорошо. – Она хлопнула в ладоши. – Позовите Графа.

Сергей Александрович ждал за дверями.

- Я одобряю Ваш выбор. Поедете послом в Вюртемберг. Скажите

графу Панину, он заготовит нужные бумаги. А Вам, дитя моё, я дарую

титул графини Розен.

Опустившись на колени, я поцеловала руку Великой Императрицы.

Мы выиграли! Начались спешные сборы к отъезду. Едучи в модные

лавки, я вдруг увидела на встречном извозчике Анну. По её виду я сразу

догадалась, что случилось несчастье! Наши мужчины опять впутались в

глупейшую историю, и нам пришлось их выручать.

Граф Сергей Александрович показал себя с самой лучшей стороны.

Ещё раз обращаться к Государыне было неудобно. Дело решилось и без

того. Граф использовал свои старые связи, умение очаровать и убедить

нужного человека. Анджей и Адам вышли на свободу.

Меня порадовало решению Адама пойти в военную службу. В

Российской армии у него куда меньше шансов наделать глупостей. При

всей порывистости своей натуры, твой дед был человеком долга.

Мы вовсе не подозревали тогда, насколько благосклонна к нам была

Фортуна. Матушке Государыне остался всего месяц жизни! А дальше

началось царствие Павла.

VII

Мужской почерк

При императоре Павле основой службы стал фрунт. Каждый день, с

утра до вечера, до изнеможения: маршировка, маршировка и ещё

маршировка.

Мне повезло. Природные способности (всегда был хорошим

танцором) помогли освоить сию нелёгкую науку. Нынче стало модно

относиться к фрунту с презрением. Критики не правы. Пока армия

вооружена кремневыми ружьями и главной силой пехоты остаётся

штыковой удар, умение солдат двигаться в плотном строю и совершать

сложные маневры было и будет основой военной науки. Однако парад-

ному фрунту при Павле отведена была роль чрезвычайная, в ущерб

всему остальному. Ворчали солдаты. Бранились и офицеры. Я предпо-

читал молчать. Дал присягу – служи.

Когда объявили о начале военных действий, я тотчас подал рапорт с

просьбой о переводе в Итальянский корпус Суворова. Рапорт

удовлетворили, я получил чин поручика и роту в Ингерманландском

188

полку. За отвагу, проявленную в славном сражении при Нови, был

награждён орденом Святого Владимира 3ей степени с мечами.

Но дороже всех наград для меня память о том, как в Вальдгрубене,

после всех ледовых перевалов, перед строем полка обнял и расцеловал

меня великий Суворов: в моей роте не было ни обмороженных, ни

отставших. По окончании кумпании я был вновь переведен в Гвардию,

уже в чине поручика.

Перед Рождеством пришло известие о тяжелой болезни отца.

Взявши отпуск, поскакал в Ломжу со всей поспешностью, но не успел.

Батюшка скончался за день до моего приезда. После похорон сели мы с

братом разбираться с наследством. Бросать службу я не хотел. За эти

годы Анджей привёл в порядок хозяйство в обоих имениях. Моя доля

дохода составляла свыше тысячи рублей в год. С такой добавкой к

офицерскому жалованию и с моей привычкой не швырять денег, можно

было служить и в Гвардии. Анна уговорила меня остаться на пару

недель. Очень хотелось ей меня сосватать. Познакомился с полусотней

невест у нас в округе, но ни одна не затронула моего сердца. Одно время

мне приглянулась сероглазая красавица, Анеля Глинская. Но нечаянно я

подслушал её разговор с подругой. Красавица была удивительно глупа, а

дуры меня никогда не привлекали… Поддавшись на уговоры Анны,

посватался я было к Сузанне Голембовской, но получил отказ. Родители

не захотели выдать дочь за Российского офицера. Мундир сделал меня

чужим для многих из прежних друзей и соседей.

В Могилёве, на обратном пути в Петербург узнал я о смерти Импера-

тора Павла и воцарении Александра.

Служба пошла дальше. После Итальянского похода офицеры полка

меня признали. Я стал своим. Сему много способствовала освоенная

мною совершенно чистая русская речь. Много сил я потратил, чтобы

избавиться от польского акцента. Солдаты меня любили, начальство – не

придиралось…

Служба военная хороша своей регулярностью. По четвергам – караул

в Зимнем, по пятницам – вахтпарад на Марсовом поле, по субботам –

шампанское в офицерском собрании, потом в «веселый дом», к девкам,

на Крестовский… Живи да радуйся. Но года через три такой спокойной

жизни начали меня мучить мысли странные и нелепые, особливо для

офицера Гвардии:

- Зачем я живу на свете? Так ли надо жить…

Начал я было много пить, но и это не помогало. Мой лучший друг,

поручик князь Петр Шереметьев говаривал мне:

- Брось, Адам! Ни к чему всё это… Женись-ка лучше на толстой и

доброй бабе, нарожай десяток ребятишек… Все твои странные мысли

как рукой снимет.

И впрямь, должно, пришла пора и мне завести свой дом, семью,

детишек. Я заметил, что с завистью поглядываю на женатых друзей –

офицеров, с удовольствием вожусь с чужими ребятишками…

189

Но, став по воле случая Русским офицером, я очень не хотел оконча-

тельно оторваться от Польши. У себя дома я хотел говорить на родном

языке и потому жениться на русской решительно не мог. А подходящей

польской невесты не попадалось. К тому же память о Еве всё ещё жила в

моём сердце, и временами мысли о ней одолевали до того, что страшно

становилось.

Я знал, конечно, что Ева (теперь она графиня Розен) живёт себе в

Вюртемберге с графом Мамоновым и давным-давно потеряна для меня.

И всё же забыть её я не мог.

Наконец, осенью 1805 года, Петя Шереметьев сказал мне:

- Пора кончать это, Адам! Так ты умом тронешься. Нынче у дядюшки в

Министерстве Иностранных дел готовят депеши нашим союзникам.

Хочешь, замолвлю ему словечко, и тебя пошлют в Вюртемберг

фельдкурьером? Поглядишь на свою Еву, потолкуешь с ней и либо

увезешь её, либо поймёшь, что она совсем не так хороша, как ты

выдумал?

Я согласился, не задумываясь. И через три дня скакал, меняя лошадей,

через всю Европу к моей Еве!

В столице Вюртемберга, Штутгарте, сдавши секретный пакет, пошел

я разыскивать Еву. В этот раз я не торопился! Из гостиницы отослал во

дворец графа Мамонова записку Дуняше, камеристке Евы. И не ошибся.

Скоро прибежала Дуняша, сказала, что барыня будет ждать меня в

осьмом часу, в беседке сада. Дала ключ от садовой калитки и объяснила,

как пройти.

Я дважды обошел вдоль и поперёк весь город, пока стрелка часов не

приблизилась к семи. Помню, как замерзли руки, когда я подходил к

беседке.

Ева уже ждала меня. Вся в черном, с черными кружевами на волосах,

как вдова.

– Здравствуй, Адам, – она протянула мне руки. – Какими судьбами?

- Приехал взглянуть на тебя.

- Правда? Ты всё ещё любишь меня?

- Не знаю.

- Садись. Расскажи о себе.

Я рассказывал долго. Ева слушала хорошо, не перебивала меня.

- Ты говоришь, - сказала она, - что хочешь увидеть меня, чтобы

освободиться. Но ты давно свободен! Ах, Адам, ты освободился от меня

в тот день, будь он проклят, когда сразу после обручения бросил меня и

ушел воевать с русскими… А нынче ты – русский офицер! Ах, Адам,

Адам! Зачем ты это сделал? Мы были бы счастливы с тобой.

Ладно. Нынче я освобождаю тебя от клятвы, от верности, даже от

памяти. Вернись в свой Петербург, найди себе хорошую, добрую

девочку, женись и будь счастлив. А за то, что приехал ко мне, Спасибо.

Она говорила всё это мне с такой добротой, с такой горечью, что я не

мог удержаться: - Послушай, Ева, - сказал я, - Брось всё это! Поедем со

190

мной. Полковник Апостол в прошлом году умер. Ты свободна. Выходи

за меня замуж, я ведь люблю тебя…

- Нельзя, милый, нельзя, - ответила Ева, - Приеду я с тобой в Петер-

бург, а потом что? Ты обязан представить свою невесту командиру полка

и господам офицерам. Одобрят ли они меня? Их жены наверняка не

сочтут меня достаточно респектабельной. Тебе придётся уйти из

Гвардии, и твой карьер будет погублен. И так к тебе относятся

настороженно. Поляк – чужак.

И вернуться на родину мы тоже не сможем, и там мы чужаки. От нас

все отвернутся. Если бы ты командовал полком, другое дело. Командир

полка сам себе хозяин…

Мне стало очень больно от этих слов. Я засиделся в поручиках. Пять

раз меня обходили производством! Капитанами стали офицеры, которые

не могли похвастаться безупречной службой или отличиями. Зато у них

была протекция или они умели особенно угодить начальству… А я не

умел. К тому же поляк.

Но я задушил обиду. Ева права в главном. Какое ей дело до причин?

Обеспечить ей такую жизнь, к какой она привыкла, уважение, какого она

достойна, я пока не мог.

- Хорошо, – сказал я, - Сейчас – нельзя. Мне остается два чина. Маиор

Гвардии переходит в армию полковником. Скоро война с французами. Я

отличусь. Тебе не долго ждать! Коли я приеду за тобой полковником,

уедешь со мной? Скажи честно!

Ева грустно улыбнулась: - Откуда мне знать? Сначала приезжай,

потом спрашивай. Когда ты обратно?

- Завтра будет готов пакет.

- Зайди ко мне проститься перед отъездом. В это же время. Видишь

дверь в правом крыле? На втором этаже, налево, в голубой гостиной я

буду тебя ждать. Приходи обязательно. – Я поцеловал ей руку и ушел.

Назавтра в посольстве меня удивила странная суета. Секретари

бегали, шушукались, секретный пакет вместо 12 мне отдали в пять

пополудни. В гостинице я зашил его в подкладку. Все вещи были

собраны с утра. Убедившись, что всё готово к отъезду, я пошел к Еве.

Осторожно вошел в указанную Евой дверь и сразу услышал сверху

разгневанный голос Графа. Я подумал, что пришел не вовремя, но

наверху навзрыд, по-детски заплакала Ева. Мгновенно я взлетел на

второй этаж. И вовремя! Когда я вбежал в комнату, Граф замахнулся на

Еву толстой тростью.

Я успел перехватить его руку, завернул за спину, вырвал трость.

- Стыдитесь, Граф! Бить женщину!

Сергей Александрович медленно повернулся. Он был выше меня и

силён, как медведь.

- Кто Вы? И что вам нужно в моём доме! - Начав фразу тихо, он в

конце сорвался на крик.

191

- Коллонтай, поручик Семеновского полка. Осторожней! Я дворя-

нин!

Гнев совершенно ослепил Графа. Он схватил меня за шиворот и

приподнял, как ребенка: - Я выкину тебя в окно!

Защищаясь, я отмахнулся тростью. Удар тяжелого набалдашника

пришелся в висок. Сергей Александрович выпустил меня, сделал шаг

назад, и вдруг рухнул навзничь.

- Неужто насмерть?

Ева поднесла к губам зеркальце. Он не дышал.

Признаюсь, я ужаснулся. Ещё бы! Поручик, жалкий фельдкурьер,

убил генерал-адъютанта, посла Российской Империи… Не на дуэли, без

свидетелей. Ни за что на свете я бы не допустил, чтобы Ева оказалась

замешана.

В роковых обстоятельствах Ева, как всегда, оказалась на высоте!

- Кто-нибудь видел тебя?

- Никто.

- Пакет получил?

- Да.

- Прекрасно! Ты тихонько выйдешь из дворца, и никто не узнает, что

ты был здесь. Подожди! – Ева вышла, но тотчас вернулась. – Вот

секретное письмо Государю. Важности чрезвычайной! Передай его сам,

в крайнем случае, через дежурного генерала. Слушай! Готовится война с

Наполеоном. Государь вступил в коалицию с Англиией, Австрией и

рядом немецких княжеств. Никто не знает, что в рядах коалиции зреет

измена. Баден, Бавария и Вюртемберг переметнулись к Наполеону.

Пруссаки струсили и останутся в стороне. Я знаю это точно! Быть

может, ещё не поздно.

Воевать с французами в столь невыгодных условиях – безумие. Вот

кошелёк, скачи изо всех сил, загоняй лошадей! Ты первым привезёшь

эту весть Императору. Тогда твой карьер сдвинется с мертвой точки.

- А ты, Ева? Как ты справишься с этим? – я кивнул на тело Графа.

- Я останусь, что бы всё уладить. Не беспокойся. С Графом случился

апоплексический удар. Всё будет хорошо. – Она перекрестила меня. – С

Богом!

Всё получилось, как она сказала. За четверо суток, без сна, не

останавливаясь, я доскакал до Вильны. Государь был там. Он ехал к

нашей армии, выступившей на соединение с австрийцами.

Письмо я передал через дежурного генерала. Скоро меня вызвали к

Государю.

- Кто такая Графиня Розен, – спросил Император. – Вы её знаете?

Можно ли ей верить?

- Я знаю её. Жизнью и честью своей ручаюсь за каждое её слово.

Государь долго молчал, глядя на меня. – Не слишком весёлые вести

Вы привезли… Благодарю за службу, капитан.

192

VIII

Женский почерк

В третий раз начинала я жизнь заново. Мы остановились в «Англе-

тере», лучшей из штутгартских гостиниц. Жить в маленьком, обшарпан-

ном доме Российского посольства Сергей Александрович не захотел.

Представление ко двору герцога Фердинанда – Максимилиана прош-

ло прекрасно. Имя графа Мамонова здесь знали, и его приезд послом

сочли за честь. Для меня главным делом было подружиться с герцогиней

Лизелоттой. И месяца за полтора я вполне достигла этого. До отъезда из

Штутгарта я оставалась самой близкой подругой этой стареющей,

чванливой, но очень неглупой женщины. Герцог был у неё под

каблуком.

Устраиваться решили капитально. Далеко не сразу нашли подходящий

участок, кусок парка, или, скорее, леса у реки в полуверсте от города.

Пригласили Шульберга, лучшего из тамошних зодчих. Однако ни

один из предложенных им прожектов графу не понравился. Сергей

Александрович отослал Шульберга в Москву, поручив ему снять черте-

жи с дома Пашкова (постройки славного Баженова) и выстроить здесь

точно такой же. Это и было исполнено.

Дворец строили два года. Сергей Александрович страшно горевал, что

не смог положить здесь столь же знатных паркетов, как в Останкине.

Дом вышел чуть-чуть похуже, чем у Баженова. Да в этом-то чуть-чуть

вся суть. Но в Штутгарте красивее его не было. Нелепый герцогский

дворец с тяжелыми завитушками “рококо”, с ним и равняться не мог.

Горожане им гордились. Одно время вошло в моду по воскресеньям

устраивать прогулки к дворцу Мамонова. К счастью, мода скоро прошла.

Будешь когда-нибудь в Штутгарте, внучка, погляди.

В этом доме я прожила хорошие годы. Много времени мы отдавали

его отделке. Мебель выписали из Лондона, от лучших фирм. На обивку

комнат и драпировки пошли индийские ситцы и пёстрые персидские

шелка… Граф начал собирать живопись: голландцев и фламандцев.

Тратил на это до трети своих огромных доходов.

Я любила Сергея Александровича. В 1801 году родила ему сына,

Сашеньку.

Указом Государя мальчик был узаконен и получил титул и фамилию

отца. Нынче он вице-губернатор в Перми. Я никогда не питала склон-

ности к домашним хлопотам, и Граф выписал из Черкасс свою кузину,

добрую и заботливую девицу 60 лет.

У Графа случались увлечения. Я старалась их не замечать, и через две

– три недели он возвращался ко мне, выказывая удвоенную нежность и

заботу.

Так мы прожили до 1805 года. На Пасху приехала парижская труппа,

и Сергей Александрович влюбился в балерину, Жюли Ленар, тощую,

смуглую девчонку, лет пятнадцати. Для своего возраста эта девка была

весьма опытна!

193

Моложе меня на десять лет, не глупа, балерина… А я сделала

большую оплошность. Узнав о смерти пана Апостола, стала убеждать

Графа узаконить наши отношения. Он бы и не против, да никак не хотел

затевать дело о разводе со своей женой.

– Подожди! Скоро она помрёт, тогда и поженимся…

Дожидаться смерти этой дамы я не хотела и начала настаивать. Непро-

стительная глупость! Граф заупрямился. Я надулась…

Утешительница-то рядом! И когда я спохватилась, было уже поздно.

Сергей Александрович увлёкся не на шутку. Ездил к этой девке чуть не

каждый день, а я и сделать ничего не могла!

Выждав, я решила бороться. Наследный принц, Людвиг-Максимили-

ан, уже давно ходил за мною и смотрел влюблёнными глазами. Стоило

мне появиться во дворце, как этот высокий, флегматичный юноша

(недавно ему исполнилось двадцать) оказывался рядом, и всячески

выражал мне своё обожание. Я никак не поощряла его. Но тут, на

очередные его бредни, сказала, что он мог бы оказать мне небольшую

услугу.

- Какую? Только скажите, – принц вспотевшими руками протирал

свои очки.

- Мне надоела французская труппа. Не пора ли им вернуться домой?

- Через пару дней от них здесь и духу не останется!

Однако Жюли с труппой не уехала. Граф снял ей домик в городе, и

их встречи продолжались.

Ревность и гнев истерзали меня. А нужно было сдерживаться, ибо

любой скандал очень помог бы этой негодяйке.

Сергей Александрович относился ко мне по-прежнему, с нежностью и

уважением и старательно делал вид, что ничего не изменилось.

Наконец я заметила, что Граф начал уставать от этой девки.

Вечером я попросила Графа зайти. Вид у него был измученный

(только что от неё). Сергей Александрович начал смущенно толковать о

пирушке у барона Брумбаха, но я остановила его:

- Не надо лгать, Сергей Александрович! Я слишком хорошо знаю,

откуда Вы приехали. И лгать Вы не умеете. Садитесь, поговорим.

Я никогда не делала вам историй из-за Ваших интрижек. Но эта зашла

слишком далеко! Я боюсь за Вас. Эта женщина Вас не жалеет. Она жжет

Вас с обоих концов… За три месяца Вы постарели лет на десять. Подагра

обострилась, и Вы уже не можете ходить без трости. Она Вас в могилу

загонит! Зачем это? Подумайте, Граф!

Впрочем, если я ошиблась, если это не просто интрижка, а любовь, и

Вы не можете жить без этой Жюли, я не стану мешать Вашему счастью.

Прикажите готовить карету. Завтра же я вернусь в Россию. Надеюсь, что

в память о нашей любви Вы не будете жестоки ко мне, и не лишите меня

сына. Сашенька – единственное, что у меня остаётся. Вряд ли Жюли

сможет заменить мальчику мать. Зачем ему мачеха?

194

Граф был очень смущен. – Что ты выдумала, Ева! Я люблю тебя, ты

это знешь. А девченка – пустяк, прихоть…

- Пусть так, - сказала я, - Делить Вас с нею далее я не согласна!

Делайте свой выбор, Граф!

- Сергей Александрович дал слово не встречаться более с этой девкой.

Дней десять он держался. Жюли сказалась больной, засыпала его пись-

мами, молила о встрече. В конце концов Граф не выдержал. И я

прозевала…

В тот день в Штутгарт приехал Адам, мне нужно было с ним

поговорить. Вечером мы поехали во дворец, был день тезоименитства

Герцогини. Я едва успела одеться вовремя…

После ужина все вышли в сад, смотреть фейерверк и иллюминацию.

Мы стояли рядом с Герцогиней, на возвышении. В парк были допущены

и простолюдины. Вдруг эта девка выскочила из толпы и крикнула:

- Граф Мамонов! Серж! Вы забыли у меня свою табакерку, – И

швырнула её через головы стражи, прямо в руки Графу! Все знали эту

золотую с бриллиантовым вензелем табакерку, подарок Екатерины!

Публичная пощёчина! При всех! Повернувшись, я бросилась в парк, в

темноту, забилась куда-то в кусты, в самую чащу… Я рыдала от обиды и

оскорбления. И нашёл меня в чаще не Сергей Александрович, а принц

Людвиг.

Мягко и настойчиво он вывел меня из кустов, усадил на скамью,

протянул нюхательную соль. Соль была мне ни к чему, но чьё-то тепло,

внимание, доброта – очень нужны. Мой платочек совсем вымок от слёз.

Он подсунул мне свой.

- Моя прекрасная мечта! – Принц любил выражаться высокопарно. –

Эта тварь оскорбила Вас, – Я кивнула. – Она будет наказана! Не беспо-

койтесь. Я прикажу, что бы её выпороли. А сейчас пойдёмте, Вас ищут.

- Так ей и надо, этой наглой девке! – подумала я, и сказала Принцу:

-Я страшно устала. И хочу домой…- В тот момент мне и в голову не

пришло, что Принц осуществит свою угрозу. Принц Людвиг вызвал

карету, и я уехала. Дома я заперла дверь и легла. Сергей Александрович

стучал, но я не открыла.

Только утром я вдруг поняла, что упустила свой шанс! Наглая

выходка Жюли по существу отдавала её в мои руки. Теперь я могла

потребовать у Графа её высылки, и Сергей Александрович не смог бы

отказать! Этим бы всё и кончилось. Но Принц грозил выпороть её.

Если он сделал это, оскорблённой (и Как!) окажется уже она. Столь

выигрышную роль эта актриса не упустит!

Тут же я отослала принцу Людвигу записку, умоляя его ни в коем

случае не применять насильственных мер к этой девке. Я опоздала!

Жюли Ленар продержали ночь в кутузке, с воровками и прости-

тутками, а утром выпороли! Я проиграла.

195

Оставалось только ждать. Я написала письмо Государю, для Адама, и

долго сидела, пытаясь угадать, что сделает Сергей Александрович, когда

узнает. Ничего хорошего я не ждала. И не ошиблась…

Около шести я услышала тяжелые шаги Графа. Внешне он был

спокоен. Вошел, уселся в кресло: - Вчера Вы выразили желание уехать в

Россию. Собирайтеь. Карета будет готова через час.

Я спросила удивленно: - Что случилось? Отчего такая спешка?

- Я не намерен вступать с Вами в рассуждения. – сказал Сергей Алек-

сандрович. – После того зверства, которое по вашему наущению

сотворили над бедной Жюли, я с Вами и разговаривать не хочу!

- Но что же с ней сделали? И кто? Какое отношение имею я к этой

истории?

- Не принимайте вид невинности! Бедную девочку посадили в

клоповник с воровками и уличными женщинами. А потом выпороли!!!

Кровь закипает в жилах! Ни слова более. Собирайтесь.

- Хорошо. Позвольте мне уйти из Вашего дома. Я не намерена мешать

Вам. Живите, как хотите.

- Ни в коем случае, – возразил Граф. Я видела, что он страшно возбуж-

ден и с трудом удерживается от крика. – Жить с вами в одном городе,

дышать одним воздухом далее я не могу! Я прекрасно знаю, что задер-

жись Вы в Штутгарте, как тут же найдёте сто путей отомстить и мне, и

Жюли. Этого я не допущу.

- Мне нужно два – три дня, чтобы привести в порядок мои дела…

- Ваших дел здесь более не осталось! Вы уже сделали всё, что могли.

- Но мой сын.

- Вы его более не увидите. Я должен оберечь ребёнка от столь чудо-

вищной женщины.

- Граф, вы жестоки и несправедливы! Вы обвинили меня Бог знает в

чём, на основании нелепых, ничем не подтверждённых подозрений…

Вам будет стыдно, Граф! Как Вы поступаете с женщиной, которая Вас

любит, которая Вам отдала жизнь и честь свою, с матерью своего сына!

Сергей Александрович встал, и, опираясь на трость, забегал по

комнате.

- Нет, Мадам! Более Вам ни обмануть, ни разжалобить меня не удастся.

Ежели вздумаете упрямиться, Вас повезут силой! И освободят только в

России. Собирайтесь! Вам остался час.

Высокие английские часы пробили три четверти седьмого.

- Господи! Как страшно она настроила его против меня, - подумала я, -

Что же делать? Обесчещенная, одна, без денег. Невозможно! Кто может

помочь мне? Скоро придёт Адам. Последняя надежда.

Матка Боска Ченстоховска, помоги и помилуй!

Я взяла шкатулку и начала укладывать драгоценности. Сергей

Александрович не уходил. Я перешла в голубую гостиную. Он за мной.

Нужно вывести его из себя, - подумала я.- Пусть он кричит, набро-

сится на меня… Тогда у Адама будет повод заступиться.

196

Было без пяти минут семь.

- Вы бесчестный человек, Граф, – сказала я ему. – Ведете себя, как

подлец. Вы обманули меня, привезли сюда, а теперь издеваетесь над

порядочной женщиной. И из-за чего? Из-за этой подлой, наглой твари! И

выпороли-то её наверное за дело. Небось, украла что-нибудь…

Этого Граф, конечно, не выдержал. Закричал, что я негодяйка, интри-

ганка, подлая, бесчестная женщина…

А я всё поглядывала на часы и напряженно слушала: не скрипнет ли

дверь внизу. Скрипнула наконец! Только тут я позволила себе запла-

кать. С величайшим трудом сдерживала я слёзы последний час.

Теперь было можно. Я рыдала. И, слыша торопливые шаги Адама по

лестнице, не выдержала и быстро, по-женски, сказала Графу:

- Да и как ждать от вас благородства. Ваша мать была публичной

женщиной!

Вот тут-то он и замахнулся на меня тростью…

Проводив Адама, я долго сидела и плакала над трупом Сергея

Александровича. Я любила его и, конечно, не хотела ему такого неле-

пого конца. Но, живым – жить… Я села к столу и написала:

- Принц Людвиг! Я попала в беду. Только что от апоплексического

удара умер граф Мамонов. Мы были наедине. Меня могут обвинить. Я

боюсь.

Милый Принц! Спасите меня!

Ваша Ева.

И отослала казачка во Дворец. Скоро приехала карета, принц Людвиг

взял меня за руку и увёл из этого дома. Навсегда.

IX

Мужской почерк

Я получил роту в своём же Семеновском полку. На этот раз и гвардию

двинули навстречу грозному Бонапарту. В конце ноября, в Ольмюце, мы

соединились с армией Кутузова. Предстояло Генеральное сражение.

Молодёжь рвалась в бой, опытные офицеры тихонько твердили об

Австрийской измене.

Что рассказать тебе, сын, о несчастной битве Аустрелицкой? Наш

полк долго стоял без всякой пользы под французскими ядрами. Потом, в

сумерках, уходили с поля боя, бросив раненых и убитых товарищей…

Наш полковник не послушал приказа и увёл полк дальней дорогой, не

напрямик, через пруды. Сколько там наших потонуло…

Никаких отличий в этой кумпании я не получил. За проигранные

сражения орденов не дают.

Снова началась привычная служба в Петербурге, но мир длился не

долго. Зимой 1806 года гвардию вновь двинули к полю боя. Снова

началась война с Наполеоном. В первых боях новой кумпании наш полк

не участвовал. Но в битве при Фридланде пришлось и нам испить

197

горького вволю. Там Бонапарт поймал наше войско в ловушку.

Стесненные в излучине реки Алле, с рассвета сдерживали мы бешеный

натиск французов. Ещё утром погиб наш командир батальона, и я принял

команду.

Полк стоял в батальонных кареях. Много наших уже погибло, и

дважды я командовал сомкнуть ряды… Но вот, в два пополудни, корпус

Нея двинулся в решительный приступ. На нас шла гусарская дивизия

Монбрена. Как они шли! Летели, как боги! Казалось, этой лавины ничем

не удержать…

Но надо было устоять.

- Заряжай, – скомандовал я, - Целься! – и, когда смог различить белки

глаз у людей и лошадей, - Пли!

Залп батальона в упор, в морды лошадей, всё-таки задержал их. Карре

устояло! Справа держался батальон Петра Шереметьева. А вот соседнее

карре Измаиловцев, слева, дрогнуло, и их изрубили в клочья.

Гусары отхлынули, перестроились и вновь полетели на нас! И ещё раз

мы встретили их залпом в упор, а потом штыками. Устояли!

После третьей атаки Монбрена я был ранен картечной пулей в бедро.

Солдаты вынесли меня из этой свалки… В плен не попал, но почти год

провалялся в госпитале.

И опять меня обошли производством! Когда в августе 1808-го я

вернулся в полк, то наш командир, граф Салтыков даже извинился:

- Думали, ты не выжил… Ладно! На днях первый батальон выступит в

Эрфурт. Там будет свидание Государя с Императором Наполеоном. Я

включу в него твою роту. На глазах у Государя отличиться легче!

В Эрфурте было много парадов и смотров. Но до Царя далеко, а

знатных заступников у меня не было… И вступился за меня не друг, а

враг.

На очередном смотру, когда два Государя объезжали строй Русской

гвардии, Наполеон похвалил храбрость русских. И генерал Монбрен,

ехавший в его свите, вдруг узнал меня!

- Да, Сир, – сказал он, - Вон, на правом фланге капитан с русыми

усами. Я его с Фридланда запомнил! Три раза я водил своих гусар на его

батальон, а так и не смог сбить их с места!

Все взоры устремились на меня. И тут Государь меня вспомнил:

- Капитан Коллонтай. Отличный офицер! Я его знаю…

В тот же день я получил Георгиевский крест, чин майора и, от

Наполеона, орден Почетного Легиона.

В Петрбурге, через месяц, нечаянно я узнал из третьих рук, что моя

Ева живёт в Париже с этим самым Монбреном!

Х

Женский почерк

Над аппартаментами принца Людвига в правом крыле дворца мне

приготовили покои. Принц ещё с утра приказал “на всякий случай”

198

привести их в порядок… Не успела я оглядеться на новом месте, как ко

мне зашла герцогиня Лизелотта. Расцеловала, посочувствовала и

вручила золотой ключ Камерфрау.

Моё пребывание во дворце с первого дня приняло вид законный.

Принц Людвиг чрезвычайно заботился о приличиях. Он был удиви-

тельно внимателен к мелочам, а по наблюдательности не уступал

женщине. Ко мне он относился с постоянной нежностью и заботли-

востью. Признаться, временами это меня утомляло.

Разгромив австрийцев и русских, Наполеон в очередной раз перекро-

ил карту Европы. Он был щедр к союзникам: Герцог Фердинанд –

Максимилиан получил от него титул Короля и богатые австрийские про-

винции - Констанц и Швабию. Там, в Швабии, для меня выделили граф-

ство Розенгейм: шесть деревень, два монастыря и замок. Я получила

титул графини фон Розен унд Розенгейм.

Сейчас там управителем Франц Шененберг, человек честный и

надёжный. Треть доходов от этого графства перейдут тебе, внученька, и

к твоим детям.

Вскоре был основан Рейнский союз, в который, вместе с 15 другими

государями, вошел и Король Вюртембергский. Бонапарт стал его про-

тектором.

При дворе все, и принц Людвиг тоже, благоговели перед Наплоеоном.

Быть его союзником, слугой считалось верхом государственной муд-

рости. В каждой комнате дворца стояли бюсты Императора, его

портреты, медальоны с его профилем… Экзальтированное обожание

“Великого человека” казалось мне нелепым.

- Император не вечен, – сказала как-то я принцу Людвигу. – Он умрёт,

и Великая Империя развалится на куски… Что тогда будете делать вы,

его верные союзники?

Принц вспыхнул и впервые оборвал меня: - Прекрати, Ева! Ты жен-

щина умная, но в делах Высокой Политики ничего не смыслишь…

В августе 1807-го состоялось торжественное бракосочетание

принцессы Екатерины Вюртембергской (прелестная была девочка!) с

Жеромом Бонапартом. Всё семейство было на седьмом небе от радости.

Я познакомилась с Императором. Одно время он даже увлёкся мною,

ухаживал, присылал огромные букеты. И явно был не прочь сблизиться.

Но мне Наполеон не понравился. Он был умным человеком, гениальным

полководцем и, безусловно, гениальным актёром. Но уж слишком

выпирало в нём чувство собственного величия.

Принц Людвиг предлагал мне морганатический брак (из соображений

государственных ему сватали Баварскую принцессу, толстенькую

гусыню), но я отказалась. Он очень хотел, чтобы я родила ему сына. Да я

не хотела.

Во время встречи двух Императоров в Эрфурте конечно

присутствовали и Вюртембергский Король, и принц Людвиг. По его

настоянию поехала и я. Здесь собрались Короли и владетельные Князья

199

со всей Европы. Их раболепство перед Бонапартом не имело пределов.

Сии Государи вели себя, как лакеи перед строгим барином.

Перед очередным балом ко мне зашел принц Людвиг и, отослав

камеристку, затеял серьёзный разговор:

- Императоры твердят о вечном мире, - сказал он, - Это только слова.

Очень скоро Великий Человек обрушится на Австрию… Это величайшая

тайна Высшей Политики, но тебе, Ева, я доверяю, - (Тайну сию знали все

камердинеры и рестораторы.) – Австрия потеряет очень много, быть

может, всё. Мы могли бы получить Богемию! Подумай, Ева! Тогда

Вюртемберг станет Великой Державой, наряду с Пруссией и Россией!

- Какое отношение ко всему этому имею я?

- Но, Ева, ты можешь чрезвычайно много! Стоит только проявить

немного внимания к Великому Человеку.

- Принц, Вы хотите, что бы я залезла в постель к Наполеону, и тем

заработала для вас Богемию?

Сия наглая просьба меня взбесила. Такого я простить не могла.

Тогда за мною ухаживал генерал Монбрен, любимец Мюрата. Гусар,

гасконец, враль, волокита… Он очень старался очаровать меня. Я не

влюбилась в него. Совсем нет! Но этот рубака, сотни раз рисковавший

жизнью, прямой и отважный, составлял такой контраст с Принцем!

А, главное, я почувствовала, что уже не могу терпеть этого любезно-

го Принца. Хватит с меня его приличий, его этикета, его немецкой ска-

редности… Объелась!

В тот вечер на балу генерал Монбрен успешно оттеснил от меня всех

кавалеров. В зале было жарко, я вышла на балкон. По другой стороне

улицы шла группа русских офицеров в Семеновских мундирах. Я

всмотрелась. Точно! Адам шел между ними.

- Генерал, – заметила я. – Видите Семеновского офицера в середине.

Это мой родственник. Боже мой! До сих пор капитан, при его-то отваге!

Плохо служить без протекции…

- Худой, с русыми усами, – Монбрен гордился своим “орлиным”

зрением. – Я его запомнил под Фридландом. Командовал батальоном.

Отлично дрался! Ладно, Мадам, попытаюсь составить протекцию ваше-

му родственнику…

Ему это удалось. Монбрен был из счастливчиков. И когда он пред-

ложил мне уехать с ним в Париж, (он “любил меня больше жизни…”) я

согласилась.

Наверное, нужно было вернуться к Адаму тогда, в восьмом году, на

пять лет раньше. Но человеку нужно время, что бы понять себя. Я ещё не

была готова…

XI

Мужской почерк

После Эрфурта я решил уйти из гвардии. Граф Петр Шереметьев

получил наследство, вышел в отставку и уехал в своё имение. В полку

меня ничего не удерживало. Я подал прошение Военному Министру.

200

Мне предложили принять формируемый во Владимирской губернии

Муромский пехотный полк.

Полк создавался на новом месте, всё приходилось делать заново.

Повезло: в полк прислали толкового сапера, капитана Штакельберга. По

его проектам солдаты выстроили пекарню, баню, офицерское собрание,

казармы… Всё, конечно, рубленое, из брёвен. Хороших плотников в

полку хватало. Потом мы обшили здания досками, выкрасили, поставили

деревянные колонны. Получилось неплохо. Наш дивизионный генерал,

Петр Петрович Коновницин, одобрил. Но это было полдела. Надо было

учить солдат, а, главное, офицеров. В полк прислали совсем зелёных.

Работы хватало.

О Еве старался не вспоминать. Положил про себя: в первый же отпуск

поеду на родину и сразу посватаюсь к самой бедной и самой доброй из

окрестных шляхтёнок. Но три года никак не мог уйти в отпуск! Совсем

собрался в одиннадцатом году, да свалился в белой горячке майор

Попов, единственный офицер, на которого можно было оставить полк.

Летом двенадцатого года генерал подписал мне отпуск, и Анна

присмотрела трёх милых и добрых девочек «на выбор», но тут началась

война.

Полк отступал вместе с Первой армией до Бородина. В Смоленске ко

мне попросился батальонным командиром Петр Шереметьев. Конечно, я

принял его с радостью…

При Бородино полк поставили на левом фланге, в резерве. Ни в

сражении за Шевардинский редут, ни в бою на другой день, утром, мы

не участвовали. В начале двенадцатого ко мне подъехал генерал

Коновницин, и шпагой показал на Багратионовы флеши:

- Пора и нам, Адам Андреич. С Богом!

Третья дивизия Коновницина пошла а штыки. Флеши были заняты

французами. Возле пушек гусары рубили последних русских канониров.

Никто из них не отступил. Не выдержав нашего удара, французы

откатились.

На бруствере флешей генерал Монбрен, размахивая саблей, пытался

задержать своих гусаров. Тщетно! Я видел, как Васильев, щупленький

солдат из третьего батальона, всадил штык в грудь его жеребца. В

горячке атаки было не до того. А когда мы очистили флеши и короткая

передышка позволила осмотреться, я увидел Монбрена уже мёртвым.

И начался ад! Более ста орудий осыпали нас ядрами и картечью. Две

трети полка: почти тысяча солдат и шестнадцать офицеров остались там.

На Багратионовых флешах был убит французским ядром и граф Петр

Шереметьев, мой лучший друг, единственный. Второго такого не было и

не будет… За полтора часа мы выдержали три атаки французов. Потом

они нас всё-таки вышибли. Отступив к Семёновской, я выстроил остатки

полка рядом с Измаиловцами.

Французы снова атаковали, пока темнота не разделила нас…

201

Пришёл приказ на ретираду. Наш полк, счётом менее батальона, шел

в колонне своей, третьей дивизии.

По приказу Кутузова армия, отступив через Москву, пришла в

Тарутинский лагерь. Мы получили пополнение, солдат и офицеров.

Надобно было их учить. Но вскоре, по рекомендации генерала

Коновницина, мне была поручена дивизия и присвоен чин генерал-

майора. В октябре, оставив Москву, Бонопарт двинулся обратно. А нам

довелось гнать его из России, добивая остатки Великой Армии.

В Минске, только я осмотрел расположение полков и отдал необхо-

димые распоряжения (очень трудно было с провиантом и фуражом),

подошел ко мне наш лекарь и сказал, что французы оставили в Возне-

сенской церкви госпиталь. Там лежит раненый полковник. Он очень

плох и просит разыскать ксендза, или хоть какого поляка. Помирает.

В церкви раненые лежали на полу, на соломе. Было очень холодно. Я

приказал протопить. У алтаря, в углу, лежал старик, обросший седой

бородой, и бредил по-польски. Я взял у солдата фонарь, наклонился и с

трудом узнал в этом грязном старике щёголя и франта, князя Ксаверия

Радзивилла. Он уже ничего не слышал.

- Гангрена, – сказал лекарь.

- Дайте ему опия, чтоб не мучался, – ответил я, и пошел прочь.

Когда-то я ненавидел князя всеми силами души…

Первую передышку Армия получила в Вильне. В воскресное утро

шел я мимо костёла Святой Анны. Захотелось зайти. Уже много лет я не

был в польском костёле. Там было тихо и малолюдно. Шла служба.

Ксендз зазвонил в колокольчик. Я склонил колени и помолился за

близких. За Анджея и Анну, за племянников и племянниц, да хранит их

всех Матка Боска в сии грозные годы.

А потом помолился и за Еву. Дай ей Боже здоровья и счастья, а я зла

не помню. Простил.

Женщина в черном, приняв причастие, вошла в мой ряд и опустилась

на колени. За густой черной вуалью я лица не видел. Но что-то до боли

знакомое показалось мне в её фигуре. Заныло сердце. Неужели Ева?

Она!

В тот день мы просидели с нею и проговорили допоздна. Жизнь не

сложилась у обоих. Встреча наша не могла быть случайной. Это был

знак свыше!

- Послушай, Ева! Хватит нам мыкаться поодиночке. Давай жить вместе!

Она наклонила головку: - Я буду тебе доброй женой.

На другой день мы обвенчались в соборе Святой Анны. И это был

самый счастливый день в моей жизни.

202

XII

Женский почерк

Морис Монбрен был гусар, гасконец и дамский угодник. Говорил он

весьма красноречиво. Красивые речи я пропускала мимо ушей, но

видела, что он в самом деле любит меня. Нужно было превратить сию

горячую страсть в прочное чувство нежной привязанности и заботы.

Страсть проходит, а привязанность и нежность, перейдя в привычку,

становятся частью натуры. Чтобы сохранить их, должно баловать муж-

чину не частыми, но явными знаками внимания.

С уверенностью могу сказать, что за четыре года, прожитые нами

вместе, этот красавец и волокита не только ни разу не изменял мне, но

даже и не думал о подобном. Постепенно и я к нему привязалась.

Генерал имел жену и троих детей. Он хотел немедленно развестись, и

жениться на мне. Я его отговорила. Мне было удобнее остаться графи-

ней Розен унд Розенгейм, вдовой полковника Апостола, чем в недалёком

будущем стать вдовой генерала Монбрена, или женой отставного

генерала Монбрена. В том, что Великая Империя долго не продержится,

я была уверена. К тому же развод существенно повредил бы карьере

Мориса.

Его дивизия была расквартирована возле Фонтенбло. Я купила там

хороший дом с садом. Раз в неделю Морис отправлялся в Париж, к

семье. Я совершенно не ревновала его к жене.

Грянула ожидаемая война с Австрией. В битве под Ваграмом дивизия

Мориса, в составе корпуса Дезе, отчаянной атакой прорвала центр Авс-

трийской армии и вырвала у врага, казалось, близкую победу. Император

щедро наградил всех, и Мориса в числе первых.

Вернувшись домой, Морис сидел у камина мрачный, с бутылкой

коньяка и ворчал: - Худо дело, Ева… Мы научили их воевать!

Австрияков не узнать. Они дрались почти как русские. Те-то всегда

стоят до последнего… Когда они поймут, что проигранная битва ещё не

проигранная компания, они начнут нас бить… Не хотел бы я дожить до

этого.

В Испанской кампании дивизия Монбрена не участвовала. Морис

откровенно радовался этому. Он устал воевать.

А Великому Бонапарту всё было мало славы и крови. Он планировал

новую войну с Россией, и летом двенадцатого года она началась.

По просьбе Мориса я проводила его до Вильны и осталась там ждать

известий. Будто предчувствуя скорую гибель, он стал очень жадным к

каждой минуте, проведенной нами вдвоём. Однако в скорой победе

Императора он не сомневался.

- Я подарю тебе самый красивый дворец в Москве, – говорил он, - У

кого из бояр дворец самый красивый?

- Вернись живым. Больше мне ничего не нужно…

Он погиб под Бородино. А потом в Вильне появились остатки Великой

Армии: обмороженные, оборванные, вшивые…

203

Пришло время подумать о себе всерьёз. Восемнадцать лет назад я

покинула родной дом. Видела Варшаву и Киев, Петербург, Штутгарт,

Париж. Жила при дворах больших и малых, Знала многих мужчин,

любила только одного… Страсть к приключениям удовлетворила пол-

ностью. Признаться, они мне изрядно надоели. Мне уже тридцать

четыре. Я ещё хороша, богата, принята в Высшем свете… Пора делать

последний выбор! Заводить семью, рожать детей, самой растить их.

Когда я была моложе, такой потребности не было.

Подумав и перебрав варианты, я решила, что лучше Адама мужа не

найти. Можно найти знатнее и богаче, да надёжней и преданней не

сыщешь. Из писем Анны я знала, что он всё ещё не женат. Проще всего

было дождаться его в Вильне. Русская армия не могла миновать этот

город.

И действительно, скоро пришли русские. Понимая, как много зависит

от первой встречи, я надумала встретиться с Адамом в костёле. Он

воспримет это как знак Божий… Начала регулярно ходить на службы в

костёлы Святого Петра и Святой Анны.

В воскресенье, во время мессы, мы встретились. Он стал генералом! Я

очень обрадовалась за него, хотя в то время его чин для меня ничего не

значил.

Так, наконец, я стала женой твоего деда.

***

Мы прожили вместе двадцать один год. Я родила и вырастила двух

сыновей, была счастлива, и Адам был счастлив со мною.

Очень долго я расплачивалась за опрометчивый шаг, сделанный

пятнадцатилетней девчонкой. Потратила немало лет, труда и таланта,

чтобы люди забыли об этой глупости.

Я стара и становлюсь резонёркой. Ужасно хочется надавать тебе сотню

советов, на все случаи жизни! Но это бесполезно. Ты их и читать не

станешь. Поэтому пишу тебе только три:

Никогда не торопись. Не спеши с решениями. Естественный ход

событий покажет себя, и нередко тебе не придётся и пальцем шевель-

нуть. Но приняв решение, действуй быстро и без колебаний.

Никогда и ничего у мужчин не проси и не требуй! Даже выполнив

нашу просьбу, они нам этого не прощают. Мужчина сам решит и сам

предложит. Наша забота – подвести его к тому решению, какого ты

хочешь. Этому приходится учиться. Учись.

Последнее. Будь внимательна к своим мужчинам. Не обижай их без

нужды. Заботься о них. Доброта и нежность вернутся к тебе сторицей.

Главное, внученька, маленькая моя Ева, будь настоящей женщиной и

будь счастлива!

204

Нефритовый колокольчик

Проснулся Яков Григорьевич в восемь. Полежал, потихоньку поднялся…

- Старость. Всю жизнь гордился тем, что жаворонок. Легко вскакивал до

шести, – подумал он. – Теперь не то. Всё таки мне уже 75…

Неторопливо умылся, убрал постель и пошел варить себе неизменную

овсянку. Самая полезная изо всех каш!

Пока он ещё работал и был известным хирургом, в доме хозяйничала

жена, Лёля. А он, торопливо позавтракав, спешил к себе в отделение,

оперировать.

Но в 67 лет, во время тяжелой операции, у него вдруг всё поплыло перед

глазами. С огромным трудом, усилием воли Яков заставил себя не упасть,

закончить операцию. На другой день написал заявление: - На пенсию!

Друзья уговаривали: - Не спеши! Ты ведь хирург от Бога! Останься кон-

сультантом.

Сидеть на вторых ролях в отделении, где больше тридцати лет он был

полным хозяином? Ни за что!

Занялся домом. Сам сделал ремонт, перетянул и отполировал мебель.

Яков Григорьевич умел всё. Золотые руки… А когда у Лёли случился

первый инсульт, на него легла вся работа по дому. И он тянул её.

Педантично, неспешно, не жалуясь…

Дочки купили ему хорошую стиральную машину. И ещё полы мыть он

очень не любил. Оля, старшая, договорилась с дворничихой, и та раз в

неделю устраивала в доме генеральную уборку. А с остальным справлялся

сам. И когда, после второго инсульта, Лёля совсем слегла, ухаживал за ней

сам. Дочери забегали вечерами, раз – два в неделю. Да ведь у них свои

семьи, свои заботы…

Почти два года, как умерла Лёля. Яков прописал к себе внучку,

Вареньку, и зажил один.

После завтрака – бритьё. Чего ради? Кто его видит? Привычно скорчил

себе в зеркало рожу: - Жив ещё, старый пёс? Скрипишь?

Сварил обед, прибрался… А потом сел писать «Мемуар», вспоминать

молодость…

- Может, внуки прочтут, - уговаривал он себя. – Ну, Варюха, наверное,

прочтёт. Всегда внимательна к деду. Остальным, небось, не до того.

Всю жизнь он старался больше отдавать, чем брать. И теперь, в старости,

его мучило и оскорбляло ощущение собственной ненужности.

Писание «Мемуаров» на компьютере, процесс неспешной правки, были в

радость, давали иллюзию работы.

В молодости его дразнили: «Яшка Везунчик». Ему и вправду везло.

Ухитрился поступить в Мединститут! Это в 51-ом, в разгар травли

«безродных космополитов», меньше чем за год до «Дела врачей».

205

Помогла Валентина Степановна, мамина закадычная подруга. Она

заведовала в институте учебной частью.

Высокая, дородная, громогласная, непререкаемая, «Генерал - дама», как

её звали за глаза , Валентина крепко держала в своих маленьких изящных

руках весь институт… Директора приходили и уходили, а она оставалась.

Семи классов гимназии и здравого смысла Вале вполне хватало…

- Представляешь, – говорила она Яшиной маме, - Вчера этот хам трамвай-

ный, Васька Курицын, зав кафедры химии, говорит мне:

- С чего это Вы так хлопочете за того жидёнка, Гринштейна?

А я ему: - Только попробуй не поставить Яшке пятёрку! Всю жизнь

жалеть будешь…- Поставит, куда он денется…

На курсе вместе с Яшкой было всего пять евреев, все блатные…

Добравшись до ординатуры, Яков намертво приклеился к кафедре

хирургии. Как-то вечером он собрался домой, уже пальто надел. Тут его

схватила за рукав Ирка Балашова:

- Ты куда? Срочно к Шефу! Мовшович приехал, ему нужен молодой

сотрудник.

Соломона Мовшовича считали лучшим онкологом Москвы. О нём

легенды ходили.

Яшка, робея, бочком зашел в кабинет Шефа и уселся возле стенки, на

краешек стула, рядом с другими выпускниками кафедры.

Маленький, круглый, совершенно лысый Мовшович прошёл вдоль ряда,

вглядываясь в лица:

- Похоже, ребята у тебя толковые…

- Дураков не держим, – пробасил профессор…

Соломон Аронович стал спрашивать, начав с дальнего от Яшки конца…

- Вопросы-то он задаёт простейшие, – подумал Яков. Он сильно ман-

дражил, но вида старался не показывать и соображения не терял. – Слушает

не что отвечают, а как… Ну и пусть! Может и лучше, если он выберет

другого. У Мовшовича вкалывать придётся, как каторжнику…

Наконец дошла очередь и до него.

- Языки знаете? – спросил его Соломон Премудрый.

Яков обрадовался. Мама преподавала языки в Пединституте:

- Немецкий – хорошо. Английский – похуже. И немного итальянский.

- Надо же, – удивился Мовшович. И тут же, на изысканном немецком,

спросил Яшку, какой вариант тотальной резекции желудка он предпо-

читает.

Яков ответил по-немецки, спокойно, подробно аргументируя выбор.

- Вот этого я и возьму, – кивнул Мовшович. – Иван Андреич, ты уж, пожа-

луйста, последи, чтобы сего юношу отправили ко мне.

- Не тревожься, Соломон Аронович, прослежу, - подтвердил Профессор.

Учится у самого Мовшовича – вот это удача!

Конечно, везло совсем не всегда…

206

В Валю Соколову Яшка влюбился на первом курсе. Королева! И краси-

ва, и умна, и секретарь бюро комсомола… Вокруг неё всегда толпились

парни. И какие! Но Яшка не отставал. Ходил за ней, как привязанный.

Как-то Валя усмехнулась: - Найди себе, кого попроще. Ты ж ещё

телёнок, Яшенька…

Но он не отставал.

Каждое лето Яков уходил в поход с институтскими туристами. Тянуло в

лес. После третьего курса они купили вскладчину под Дубной две лодки и

поплыли вниз по Волге, до Астрахани. Байдарок тогда ещё никто и в глаза

не видел. Валя оказалась с ним в одной лодке… Она была какая-то грустная,

больше молчала, не пела у костра вечерами…

В конце похода вдруг сказала:

- Всё ещё любишь меня, Яша? Ладно. Давай поженимся…

Яков знал, что это с отчаяния. Только что оборвался её яркий роман с

красавцем, Костей Ершовым… Чтобы поступить в аспирантуру, тот

женился на дочке большого начальника.

Но Яше было всё равно!

Год с небольшим они прожили вместе, в полуподвальной комнатушке на

Малой Бронной, отгородившись от Валиной мамы ширмой… Потом Костя

развёлся, и Валя сразу ушла к нему.

Яков долго не мог прийти в себя. У него было много коротких романов

и романчиков, но в ЗАГС не тянуло.

Он легко защитил кандидатскую, и тут же попросил у Соломона

Ароновича тему для докторской… Шеф усмехнулся, сказал, что, может, и

не стоит так торопиться, но тему дал:

«Использование химиотерапии после резекции рака желудка».

- Только обязательно с контрольной группой и надёжной статистикой.

Четыре года Яков пахал, как вол. А потом подбил статистику по

контрольной группе и с ужасом убедился, что процент исцелившихся среди

больных, не получавших химиотерапию, такой же, как и среди получавших.

Мовшович хмыкнул: - Так я и думал. Все эти новомодные препараты

пока что сплошная туфта. Липа. Может, лет через 20 и научатся лечить рак

таблетками.

Как в воду глядел! В конце 80-х химиотерапией спасали уже сотни

больных раком.

А тогда Яков выругался матом и закинул толстую папку с материалами

на антресоли.

Оказалось, работал не зря. Его яркие выступления на конференциях

запомнили многие. Теперь его знали. И в 33 года Яков получил своё

Отделение, в новой больнице на окраине Москвы.

Вот тут-то он и повстречал Лёлю Минскер, операционную сестру.

Сначала он на неё и не глядел. Скромная, серенькая мышка. Даже губ не

красит. Правда, сестра превосходная!

Как-то вечером, после операции, Лёля заметила печально:

207

- Надо ж, какое невезение! Сегодня в Консерватории играет Гилельс.

Такой концерт! А Маша заболела, как на грех… Билет пропадёт. Может,

Вы пойдёте, Яков Григорьевич?

Классе в седьмом - восьмом мама много раз пыталась затащить Яшку в

Консерваторию. Не смогла.

- Слушать эту классическую скукотищу? Не пойду! – Так ни разу и не был.

А тут согласился, - Ещё один короткиё романчик.

Не угадал. Серая мышка оказалась такой интересной и такой желанной.

Через месяц он привёл её в дом, знакомить с мамой.

Маме Лёля понравилась с первого взгляда:

- Ну Слава Богу, нашёл порядочную девочку, не фифу. Давно пора

Поженились. И Яков ни разу не пожалел о своём выборе. Да и дочери

радовали. Оля пошла преподавать литературу. Однако неуемная энергия,

скрытая в этой худенькой женщине, упорно гнала её вперёд. Ольга

Яковлевна стала директором одной из лучших школ Москвы. Жаль, семью не

уберегла. Её тихий Миша ушел к другой женщине, помоложе и не столь

энергичной.

Ирина кончила мехмат. Стала классным программистом. Замуж вышла

поздно, уже за 30. Теперь её зарплаты хватало и на просторную квартиру, и

на машину, Ауди, и на дорогую няню для двух мальчишек.

Пять лет назад Ирина купила себе новый мощный компьютер, с наворо-

тами. И отдала свой старый отцу.

Не спеша, одним пальцем, отстукал он свою обычную дневную норму:

полстраницы, разложил пару пасьянсов и оделся, гулять.

Каким великолепным ходоком он был когда-то! Почти всю Москву

обошел, и не один раз… Нынче, проходив полчаса, искал глазами ска-

мейку, отдохнуть. Потому и гулял чаще всего по бульвару. Но всё равно

выходил из дома каждый день, в любую погоду, и с интересом отмечал

новые вывески возле метро, разглядывал новые, фасонистые дома.

Сегодня надо было зайти в библиотеку, сменить книги.

Вернувшись, пообедал и, не успел ещё включить свой любимый пятый

канал, как затрещал телефон.

– Кто это, – удивился Яков Григорьевич. Звонили ему редко.

- Привет, деда, – в трубке звенел голос любимой внучки, Варюши. – Как

ты? Не болеешь? Можно, я к тебе завалюсь?

- Жду! – обрадовался дед. И срочно полез в холодильник. Надо же угос-

тить Варьку чем-нибудь вкусненьким!

В дверь позвонили. – Как быстро! Да ещё и не одна.

За Вариной спиной возвышался длинный молодой человек

- Знакомься, дедушка! Антон Егоров, мой друг…

В лёгоньком пёстром сарафане, внучка выглядела просто красавицей.

- Как она похорошела, – ахнул дед про себя. – Видно, дело всерьёз…

Обычно худенькая, не яркая Варенька в глаза не бросалась. В бабку

пошла.

208

Немногословный, хорошо воспитанный парень деду приглянулся сразу.

Он выставил на стол графинчик с настойкой, приличную закусь. Антон

почти не пил! (Как изменилась молодёжь! – удивился дед.)

Через месяц юноша заканчивал артиллерийское училище. Сразу после

выпуска – свадьба.

- Дай Бог вам счастья! – поднял дед рюмку… - И побольше терпения…

Скоро внучка вскочила: - У нас же концерт в Консерватории! Опоз-

даем!

- Нашла Варька себе суженого, - подумал Яков Григорьевич, закрывая за

ними дверь. – Молодец, внучка.

***

Подарок на свадьбу любимой внучки он приготовил давно. Очень

необычный подарок.

В мае 56-го Яша сдал зачёты на три дня раньше и отправился на

Марксистскую, в библиотеку Клуба туристов. Надо было выбрать маршрут.

Вместе с двоюродным братом они собирались проехать на велосипедах по

Мещёре.

Тут его и поймал Коля Собакин, бывалый турист, учившийся курсом

старше. - Я тебя искал. Выйдем. Разговор есть…

На деревянной лестнице курил коренастый, плотный парень.

- Ты и есть Яша? А я Семён, – кивнул лобастой башкой, сжал руку, как

клещами: - Мы идём на плотах по Кахему. Маршрут – пятёрка. Перво-

прохождение. Нужен врач.

- Я и сам хотел пойти, – заметил Колька. – Да мать попала в больницу. Так

жаль, что не смогу.

Самый суровый поход у Якова и до тройки не добирал.

– А я справлюсь? – спросил он.

- Постарайся. Завтра вечером у меня сбор группы. Приходи. – Семён сунул

ему бумажку с адресом и ушёл.

- Силён мужик! – восхищённо выдохнул Яков.

- Что ты! – кивнул Коля. – Супермен! В походе – Царь, Бог и Воинский

начальник. Тебе повезло.

Месяц перед походом Семён нещадно гонял группу по Подмосковью. В

старом карьере под Подольском учил их лазать по скалам.

А потом был Кахем. Они собрали плот на больших автомобильных

шинах и пошли по бешенной горной реке! Алтай. Красота несказанная.

Правда, и страху Яков натерпелся, как никогда в жизни.

Семён оказался классным Капитаном. Не спеша , два, три раза просма-

тривал каждый порог, просчитывал проход, выставлял страховку. Зря не

рисковал. И они шли через пороги и ущелья без ЧП, и серьёзных травм.

Саквояж с лекарствами и инструментами, заботливо собранный Яковом, так

не потребовался.

После тяжелого каскада порогов, на 9-й день похода, Капитан объявил

днёвку.

В обед к костру вышёл алтаец в полосатом халате и лохматом малахае:

209

- Парни, доктор есть? Выручайте!

- Я доктор, – поднялся Яков. – Что случилось?

- Жена помирает. Никак родить не может. Пошли скорее!

Мужик схватил Яшкин саквояж и резво попёр вверх по осыпи. Яков с

трудом поспевал за ним, судорожно вспоминая недавно сданный курс

гинекологии…

К перевалу Яков совсем сдох. Мужик наконец остановился, присел на

камень.

- Передохнём маленько, – сказал он, разглядывая Яшку. – Ты и вправду

доктор? Больно молод. Меня Абдрахман зовут. Жена третьи сутки вопит.

Боюсь помрёт, роды то первые. – он вздохнул, огладил смуглыми руками

жидкую бородку. - Двенадцать лет деньги копил, калым платить. Умрёт жена

– один останусь. Второй раз столько не набрать… Ты уж постарайся…

Внизу, в зелёной долинке стояла бурая юрта, вокруг паслись овцы.

На костерке грелся старинный бронзовый котёл с водой. Яков такой

только в музее видел. Вокруг роженицы хлопотала старуха, мать хозяина…

К счастью, случай оказался не сложным. Ребёнок лежал попкой. На

практике, в роддоме Грауэрмана, Яков ассистировал при таких родах.

Справился! Крупный черноволосый пацан требовательно заорал у него на

ладони.

- Сын! – счастливо выдохнул Абдрахман. Старуха заботливо спеленала

внучонка.

- Ай, спасибо, доктор! – Хозяин открыл старый сундук, и достал со дна

мешочек из тяжелого, старинного шелка. – Возьми! Дорогой вещь, древний.

В прошлый год нашёл в горной пещере… Пусть мой подарок даст тебе

столько счастья, сколько ты принёс в мой дом…

Только на перевале Яша решился развязать шнурок и посмотреть свой

первый в жизни гонорар. Там лежал колокольчик из тёмно зелёного нефри-

та. По ободу – цепочка непонятных букв - знаков. И, отдельно, увёрнутый в

оранжевую тряпочку, шар горного хрусталя, с гусиное яйцо.

Он подарил его Лёле в день свадьбы. Как она любила этот колокольчик!

Считала своим талисманом! А вот шара почему-то опасалась и редко брала в

руки.

Худо жить без Лёли! Иногда она ему снилась. И это был праздник.

***

Свадьбу внучки справили в окраинном кафе шумно и многолюдно.

Друзья Антона в новеньких офицерских мундирах, Варины подружки из

института, родичи. Из Иркутска приехали мама и сёстры жениха. Отец

Антона, кадровый офицер, погиб в Афгане.

Подарки разложили на двух столах, но маленький нефритовый коло-

кольчик деда затмил всё. Варькин профессор долго не выпускал его из рук,

ощупывал, только что не обнюхал:

210

- Уникальная вещь! И весьма древняя. Ей наверняка больше тысячи лет. И

надпись – ведь это не иероглифы. Значит, либо уйгуры, либо тибетцы…

Ничего подобного я даже в Эрмитаже не видел.

Скоро Антон увёз Вареньку в свою часть, под Серпухов. Сын, Петька,

родился в положенный срок. А ещё через год Антона отправили в Дагестан,

на полгода. Подошла его очередь.

Варенька вернулась к матери. Три-четыре раза в неделю дед ехал в

Черёмушки: погулять и поиграть с правнуком. Он без памяти любил

упрямого пацана.

Через день от Антона приходили письма. До конца его командировки

осталось совсем немного. Варенька уже считала часы…

За пять дней до срока, вечером, вдруг позвонил Костя, лучший друг

Антона:

- Беда, Варвара Михайловна! Антон пропал… Вы не беспокойтесь!

Мы обязательно его вызволим… Он выехал в штаб части с шофером и авто-

матчиком. И исчез. Мы подняли тревогу. На лесной дороге нашли его

сгоревший УАЗ, убитого шофера и россыпь автоматных гильз. Видно,

отстреливались. Лес прочесали досконально. Ни Антона, ни автоматчика –

никаких следов. Значит, бандиты утащили. В Дагестане людей каждый

месяц крадут. Надо ждать. Запросят выкуп.

Утром Варенька вылетела в Махачкалу. Но все её старания ничего не

дали. Антон пропал бесследно. И выкуп никто не запрашивал…

Вместе с Костей она даже ездила к местным «авторитетам». Но те только

плечами пожимали: - Ничего не знаем. Это не наши ребята… Может,

залётные, из Чечни?

Вернулась чёрная, замкнутая. Даже с матерью и с дедом почти не разго-

варивала. И только Петька, стосковавшийся без мамы, временами вытаски-

вал её из глубин чёрной меланхолии.

Беда – бедой, а жить-то надо. Подошел Олин день рождения. Как

всегда, собрались родные, друзья, сослуживцы. Варя надела нарядное платье,

но за столом просидела не долго, пошла к себе в комнату. Вера Николаевна,

старая подруга Оли, прошла за ней Своих детей у неё не было, и к Вареньке

она всегда относилась, как к дочке. Не одно лето Варя провела на её уютной

даче.

- Никаких вестей, - спросила она тихонько. - Ты не пробовала ходить к

экстрасенсам или к гадалкам? Без толку, - Вера Николаевна помолчала, и,

чтобы сменить тему, сняла с полки нефритовый колокольчик. - Слушай,

Варька, а ведь он вроде тяжелее стал. И тёплый. Кажется, он переполнен

скрытой энергией! Узнать бы, что на нём написано.

Моя племянница недавно вышла замуж за удивительного монгола,

профессора Церена. Он крупнейший специалист по древнему Тибету . Вот

уж кто сумеет прочесть эту надпись.

211

Варенька, можно я зайду к тебе вместе с ним? Мне кажется, что твой

колокольчик – не простая игрушка. Вдруг он что–нибудь да подскажет про

Антона.

Они пришли в субботу вечером. За плечом тёти Веры стоял невысокий,

плотный монгол в очень хорошем костюме. Мама ушла смотреть «Щел-

кунчик». Балет Ольга Яковлевна обожала.

- Прости, Варенька, что зашли без предупреждения, – извинилась Вера

Николаевна. – Знакомься. Это профессор Церен. Я тебе о нём говорила.

Профессор сдержанно поклонился.

- Проходите, – пригласила их Варя. – Обувь снимать не надо. Садитесь

здесь. Сейчас я принесу колокольчик. К себе не зову, Петька только что

уснул.

Было видно, что Церен чувствовал себя не в своей тарелке. В незна-

комом доме, без приглашения…

Но увидев нефритовый колокольчик, гость вскочил. Лицо его поблед-

нело, и Варя даже испугалась, что он грохнется в обморок. Но профессор

справился с волнением и осторожно, нежно, как хрупкое живое существо,

взял колокольчик в руки:

- Не может быть! – выдохнул он шепотом. – И вправду Он! Нефритовый

колокольчик Эрден-ламы… И это не сказка, не сон. Вот и надпись: «Ом мани

падме хум»*. И какая гигантская энергия в нём скрыта! – Он осторожно сел.

– Простите. Что-то меня ноги не держат.

- Да что за чудо Вы в нём нашли, – удивилась Варя. – Он живёт в нашем

доме много лет, и пока что ничем особенным не отличился. Старинная, кра-

сивая игрушка.

- Игрушка? Вы не правы, Варвара Михайловна, – улыбнулся Церен. - Вера

Николаевна по дороге рассказала о Вашей семье… Ваш дед прожил со своей

женой больше сорока лет и, говорят, ни разу с ней не ссорился. И дочери у

них замечательные. Много Вы знаете таких семей?

Колокольчик незримо хранил мир и тепло в Вашем доме… Садитесь

поудобнее. Я расскажу вам его историю.

***

Тринадцать лет назад, в заброшенном буддийском монастыре в горах

Тибета я разыскал древнюю рукопись с легендой об Эрден-ламе. Вообще-то

она известна и по другим источникам, но эта рукопись самая подробная.

В древние времена, ещё до Чингисхана, жил в Тибете святой человек,

Эрден-лама. С его именем связано много чудес, но для вас особо интересно

одно.

Однажды, когда Эрден-лама пребывал в состоянии нирваны, и его тело

в позе лотоса оставалось на земле, а дух почти слился с Великим Духом,

чей-то голос оторвал святого от вечного блаженства. Его звал любимый

младший брат святого, Сурен.

* Главная молитва буддистов: «О великий, сидящий в цветке лотоса».

212

- Брат! Помоги, – взывал Сурен. – Великая беда грозит нашему племени.

Из Китая идёт Богдыхан с огромной армией. Его солдаты не щадят ни

детей, ни женщин, ни стариков. Отряды разведчиков рыщут по горам и

ущельям и с собаками ищут тех, кто пытался спрятаться.

Ты святой человек, ты говоришь с Буддой! Князь Дорджи послал меня.

Если ты нам не поможешь, наш род погибнет, и всё наше племя пропадёт без

следа.

Задумался Эрден-лама, а потом сказал:

- Всей моей силы не хватит, чтобы остановить армию Богдыхана. Но я дам

тебе Нефритовый колокольчик и Хрустальный шар. Надеюсь, что они

укажут вам путь к спасению.

Запомни и передай Князю точно, не перепутай!

Ночью, когда взойдёт луна, один, в укрытом месте, пусть князь зажжет

семь светильников и между ними положит Хрустальный шар. Он должен

хорошо помолиться. И лишь тогда, когда в его душе останется только одна

мысль, одна забота, как спасти своих людей, пусть он семь раз позвонит в

Нефритовый колокольчик и семь раз прочтёт молитву: « Ом мани падме

хум». Если в его душе не останется никакой злобы, то в Хрустальном шаре

он увидит путь к спасению…

И ещё: скажи Князю: Колокольчик выручает человека из Великой беды

только один раз. А потом долгие годы копит силы, пока сможет выручить

другого человека…

Старый князь Дорджи всё сделал так, как наказал Эрден-лама. И увидел

в Хрустальном шаре знакомую долину в горах, где они летом пасли скот. Но

шар показал ему спрятанный вход в пещеру, которая вела к другой, скрытой

долине, где не ступала ещё нога человека.

Князь увёл своё племя туда, завалил камнями проход в пещере, и

солдаты Богдыхана не нашли их. Так спаслось племя Эрден-ламы.

***

Варя слушала гостя, затаив дыхание. Так хотелось поверить в чудо!

У них в доме царствовал упорный скептицизм, а экстрасенсов и

целителей не признавали. Дед всегда называл шарлатанами и Мессинга, и

Кашперовского.

Да и поход с подругой к известному экстрасенсу оставил гнусное впе-

чатление. Уж как этот барин красовался перед ними! Как выпендривался!

Деньги взял весьма солидные, а по существу не сказал ничего. Заверил

Варю, что Антон жив. Но она и так была в этом уверена.

Профессор Церен не был похож на шарлатана! Да и Нефритовый коло-

кольчик, вот он…

- Ну, что, тётя Вера, – робко спросила Варя. Та обняла её и прижала к

своей мощной груди:

- А чем мы рискуем? Давай свечи!

В ящике стола нашли три свечи. Церен разрезал каждую пополам. А

седьмую Вера Николаевна принесла из серванта: толстую, подарочную.

213

И вот на кухонном столе горят кругом семь свечей, в середине мерцает

хрустальный шар, а в руке Вари зажат нефритовый колокольчик. Вера

Николаевна и Церен вышли, и дверь закрыли. Можно начинать. Страшно!

Варя вспомнила своё знакомство с Антоном, на дне рождения у подруги.

Как он пошёл провожать её. Как, через пять дней, они катались на лодке в

парке. Яростно целовались в каком-то тёмном уголке. Где теперь её милый

Антошка?

Она качнула нефритовый колокольчик и удивилась его странному,

глуховатому звону. «Ом мани падме хум». Потом ещё раз, ещё… После

седьмого раза в шаре поплыли какие-то тени. Варя всматривалась до боли в

глазах. Какая-то тёмная комната. Нет, яма… На земле вповалку лежат и

спят люди. Вот один повернулся, сел. Антон!

Он посмотрел Вареньке прямо в лицо и тихо сказал:

- Я продан в рабство, в Ардебиль. Если сможешь, спаси!

В хрустале пошли молочные полосы. Картина исчезла.

***

Варя с трудом открыла дверь кухни. Вера Николаевна кинулась ей

навстречу, подхватила.

- Ну что?

Щелкнул замок на входной двери, и, складывая мокрый зонт, в комнату

вошла мама.

- У нас гости, – удивлённо сказала она. Увидела лицо Вари, и резко сме-

нила тон: - Доченька, что случилось?

Вареньку всю трясло. Прижавшись к плечу тёти Веры, запинаясь, она с

трудом рассказала, что увидела.

- Ардебиль, это где? Завтра я полечу туда…

- Ардебиль – город в Иране, на границе с Азербайджаном, – Ольга

Яковлевна говорила не громко, но решительно. – Без визы туда не пустят.

Утром соберём семейный совет, решим, что делать. Ты уже слетала в

Махачкалу. Думать надо, а не бежать, сломя голову,- она повернулась к

гостю. – Позвольте ото всей души поблагодарить Вас, профессор. Наша

семья теперь Ваш вечный должни. Вы принесли надежду.

- Какая благодарность,– замахал руками Церен. – Мне сказочно повезло!

Увидел подлинный нефритовый колокольчик Эрден-ламы. И даже стал

свидетелем чуда! Потрясающе, - он схватился руками за голову. – Это в

21-ом-то веке! Поверить трудно! Такая невероятная удача, - Немного

успокоившись, Церен повернулся к Варе: - Варвара Михайловна, для спасе-

ния Вашего мужа потребуются деньги. И не малые. Свяжитесь со мной, – он

протянул Варе визитную карточку. – Я человек не богатый, но миллион

долларов или даже больше, за эту реликвию найду. У нас тоже есть «новые

монголы»… Вы и представить себе не можете, что значит для нас, буддистов,

этот Нефритовый колокольчик.

И ещё, я Вас очень прошу! Умоляю! Ни в коем случае не продавайте его

кому-то другому.

214

Назавтра вся семья собралась вокруг круглого стола, накрытого старой

плюшевой скатертью. Оля несколько сухо, но подробно рассказала о вче-

рашнем.