Скиталец: Возрождение

Глава 1

Огонь в камине моих покоев в Хлынове, выбранном мной столицей Пограничья, уютно потрескивал, разгоняя вязкую сырость апрельского вечера. Я подвинул кресло ближе к огню и устроился в его мягких объятиях, откинувшись на спинку и глядя, как тени пляшут на потолке. Из подпространства в руках сама по себе возникла гитара. Пальцы пробежали по грифу, струны тихо запели, серебряные звуки закружились по комнате, сплетаясь в причудливую мелодию. Как же давно я не играл вот так — для себя, для души! Уголки моих губ дрогнули от мимолетно набежавшей грустной улыбки. Мысли вернулись к разговору с Великим ханом.

Мы договорились. В чем я был абсолютно уверен. Не без проблем, но довольно быстро. Этот союз был выгоден обеим сторонам. Шероховатости возникли только в деталях. Заинтересованные стороны обозначили свои позиции, поспорили, даже покричали, поругались напоказ, без злобы — скорее отдавая дань степным традициям. Нельзя сразу соглашаться на все условия, даже если они несут тебе выгоду — подумают, что ты слаб. Сначала надо показать свою силу и непоколебимую твердость и лишь потом согласиться, проявив достойную правителя мудрость.

Гораздо интересней оказался разговор с шаманом, состоявшийся потом, когда все договоренности были достигнуты, со всех сторон облизаны и отображены на бумаге.

За несколько месяцев, что мы не виделись, Мункэ-тэнги сдал — постарел, осунулся. Но взгляд оставался все таким же цепким и острым. Старик небрежно кивнул хану, мазнул взглядом по Олегу, слегка склонив голову, и изучающе уставился на меня. Покачав головой каким-то своим мыслям, он молча прошел к достархану и, кряхтя, опустился на мягкие подушки, кинув в очаг какие-то травы. По шатру разнесся ароматный дым. Абылай собственноручно разлил кумыс по чашам и в первую очередь угостил шамана.

Никто не начинал разговор. Все наслаждались кислым напитком, пропитанным запахом степных трав. Кроме, пожалуй, Олега. Княжич едва касался губами края чаши, а взгляд его выражал тоску и толику брезгливости, заметную только хорошо знавшим Лодброка-младшего людям.

— Я знаю, что ты хочешь узнать, Гэсер, — первым нарушил тишину шаман.

— Ты чувствуешь инферно? — Мункэ меня не удивил. Весь перелет я находился рядом с Анастасией, а ее раны все еще сочились темной энергией проклятого заклинания.

— Хара гал, кара жалын, кара от, — зло усмехнулся старик, глядя тяжелым взглядом на огонь, — черное пламя, дыхание проклятого — так называют у нас называют эту дрянь, — лицо старика брезгливо скривилось, — ты сражался со слугами Эрлика, — он посмотрел на меня и покачал головой. — Рано. Ты еще не готов.

— Не я. Мои невесты.

— Скорблю вместе с тобой, — Мункэ с сочувствием посмотрел на меня. Абылай кивнул:

— Присоединяюсь к соболезнованиям…

— Они живы.

Брови Мункэ взметнулись вверх от удивления. Впрочем, он быстро вернул свое обычное самообладание:

— Сильному воину — сильные женщины, — он одобрительно цокнул языком. — Береги их, Гэсер.

Я кивнул. Про раны Насти говорить не стал. Вряд ли старик тут сможет чем-то помочь.

— Так что ты можешь сказать о культе?

Мункэ замер, глядя в огонь, его руки сцепились в замок, а большие пальцы нервно закрутились один вокруг другого. Шаман кашлянул, будто горло пересохло, и неторопливо, нараспев заговорил:

— В степи о культе знают все, но говорить о нём не любят. После катастрофы, когда половина родов погибла, а вторая половина оказалась на грани вымирания от голода и болезней, некоторые шаманы отвернулись от Тэнгри и пошли за Эрликом. Он обещал им жизнь и силу. Цена была одна — человеческие жертвоприношения. Я знаю, что ты хочешь сказать, юноша, — шаман взмахнул рукой, останавливая Олега, — Тэнгри тоже требует жертв. Животных или пленных воинов. Но такие жертвоприношения не носят массовый характер. А эти… Они убивали своих. Проливали реки крови. Там, где появлялся культ, исчезали целые стойбища.

Старческий голос шамана сорвался, он тяжело закашлялся. Отдышавшись, вытер засаленным рукавом халата заслезившиеся глаза, потянулся за кумысом. Приникнув к пиале, он жадно глотал кислый напиток, белые струйки стекали по седой редкой бороде, капая на халат. Напившись, старик повертел чашу в руках, будто искал в ней ответы на заданные вопросы. Огонь в очаге треснул, выбросив искры, лицо шамана дрогнуло:

— Они предали Тэнгри, предали степь. Учение Тэнгри — о жизни, о родстве с духами, с землёй. А они… режут своих ради призрачного величия. В час катастрофы, когда рода гибли, люди теряли всё, дети умирали, стойбища пустели, их еще можно было понять — отчаяние сломает любого. Но сейчас!

— Это не просто шаманы, — Абылай с резким, словно выстрел звуком, стукнул коричневой, перекрученной артритом, как ветка саксаула, ладонью по столу. Он наклонился вперёд, локти упёрлись в колени, пальцы сжались в кулак. В хищных желтых глазах полыхнул яростный огонь. — Они подстрекают вождей. Обещают силу, власть, если те пойдут против меня. Дают мятежникам оружие и золото. Не наше. Не из степи. Эллины или эребы. Ходят слухи о каком-то неуловимом Ордене Тени. Кто это и что — не спрашивай. Не знаю. Мои юртаджи выяснить не смогли. Многие агенты бесследно пропали, — хан нервно дернул щекой, его глаза полыхнули звериной яростью. В расширившихся зрачках заиграло безумное багровое пламя. То самое, которое позволяло ему держать в страхе и относительном порядке вольную бесшабашную степь. Голос Абылая стал сухим, каркающим:

— Эти шакалы льют масло в огонь, чтобы мы дрались между собой. Последние месяцы культ ожил. Как я вижу не только у нас, но и в Княжестве. Мои нукеры все чаще находят в степи их алтари. Почти всегда рядом человеческие кости и земля, пропитанная кровью. Я издал ярлык — род, замеченный в связях с культом Эрлика, будет уничтожен! Полностью! Вырежу всех! Женщин, детей! Жестоко, но иначе эту заразу не выжечь!

Олег резко вскинул голову, его пальцы сжали край чаши так, что кумыс плеснул на стол. Он поставил её, медленно, будто сдерживая себя.

— Детей? — голос его был тих, но дрожал от едва скрытого гнева. — Это не выход. Найти шаманов и вытрясти кто стоит за ними. Допросить, выследить. Зачем всех под нож?

Абылай посмотрел на Лодброка, нахмурившись, но промолчал, лишь слегка качнул головой, будто взвешивая слова княжича. Напряжение повисло в воздухе, и я решил разрядить его. Отставив свою чашу, я наклонился к Олегу:

— Ты всё ещё ждёшь, что мы найдём злодея со злобным взглядом, чёрной бородой и вывеской «культист» на груди? — я горько усмехнулся. — Жизнь, увы, не сага, где всё решается честным поединком. Ты княжич, тебе пора привыкать: иногда выбор — это не между добром и злом, а между плохим и очень хреновым. И поверь, сидеть на «Соколе» и мечтать о подвигах проще, чем решать, как спасти тысячи людей.

Олег фыркнул, бросив на меня быстрый взгляд. Уголки его губ дрогнули — то ли от обиды, то ли от сдержанной улыбки. Он отвернулся, отряхивая рукав, будто кумыс на мундире был важнее разговора. Но я знал, что он услышал.

Абылай, наблюдавший за нами, покачал головой, и в его глазах мелькнула тень суровой насмешки, как у человека, который видел слишком много, чтобы верить в идеалы. Он откинулся на подушки и заговорил, медленно, с хрипотцой:

— У юности сердце вперед разума бежит, — хан с доброй усмешкой прищурился и покачал головой, но голос его, тем не менее, оставался холоден и тверд. — Послушай меня, юный Лодброк, в степи нет места для слабости. Культ — это не просто зараза, это отравленный нож в грудь всему, что нам дорого. Они режут своих, льют кровь ради Эрлика, и, думаешь, их можно урезонить допросами и тюрьмой? — он коротко хмыкнул, будто сама мысль была нелепой. — Оставишь одного — и завтра он заразит десятки. Я не жалею ничего и никого, когда речь идет о выживании степи. Если надо вырезать один гнилой род, чтобы спасти целый народ, я сделаю это, и рука не дрогнет. Жестоко? Да. Но иначе мы все сгинем. Поживи с моё и поймёшь: в степи правит не справедливость, а сила.

Олег опустил взгляд, пальцы замерли на чаше. Он молчал, но было видно, что слова хана задели его. Абылай махнул рукой, будто отрезая лишние споры, и добавил уже мягче, но с той же непреклонностью:

— Учись, княжич. Сердце держи открытым, голову холодной, и всегда думай, как сохранить свой народ, а не как его пожалеть. Это тяжело. Очень тяжело, — Абылай покачал головой, уголки белых, обветренных губ опустились. — Я стал ханом, когда был чуть старше тебя. И первое, что сделал — казнил почти всех сподвижников моего отца. Людей, которых знал с младенчества, которые качали меня на руках, были рядом, когда я впервые сел на коня, ставили мне руку, когда я учился ратному делу.

Олег вздрогнул и посмотрел на хана. В глазах парня плескались ужас, неверие, презрение и непонимание.

— И не смотри на меня так, — хан слегка усмехнулся, мазнув по княжичу холодным взглядом, — это была необходимость. Нойоны решили, что их близость ко мне, к моему роду, дает им право управлять Великим ханом. Они ошиблись. За это и умерли. Предайся я тогда чувствам, послушай сердце, а не разум, степь бы на долгие годы погрязла в кровавой распре…

Абылай замолчал, погрузившись в мысли. Я взглянул на Олега. Парень сидел, опустив голову, нервно крутя в пальцах опустевшую пиалу. Добавлять что бы то ни было к озвученному бессмысленно. Хан сказал всё, что нужно, пускай княжич подумает, осмыслит, а не поймет, так жизнь сама научит его лучше любых слов.

Я посмотрел на Абылая:

— Пограничье поддержит тебя, Великий хан! Все, поклоняющиеся Эрлику будут беспощадно уничтожаться. Но в первую очередь надо разобраться с эллинами. Пока вокруг полыхает война, все наши планы — пустое сотрясание воздуха.

— Император труслив, а Империя не та, что раньше, — усмехнулся хан, — мы выступим, едва просохнет степь…

Я услышал за спиной шаги. Лёгкие, осторожные, слегка неровные, следствие едва заметной хромоты от ожогов, которые всё ещё давали о себе знать. Гитара замерла в моих руках, струны издали последний вздох.

— Не останавливайся, играй, — Анастасия скользнула в стоящее рядом кресло и со злым вызовом, рукой, затянутой в шелковую перчатку, откинула скрывающую лицо черную вуаль. Её голос был тихим, но в нём уже не было той слабости, что мучила её в первые дни после ранения. Карл сделал своё дело: ткани регенерировали, боль ушла, но шрамы… Шрамы остались. Толстые, бордовые рубцы, сплетающиеся в узлы на щеке и плече. И прикрытая черной лентой пустая глазница.

Пальцы вновь запорхали по струнам, выводя затейливую мелодию — старую, как мои скитания, легкую, как теплый степной ветерок, немного грустную и в то же время жизнеутверждающую. Гениальное произведение, уже не помню, в каком из миров я его подобрал. Настя поджала стройные ноги под себя и застыла, чуть сгорбившись, вжавшись в мягкую спинку. Тонкие руки легли на складки платья. Игра теней от пламени камина превратили лицо девушки в гротескную маску обворожительно прекрасную с одной стороны и уродливо ужасную с другой. Уцелевший глаз блестел в свете огня из-под цвета воронова крыла челки дорого парика, а губы скривились в злой насмешливой ухмылке.

— Кто бы мог подумать? Ярл Рагнар, суровый воин, покоривший вольнолюбивое Пограничье своей необузданной яростью, наводящий ужас на врагов и друзей, прозванный Кровавым, и вдруг на тебе — менестрель-виртуоз, — она покачала головой, и в голосе мелькнула неожиданная нежность, смешанная с иронией.

— Виртуоз? — я хмыкнул, не отрываясь от струн, — Не преувеличивай. Просто старая привычка, помогающая думать.

— В Константинополе, при императорском дворе, я слышала исполнителей гораздо хуже, мнивших себя великими.

Я усмехнулся, качнув головой:

— Ну, раз я лучше столичных павлинов, то, может, мне в Константинополь податься? — сказал я, слегка усмехнувшись. — Хотя нет, тамошние интриги и без того тошнотворны. А ты сидишь с такой улыбкой, будто готовишься подсыпать мне яда. Опять накатило?

Единственный глаз девушки блеснул влагой, она тут же отвернулась, закусив губу, но быстро справилась с собой.

— Накатило? — её голос был тихим, с горькой иронией. — О, Рагнар, ты недооцениваешь имперскую выучку. В гинекее нас учили быть безупречными — красота, ум, яд в словах. А теперь… — она грустно усмехнулась. — Порченый товар. Вести о моем уродстве наверняка уже достигли Империи. Знаю, ты не оставишь меня — ты не из тех, кто бросает своих. И Рогнеда с Натальей такие же. Но я смотрю на эти шрамы и думаю: вот оно, моё новое «Я». И, знаешь, иногда мне это даже нравится. Как будто я сбросила маску куклы. Глупо, да?

Я отложил гитару, придвинулся ближе и накрыл её ладонь своей:

— Ты выстояла против чёрного пламени, Настя. Спасла нас. Эти рубцы — не порча, а твоя победа. Константинополь пусть шепчется — плевать на их ядовитые языки. Ты еще гордо пройдешь по императорскому дворцу, и злоязыкие матроны с высокомерными патрикиями склонят перед тобой головы, не смея произнести ни слова.

Она снова фыркнула, но улыбка стала теплее, почти настоящей. Пальцы её сжали мою руку — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать тепло.

— Спасибо, — она чуть наклонила голову и прямо посмотрела мне в глаза. — Но я пришла не за этим. Я всё ещё патриция, Рагнар. Со шрамами или без них — я знаю, как играть в эти игры. Сплетни, яд, связи — всё, чему меня учили. Я хочу раскопать, кто стоит за культом. Для себя, для тебя, для нас. — Она замолчала, и вдруг добавила со злобным шипением, — И уничтожить их. Я хочу, чтобы они испытали все, что испытала я. Вдвойне, втройне… — ее лицо исказилось в ярости, — я хочу, чтобы ты помог мне уничтожить их!

Я сжал её руку крепче, кивнув:

— Уничтожим, Настя. Найдем их имена, связи, всё, что нужно. А я сделаю так, чтобы они пожалели, что вообще родились. Культисты, ренегаты, император — все ответят. Но не за счёт твоей души. Мы сделаем это вместе, ты, я, Рогнеда и Наталья. У тебя есть какие-то мысли или подозрения?

— Нет, — она медленно покачала головой, — пока нет. Но я хотела бы написать несколько писем. Подругам. Надеюсь, — губы девушки дрогнули, — они у меня еще есть. Кое-что выяснить и уточнить. Наталья обещала помочь со своей стороны.

— Что нужно от меня?

— Деньги, — она торопливо добавила, — я понимаю, сейчас война и у тебя не так много ресурсов…

Я приложил палец к ее губам, заставив замолчать.

— Скажешь сколько надо. Деньги, драгоценности, артефакты, добыча из Заброшенных земель. Информация бесценна.

Она изумленно уставилась на меня:

— Но…

— Сколько надо, Настя. Все ресурсы рода, нашего рода в твоем распоряжении.

— И много их, этих ресурсов у нашего рода?

— Достаточно, — улыбнулся я.

— И все же…

— Всему свое время, госпожа Евпатор. Это тайна рода Раевских.

Она вздрогнула, опустив ноги на пол и, выпрямившись, словно проглотила лом. Изящный, чудом не задетый проклятьем, подбородок задрался вверх, а взгляд холодно застыл, уставившись в стену. Губы девушки задрожали.

— Ты что это удумала? — повинуясь спонтанному порыву, я подхватил ее на руки и усадил к себе на колени. Анастасия напряглась еще сильней и тут же обмякла, прижавшись ко мне. — Отобьём посланный Никифором легион и проведем тройной обряд. Не хочу терять ни одну из вас. Слишком много выгоды мне принесет этот брак.

Настя вперилась полыхнувшим злобой взглядом мне в лицо и тут же усмехнулась:

— Дурак ты, хоть и ярл! — она попыталась ударить меня кулаком в грудь, но я не позволил, впившись в губы девушки поцелуем. Нашим первым поцелуем.

— Таак, — раздался позади ехидный голос Натальи.

— Неприступная имперская крепость пала под лихим натиском северного варвара, — поддержала ее Рогнеда.

Анастасия испуганно отпрянула и тут же, победно усмехнувшись, сама присосалась к моим губам. Наталья опустилась в кресло, на котором только что сидела Настя, а Рогнеда встала у нее за спиной, облокотившись на высокую спинку. Обе княжны, улыбаясь, с интересом, словно в театре, смотрели на наш затянувшийся поцелуй.

— Ну все, хватит, — вдруг серьезно заявила Рогнеда. Едва мы прервались, она посмотрела на меня. — Прибыл Стрежень со своими. Легион в дневном переходе от Хлынова.

Я тут же вскочил, аккуратно посадив Анастасию на свое место. Вовремя мы разобрали железнодорожные пути. Если бы не успели, имперские войска с комфортом въехали прямиком на городской вокзал.

— Отлично! — меня охватила эйфория, вызванная окончанием затянувшегося ожидания. — В Княжество сообщили?

— Я связалась с отцом, — кивнула Наталья.

— Ну, что ж. Настало время показать Никифору, да и всем остальным, кто Хозяин в Пограничье.