Скульптор

Глава 1

Доктор Кэтрин Хильдебрант в бешенстве вышвырнула отобранный у студента сотовый телефон в окно и проводила взглядом, как он разлетелся вдребезги, упав на асфальтовую дорожку, пересекавшую лужайку.

— Еще раз у меня на занятиях зазвонит сотовый телефон — виновного выведут из класса и расстреляют!

Тут Кэти остановилась.

«У меня под окном нет лужайки, как и окон в моем классе», — вдруг дошло до нее.

Телефон продолжал настойчиво трезвонить — Бетховен, «К Элизе».

— Мисс Хильдебрант!

Кэти повернулась к своим студентам, пришедшим на занятие по искусствоведению, но они за спиной преподавательницы успели превратиться в ее одноклассников из третьего класса школы в Иден-Парке. Учительница миссис Миллер нетерпеливо смотрела на нее, ожидая, когда она начнет отвечать. Гнев Кэти тотчас же сменился паническим ужасом. Одноклассники перешептывались, насмешливо хихикая. Кэти ощутила, как грудь ей стискивает страх. В классе становилось все светлее и светлее. Она недоуменно таращилась на белый комок, который держала в руках.

«Что это такое? Что я сегодня принесла на урок?»

Среди смеха и улюлюканий одноклассников белый комок внезапно превратился в стиснутую в кулаке простыню. Класс растворился в залитой утренним солнцем спальне Кэти, а на ночном столике у кровати настойчиво исполнял «К Элизе» ее собственный сотовый телефон.

Она раскрыла его и промямлила:

— Алло.

— Хильди?.. — Это была ее босс, доктор Джанет Поулк, заведующая кафедрой искусствоведения и истории архитектуры Браунского университета, единственный человек в Провиденсе, который осмеливался называть так вот запросто Кэтрин Хильдебрант прямо в глаза.

— Привет, Джан, — зевнула Кэти. — Господи, который час?

— Почти одиннадцать.

— Боже, не надо мне было вчера столько пить. Вечером загулялась допоздна, отмечая…

— Хильди, извини за то, что беспокою тебя в воскресенье, но этот тип из ФБР уже связался с тобой?

— Кто?

— Кажется, он сказал, что его фамилия Маркхэм, а может быть, Пекхэм. Точно не помню. Он был очень этим расстроен.

— О чем это ты?

— Этот Маркхэм или Пекхэм ушел от нас меньше пяти минут назад. Он застал нас с Дэном пропалывающими клумбы за домом и сказал, что собирает сведения в связи с исчезновением того футболиста.

— Томми Кэмпбелла? — спросила Кэти, усаживаясь в кровати.

Хотя Кэти Хильдебрант и считала себя женщиной привлекательной, она не могла отрицать то, что всю свою жизнь была синим чулком. Спорт ее нисколько не интересовал, она предпочитала прослушать лекцию о творчестве Донателло,[1] чем торчать на матче университетской футбольной команды. Однако даже ее покорил любимый сын Род-Айленда, неотразимый, светловолосый, голубоглазый, молниеносный нападающий, перехватить которого, похоже, не удавалось ни одному защитнику Национальной футбольной лиги. В прошлом сезоне Кэти все чаще и чаще ловила себя на том, о чем раньше даже подумать не могла. Она по воскресеньям сидела у телевизора, смотря футбол.

— Да, его самого, — подтвердила Джанет. — Томми Кэмпбелла, который бесследно исчез еще в январе.

— С какой стати ФБР вздумало обратиться к тебе?

— На самом деле этот человек хотел встретиться с тобой, Хильди. Он сказал, что ему нужно поговорить с экспертом по искусству Возрождения, итальянского, если быть точным.

— Так, дай-ка предположить. Кэмпбелла обнаружили на каком-нибудь курорте с краденым Боттичелли?[2]

С тех самых пор как Томми Кэмпбелл бесследно исчез почти четыре месяца назад, а «Бостон ребелс» в начале февраля вчистую проиграл суперкубок «Нью-Йорк джайентс», версий о случившемся выдвигалось столько же, сколько болельщиков было у «Ребелс». Молодой нападающий утонул в водах бухты Фостер-Коув, его похитил тренер команды-соперника, он сам решил найти успокоение в анонимности в духе Элвиса Пресли. Сама Кэти больше была склонна верить в последнее. Она видела что-то от себя в том скромном, мягком маменькином сынке, который, по утверждению бульварной прессы, по-прежнему при первой возможности навещал своих родителей. Это стремление не к славе и богатству, а к возможности жить вместе с теми, кого любишь, вдали от назойливых глаз, занимаясь тем, что делает тебя счастливым.

— Сотрудник ФБР больше ничего не объяснил, — вздохнула Джанет. — Когда я сказала, что мало в этом смыслю, а по части итальянского искусства равных тебе у нас нет, он заявил, будто ему это уже известно, и спросил, где тебя найти. Агент побывал в университете и у тебя дома, но никого там не застал. Тут до меня дошло, что он имел в виду твое прежнее жилье.

«Значит, Стив провел ночь у этой шлюхи, — подумала Кэти. — До сих пор не может решиться трахнуть ее в нашей супружеской постели. Долбаный актеришко. Тщедушный рохля, мать его».

Кэти обвела взглядом спальню своего нового жилища. Таковым оно оказалось для нее. На самом деле дом был построен в начале XX века. Его архитектура, естественный сплав викторианской изысканности и современной практичности, была характерна для многих трехэтажных особняков, выстроившихся вдоль Верхнего Ист-Сайда Провиденса. Кэти жила на первом этаже. Она переехала сюда в тот самый день, когда впервые стало известно об исчезновении Томми Кэмпбелла, меньше чем через неделю после того, как обнаружила переписку по электронной почте и Стив сознался в том, что у него есть связь на стороне. Но и сейчас, три месяца спустя, коробками с ее пожитками была заставлена вся непомерно дорогая трехкомнатная квартира. Кэти потребовалось срочно и полностью порвать со Стивеном Роджерсом, и ей повезло, что она быстро нашла свободную квартиру на Ист-Джордж-стрит. Ее семейная жизнь отправилась в сточную канаву, потому что муж, преподаватель факультета театрального искусства, не смог удержать свой член за ширинкой и вцепился в единственную хотя бы наполовину привлекательную ученицу, обратившую на него внимание почти за десять лет супружеской жизни. Это оказалось самым сложным. Кэтрин Хильдебрант понимала, что даже в свои тридцать восемь она умнее и симпатичнее любовницы своего мужа, однако у маленькой сучки было то единственное, чего недоставало доктору Хильди: молодость.

— Хильди, ты меня слушаешь?

— Извини, Джан. Ты сказала этому типу из ФБР, где я теперь живу?

— Да. Точный адрес я не вспомнила, но назвала ему номер твоего сотового телефона. Извини, Хильди, но я просто не знала, как быть. Ты на меня не злишься, а?

— Конечно нет. Дай я приму душ, а после того как этот тип объявится, перезвоню тебе. Спасибо за то, что предупредила, Джан. Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, — сказала Джанет.

Закрыв телефон, Кэти улыбнулась. Она действительно любила Джанет Поулк, считала своей матерью с тех самых пор, как работала под ее началом еще в Гарвардском университете. Именно Джанет, переметнувшись в Браунский университет, всего через несколько дней переманила следом за собой Кэти. Она, плохо это или хорошо, познакомила ее со Стивеном Роджерсом. Именно Джанет постоянно следила за тем, как идут у нее дела на работе, и, самое главное, эта женщина была рядом с Кэти, когда пять с половиной лет назад умерла ее мать.

— Не знаю, малыш, что бы я без тебя делала, — прошептала Кэти, обращаясь к коробкам, торчавшим в углу.

С этими словами она босиком пошлепала в душ.

Глава 2

Забрав свои мокрые черные как смоль волосы в хвостик, Кэти Хильдебрант с отвращением посмотрела в зеркало. Ее кожа напоминала сырое тесто, а карие глаза, обычно яркие, казались заплывшими. Складки в уголках, наполовину азиатские, наполовину немецкие, углубились и стали более выраженными.

«Все дело в вине? — мелькнула у нее мысль. — Или я просто старею?»

Кэти не помнила свой сон о третьем классе и строгой учительнице, но ее не покидал гложущий стыд по поводу того, что она стала всеобщим посмешищем. Затем Кэти вспомнила Стива, их первое свидание и его глупую шутку: «Так ты наполовину кореянка? А я просто подумал, что от общения со мной тебя клонит в сон!»

«Да, уже тогда мне нужно было попросить принести счет. Огромное спасибо, Джанет».

Раздался звонок в дверь, напугавший ее, она непроизвольно схватила сотовый телефон, лежавший на раковине, и пробормотала:

— Фу ты, черт.

Надев очки в черной оправе, она натянула спортивные брюки, не по размеру большую футболку с эмблемой Гарвардского университета и направилась к входной двери.

— Чем могу вам помочь? — спросила Кэти, глядя в глазок.

Мужчина, стоявший на крыльце, казалось, сошел со страниц каталога спортивной одежды: брюки защитного цвета, ветровка, под ней легкая водолазка. Кэти нашла это очень милым после напыщенных щеголей Ист-Сайда. На вид ему было лет под сорок, довольно привлекательный, с коротко остриженными каштановыми волосами и квадратным подбородком. Он сознательно отступил на шаг от двери, давая возможность рассмотреть себя в глазок. Когда мужчина сунул руку во внутренний карман ветровки, Кэти сообразила, что этот тип из ФБР — Маркхэм, Пекхэм или как его там — решил наведаться к ней в гости без предварительного звонка.

— Я специальный агент ФБР Сэм Маркхэм, — представился мужчина, поднося к глазку свое удостоверение.

«Значит, все-таки действительно Маркхэм, — подумала Кэти. — Тебе еще рано на пенсию, старушка Джанет».

— Я из отдела психологического анализа. Доктор Хильдебрант, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

Отдел психологического анализа. Похоже, это серьезно.

Кэти видела «Молчание ягнят» шесть раз. Она регулярно смотрела полицейские телесериалы и знала, что отдел психологического анализа Федерального бюро расследований занимается убийствами, в первую очередь серийными.

Хильди открыла дверь и сказала:

— Извините. Джанет говорила, что вы мне позвоните.

— Доктор Поулк дала номер вашего телефона, мэм. Но мы уже установили ваш новый адрес, и надобность звонить отпала. Бюро предпочитает решать подобные вопросы при личной встрече. — Агент едва заметно улыбнулся.

— Понимаю, — смутилась Кэти. — Пожалуйста, проходите.

Закрыв за Маркхэмом входную дверь, Кэти задержалась в крохотной прихожей. Она узнала его одеколон: «Нотика». Флакон этой прелести Хильди прошлой осенью подарила своему мужу, после того как обратила внимание на аромат, исходящий от одного из своих студентов, и узнала название. Она буквально умоляла Стива пользоваться «Нотикой», но этот самовлюбленный мерзавец даже не распечатал коробку.

— Вы должны меня простить, — сказала Кэти. — Я до сих пор не обзавелась мебелью и не закончила распаковывать вещи. Предлагаю пройти на кухню, если, конечно, вы не желаете сидеть в гостиной на коробках.

— Кухня устроит, мэм.

Кэти провела специального агента Маркхэма по узкому коридору в глубь квартиры. Он сел за стол.

— Вчера я допоздна разбирала курсовые работы. Кофе еще не готов, но это займет не больше пары минут.

— Благодарю вас, доктор Хильдебрант, но я не пью кофе.

— Тогда, быть может, апельсинового сока? Или минеральной воды?

— Не утруждайтесь, мэм. Я не собираюсь вас долго задерживать.

Кэти обнаружила в его голосе тень акцента Новой Англии — обезоруживающая мелочь, после которой она сразу же прониклась к нему симпатией.

— Что ж, чем я могу вам помочь, специальный агент Маркхэм? — спросила Хильди, усаживаясь напротив.

— Полагаю, доктор Поулк уже объяснила, почему я вас искал?

— Да. Что-то связанное с итальянским Возрождением и исчезновением Томми Кэмпбелла?

— Совершенно верно, мэм. — Маркхэм достал из кармана маленькую пачку моментальных фотографий. — То, что я собираюсь вам показать, представляет собой конфиденциальную информацию, хотя, возможно, долго такое не продлится. Первой на место прибыла полиция округа Уэстерли, сегодня рано утром, до того как известили власти штата и наше управление в Бостоне. Несмотря на то что Кэмпбелл исчез в Уотч-Хилле, учитывая его известность, мы занимались этим расследованием с самого начала. Пока что нам удавалось не поднимать лишнего шума, но когда в дело вмешивается местная полиция, всегда повышается вероятность того, что средства массовой информации проведают какие-то подробности еще до того, как мы успеем этому помешать. Скорее всего, уже сегодня к вечеру все случившееся получит широкую огласку, но вы можете дать слово, что до тех пор будете молчать обо всем том, что я вам сейчас покажу? Не станете обсуждать это ни с кем, в том числе со своим боссом доктором Поулк?

— Да, обещаю.

Агент Маркхэм выбрал из пачки один снимок и положил его на стол.

— Вы узнаёте то, что изображено на фотографии?

— Конечно, — не задумываясь, ответила Кэти. — Это «Вакх» Микеланджело.

— Вы уверены? Пожалуйста, доктор Хильдебрант, присмотритесь внимательнее.

Кэти повиновалась, хотя на самом деле ей не нужно было глядеть на фотографию дважды. Скульптура была снята общим планом, с некоторого расстояния и сбоку, но доктор Кэтрин Хильдебрант, пожалуй ведущий американский эксперт по творчеству Микеланджело, могла бы описать все детали «Вакха» с закрытыми глазами. Сейчас она снова увидела противоречивую, но прекрасную скульптуру римского бога виноделия — пьяного, с трудом держащегося на ногах, казалось готового вот-вот, шатаясь, сойти с основания. Все было на месте: и чаша с вином в поднятой правой руке, и тигровая шкура, и грозди. Кэти разглядела за спиной Вакха сатира с козлиными ногами, с улыбкой лакомящегося кистью винограда, выскользнувшей из левой руки бога. Этого Вакха работы Микеланджело Кэти знала так же хорошо, как собственное тело. Она читала в университете отдельную лекцию, посвященную этой скульптуре, работая в Гарварде над диссертацией о творчестве Микеланджело, специально ездила в Италию. Да, если специальный агент Маркхэм хотел узнать о добром старом парне Вакхе, он определенно обратился по адресу, ибо доктор Кэтрин Хильдебрант написала монографию на эту тему!

— Однако я сразу могу уточнить, что речь идет о копии, — наконец сказала Кэти. — Этот фон, кусты позади статуи, — фотография была сделана на улице. Оригинал в настоящее время обитает в Национальном музее Барджелло во Флоренции. Однако копия просто бесподобная, это я вам точно говорю, вплоть до окраски мрамора. Но я не понимаю, какое отношение это может иметь к исчезновению Томми Кэмпбелла.

Помолчав немного, специальный агент Маркхэм положил на стол следующую фотографию. На ней крупным планом была снята голова статуи — венок из виноградных кистей, широко раскрытый рот, выпученные глаз. Теперь, в отличие от первого снимка, Кэти сразу же заметила: на этой фотографии что-то не так.

Тут до нее вдруг дошло. Она словно ощутила удар в солнечное сплетение.

— Господи, — прошептала Хильди. — Это же он! Томми Кэмпбелл!

— Да. Сегодня утром его обнаружили в Уотч-Хилле, в саду исполнительного директора одной инвестиционной компании, меньше чем в полумиле от дома его родителей. Труп уже опознан. Похоже, тот, кто убил Кэмпбелла, каким-то образом сохранил тело и расположил его в позе статуи, добившись даже нужного цвета, как вы верно заметили.

Захлестнутая волной шока, Кэти почувствовала, что слова застряли у нее в горле, но она понимала, что ей нужно их выдавить.

— Кто? Я хочу сказать, кто мог пойти на такое?

— А вот это, надеюсь, вы и поможете нам установить, доктор Хильдебрант. Сейчас там работает бригада криминалистов, проводит предварительный осмотр, но нам нужно, чтобы вы изучили место преступления до того, как мы заберем трупы.

— Трупы? Вы имеете в виду сатира? Значит, это тоже настоящий человек?

— Да, мальчик, — слабым голосом подтвердил Маркхэм. — Точнее, верхняя половина. Низ, судя по всему, — задняя часть козлиной туши.

— Боже милосердный, — простонала Кэти и, несмотря на легкий приступ тошноты, подступивший к горлу, и слезы, застилавшие глаза, спросила: — Кто это?

— Пока что точно сказать нельзя. Как раз в настоящий момент наш сотрудник изучает список пропавших без вести. Возможно, пройдет еще какое-то время, прежде чем мы сможем установить личность. Понимаете, в отличие от Кэмпбелла черты ребенка были существенно изменены, подправлены, чтобы точно воспроизвести выражение лица сатира Микеланджело.

Кэти почувствовала внутри пустоту. Ее охватило оцепенение.

— Вы не хотите переодеться? — предложил Маркхэм. — Для апреля погода холодная, а у воды еще хуже.

— Но почему я? — внезапно спросила Кэти, которая находилась словно в тумане, собственный голос показался ей чужим. — Несомненно, у вас есть свои специалисты в данной области, те, кто узнал статую, определил, что это работа Микеланджело. Хочу спросить, что такого я смогу сказать, чего вы не найдете в Интернете, черт побери?

Не говоря ни слова, специальный агент Маркхэм положил на стол последнюю фотографию. Кэти в ужасе посмотрела на снятые крупным планом буквы, аккуратно высеченные на основании, на котором стояло мумифицированное тело Томми Кэмпбелла. Надпись гласила: «Посвящается доктору Хильдебрант».

Глава 3

Наружная оболочка бывшей конюшни по-прежнему оставалась кирпичной. Такой ее выстроило в восьмидесятых годах XIX века зажиточное семейство, сколотившее состояние на производстве текстиля, на тогдашней окраине Ист-Гринвича, штат Род-Айленд. Она находилась ярдах в тридцати позади главного дома. Попасть туда можно было по вымощенной каменными плитами тропинке, ведущей от черного крыльца, или по грунтовой дороге, которая ответвлялась от своей мощеной сестры и проходила через густую рощу в западной части поместья.

Сам дом представлял собой неуклюжее трехэтажное строение с разворотным кругом перед крыльцом, в центре которого стоял давно не работающий фонтан. Так называемая парадная дверь на самом деле находилась сбоку и смотрела на восток, на ровные ряды деревьев. Поэтому посетители, которые сейчас приходили крайне редко, поднимались по ступеням, ведущим в комнату, расположенную рядом с библиотекой, которая выходила окнами на разворотный круг.

Однако Скульптор практически всегда пользовался задней дверью, ибо у него постоянно были дела в старой конюшне. Лишь после этого он шел к своему отцу, в дом, где прошла вся его жизнь. Семья Скульптора жила здесь с 1975 года, переехала сюда почти сразу же после его рождения. К этому времени конюшня уже давно была переделана в гараж на две машины с комнатой наверху, где при предыдущем владельце дома жил сторож. В детстве Скульптор часами играл один в пустом жилище. Однако в основном он просто прятался там, когда родители ругались или мать, напившись, била его.

Она часто колотила маленького сына, когда отец уезжал по делам или отправлялся в клуб играть в гольф. Если мать считала, что мальчик вел себя отвратительно, то иногда наполняла ванну ледяной водой и держала его в ней, пока он не начинал захлебываться. Иногда она запирала Скульптора в ванной комнате, выливала на пол хлорку и заставляла ребенка дышать ядовитыми испарениями, однако в основном просто лупила — неизменно по затылку, чтобы синяки и ссадины не были видны под густыми волнистыми волосами. Мать стращала Скульптора, что если он хоть кому-нибудь пикнет, то она умрет, а отец наложит на себя руки. Ребенок долго ей верил. Он очень любил своих родителей и ради них был готов на все. В то время отец называл Скульптора Кристианом — он еще помнил имя сына. Но это было очень-очень давно. Теперь отец никогда не называл его так.

Сам Кристиан тоже практически никогда не называл себя по имени. Он думал о себе только как о Скульпторе, за исключением тех редких случаев, когда этого нельзя было избежать на людях. Иной раз ему приходилось расписываться за рецепты для отца или покупать лекарства через Интернет. Скульптор ненавидел Всемирную паутину, но уже давно смирился с ней как с инструментом, необходимым для дела. Пока Интернет оставался в пределах бывшей конюшни, он его терпел, ибо там обитали новые технологии, творилась вся работа.

Отец Скульптора не знал о работе сына в бывшей конюшне. Он теперь вообще почти ничего не знал и едва ли не все время проводил в спальне, на втором этаже, прямо над кухней, глядя на кормушки для птиц, которые его сын много лет назад развесил на одном из раскидистых дубов. Иногда Скульптор ставил отцу музыку на старом проигрывателе, в основном хриплые грампластинки с классическими произведениями, все то, что тот любил до несчастного случая. Еще Скульптор установил проигрыватель компакт-дисков в корпусе старенького радиоприемника, устроив так, чтобы тот воспроизводил архивные записи радиопостановок тридцатых и сороковых годов. Отца это безмерно обрадовало, и он часами с улыбкой слушал радио.

В основном, однако, старик просто сидел совершенно неподвижно в кресле-каталке перед окном. Он по-прежнему мог поворачивать голову и двигать правой рукой, но теперь почти не говорил, лишь изредка звал какого-то Альберта. Скульптор понятия не имел, кто это такой, но, покопавшись в фамильных архивах, обнаружил, что у его отца был старший брат по имени Альберт, покончивший с собой. Отец тогда еще был маленьким мальчиком.

В то время как Кэти Хильдебрант и специальный агент Маркхэм ехали по девяносто пятому шоссе, направляясь в Уотч-Хилл, расположенный в нескольких милях отсюда, Скульптор вытащил из вены на запястье отца иглу, подсоединенную к капельнице. Как правило, он кормил его с ложки овсяной кашей со специальными добавками, обеспечивающими полноценное питание, однако за много лет обнаружил, что после ночи барбитуратов капельница эффективнее стабилизировала состояние старика. Тот провел в отключке почти шестнадцать часов, получая внутривенно постоянную дозу легких болеутоляющих, пока сына не было дома. Сейчас ему требовалось лишь немного нежного внимания и заботы, чтобы прийти в себя.

— Вот и все, — сказал Скульптор, вытирая струйку слюны с подбородка старика.

Швырнув тряпку в белую пластмассовую корзину с надписью «белье», он одной рукой пересадил отца с кровати в кресло-каталку, затем включил на малую мощность увлажнитель воздуха, стоявший на столике у изголовья. Иногда у отца пересыхали ноздри и из носа шла кровь. По сути дела, в этой спальне имелось все необходимое для ухода за инвалидом: штабеля коробок с медицинскими препаратами, отдельная ванная со специальным сидячим душем, в углу маленький холодильник для лекарств, три капельницы, все с мешочками, наполненными разными растворами для тех или иных целей. Если бы не красные обои, панели из потемневшего дерева и величественная кровать под балдахином, помещение запросто можно было бы принять за больничную палату.

— Пришло время посмотреть на птичек, — сказал Скульптор, подкатывая кресло к большому окну.

Он небрежно положил на проигрыватель пластинку, сонату ре-минор Доменико Скарлатти, и по черной лестнице спустился на кухню, когда первые надрывные гитарные аккорды разлились по комнате. Там он сполоснул руки и приготовил себе богатый белками напиток, вместе с которым хлебнул горсть витаминов и пищевых добавок. Скульптор просто умирал от голода после ночной работы, но устоял перед соблазном съесть что-либо существенное и вышел на заднее крыльцо. Да, ему необходимо строго соблюдать диету, чтобы находиться в пике формы и быть готовым к тяжелой работе, которая ждет его впереди.

Даже тогда, когда его знали как Кристиана, Скульптор всегда поддерживал себя в хорошей форме. Вымахав к семнадцати годам до шести футов пяти дюймов, он до несчастного случая занимался футболом и лакроссом,[3] даже выступал за команду академии Филлипса. Однако после несчастного случая Скульптор сосредоточился только на том, чтобы строить свое тело, в чем он с самого начала видел необходимую составляющую ухода за отцом. А несчастный случай произошел по вине матери. Кристиан так и не узнал подробности. Когда это случилось, он был в школе-интернате. Но из того, что ему удалось выяснить, получалось, что произошло все в гольф-клубе. Адвокат отца кое-что рассказал Кристиану через неделю после похорон. Кстати, парню как раз исполнилось восемнадцать, и он стал официальным опекуном семейного состояния. Мать изменяла отцу с инструктором по теннису, совсем молодым, ненамного старше Кристиана. В клубе произошла сцена, завершившаяся мордобоем. Отец уложил теннисиста на землю и уволок жену за волосы. Они выезжали на девяносто пятое шоссе, и в них на полной скорости врезался тяжелый грузовик. Мать погибла на месте, но отец остался в живых — парализованный ниже пояса, с бесполезной левой рукой и абсолютно ничего не соображающий.

Кристиан собирался поступить в Браунский университет на исторический факультет, пойдя по стопам матери, но, доучившись последний год в академии Филлипса, предпочел медицинское училище, чтобы научиться самостоятельно ухаживать за отцом. Он подал иск на компанию, владевшую грузовиком. Водитель был пьян, когда врезался в машину родителей Кристиана, и суд постановил выплатить единовременную компенсацию за гибель матери и обеспечивать уход за инвалидом-отцом до его смерти. Это решение не принесло Кристиану особого утешения, поскольку деньги ему были не нужны. Нет, отец за свою жизнь заработал столько, что средств хватило бы на уход за десятью инвалидами. Сначала Кристиан отдал его в лечебницу, но, окончив медицинское училище, полностью взвалил груз ухода за инвалидом на себя.

К тому же он знал, что ему никогда не придется работать ради денег.

Нет, его труд будет служить другой цели. Она стала ему ясна лишь в последние несколько лет, когда он наконец начал полностью понимать, почему мать била его, изменяла отцу и, как следствие, превратила мужа в овощ, прикованный к инвалидному креслу. Да, собственная жизнь, личная трагедия была лишь симптомом большого, общего недуга. Теперь, когда он стал Скульптором и понял свою цель, человек, которого раньше звали Кристианом, тоже догадался, что болезнь можно исцелить. Он сумеет использовать свой опыт для помощи другим людям. Его жизнь на этой планете должна спасти человечество от духовного самоуничтожения. Скульптор пробудился от вечного сна. Теперь он позаботится о том, чтобы и все прочие тоже проснулись.

Спустившись с крыльца, Скульптор направился по тропинке, вымощенной каменными плитами, к бывшей конюшне. Он уже начал хихикать, ибо в восторге предвкушал то, что его ждет, хотя и ненавидел Интернет.

Да, Скульптор свято верил в то, что его замысел увенчается успехом.

Доктор Кэтрин Хильдебрант ему в этом поможет.

Глава 4

— Вам теперь лучше? — спросил специальный агент Маркхэм.

— Да, спасибо, — солгала Кэти.

Она сидела, уставившись в окно, не замечая бесконечной вереницы безликих домов, мелькающих за окнами машины. Вдруг до нее дошло, что, невзирая на утренние события, она подсознательно высматривает большого синего жука на крыше здания Управления борьбы с сельскохозяйственными вредителями Новой Англии. Кэти терпеть не могла этого огромного синего жука, нелепую, чудовищную скульптуру, судя по виду созданную четырехлетним ребенком, но всегда помимо воли смотрела на нее, искала взглядом, когда въезжала в Провиденс с юга.

— Спасибо за кофе, — помолчав, добавила она.

— Не стоит.

Сотрудник ФБР заказал кофе именно таким, каким его любила Кэти: большая чашка, обезжиренное молоко, две таблетки подсластителя. Перед этим он, не моргнув глазом, поставил свой огромный черный джип «шевроле» перед кафе «Старбакс», именно там, где, по сообщению навигационной системы GPS, оно и должно было находиться, в самой середине запруженной Тейер-стрит.

«Вот что значит работать с чудиками», — подумала Кэти и тотчас же устыдилась тому, что шутит в такой неподходящий момент.

— Доктор Хильдебрант, не возражаете, если мы зададим вам пару вопросов? — спросила сидевшая сзади сотрудница ФБР по фамилии Салливан, светловолосая женщина лет тридцати с небольшим, с точеными чертами лица, пробудившими в Кэти зависть.

Маркхэм объяснил, что Салливан из бостонского управления ФБР. Пока он разговаривал с Кэти, эта женщина ждала в машине.

— Валяйте, не стесняйтесь, — сказала Хильди.

Достав из кармана портативное цифровое записывающее устройство, агент Салливан поднесла его ко рту и проговорила:

— Говорит специальный агент Рейчел Салливан. Я еду в машине вместе с Маркхэмом и доктором Кэтрин Хильдебрант. Сегодня воскресенье, двадцать шестое апреля. Время двенадцать двадцать.

Салливан положила диктофон между Маркхэмом и Кэти. От красной лампочки, указывающей на то, что запись включена, Хильди стало не по себе.

— Доктор Хильдебрант, вы являетесь автором книги о Микеланджело под названием «Спящие в камне», правильно? — начала Салливан.

— Да.

— Это ваша единственная опубликованная работа?

— Нет, но только она целиком посвящена скульптурам Микеланджело, вышла за рамки академической монографии и достигла массового читателя.

— Значит, книга разошлась большим тиражом?

— Конечно, до бестселлеров, рейтинг которых составляет «Нью-Йорк таймс», ей далеко. Но по меркам литературы, такого рода тираж действительно можно считать неплохим.

— А какие у вас еще вышли книги?

— Вместе со своим бывшим коллегой из Гарвардского университета я написала предисловие к учебнику искусствоведения, а также время от времени публикую обязательные статьи в различных академических журналах.

— Понятно, — сказала Салливан.

Кэти совсем не понравился ее тон. В этой даме не было ни обаяния Маркхэма, ни его доверительной прямоты. Нет, специальный агент Рейчел Салливан говорила, как прокурор из второсортного криминального сериала, к которым в последнее время так пристрастилась Хильди, — еще одно бездумное развлечение, которое, как она была уверена еще совсем недавно, ее не заставишь смотреть и силой.

— Тем не менее «Спящие в камне», несомненно, является вашей самой главной работой, — продолжала Салливан. — Можно сказать, именно она вывела вас в свет.

— Образно говоря, да.

— Вы требуете от своих студентов обязательного ознакомления с ней?

— Только на одном семинаре на последнем курсе. Да.

Внезапно Кэти внутренне ощетинилась. Ей показалось, что Салливан пыталась заманить ее в ловушку. Она мрачно обвела взглядом салон и остановилась на спидометре. Маркхэм мчался со скоростью восемьдесят миль в час, но рулевое колесо держал так, словно медленно проезжал по пешеходной зоне.

— Когда эта книга вышла в свет?

— Около шести лет назад.

— До или после того, как вы перешли в Браунский университет?

— Незадолго до того.

— Как давно вы стали требовать от своих студентов ознакомления с ней?

— Следующей осенью будет пять лет.

— Мне хотелось бы ненадолго отвлечься, — подчеркнуто сменив тон, продолжила агент Салливан. — Не было ли у вас за этот период — точнее, вообще когда-либо — студента, который казался бы вам странным, говорил или, быть может, даже писал что-либо необычное, выходящее за рамки творческого проникновения в царство искусства… Рисунок, доклад или даже письмо по электронной почте, которое вызвало бы у вас внутреннее беспокойство?

У Кэти в голове закружился калейдоскоп лиц, безымянных, нечетких, расплывчатых. Доктор искусствоведения в ужасе поймала себя на том, что не может вспомнить даже то, как выглядят ее нынешние студенты.

— На ум никто не приходит, — наконец натянуто произнесла она. — Сожалею.

— Ну а в университете? На кафедре? Вам никто никогда не говорил о том, что чувствует угрозу, исходящую от какого-то студента?

— Ничего подобного не припоминаю.

— Вы когда-нибудь чувствовали угрозу, исходящую от ваших коллег в Брауне или Гарварде? Быть может, от человека, который был уволен и затаил обиду на вас?

— Нет, ничего такого не было.

— Ни один студент к вам не приставал? — спросил агент Маркхэм.

Несмотря на содержание вопроса, Кэти нашла в его внезапном подключении к беседе благодатную передышку от назойливых расспросов прокурорши, сидящей позади нее.

— Никто не переходил границу того, что можно назвать невинным заигрыванием? Не было ничего более агрессивного?

Кэти всегда отличалась некоторой робостью, но никогда не была глупой. До Стива она встречалась лишь с несколькими мужчинами и только однажды, в Гарварде, имела более или менее серьезные отношения, но от нее не укрывались волны, исходящие от некоторых студентов. Однако за те двенадцать лет, что Хильди проработала в Браунском университете, лишь у двоих из них хватило смелости пригласить ее на чашку кофе, и оба раза верная супруга Стивена Роджерса ответила вежливым отказом.

«Но с другой стороны, были записки».

— Да, — неуверенно начала Кэти. — Где-то лет пять с половиной тому назад. В начале первого семестра, вскоре после того, как умерла моя мать, я стала получать анонимные записки.

От нее не укрылось, что Маркхэм поймал в зеркале заднего вида взгляд своей напарницы.

— Любовные?.. — уточнила Салливан.

— Не совсем. Сначала это были небольшие цитаты, в одну или две строчки, которые я приняла за попытку поддержки после смерти матери. Затем мне прислали сонет.

— Сонет? — переспросил Маркхэм. — Вы хотите сказать, любовный? Шекспира?

— Нет, не Шекспира, а Микеланджело. — Увидев недоумение агента, Кэти пояснила: — Микеланджело был не только живописцем и скульптором, но и писал стихи, хотя довольно посредственные. Его перу принадлежат сотни стихотворений на очень разные темы. Однако самыми известными среди них являются сонеты, посвященные юноше, которого любил Микеланджело — Томмазо Кавальери. Сонет, который я получила, был написан для него приблизительно в тысяча пятьсот тридцать пятом году. Если не ошибаюсь, не прошло и пары лет со дня начала их дружбы. Микеланджело было под шестьдесят, а Кавальери не исполнилось и двадцати.

— Сколько всего записок вы получили? — спросила Салливан.

— Четыре. Один сонет и три небольшие цитаты, также из стихов Микеланджело. Я находила их где-то раз в две недели на протяжении полутора месяцев, в разное время, в конверте, просунутом под дверь моего кабинета, когда меня не было на месте. Затем записки вдруг перестали приходить. С тех пор я больше ничего не получала.

— Вы сказали, записки были анонимные. Вам удалось выяснить, кто их писал?

— Нет.

— А мысли какие-нибудь были?

— Почерк казался дамским. Поскольку сонеты Микеланджело, посвященные Кавальери, имели гомосексуальную природу, я предположила, что моим почитателем является женщина.

— Сонеты имели гомосексуальную природу? — удивился Маркхэм.

— Да. Уже установлено, что Микеланджело был гомосексуалистом. Единственный вопрос, обсуждающийся в настоящее время в академических кругах, касается исключительно именно такой ориентации.

— Понятно, — сказал Маркхэм. — Позвольте спросить, суть того сонета, который вы получили, тоже имела отношение к неразделенной любви?

— В каком-то смысле. Все говорит о том, что Кавальери отвечал Микеланджело взаимностью, но в то же время есть все основания считать, что им так и не удалось утолить свои чувства. Поэтому в сонете речь скорее идет о недостижимой духовной любви, а не о плотской страсти. Во времена Микеланджело о ней нельзя было даже говорить. Микеланджело и Кавальери оставались близкими друзьями, но эта связь доставляла великому скульптору огромные муки до самой его смерти.

— У вас сохранились эти записки? — спросил Маркхэм.

— Какое-то время я их берегла, — смущенно призналась Кэти. — Потом показала мужу, и он попросил меня их выбросить. Я так и сделала. Понимаю, поступила глупо. Мне не нужно было его слушать.

«Если бы ты не слушала его в тот вечер, когда он сделал тебе предложение!..»

— Вы, случайно, не помните название того стихотворения, которое вам прислал этот человек? Или там был номер, как у сонетов Шекспира?

— Кажется, исследователи творчества Микеланджело пронумеровали некоторые его стихи, но в отличие от сонетов Шекспира единого общепризнанного порядка тут нет. Возможно, я ошибаюсь, поскольку это не моя сфера, но точно могу сказать, что в записке ни номера, ни названия не было. Это я помню. Если хотите, могу пересказать общий смысл…

— Но если вам показать стихотворение и цитаты, вы их узнаете?

— Да.

Агент Маркхэм выключил диктофон и заявил:

— Салливан, свяжись с нашим техническим специалистом на месте преступления. Убедись в том, что у него есть компьютер, подключенный к сети, чтобы доктор Хильдебрант смогла провести поиски в Интернете. Узнай, нельзя ли раздобыть и книгу стихов Микеланджело.

— Слушаюсь, сэр.

— Мне также будут нужны списки студентов доктора Хильдебрант и ее коллег с факультета искусствоведения за последние десять лет. Черт побери, достаньте мне поименный перечень учащихся всех факультетов, в названии которых есть слова «история» и «искусство». Сегодня воскресенье, но пусть кто-нибудь займется этим немедленно, чтобы завтра утром мы были на месте, когда откроются архивы.

— Слушаюсь, сэр, — снова сказала Салливан, набирая номер на сотовом телефоне.

— Агент Маркхэм! — начала Кэти, чувствуя, что разговор о Микеланджело вернул ее на землю, помог ей стать собой. — Я отдаю себе отчет в том, что моя фамилия высечена на постаменте этой страшной вещи. Поэтому вы считаете, что я имею какое-то отношение к этому психопату. Но неужели вы действительно думаете, что тот, кто прислал мне эти записки, и есть убийца, расправившийся с Томми Кэмпбеллом и мальчиком? Вдруг это просто дело рук какого-то придурка, прочитавшего мою книгу? Я хочу спросить, неужели вы подозреваете, что преступником может быть один из моих студентов?

— Я ничего не знаю, — ответил Маркхэм. — Но Томмазо — итальянский вариант имени Томас. Хочу заметить, что это очень странное совпадение. Сначала вам подкинули стихотворение, посвященное юноше по имени Томми, затем посвятили статую молодого парня, которого звали так же.

Кэти внезапно стало страшно, но еще больше она устыдилась собственной глупости. У нее загорелись щеки при мысли о том, что она сама не сопоставила два имени, когда упомянула Кавальери.

Но самым неприятным оказалось то, что специальный агент Маркхэм это сделал.

Глава 5

Стены комнаты на втором этаже бывшей конюшни были обшиты изнутри звукоизолирующим пенопластом от пола до низкого потолка. Окна заделали уже давно, и даже когда зажигались все лампы дневного света, благодаря черной поверхности пенопласта помещение обволакивала гнетущая темнота, которой, казалось, не было конца и края. В ходе работ по переоборудованию конюшни Скульптор сознательно обнажил балки перекрытия, чтобы хоть как-то увеличить высоту потолка. Они тоже были выкрашены в черный цвет. В дальней части жилой комнаты, там, где прежде находилась лебедка для подъема экипажей, Скульптор установил автоматический лифт. Это позволило перемещать вверх и вниз старый прозекторский стол через люк в полу в духе Франкенштейна. Иногда, находясь в легкомысленном настроении, Скульптор и сам катался на этой штуковине с этажа на этаж.

В противоположном конце комнаты, там, где была дверь, в одном углу располагалась необходимая техника. На Г-образном столе стояли два компьютера, три монитора с плоским экраном, принтер, телевизор с жидкокристаллическим экраном, цифровые фотоаппарат и видеокамера, а также прочие навороченные приспособления, которые время от времени требовались Скульптору для работы. В другом углу он хранил кое-какое медицинское оборудование, совсем не такое, как то, что было в отцовской спальне, предназначенное совершенно для другой цели.

Скульптор включил монитор, на который выводилось изображение с камеры видеонаблюдения, установленной в комнате отца. Тот оставался в прежнем положении: сидел у окна и смотрел на птиц. Скульптор включил микрофон, и помещение тотчас же наполнилось приятной мелодией Скарлатти.

Загрузив оба компьютера, Скульптор нажал кнопку на пульте дистанционного управления телевизором — канал «Фокс ньюс», без звука, как он и настраивал. Пока что не проходило никакой информации о первой выставке, призванной стать прорывом в общественное сознание, но тут не было ничего страшного, такого, что могло бы омрачить настроение. Нет, Скульптор не сомневался в том, что известие о его творении вскоре будет господствовать во всех выпусках новостей. При этой мысли он улыбнулся, надеясь на то, что подробности будут просачиваться медленно, как это нередко бывает в подобных случаях. Они разбудят любопытство, распалят аппетит.

Однако наибольший восторг вызывало у Скульптора то обстоятельство, что его творение увидит доктор Хильди. Только она была способна действительно понять суть созданного им «Вакха». Вскоре станет известно о надписи на постаменте, и широкая публика проведает о причастности к делу доктора Хильди. Что ж, у людей, конечно же, возникнет желание узнать о ней больше. Быть может, у нее возьмет интервью кто-нибудь из крутых журналистов. Это будет уже что-то! Данный факт хотя бы пробудит в обывателях желание прочитать ту книгу о Микеланджело. Тогда люди наконец-то начнут понимать и пробуждаться.

Подключив оба компьютера к Интернету — «Драдж рипорт»[4] и Си-эн-эн, — Скульптор достал из ящика письменного стола единственную книгу, которой было позволено находиться в бывшей конюшне. Это оказался экземпляр «Спящих в камне» с потрепанной обложкой, разлохмаченными страницами, подчеркнутыми фрагментами текста, пометками на полях. Он листал книгу, пока не дошел до внутренней стороны задней суперобложки. Там была помещена фотография доктора Кэтрин Хильдебрант. Шесть лет назад она носила волосы короче.

«Да и выглядела более грузной», — подумал Скульптор.

Быть может, все дело было в черно-белом снимке или в очках. Да, черная оправа, которую она носит сейчас, идет ей гораздо больше, чем эти старомодные проволочки. Объективно Скульптор признавал, что Кэтрин Хильдебрант привлекательна, но по большому счету подобные качества в женщинах его не интересовали. Он понимал, что, подобно материалу, из которого создавались его работы, истинная красота доктора Кэтрин Хильдебрант скрывалась внутри, спала в камне.

Смущенно улыбнувшись, Скульптор положил книгу обратно в ящик и на прозекторском столе спустился на первый этаж. Механизм шумел громче обычного.

— Надо будет смазать, — вслух произнес Скульптор, отправляя стол обратно.

Он займется этим, когда закончит наводить порядок в мастерской.

Первый этаж разительно отличался от комнаты наверху. Окна здесь также были заделаны, но стены изнутри остались голыми, кирпичными. На одной висела полка с инструментом, на другой была закреплена пробковая доска, на которой по-прежнему висели схемы «Вакха». Половину пространства занимал большой белый микроавтобус, на котором можно было въезжать и выезжать через одни из двух подъемных ворот, вторая полностью отводилась под мастерскую Скульптора. В углу виднелись тесный душ и рукомойник, а в полу сохранилась решетка, в которую, по словам отца, в девятнадцатом веке стекала кровь из освежеванных оленьих туш. Здесь же находилось все оборудование, необходимое Скульптору для работы, в том числе кульман и стул, трансформатор для электросварки и источник питания, небольшая наковальня, ведерко той самой специальной краски, распылитель, ультрафиолетовые лампы, рулоны пластиковой обертки и, наконец, в самом конце помещения, большой медицинский бак из нержавеющей стали. Он представлял собой самую сложную часть оборудования Скульптора, ибо был оснащен не только герметичной крышкой, но и холодильным устройством, даже вакуумным насосом. На улице под навесом хранились бочки с химическими реактивами, которые Скульптор доставал из погреба, когда материал был готов для обработки.

Включив маленький видеомонитор, закрепленный на кульмане, — отец у окна, звуки гитары заполняют все помещение, — Скульптор начал снимать с доски схемы и скручивать их в тугой рулон. Под кожей проступали вздувшиеся сухожилия могучих рук. Вечером он растопит в гостиной камин, достанет из погреба бутылку «Брунелло ди Монтальчино» и будет смотреть, как горят схемы.

«А почему бы и нет? Я славно потрудился и заслужил маленькую награду».

Да, к этому времени известия о его первой выставке наверняка заполнят эфир. В противном случае всегда можно будет навести средства массовой информации на след. Разумеется, сперва он убедится в том, что доктор Хильди увидела работу и получила его своеобразную благодарственную записку.

«Вероятно, как раз сейчас она направляется на место», — с улыбкой подумал Скульптор.

Продолжая наводить порядок в мастерской, он пришел к выводу, что слишком рискованно проверять все лично, повсюду следить за доктором Хильди, как это было раньше. Нет, ФБР рассчитывает именно на что-либо в таком духе. Разумнее подождать сообщений средств массовой информации, когда об этом узнают все.

— К тому же у меня не будет времени следить за доктором Хильди, — произнес Скульптор вслух. — Ибо завтра понедельник. В этот день я начну работу над своим следующим проектом.

Глава 6

Старший специальный агент Уильям Беррелл по прозвищу Бульдог относился к тому, что преподнесла ему судьба, со смешанными чувствами. Он только что был назначен новым главой Бостонского управления ФБР, и дело Томми Кэмпбелла с самого начала стало его любимым детищем, которым он занимался персонально. Опытный ветеран, имеющий за плечами двадцать два года службы в бюро, Билл Беррелл знал толк в криминалистике. Он работал в вашингтонском, чикагском и далласском управлениях, занимал высокие посты в ранге старшего специального агента, возглавлял секцию отдела стратегической информации Центрального управления ФБР, пока не получил назначение в Бостон. Бывшего морского пехотинца ростом шесть футов три дюйма с коротким ежиком на голове называли Бульдогом еще с того времени, когда он играл за футбольную команду Университета штата Нью-Гемпшир. Не только вследствие внушительных габаритов, мощных челюстей, грозного взгляда и горячего темперамента, но и из-за того, как он расправлялся со своими врагами: вгрызаясь в горло, раздирая на части.

Однако за три месяца, прошедших со времени исчезновения Томми Кэмпбелла, Бульдогу так и не удалось раздобыть ни крупицы информации. Все ниточки уже давно завели в тупик, он чувствовал отчаяние и потерял счет бессонным ночам, наполненным переживаниями по поводу первой крупной неудачи с тех пор, как Билл в ноябре прошлого года возглавил бостонское управление, да и за всю его карьеру. Такая вот задница!.. Труп парня был обнаружен именно в те выходные, когда старший специальный агент Сэм Маркхэм приехал в Бостон в рамках подготовки к трехдневному семинару по новейшим методам судебной криминалистики и психологии в Квантико. Маркхэм попал на место преступления раньше его и обратил внимание на ту первую наводку, которая появилась, когда исчезновение Томми Кэмпбелла было переквалифицировано в убийство.

Теперь у них на руках были два трупа и серийный убийца. Стало ясно, что они имеют дело с чем-то гораздо более значительным, чем просто убийство или самоубийство, и Берреллу, нравилось ему это или нет, понадобился Сэм Маркхэм. Не прошло еще и шести часов с тех пор, как в Уотч-Хилле была обнаружена жуткая белая скульптура, но старший специальный агент Уильям Беррелл по прозвищу Бульдог уже был не рад тому, как продвигается расследование.

Дело было не в том, что он испытывал к Маркхэму личную неприязнь. Напротив, Билл восхищался легендарным мастером составлять психологический портрет преступника, человеком, вычислившим Джексона Бриггса, известного как Сарасотский душегуб, того сукина сына, который душил одиноких пожилых женщин во Флориде. Разумеется, было еще отвратительное дельце в Роли, штат Северная Каролина. Да, никто не забудет то, что там произошло.

Ходили разговоры, что Сэм скоро возглавит отдел психологического анализа Национального центра изучения преступлений, связанных с насилием. Однако Билл Беррелл знал, что сорокалетний Маркхэм стремится вовсе не к этому. Нет, Маркхэм был таким же, как и он сам, чувствовал себя лучше, твердо стоя обеими ногами на земле, лично вкалывая на передовой. Теперь, когда исчезновение Томми Кэмпбелла переквалифицировано в убийство, Беррелл был вынужден работать с представителем Квантико и радовался тому, что это Сэм Маркхэм.

Тем не менее пятидесятилетний ветеран не мог избавиться от ощущения того, что судьба его обманула, передав первую и пока единственную ниточку в самом крупном деле за всю его карьеру в руки Маркхэму. Как бы Билл Беррелл ни восхищался Сэмом, он считал его появление вторжением на свою территорию, был в этом сродни бульдогу, оберегающему свой двор.

Вот почему Беррелла бесконечно разозлил звонок специального агента Рейчел Салливан, его посредника в отношениях с Маркхэмом. Начальник технической службы вкратце пересказал ему разговор с этой дамой, как только Билл прибыл на место преступления. Он вынужден был прервать визит к больной матери, живущей в Нью-Гемпшире, так как почувствовал, что должен лично побывать в Уотч-Хилле. Бульдог остался доволен тем, как бригада криминалистов проводила осмотр места, но посчитал просто неприемлемым то, что Маркхэм распоряжался его людьми.

Беррелл стоял на вымощенной щебнем дорожке, хмуро глядя на пачку «Мальборо». Курить он осмеливался только во время расследования, когда знал, что не скоро появится дома и жена не сможет унюхать запах дыма.

«Черт побери, как ему удалось затащить их сюда?» — ломал голову Беррелл, глядя на безукоризненно ухоженное поместье.

Особняк принадлежал состоятельному главе инвестиционной компании по фамилии Додд, который крепко спал вместе с женой, когда сторож обнаружил статую в юго-восточном углу сада с декоративно подстриженными деревьями. Высокая живая изгородь полностью отгораживала поместье Доддов от соседей, если не считать восточной части, полого спускающейся к берегу. Именно здесь в ходе предварительного осмотра места преступления люди Беррелла обнаружили на песке свежие следы, ведущие с соседнего участка и обратно. Его владельцы приезжали сюда только на лето, а не жили круглый год, подобно Додду и его жене, следовательно, не в сезон их дом пустовал. Тот, кто оставил следы на песке, это знал. К сожалению, он также догадался надеть что-то поверх обуви, скорее всего, полиэтиленовые пакеты, поэтому на отпечатках не удалось обнаружить ровным счетом ничего.

— Да, — прошептал Беррелл, выпуская облачко дыма. — Он, конечно же, загнал машину на соседний участок. Но это означает также, что этот тип должен был нести на руках Кэмпбелла и мальчишку по узкой полоске песка и дальше вверх по лужайке. Это говорит о том, что мы имеем дело с физически сильным, целенаправленным ублюдком.

Втоптав каблуком окурок в щебенку, Беррелл пересек обширную лужайку, направляясь к декоративному саду. Он взглянул на часы: без двух минут час дня.

«Черт возьми, где Маркхэм?» — подумал Билл, обводя взглядом море синих курток с надписью «ФБР».

Сад с декоративными деревьями представлял собой площадку размером где-то тридцать на тридцать метров, разделенную на четверти дорожками, вымощенными кирпичом, посреди которой был мраморный фонтан. За исключением сплошной живой изгороди высотой двенадцать футов, отделявшей владение Доддов от соседей с одной стороны, в остальных трех стенах были проделаны арочные окна и двери, позволяющие тем, кто находился в саду, наслаждаться восхитительным видом поместья, в том числе песчаным пляжем и раскинувшимся за ним Атлантическим океаном. В то же время участок оставался обособленным, замкнутым пространством. В дополнение к классическим мраморным скульптурам, занимавшим окна, сад был заполнен аккуратно остриженными деревьями — живыми скульптурами, среди которых были медведь, слон, жираф и лошадь.

В самом дальнем углу убийца и установил свой экспонат, который, несмотря на свое жуткое содержание, на взгляд Беррелла, смотрелся совершенно естественно среди своих мраморных и нежно-зеленых соседей. Интуитивно Бульдог чувствовал, что убийца хотел, чтобы все увидели не только Томми Кэмпбелла, не одно зловещее творение, но и весь окружающий контекст.

— Она здесь, Билл, — произнес голос у него за спиной.

Это был Сэм Маркхэм.

Обернувшись, Беррелл увидел миниатюрную привлекательную молодую женщину, зябко ежившуюся рядом со специалистом из Квантико. Он сразу же определил, что в разрезе глаз за очками в черной оправе есть что-то корейское, как и у его жены.

— Доктор Хильдебрант, может быть, я попрошу кого-нибудь из своих людей принести вам стаканчик кофе? — предложил Беррелл, пропуская формальности знакомства.

Билл хорошо знал своих людей. Он не сомневался в том, что специальный агент Салливан, которая сейчас стояла у фонтана, беседуя с техническим специалистом, уже объяснила искусствоведу, кто он такой.

— Нет, благодарю вас. Мне хотелось бы взглянуть на скульптуру.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Беррелл, приглашая ее пересечь площадку.

Пусть Кэти Хильдебрант до сих пор и не знала, кто заправляет этим балаганом, но тот факт, что море синих курток стремительно расступилось, освобождая дорогу Биллу Берреллу, не оставил места для сомнений.

Прибыв на место, криминалисты ФБР сразу же возвели над Томми Кэмпбеллом и его юным спутником ярко-голубой навес, поэтому Кэти смогла отчетливо разглядеть статую только тогда, когда подошла к ней вплотную. Несмотря на предшествующую тревогу, на реальность образа смерти, находящегося у нее перед глазами, Кэти ощутила отрешенное спокойствие. В то же время ее охватило бурлящее чувство благоговейного восхищения, чем-то напоминающее впечатление, возникшее пятнадцать лет назад, когда она впервые оказалась во Флоренции перед настоящим «Вакхом».

Копия мраморного изваяния Микеланджело действительно оказалась даже более — господи, как же Кэти хотелось подобрать другое слово! — впечатляющей, чем можно было представить по фотографиям Маркхэма. Поза, внимание к деталям — львиной шкуре, кубку, виноградным гроздьям — были практически безупречными, и Кэти пришлось напомнить себе, что она видит перед собой два побеленных мертвых тела. Тем не менее она непроизвольно обошла вокруг скульптуры. Именно этого, как ей было известно, и ожидал Микеланджело от тех, кто будет любоваться его «Вакхом», выдающимся художественным замыслом, сплетенным множеством линий скульптуры, точно передающей состояние с трудом стоящего на ногах пьяного бога. Кэти перевела взгляд на спутника Вакха, получеловека-полуживотное, до сих пор безымянного мальчика, безжалостно превращенного в сатира. Здесь творец этой мерзости тоже схватил суть оригинала Микеланджело, мастерски изобразил хитрого козлоногого проказника, который улыбался зрителям, подражая позе божества и таская у него виноград.

Полностью обойдя вокруг статуи, Кэти мельком взглянула на жуткое посвящение ей самой, высеченное на постаменте, после чего уставилась на пах Вакха. Под мраморно-белой краской — если это действительно была она — Хильди разглядела смутные очертания швов на том месте, где прежде был член Томми Кэмпбелла. Однако, поднимая взгляд по торсу к лицу, она поймала себя на том, что больше всего ее пугает то, как точно убийца Томми Кэмпбелла воспроизвел тончайшие нюансы оригинала. Она поняла, что тот, кто совершил это чудовищное преступление, не только убил Кэмпбелла и несчастного мальчика, но и не пожалел трудов, чтобы превратить их в самую суть «Вакха» Микеланджело.

— Понимаете, доктор Хильдебрант, предварительный анализ указывает на то, что убийца каким-то образом сохранил тела и закрепил их на внутренней железной раме, — начал Беррелл. — Это означает, что тот, кто это сделал, обладает практическими навыками таксидермии и бальзамирования, а также кое-что понимает в сварке. Вы не находите в этом ничего знакомого? Быть может, кто-то из ваших студентов занимался обработкой металлов?

— Нет, — уверенно заявила Кэти. — Я не знаю никого, кто бы мог сделать такое.

— У вас нет никаких мыслей насчет того, почему кто-то решил посвятить это творение лично вам?

— Нет. Никаких мыслей.

В наступившей неловкой тишине Кэти вдруг почувствовала, что вся бригада ФБР, а в ней было не меньше двух десятков человек, пристально смотрит на нее. У нее вспыхнули щеки, в груди защемило, на мгновение мелькнуло воспоминание, сон: урок в третьем классе, строгое лицо учительницы, насмешливые восклицания одноклассников, звучащие в ушах.

Тут к ней на помощь пришел Сэм Маркхэм, спросив:

— Доктор Хильдебрант, вы больше ничего не можете сказать про статую до того, как наши криминалисты ее заберут? Например, почему у Томми Кэмпбелла отсутствует… В общем, почему у него нет члена?

У Кэти возникло смутное ощущение, что Маркхэм уже знает ответ на этот вопрос, он просто пытается заставить ее говорить о Микеланджело так, как она делала это в машине, чтобы ее успокоить. На кратчайшее мгновение Хильди прониклась к нему признательностью и начала:

— Единого мнения на этот счет нет, но у оригинала пенис тоже отсутствует. Нам известно, что в какой-то момент правая рука Вакха, та, что сжимает кубок с вином, была отломана, чтобы придать статуе вид античной скульптуры, поскольку какое-то время она находилась в коллекции древнеримских произведений искусства, собранных неким Джакопо Галли. Однако рука была восстановлена где-то около тысяча пятьсот пятидесятого года, но пенис… В общем, некоторые исследователи полагают, что его вообще никогда не было. Или же эту деталь срубил сам Микеланджело вскоре после того, как статуя была завершена.

— Почему? — спросил Маркхэм.

— В римской и греческой мифологиях — греки называли своего бога Дионисом — Вакх был богом не только вина и невоздержанности, но и театра. Значит, он обладал всеми неотъемлемыми качествами, характерными для древнегреческих театральных ритуалов. Исследователи до сих пор спорят об истинной природе этих ранних обрядов, но надо учитывать, что секс является важной частью невоздержанности, епархии Вакха. Некоторые ученые полагают, что в этих обычаях, связанных с театром, присутствовала также и сексуальная составляющая. Поэтому в мифологиях обоих народов мы нередко видим Вакха представленным как с мужскими, так и с женскими гениталиями и тем самым имеющим возможность повелевать всеми половыми влечениями. Искусствоведы давно пришли к выводу, что Микеланджело сознательно изваял тело Вакха с пышными, почти гермафродитными формами — набухшие груди, вздувшийся живот. Многие исследователи полагают, что именно с этой целью Вакх был изображен без пениса. Однако я склонна не соглашаться с ними.

— Сэм, вам не приходилось видеть ничего подобного? — спросил Беррелл.

— Никогда. Иногда серийные убийцы располагают свои жертвы в определенной позе, если хотите, выставляют их напоказ, желая утолить собственные болезненные прихоти или ради тех, кто увидит творение их рук. Но нет, ничего подобного я не видел.

— Ну а отсутствующий пенис? Вам это ничего не говорит, Сэм? Убийца не может смириться со своим полом? Не знаю, вдруг он хочет быть женщиной?

— Возможно. Или же этот тип просто постарался как можно точнее воспроизвести оригинал из Флоренции.

— Кстати, это объясняет, почему убийца выставил скульптуру именно здесь, — вставила Кэти.

— Что вы хотите сказать? — встрепенулся Беррелл.

— Агент Маркхэм, вы ведь говорили, что владелец этого поместья является исполнительным директором инвестиционной компании?

— Совершенно верно. Его зовут Додд. Эрл Додд.

— «Вакх» был заказан Микеланджело кардиналом по фамилии Риарио, который собирался установить его в своем саду античных скульптур. В конце концов Риарио отверг работу, посчитав ее безвкусной. Нам известно, что где-то около тысяча пятьсот шестого года она наконец попала в сад к Джакопо Галли, богатому банкиру.

Беррелл и Маркхэм переглянулись, и Кэти вдруг снова смутилась.

— Извините, — сказала она. — Прошу прощения, если я играю в следователя. Наверное, всему виной то, что я насмотрелась криминальных передач по телевизору.

— А вы что думаете, Сэм? — спросил Беррелл.

— Доктор Хильдебрант, «Вакх» был у Микеланджело первой скульптурой? — поинтересовался Маркхэм.

— Ну что вы. Когда он ее закончил, ему было всего двадцать два года. До этого у него было еще несколько работ, но «Вакх» действительно стал первой большой скульптурой Микеланджело. Она привлекла к нему внимание и снискала славу искусного ваятеля из мрамора.

— Значит, Сэм, вы считаете, что это только введение? — спросил Беррелл. — Начало, за которым последует продолжение?

— Возможно.

— Но почему Кэмпбелл и этот мальчишка? — продолжал Беррелл.

— Не могу сказать, — отозвался Маркхэм, присаживаясь на корточки перед надписью на основании статуи. — Но подозреваю, убийца надеется, что доктор Хильдебрант нам это объяснит.

Глава 7

Девиз, начертанный на борту новых патрульных машин полиции округа Уэстерли, гласил: «Долг, честность и преданность делу», но начальник управления мысленно добавлял к этому умение держать язык за зубами. Обитатели Уотч-Хилла и в самом деле больше всего ценили в начальнике полиции округа то, что он умел заставить своих людей молчать. Поскольку уединенный городок на побережье давно превратился в место отдыха богатых и знаменитых особ, в управлении существовало неписаное правило включать мигалки и сирену только в случае крайней необходимости. С годами в полиции округа Уэстерли выработался особый код, позволяющий избежать внимания местных журналистов, которые постоянно прослушивали полицейские радиочастоты в надежде поймать сочную сенсацию.

Однако после исчезновения Томми Кэмпбелла, самой сочной сенсации в Уотч-Хилле на протяжении последних десятилетий, втайне от начальника полиции один из его сотрудников продался. Он польстился на пятьсот долларов наличными, которые без лишних вопросов будут выплачены по получении любой достоверной информации относительно местонахождения пропавшего нападающего. Поэтому, когда корреспонденту-стажеру девятого канала Меган О'Нейл сообщили по сотовому телефону о том, что труп Томми Кэмпбелла был обнаружен в Уотч-Хилле, честолюбивая молодая журналистка поняла, что потратила деньги не зря.

Вот почему в тот самый момент, когда Кэти Хильдебрант завершала осмотр «Вакха», сработанного Скульптором, за высокой живой изгородью, окружающей владения Эрла Додда, остановилась машина мобильной съемочной группы девятого канала во главе с О'Нейл. Участок шоссе перед особняком казался пустынным, и у журналистки мелькнула мысль, что ее обманули. Однако Меган заметила двух сотрудников полиции штата Род-Айленд у чугунных ворот, увидела вереницу машин ФБР без опознавательных знаков, извивающуюся на дорожке, ведущей к особняку, тотчас же позвонила в редакцию и подтвердила, что информация достоверная.

Начальник полиции округа Уэстерли ни за что не поверил бы в это. Ведь из его людей лишь считаные единицы знали, что же произошло на самом деле в декоративном саду состоятельного банкира до прибытия полиции штата. Но как только двое полицейских, стоявших у ворот, увидели симпатичную рыжеволосую девчонку, выскочившую из микроавтобуса, они сразу же поняли, что кто-то из местных ребят проболтался.

— Я сообщу нашим, а ты беги предупреди Беррелла, — сказал один из них.

Его напарник тотчас же поспешил через газон, а он сам вызвал по рации подкрепление.

— Я хочу выйти в эфир через тридцать секунд, — заявила О'Нейл, расправляя блузку и беря микрофон. — Мы встаем здесь, на тротуаре, затем вы следуете за мной к воротам.

Имея за спиной всего год работы на телевидении, Меган О'Нейл уже знала, что нужно как можно скорее включать камеру. Люди ведут себя лучше, зная, что их снимают.

Судя по лицу полицейского, торчавшего у ворот, съемочной группе надо было шевелиться быстро.

— В студии готовы выпускать нас в эфир, — крикнул из машины водитель, а оператор начал обратный отсчет:

— Экстренный выпуск через десять, девять, восемь…

Схватив микрофон, О'Нейл встала перед одним из каменных столбов, обрамлявших вход в поместье Доддов. В ее невозмутимой внешности не было ничего от возбуждения, бурлящего внутри.

— Пять, четыре, три…

Звук появился в наушниках в то самое мгновение, когда оператор беззвучно отсчитал «один». Эти слова О'Нейл жаждала услышать с тех самых пор, как сразу же после окончания колледжа пришла на девятый канал.

— У нас экстренная новость. Девятому каналу только что стало известно о том, что Томми Кэмпбелл, бесследно пропавший нападающий «Бостон ребелс», был обнаружен мертвым всего в миле от того места, где его в последний раз видели в январе этого года. Давайте послушаем нашего корреспондента Меган О'Нейл, которая первой прибыла на место, узнав о таком трагическом развитии событий в этой потрясающей истории. Меган, что там у вас происходит?

— Здравствуйте, Карен. Я нахожусь у ворот поместья состоятельного жителя Уотч-Хилла Эрла Додда. Мы до сих пор не получили официального подтверждения ни от властей, ни от представителя семейства Кэмпбеллов, но анонимный источник, связанный со следственными органами, сообщил нам, что сегодня рано утром вот здесь, на территории этого поместья, расположенного у меня за спиной, были обнаружены два трупа. В одном из них родственники опознали пропавшего нападающего «Бостон ребелс» Томми Кэмпбелла.

— Извините, Меган, но вы упомянули два трупа, да?

— Совершенно верно, Карен, — подтвердила О'Нейл, медленно продвигаясь к воротам. — В настоящий момент нам известно лишь то, что вместе с телом Кэмпбелла был обнаружен еще один труп. Однако наш источник не смог сообщить, кто этот человек, установлена ли его личность. Не знаю, Карен, видите ли вы у меня за спиной, что на месте уже довольно долго работают местные и федеральные следователи. Не надо забывать, что к настоящему моменту мы располагаем крайне скудной информацией и не можем подтвердить, идет ли речь о каком-то преступлении, поскольку официального заявления пока что сделано не было.

— Все же, Меган, это невероятная новость. Сообщили ли ваши источники какие-либо подробности, связанные с обнаружением тел? Где и как они были найдены? Каковы причины смерти? Имеют ли жертвы какое-нибудь отношение к этому… кажется, вы сказали, что его фамилия Додд?

— Совершенно верно, Карен. Эрл Додд, состоятельный банкир, чье семейство живет в этих местах уже на протяжении нескольких поколений. Пока что наши источники не смогли уточнить эти подробности, в частности то, имеет ли Додд какое-либо отношение к исчезновению Кэмпбелла или обнаружению его трупа. Но вот мы видим сотрудника полиции штата Род-Айленд, охраняющего ворота в поместье Додда. Господин полицейский, правда ли, что на территории поместья были обнаружены два тела и в одном из них опознан пропавший нападающий «Бостон ребелс» Томми Кэмпбелл?

Прежде чем смущенный полицейский успел что-либо пробормотать, за него ответил решительный голос.

— ФБР сделает официальное заявление сегодня вечером, — сказала специальный агент Рейчел Салливан. — Мы сообщим вам время начала пресс-конференции.

Двое сотрудников ФБР завесили чугунные ворота куском брезента.

— Итак, Карен, вы сами все видели, — невозмутимо продолжала О'Нейл. — Следователи до сих пор предпочитают молчать о том, что произошло. Не сомневаюсь, нашим зрителям известно, какое широкое внимание привлекло это дело, когда подающий надежды нападающий бесследно исчез в январе, перед самым матчем за суперкубок. Какое-то время назад нам стало известно, что, учитывая общественное положение Кэмпбелла и обстоятельства его пропажи, расследованием с самого начала занялось ФБР. Теперь, Карен, судя по сообщению нашего источника, а также по количеству федеральных агентов на месте, думаю, можно уже утверждать, что дело, потрясшее сонный курортный городок Уотч-Хилл, приняло дурной оборот.

— Пожалуй, Меган, приходится с вами согласиться. Конечно, если все то, что вы говорите, правда, мы молимся за родных Кэмпбелла, снимаем шляпу перед вами и съемочной группой, первыми осветившими эту невероятную сенсацию. Вы будете держать нас в курсе развития событий.

— Спасибо, Карен. Да, конечно, мобильная съемочная группа девятого канала останется здесь, на месте, чтобы первой донести до зрителей новые подробности. Передаю слово вам, Карен.

— Спасибо, Меган. Что ж, вы все слышали. Наш корреспондент Меган О'Нейл первой рассказала нам эту новость, которой, вероятно, предстоит стать крупнейшей сенсацией года. Оставайтесь на нашем канале и следите за всеми свежими подробностями этих трагических событий в одном из самых запутанных дел на нашей памяти. Теперь повторю еще раз для тех, кто только что переключился на девятый канал…

Голос в наушниках Меган О'Нейл оборвался. В этот момент из-за угла появилась полиция округа Уэстерли, кажется, в полном составе, с мигающими огнями и завывающими сиренами.

— Мэм, отойдите подальше от ворот, — приказал О'Нейл начальник полиции, выходя из машины. — Уберите к черту свой микроавтобус.

Полицейские быстро оцепили поместье Доддов, но их начальник даже не догадывался о том, что, пока Меган О'Нейл и ее группа собирали оборудование, продюсеры девятого канала, а также десятка других телевизионных станций Новой Англии уже готовили вертолеты со съемочными бригадами.

Теперь не могло уже быть речи о том, чтобы сохранить все в тайне.

Глава 8

В это время в саду Билл Беррелл закончил разговор по телефону с отцом Томми Кэмпбелла. Глава управления лично позвонил известному бизнесмену и предупредил его и жену о том, что средства массовой информации пронюхали о случившемся. Теперь им снова нужно ожидать у дверей своего дома толпы журналистов. Он пообещал прислать двоих сотрудников, чтобы отгонять стервятников, а также сказал, что чуть позже заедет к ним, чтобы лично принести свои соболезнования и узнать, чем сможет помочь.

Да, Беррелл был перед ними в долгу.

Томасу Кэмпбеллу-старшему и его очаровательной супруге Мэгги пришлось многое вытерпеть с тех пор, как в январе исчез их сын, и меньшим злом был тот первоначальный натиск журналистов, буквально всюду следовавших по пятам за убитыми горем родителями. На самом деле какое-то время старший Кэмпбелл даже подозревался в причастности к исчезновению сына, и сейчас Биллу Берреллу было стыдно за эту нелепую и глупую линию расследования. С тех пор он успел близко узнать Томаса и его жену, не раз сидел с ними на крыльце, потягивая горячий шоколад, устремив взгляд на Фостер-Коув, дно которой несчетное число раз прочесали водолазы в поисках тела Томми Кэмпбелла.

Но все это осталось позади. Да, теперь оно было наконец обнаружено. Беррелл ощутил накатившуюся волну стыда за то, что его не было на месте, когда родителей парня провели в поместье Доддов и они опознали то, что осталось от их единственного сына.

Что же все-таки произошло с Томми?

Беррелл проследил за тем, как его криминалисты приступили к мрачной работе по снятию останков Томми Кэмпбелла и его юного спутника с постамента в углу сада. Время от времени он поднимал взгляд к небу в поисках вертолетов телекомпаний, которые должны были появиться с минуты на минуту. Потребовались усилия трех человек, крепких здоровяков, и почти десять минут на то, чтобы вынести укутанную покрывалом скульптуру смерти из сада и поместить ее в грузовик, проехавший прямо через газон к самой живой изгороди.

«Проклятье! — подумал Беррелл. — Сукин сын, который это сделал, силен».

Тяжелые стальные двери захлопнулись, грузовик двинулся по лужайке в обратный путь. Бульдог вздохнул с облегчением. Ему удалось убрать тела с места преступления до того, как над головой закружились стервятники. Да, пока что это был его единственный успех во всем деле. Это означало, что патологоанатом сможет работать спокойно. Пресс-службе бостонского управления не придется комментировать домыслы журналистов, присутствовавших на месте события, до тех пор, пока не будет готово официальное заключение о причинах смерти.

Закурив очередную сигарету, Беррелл позвонил жене и сказал, что вернется домой только поздно вечером, а то и завтра утром.

Жена ответила так же, как и всегда, пустой фразой, приправленной корейским акцентом:

— Я оставлю свет включенным.

Она была закалена воспитанием двоих детей и двадцатью пятью годами супружеской жизни, сочетаемой с работой мужа. Когда Билл Беррелл присоединился к Маркхэму и Кэти, сидевшим в микроавтобусе ФБР, и увидел привлекательные азиатские черты лица профессора искусствоведения, освещенные сиянием компьютерных мониторов, чувство вины по поводу того, что он бросил Кэмпбеллов, тотчас же преобразовалось в тоску по жене.

Да, в свои пятьдесят Бульдог становился мягким.

— Расскажите, что у нас есть, — начал Беррелл, выпуская струйку дыма.

— Наши люди нашли собрание стихов Микеланджело в библиотеке Уэстерли, а также экземпляр «Спящих в камне» доктора Хильдебрант, — начал Маркхэм.

— И?..

— Пока что я еще не успел просмотреть книгу, но доктор Хильдебрант узнала сонет и цитаты.

— Те, о которых мне говорила Салливан? Почти шесть лет назад они были подсунуты под дверь кабинета доктора Хильдебрант?

— Да, сэр, — подтвердил Маркхэм, сверяясь с листком бумаги. — Мы нашли в Интернете три цитаты. На первый взгляд они выглядят именно тем, за что их приняла доктор Хильдебрант: словами мудрости и поддержки, пришедшими после смерти ее матери. Это говорит нам хотя бы о том, что тот, кто прислал эти записки, был в курсе личной жизни доктора Хильдебрант. Записки поступили в следующем порядке. «Раз мы радуемся жизни, то не должны печалиться из-за смерти, поскольку она вышла из рук того же самого творца». «Обещания этого мира являются по большей части пустыми призраками». Наконец: «Лучший и самый надежный способ — это уйти в себя и добиться в жизни чего-нибудь стоящего».

— Итак, Сэм, что вы по этому поводу думаете?

— Я сказал бы, что перед нами определенная попытка добиться доверительной близости. При этом также подразумевается, что автор понимал то горе, с которым столкнулась тогда доктор Хильдебрант. Однако в этом свете последняя цитата выглядит несколько странной, поскольку первые две говорят о смерти и загробной жизни и прямо противопоставляют этот мир тому, который ждет нас. Дальнейшие поиски позволили нам с доктором Хильдебрант установить, что третья цитата часто употребляется как продолжение второй. Не могу точно сказать, как к этому отнестись, однако если рассматривать эти слова в контексте сонета, последней полученной записки, возможно, их следует понимать и как попытку облегчить горечь утраты, и как совет найти себе новую цель в жизни. Причем говорится о том, куда нужно направить свою энергию не только доктору Хильдебрант, но и ее поклоннику.

— Я что-то не понимаю.

— Следующим пришел сонет, — продолжал Маркхэм, листая сборник стихов. — Тот, что первоначально был посвящен молодому Томмазо Кавальери. В нем гораздо больше интимного, чем в предыдущих записках. Да, как и в первых двух цитатах, речь идет о некой невысказанной близости. При этом автор обозначает свою точку зрения и говорит от лица доктора Хильдебрант.

— То есть?

— Вот первые четыре строчки сонета:

Как объяснила мне доктор Хильдебрант, Микеланджело был гомосексуалистом. Отношения с Кавальери, так и не получившие физического воплощения, тем не менее были взаимными и причиняли великому скульптору, как, предположительно, и Томмазо, большие страдания. Микеланджело говорит от лица обоих, утверждает, что они любят друг друга, тем самым призывая Кавальери также признать это чувство. И вот, если принять в расчет фон, на котором был написан сонет, мы получаем открытое заявление поклонника доктора Хильдебрант, по сути дела говорящего: «Я знаю не только твои мысли, но и то, что тебе известны мои».

— «Я близок к тому, чтобы вкусить радость с тобой», — задумчиво повторил Беррелл. — Значит, автор записки признаёт, что был физически близок с доктором Хильдебрант?

— Возможно, — согласился Маркхэм. — Но это также можно понимать и образно, как близость через ее работу, книгу, вышедшую из печати приблизительно за полгода до получения первой записки.

— Но строка «ты знаешь мое имя»?.. Разве ее также не следует рассматривать как открытое признание? Автор записки буквально говорит: «Ты знаешь, кто я такой».

— Возможно, — осторожно согласился Маркхэм. — Но, опять-таки, быть может, почитатель доктора Хильдебрант выражался образно. Учитывая контекст сонета, посвященного Кавальери, это мог быть какой-то условный язык гомосексуалистов, духовная любовь, о которой нельзя говорить вслух. Если воспринимать первые четыре строчки буквально, слова «Так почему же ты медлишь заявить о себе?» можно будет понимать только как заявление о том, что доктор Хильдебрант старательно кого-то избегает. По ее собственным словам, ничего подобного до появления записок не было. В первых четырех строках, по-моему, содержится какой-то скрытый смысл, как это было и во времена Микеланджело, но я точно не знаю, что автор хотел сказать адресату. Однако если учесть содержание остальной части сонета, то я сказал бы, что почитатель доктора Хильдебрант, подобно самому Микеланджело, хотел, чтобы эти стихи стали не столько любовным посланием, сколько увертюрой духовной близости, то есть воспевали бы не красоту его избранницы, а ее душу. — Маркхэм повернулся к Кэти. — Вы говорили, что ваш поклонник в своих записках не пытался изменить слова Микеланджело — употребить вместо «господин» «госпожа», так?

— Да, — подтвердила Кэти.

— Это было бы очень странно, если бы поклонник доктора Хильдебрант рассматривал свои записки как любовные послания. Вы не согласны, Билл?

— Разрешите, я прочитаю до конца, — попросил Беррелл. — На самом деле следующая часть, пожалуй, подкрепляет мысль о духовном, а не о физическом влечении. Она звучит так:

Здесь, по словам доктора Хильдебрант, почитатель снова обратился к ней «мой господин». Мы опять видим откровенное заявление о любящих душах. Однако в этом контексте — если любовь не является физической, сексуальной страстью — последние три строчки звучат совсем не к месту. Вот они:

В салоне микроавтобуса наступила гнетущая тишина.

— Можно мне посмотреть? — наконец попросил Беррелл, и Маркхэм протянул ему томик стихов, — «Тот, кто хочет учиться, может только умереть», — прочитал вслух глава бостонского управления.

— Да, — сказал Сэм. — Совпадение по меньшей мере очень странное, если принять в расчет нынешнее развитие событий.

— Но это же какая-то бессмыслица, — заявил Беррелл. — «То, что я хочу узнать в твоем прекрасном лице, люди не могут понять рассудком». Сэм, вы действительно полагаете, что поклонник доктора Хильдебрант хотел передать ей, что он собирается кого-то убить? Этот субъект ждал пять с половиной лет возможности осуществить свой замысел?

— Не знаю, Билл.

— А что хотел сам Микеланджело сказать словами о том, что люди не могут понять то, что он хочет узнать?

— Микеланджело имел в виду, что люди понимают превратно не только его самого, но и ту любовь, которую он испытывает к Кавальери, — объяснила Кэти. — Он говорил юноше, что, хотя современники видят в этой страсти лишь нечто греховное и порочное, на самом деле речь идет о чем-то божественном, о любви, которую по-настоящему можно понять только после смерти, узнав Бога.

— Вот тут я ничего не понимаю, — признался Маркхэм. — Почему меня так тревожат эти последние три строчки, если стихотворение воспевает только духовную близость? Фундамент любви Микеланджело к Кавальери представлял собой нечто более глубокое, чем простое физическое влечение, но с ваших слов, доктор Хильдебрант, я понял, что в ней присутствовала сексуальная, точнее гомосексуальная, составляющая. Это так?

— Да.

— А как же та строчка про прекрасное лицо? — вмешался Беррелл. — Вы хотите сказать, Сэм, что эта строчка не выпадает из контекста остального сонета только в том случае, если поклонник доктора Хильдебрант является гомосексуалистом? Значит, женщиной?

— Возможно. Почитатель доктора Хильдебрант должен был понимать истинный смысл сонета, фон, на котором он был написан. Как подсказывает мне опыт, разумно предположить, что это действительно так.

— Но в таком случае из этого следует, что почитатель доктора Хильдебрант и убийца Кэмпбелла — совершенно разные люди. Если судить по отпечаткам ног на песке, в убийце Кэмпбелла больше шести футов роста. Доктор Хильдебрант, у вас на факультете нет лесбиянок шести футов пяти дюймов роста?

— Боюсь, нет.

— Эта скульптура весила дай боже. Управиться с ней одному было очень трудно. А все указывает на то, что ее доставили на место целиком. Вы сами видели, Сэм. Трем моим людям потребовалось десять минут, чтобы загрузить скульптуру в машину. Это означает, что тот сукин сын, который перетащил ее из соседнего дома вверх, в гору, до сада, обладает недюжинной силой. Нам известно, что он был один, поскольку на песке остались следы, ведущие туда и обратно только по разу.

— Да.

— Итак, Сэм, что вы на это скажете? Вы по-прежнему полагаете, что автор записок, адресованных доктору Хильдебрант, и есть убийца Томми Кэмпбелла? Этот человек должен быть гомосексуалистом?

— Возможно, он гомосексуалист, — перебила Кэти. — Но не обязательно женщина.

— Что вы хотите сказать? — спросил Маркхэм.

— Агент Маркхэм, вы сами говорили, что строчку Микеланджело о физической близости не нужно понимать буквально, так? Может быть, мой почитатель имел в виду мою работу, точнее, книгу?

— Да.

— В таком случае, быть может, мой почитатель говорил не про мое лицо, а про чье-то другое.

— О чем это вы? — вмешался Беррелл.

Но Кэти увидела, что специальный агент Маркхэм уже все понял. Он тотчас же опустил взгляд на книгу, лежавшую у него на коленях. Этот экземпляр «Спящих в камне» по его просьбе взяли в библиотеке округа Уэстерли.

На обложке было лицо самой известной скульптуры Микеланджело.

Его Давида.

Глава 9

Выйдя из душа, Скульптор насухо вытерся посреди мастерской. От него пахло чистотой, добытой усердным трудом, как от операционной, где царит стерильная чистота, или как от хорошо выполненной работы. Да, теперь единственным напоминанием о былом беспорядке оставалась куча грязной одежды в раковине. Скульптор не собирался снова ее надевать, даже прикасаться к ней до тех пор, пока не настанет время возвращаться в дом. Тогда он бросит все вещи в стиральную машину, а потом накормит отца ужином. В чистое Скульптор тоже не стал облачаться, потому что ему нравилось быть голым. Он предвкушал, как останется в таком виде до самого вечера, когда будет сидеть в приятном полумраке гостиной, потягивая итальянское вино и смотря на догорающие в камине чертежи своего «Вакха».

Но сначала Скульптору требовалось проверить действенность своей методики, убедиться в том, что его первый экспонат попал в выпуски новостей. Проявив терпение, он ни разу не взглянул на мониторы до тех пор, пока не закончил наводить порядок на рабочем месте. Наконец человек, которого когда-то звали Кристианом, поднялся на прозекторском столе на второй этаж. Теперь смазанный механизм лебедки шумел совсем не так сильно. Отключив звук, поступавший из отцовской спальни — первая сторона пластинки Скарлатти прокручивалась уже по четвертому разу, — Скульптор голым уселся за письменный стол и включил звук телевизора с плоским экраном как раз в тот момент, когда канал «Фокс ньюс» передал эфир местной студии.

Скульптор не узнал миловидную молодую женщину с рыжими волосами и изумрудно-зелеными глазами, поскольку никогда не смотрел местные новости и вообще крайне редко сидел перед телевизором. Поэтому он не придал значения словам ведущей о том, что первой сообщила о сенсации корреспондент девятого канала Меган О'Нейл. Разумеется, подобно остальным телезрителям, Скульптор ничего не узнал про анонимный источник журналистки в полицейском управлении округа Уэстерли. Если бы он что-либо услышал, то, наверное, решил бы немного подождать, дав возможность источнику О'Нейл сообщить ей те сведения, которые она должна была получить. Но Скульптор пребывал в полном неведении, как и сама Меган. За свои пятьсот долларов она получила только половину истории. Новичок, такой же, как сама О'Нейл, находился на задворках расследования, всю информацию добыл из вторых рук, в управлении, так и не выведав специфических подробностей касательно останков Кэмпбелла.

Поэтому Скульптор испытал разочарование, узнав из экстренного выпуска новостей, что средствам массовой информации — если только, конечно, они не вели какую-то игру — пока что было известно лишь то, что тела Томми Кэмпбелла и еще одного неизвестного были обнаружены в Уотч-Хилле, откуда их перевезли в некое неизвестное место. По тому, как рыжеволосая красотка и ведущая «Фокс ньюс» обменивались догадками о возможной связи Кэмпбелла с Доддом, которая, насколько было известно Скульптору, ограничивалась очаровательным декоративным садом миллионера, он также понял, что журналистам не удалось хотя бы сфотографировать его экспонат! Это было очень плохо, не входило в его планы, ибо означало, что пройдет несколько дней, а то и целая неделя, прежде чем будут обнародованы подробности о «Вакхе». Скульптор обладал очень большим терпением, но мысль о том, что средства массовой информации упустят что-нибудь важное, ему совсем не понравилась.

Однако в конечном счете позвонить на телестудию его подтолкнуло не нетерпение, а знакомое лицо, мелькнувшее позади хорошенькой молодой журналистки, не более чем неясная тень на переднем сиденье машины, в которой Скульптор сразу же узнал служебный автомобиль ФБР. Лицо профессора искусствоведения оставалось на экране всего какую-то долю секунды, наверное, его не заметил даже ее бывший супруг, но от пристального взора Скульптора ничего не укрылось. Когда телекамера вслед за Меган О'Нейл развернулась к воротам поместья Доддов, из-за высокой живой изгороди как раз выехали три черных джипа «шевроле». Скульптору показалось, что он на кратчайшее мгновение разглядел за ветровым стеклом головной машины фигуру Кэти Хильдебрант. Он испытал восторг, радость, поняв, что доктор Хильди в конце концов увидела его творение, но тут к нему пришла одна мысль.

Он позвонит с сотового телефона, используя купленную в универмаге карточку, на которой еще осталось несколько минут. Номер в любом случае будет блокирован, но лишняя осторожность не помешает. Разумеется, можно не беспокоиться о сигнале с сетевого ретранслятора. Скульптор как раз на такой случай лично разработал шифратор, маскирующий все входящие и исходящие звонки из бывшей конюшни. С какой бы ненавистью ни относился он к новым технологиям, но ему уже давно пришлось смириться с тем, что для достижения успеха в своей работе ему придется в совершенстве овладеть ими. Поэтому после быстрого поиска в Интернете, естественно, с использованием фиктивного сетевого адреса, Скульптор отключил звук телевизора и набрал номер.

— Спасибо за то, что позвонили на горячую линию девятого канала, — пробубнил записанный голос. — Ваш звонок для нас очень важен, но вследствие большого количества разговоров в данный момент вам придется подождать ответа оператора приблизительно… восемь минут.

Скульптор обновил экран компьютера и, насвистывая сонату ре-минор Скарлатти, прочитал заголовки Си-эн-эн и «Драдж рипорт». Пока он наводил порядок в мастерской, представитель ФБР подтвердил информацию о том, что тела пропавшего нападающего «Бостон ребелс» Томми Кэмпбелла и еще одного неизвестного были найдены во владениях состоятельного бизнесмена, проживающего в родном городке Кэмпбелла в округе Уэстерли, штат Род-Айленд. Та-та-та, подробности будут сообщены на пресс-конференции, назначенной на пять часов вечера.

«Отлично, — подумал Скульптор. — Чуть больше двух часов на то, чтобы опустить в землю семена, помочь журналистам задать на пресс-конференции нужные вопросы».

Канал «Фокс ньюс» выдал на экран картинку, полученную с вертолета, кружащего над поместьем Доддов. Проводив взглядом вереницу машин ФБР, направляющихся в сторону шоссе, Скульптор отметил, что в поместье еще остаются агенты бюро и сотрудники полиции штата. Однако его «Вакх» уже исчез. Несомненно, он находился в пути на судебно-медицинскую экспертизу. Скульптор ощутил дрожь возбуждения, почувствовал, как у него затвердели соски при мысли о том, что специалисты ФБР будут исследовать его творение, пытаясь установить связь между «Вакхом» и «Спящими в камне» доктора Хильди. Да, пройдет какое-то время, все поймут то, что он хотел сказать своей работой, и наконец проснутся.

Разумеется, Скульптор сознавал, что вскоре средства массовой информации и ФБР заклеймят его серийным убийцей. Подобно тому, как это было с самим Микеланджело, у современников еще нет слова, чтобы назвать, кто он такой на самом деле. Они еще не могут постичь всю глубину его измученной души, того фонтана любви и страданий, красоты и божественного вдохновения, откуда вытекает его гениальность, рвется на свободу жажда творчества. Да, его будут считать чудовищем, ставить в один ряд с прочими монстрами, ошибочно воспринимая творчество как какое-то ущербное, эгоистичное продолжение дела рук Дамера, Гейси или Нилсена.[5] Скульптор сознавал это с самого начала. Он уже давно смирился с тем, что только после его смерти, быть может через несколько сот лет, все наконец поймут истинную природу его искусства.

Естественно, это не относилось к доктору Кэтрин Хильдебрант.

Да, здесь, в настоящем, только один человек обладал гением, сравнимым с его собственным. Этой женщине вскоре предстояло стать его рупором, посредником для передачи послания всему миру. С ее помощью Скульптор пробудит людей от сна.

— На связи горячая линия девятого канала, — послышался в трубке другой голос, низкий мужской, который Скульптор сразу же нашел соблазнительным.

— Приветствую вас, — сказал он. — Примите мои поздравления с тем, что девятый канал первым сообщил об обнаружении Томми Кэмпбелла. Судя по тому, сколько мне пришлось ждать вашего соединения, полагаю, вашу редакцию в Провиденсе затопили звонки об этом деле. Я прав?

— Сэр, чем я могу вам помочь? — В голосе прозвучала нетерпеливость, которую Скульптор счел очень милой.

— Наверное, вам следовало спросить, чем я могу помочь вам, — усмехнулся Скульптор. — Видите ли, друг мой, в награду за ваше профессиональное мастерство мне хотелось бы предложить девятому каналу кое-какую информацию, имеющую отношение к делу, наводку, как говорят в вашем ремесле.

— Могу я узнать, как вас зовут?

— Если вы ничего не имеете против, друг мой, я предпочел бы сохранить анонимность. Сегодня, когда вашему каналу приходится перелопачивать горы пустых домыслов, выискивая крупицы правды, это, конечно же, будет в духе текущих событий.

Скульптор буквально пропел эту фразу на манер сладкоголосого диктора радио, что почему-то подействовало на его собеседника раздражающе.

— Послушайте, приятель, у нас здесь много работы. У меня нет времени для пустой болтовни…

— Ну же, не заводитесь. Я ведь могу позвонить кому-нибудь из ваших конкурентов. Только представьте себе, что скажет ваше начальство, узнав, что вы не захотели слушать сообщение о величайшей сенсации в истории вашего канала.

— Ладно, — вздохнул журналист, хотя и чувствовалось, что слова Скульптора не произвели на него никакого впечатления. — Что у вас для меня есть?

— ФБР пригласило эксперта, чтобы тот помог расследовать обстоятельства кончины Томми Кэмпбелла. Это доктор Кэтрин Хильдебрант, читаю по буквам: Х-И-Л-Ь-Д-Е-Б-Р-А-Н-Т. Она профессор искусствоведения в Браунском университете.

— Простите, вы сказали, искусствоведения?

— Совершенно верно. Это можно легко проверить, заглянув на сайт университета. Если вы поторопитесь, я имею в виду, помчитесь во весь опор, как та рыжеволосая девчонка, то сможете убедиться в том, что доктора Хильдебрант привлекли к делу. Машина ФБР без опознавательных знаков, если не ошибаюсь, черный джип «шевроле» скоро высадит эту женщину перед ее домом. Если вы просмотрите еще раз последние кадры с места преступления, то увидите, как автомобиль выезжает из ворот поместья. Насколько я могу судить, добрая доктор Хильдебрант покинула Уотч-Хилл меньше десяти минут назад. Если у наших друзей из ФБР на сегодня для нее ничего больше не припасено, думаю, что тот же самый черный «шевроле» минут через сорок — пятьдесят высадит ее перед домом триста одиннадцать по Ист-Джордж-стрит, разумеется, если не застрянет где-нибудь в пробке.

— Вы сказали, дом триста одиннадцать по Ист-Джордж-стрит?

— Да, я сказал именно это.

— Почему ФБР понадобилось приглашать для консультации профессора искусствоведения?

— Тела Томми Кэмпбелла и его спутника были обнаружены в саду состоятельного банкира, выкрашенные в белый цвет под мрамор и установленные вертикально, в позах одной классической скульптуры. Если быть точным, «Вакха» Микеланджело.

— Извините, вы могли бы это повторить?

— Извините, не могу. Будем надеяться, у руководства девятого канала хватает ума записывать все звонки на горячую линию. Поэтому я предлагаю вам прослушать запись и как можно скорее направить корреспондента к доктору Хильдебрант. Появление черной машины ФБР станет подтверждением того, что я не несу полный бред.

Скульптор отключил телефон. У него участился пульс, не потому, что он опасался, что его схватят, или заранее предвкушал все те прямые вопросы, которые будут заданы на пресс-конференции. Нет, сердце Скульптора учащенно забилось в груди из-за этого разговора, заигрываний с мужчиной, голос которого его так возбудил.

Эрекция действительно была полной. Скульптор почувствовал, как его обнаженный затвердевший член упирается снизу в крышку, и поспешил к прозекторскому столу, напоминая стыдливо раскрасневшегося Приапа.[6] Он выдвинул из-под него телескопический рычаг с закрепленным на нем маленьким жидкокристаллическим экраном. Манипулируя рычагом, Скульптор установил экран в трех футах над столом, после чего распутал моток соединительных кабелей. Аккуратно разложив их на полу, он воткнул один конец в стену, а другой в компьютер. Экран над прозекторским столом тотчас же ожил, на нем появилось то же изображение, что и на компьютерном мониторе. Убрав звук канала Си-эн-эн, Скульптор дважды щелкнул «мышкой» по значку на экране — мраморной руке с кубком, озаглавленной «Вакх-2». На мгновение экран погас, затем начался обратный отсчет. Тридцать секунд, белые цифры на зернистом черном фоне, специально подобранные Скульптором, как подражание старой затертой кинопленке.

30… 29… 28… 27… 26…

Скульптор увеличил громкость старинной гитарной музыки, звучавшей в отцовской спальне, и выключил все мониторы, не считая того, что застыл над прозекторским столом.

Затем он погасил свет.

19… 18… 17… 16…

Пройдя по погрузившейся в темноту комнате, Скульптор лег на стол на спину и проскользнул под экран. От прикосновения холодной стали стола по ягодицам пробежали мурашки. Черно-белые цифры над головой стирали друг друга, как призраки.

11… 10… 9…

Улыбаясь, Скульптор зажимал член в руке и ждал.

После цифры «2» экран погас, комната погрузилась во мрак. Через секунду, точно так же, как это материализовалось перед взором Томми Кэмпбелла, Скульптор увидел то, что ждал: статую, грязно-белую на черном фоне, казалось парящую в воздухе у самого лица. Однако перед Томми Кэмпбеллом из темноты возник «Вакх» Микеланджело, а Скульптор сейчас видел свое творение, своего «Вакха». Когда мраморно-белый образ нападающего «Ребелс» и его спутника-сатира начал вращаться, Скульптор в отличие от предыдущего обитателя прозекторского стола не ощутил ни страха, ни недоумения.

Нет, за три месяца, прошедшие после того, как Скульптор отнял жизнь у Томми Кэмпбелла, он уже очень много раз находился на этом столе, особенно в последние несколько недель.

Скульптор принялся массировать член, сначала медленно, поскольку он уже научился идеально рассчитывать время. Как это было перед взором Томми Кэмпбелла, изображение на экране вдруг сменилось крупным планом головы статуи: виноградные гроздья, листья, вьющиеся волосы, обрамляющие пьяное лицо футбольного нападающего, блестящее, белое, с пустыми фарфоровыми глазами и полуоткрытым ртом. Затем камера скользнула по груди Кэмпбелла, по его вздутому животу и наконец остановилась над пахом, тем местом, откуда Скульптор аккуратно удалил пенис молодого парня.

Такое благоприятное совпадение, буквально божественное провидение, не укрывшееся от Скульптора! Как раз в этот момент обволакивающие звуки сонаты ре-минор Скарлатти перешли в сонату ми-мажор, а изображение на экране также сменилось. Теперь это было лицо Томми Кэмпбелла, привязанного к столу, заснятое второй, неподвижной камерой, установленной сбоку у прозекторского стола.

«Папа, ты здесь? Я свалился с крыльца и меня положили на растяжку?»

Лицо звезды «Бостон ребелс», пытающегося понять, что он видит перед собой в абсолютной темноте, снова исказилось в недоумении. Скульптор непроизвольно переключил внимание на шею Кэмпбелла. За последний месяц он привык следить за сонной артерией, подстраивая массаж своего члена под удары сердца молодого парня. Он поддерживал ритм, повторяя пульс Томми, пока нападающий взирал на вращающееся и трансформирующееся изображение «Вакха» Микеланджело над головой.

«Пора. Стряхни с себя сон, сын Юпитера!»

Скульптор буквально перестал дышать, увидев, как Томми Кэмпбелл пытается повернуть голову, почувствовал, как у него внутри все забурлило от восторга, когда у парня на шее забилась жилка в такт участившимся ударам сердца.

«Кто ты такой? Что я здесь делаю?»

Дыхание Скульптора стало чаще. Не в силах оторваться, он смотрел, как Кэмпбелла охватывает паника и тот начинает вырываться. Скульптор знал, что изображение на экране перед глазами связанного футболиста снова начинает меняться, смещается вниз по груди Вакха, через живот к лишенному волос паху, тому месту, где должен быть пенис.

«Черт побери, в чем дело?»

Скульптор увеличил частоту, интенсивность движений, не прерываясь на тот момент видео, когда изображение перед Кэмпбеллом изменилось и он наконец увидел себя самого, свое лицо, обрамленное виноградными гроздьями и листьями.

«Это еще что такое, твою мать?..»

На экране у него перед глазами Томми Кэмпбелл судорожно забился, и Скульптор заработал рукой еще быстрее, наконец нагоняя бешено колотящееся сердце своего Вакха.

«Этого не может быть. Все это мне снится!»

«Нет, мой Вакх. Ты наконец проснулся».

И вот, как уже много раз до этого, в то самое мгновение освобождения своего Вакха Скульптор выпустил исступление, вскипевшее в груди, достиг божественного единения со своим творением.

Глава 10

Они снова остались вдвоем. Когда специальный агент Сэм Маркхэм наконец заговорил с ней, Кэти Хильдебрант показалось, что ее оторвали от просмотра криминального сериала с примитивным сюжетом и истуканами-актерами, насыщенного трупами и идущего в лучшее эфирное время. С недавних пор она буквально заболела им, в чем ей было стыдно признаться своим коллегам по работе. Даже услышав голос Маркхэма, узнав светофор, перед которым они остановились и который подсознательно сообщил ей о завершении двадцатиминутной дороги от Уотч-Хилла вместе с сотрудником ФБР, в полном молчании, Кэти по-прежнему лишь смутно, отрешенно чувствовала, что кино, которое она мысленно видела у себя в голове, вовсе не снимается. Все происходит на самом деле, и она исполняет одну из главных ролей.

— Вы там когда-нибудь бывали? — спросил Маркхэм.

— Простите, что вы сказали?

— В Университете штата Род-Айленд?.. На указателе было написано, что на светофоре надо повернуть налево. Мне показалось, что вы поглядели в ту сторону.

— Извините, я даже не думала, куда смотрю.

— Где студенческий городок, там должны быть и кафе. Вас не интересует чашка кофе? Хотите, я проверю по навигатору?

— Нет, благодарю вас.

На светофоре зажегся зеленый, и Маркхэм поехал дальше.

— Да, — через какое-то время сказала Кэти.

— Передумали насчет кофе?

— Нет. Я хотела сказать, что бывала в Университете штата Род-Айленд. Всего один раз. Несколько лет назад, когда меня пригласили выступить с лекцией после выхода моей книги.

— Вам часто приходилось выступать с лекциями? Я имею в виду, после выхода книги?

Сотрудник ФБР даже не пытался проявить деликатность, не пробовал скрыть, что ищет еще одну связь между доктором Кэтрин Хильдебрант и убийцей из фильма, который прокручивался у нее в сознании. На Хильди тотчас же снова навалилась вся тяжесть реальности последних нескольких часов. На глаза женщины неожиданно навернулись слезы.

— Извините, — сказал Маркхэм.

Сглотнув подступивший к горлу клубок, Кэти опять уставилась в окно. Последовало долгое, неуютное молчание.

— В последний раз я бывал там почти пятнадцать лет назад, — наконец снова заговорил Маркхэм. — Я имею в виду, в университете. Если честно, почти ничего не помню. Как и вы, я приезжал туда всего один раз. С женой, осенью, на встречу выпускников. Она окончила факультет океанографии. Университет ей очень нравился, а я был от него не в восторге. Футбольный стадион показался мне убогим. Наверное, тогда он ценился высоко — я говорю о факультете океанографии. Не знаю, как обстоят дела сейчас. За пятнадцать лет многое может случиться.

До Кэти внезапно дошло, что сотрудник ФБР решил вернуться в Провиденс кружным путем, по магистрали номер 1 вместо шоссе 1–85. Слезы высохли, и дело было не в искренней попытке Маркхэма завязать непринужденную беседу, не в том, что он заговорил о чем-то личном. Все заключалось в его голосе, впервые за весь день ставшем нерешительным и смущенным, наполнившемся чем-то человеческим.

— Любопытная пара, — сказала Кэти, удивляясь интонациям собственного голоса, тому, насколько же она жаждала говорить о чем угодно, только не о событиях сегодняшнего дня. — Как сотрудник ФБР женился на даме, занимающейся океанографией?

— Тогда я еще не работал в бюро. Вообще-то я познакомился со своей будущей женой, когда преподавал английский язык в старших классах школы.

— Ага, значит, вот чем это объясняется.

— Объясняется что?

— Сонет.

— Сонет?

— Да. Ваш анализ поэзии Микеланджело показался мне слишком уж профессиональным, чересчур вдумчивым даже для психолога ФБР.

Маркхэм одобрительно, игриво, с преувеличенным восхищением кивнул.

— Я должна была догадаться обо всем еще по дороге в Уотч-Хилл, — продолжала Кэти. — Когда вы спросили, был ли сонет, который я получила, пронумерован, как это обстоит с сонетами Шекспира.

— Так или иначе, но вы провели прекрасный анализ улик, доктор Хильдебрант, — с улыбкой заметил Маркхэм, и Кэти ответила ему тем же. — Должен признать, мне неловко, что я ничего не помнил о поэзии Микеланджело. Быть может, когда-то давно, еще ведя занятия в школе, я что-то знал, но вот уже почти тринадцать лет работаю в бюро. Наверное, человек забывает все то, с чем не имеет дела постоянно.

— Не помнишь даже то, с чем сталкиваешься ежедневно. Со мной где-то после тридцати все обстоит именно так.

— После сорока лучше не станет.

— А вы не выглядите на сорок.

— У меня еще есть четыре месяца.

— А у меня год, шесть месяцев и двадцать три дня.

Маркхэм рассмеялся, и Кэти совершенно неожиданно присоединилась к нему.

— Ну да ладно, — вздохнул сотрудник ФБР. — Пожалуй, я куплю кабриолет. Или, быть может, мотоцикл. Кажется, именно так полагается поступать, когда тебе исполняется сорок?

— Лично я не собираюсь это выяснять. На тридцати девяти я прекращу счет.

— По-моему, отличный план. Но я не задумываясь купил бы у вас двадцать девять.

Кэти не знала, следует ли принимать последние слова Маркхэма как комплимент. То ли он подразумевал, что она выглядит как двадцатидевятилетняя, то ли образно изъявлял желание «приобрести» у нее для себя соответствующий образ. Вдруг Кэти вернулась в колледж, к тем редким и неуклюжим свиданиям с парнями, которые ошибочно принимали ее робость за отчужденность, а ум — за высокомерие. Несмотря на беспокойство, принесенное подобными воспоминаниями, Кэти поймала себя на том, что заливается краской.

Агент ФБР молча вел машину. Хильди хотелось надеяться на то, что он ничего не заметил.

— Так каким же образом преподаватель английского языка в средней школе женился на океанографе? — спросила Кэти на следующем светофоре, когда необходимость продолжать разговор, преодолеть дискомфорт переборола ее обычное стеснение.

— Мне очень хотелось бы предложить вам романтическую историю, доктор Хильдебрант.

— Пожалуйста, зовите меня Кэти.

— Хорошо. Мне очень хотелось бы предложить вам более романтическую историю, Кэти. Мы с женой познакомились на вечеринке в Коннектикуте, знаете, на одном из тех многолюдных сборищ, куда приглашают друзей своих друзей. Она тогда еще училась в выпускном классе школы, но уже работала в океанариуме при университете. Я как раз устроился учителем в школу в небольшом городке по соседству. Ну а дальше сами знаете, что получилось. «Эй, я хочу познакомить тебя со своим другом», одно за другим, рука судьбы и все такое. В общем, вы получили представление.

— Да, выглядит знакомо.

— У вас было то же самое?

— Да. Постаралась моя начальница, Джанет Поулк. Та женщина, с которой вы встречались сегодня утром, — рука, толкнувшая меня.

— Вот как.

— Двенадцать лет назад. Она была знакома с другом моего мужа. Нужно добавить, вскоре он станет бывшим.

— Прискорбно это слышать. Доктор Поулк не выложила прямо, что у вас случилось, но я сам до всего дошел, когда мы вычислили ваш адрес на Ист-Джордж-стрит. А вы не брали фамилию мужа? Сохранили девичью по профессиональным соображениям?

— Да, я не меняла фамилию — отчасти по профессиональным соображениям, отчасти потому, что моя мать поступила точно так же. Корейская традиция. Большинство корейских женщин в замужестве оставляют девичью фамилию. Мать ни о чем меня не просила, но я чувствовала, что так ей будет приятнее. Поэтому, как и она сама в свое время, я оставила фамилию отца. Так или иначе, вы провели прекрасный анализ улик, специальный агент Маркхэм.

Сотрудник ФБР с улыбкой поднял руки и заявил:

— Пожалуйста, зовите меня Сэмом.

— Хорошо, специальный агент Сэм. Пожалуйста, не переживайте за меня. Лучшим, что случилось за десять лет моего замужества, будет свидетельство о разводе, которое я получу в следующем месяце. На самом деле переживать вам следует за Джанет. Честное слово. Она страдает гораздо больше меня, как будто во всем виновата. Даже спросила, не хочу ли я переломать своему бывшему ноги. Знаете, по-моему, она действительно имела в виду именно это. У нее у самой было такое желание. — Маркхэм рассмеялся, а Хильди продолжила: — Пусть вас не вводят в заблуждение ее размеры. На самом деле Джанет Поулк умеет постоять за себя. За счет одного только ума она ни за что не достигла бы таких высот, это я вам точно говорю.

— Она о вас заботится, да?

— Это точно. Так было с самого начала, еще с тех пор, как я работала у нее ассистентом в Гарварде. Когда умерла моя мать… В общем, скажем просто, что тогда рядом со мной была одна только Джанет.

Кэти почувствовала, как у нее стиснуло грудь при воспоминании об ультиматуме Стива, о той речи насчет грани терпения, произнесенной со слезами на глазах и всхлипываниями меньше чем через два месяца после смерти ее матери, когда глубина горя жены стала для него невыносимой.

«Умоляю тебя, Кэт, ты должна выйти из ступора. Я дошел до грани терпения. Ничего хорошего для нас в этом нет. Ты должна постараться двинуться дальше, оставить все позади. Ради нас, Кэт. Ради нас».

Кэти до сих пор задевали не столько слезливые отговорки тряпки-мужа, сколько то, что она, выпускница Гарвардского университета, возможно лучший специалист по творчеству Микеланджело во всем мире, купилась на эгоизм Стива. Да, сейчас, сидя в «шевроле», она почувствовала, как у нее вскипает кровь при одной только мысли о том, что, когда ей больше всего была нужна поддержка мужа, она сама сняла траур, чтобы заботиться о нем, но не потому, что он в ней нуждался. Хильди боялась его потерять.

«Это стало началом конца. Надо было прямо тогда прогнать этого самовлюбленного ублюдка ко всем чертям».

— Могу я спросить, что у вас произошло?

— Стив мне изменял. С одной из своих учениц.

— Извините. Но я имел в виду кончину вашей матери.

— Ой, — смущенно пробормотала Кэти. — Прошу простить. Мысли разбежались в тысячу разных сторон. Рак груди. Она боролась с заболеванием несколько лет, но в конце концов оно ее быстро доконало. Наверное, можно сказать, что в этом матери повезло. Знаете, по статистике у женщин с корейскими корнями из всех жителей Соединенных Штатов самая маленькая вероятность заболеть раком груди. Наверное, моей матери об этом никто не говорил.

— Я очень сожалею, Кэти.

— Спасибо. — Хильди слабо улыбнулась, так как поняла, что Маркхэм говорил искренне. — Так или иначе, но именно Джанет помогла мне пережить горе, от того момента, когда матери поставили страшный диагноз, до самого конца и дальше, разумеется. Она содействовала мне в выпуске в свет книги, получении кафедры в университете и все такое. Еще до того, как все это произошло, я считала ее своей второй матерью.

— А что насчет вашего отца?

— Отставной военный. Служил в армии. Теперь живет где-то в Северной Каролине со своей второй женой, той самой женщиной, с которой изменял моей матери. Они развелись, когда я училась в третьем классе, — я имею в виду своих родителей. Сразу же после этого мы с матерью перебрались в Род-Айленд.

— Значит, вы выросли в этих краях.

— Да. У матери в Кранстоне жила какая-то дальняя родственница, она помогла нам устроиться на новом месте. Мать занялась компьютерами, получила диплом. Мы с ней зажили довольно неплохо. До того я скиталась по всему свету, как настоящая дочь военного. Отец служил в Италии, под Пизой, когда познакомился со своей второй женой. Та тоже служила в армии. После того как все пошло под откос, мы с матерью вернулись в Штаты.

— Италия. Так, дайте-ка, я сам догадаюсь. Именно там вы впервые заинтересовались творчеством Микеланджело?

— Да. Моя мать вышла замуж за отца, когда ей было всего восемнадцать, они познакомились во время его службы в Корее. С самого детства она хотела стать художником, но для корейской девочки в те времена это было очень непросто. Поскольку у нее были еще четыре сестры, родители с радостью выдали ее замуж за американского солдата. Так или иначе, но, сколько я себя помню, наверное, с самого моего рождения, где бы ни служил отец, мать таскала меня вместе с собой по местным музеям. Те два года, что мы прожили в Италии… В общем, сами можете себе представить, как мы там проводили время. Я почти не помню нашу первую поездку во Флоренцию. Мать рассказывала, что я в прямом смысле заплакала, когда впервые увидела «Давида» Микеланджело. Статуя показалась мне настоящим человеком, гигантом, застывшим во льду, и я разревелась, потому что мне стало его жалко. — Маркхэм рассмеялся, а Хильди продолжила: — Гораздо смешнее было слушать, как про это рассказывает мать. Она была замечательная женщина, умная, жизнерадостная. После отца она так больше и не вышла замуж, отдала всю себя дочери. Ей было всего пятьдесят два года, когда она умерла.

— Я вам искренне сочувствую, Кэти.

— Спасибо.

— Ну а ваш отец? — помолчав, спросил Маркхэм. — Вы с ним часто встречаетесь?

— Только разговариваем по телефону, да и то крайне редко. — Кэти пожала плечами. — Еще до того, как мои родители развелись, мы с отцом не были особенно близки. Последний раз я встречалась с ним на похоронах матери, если честно, была удивлена, что он там появился. Долгие годы отец выплачивал алименты, но, пожалуй, этим и ограничивались наши отношения. После развода он не хотел иметь никаких дел ни со мной, ни с моей матерью. По крайней мере, так она считала. Не сомневаюсь, отец скажет вам совсем другое, будет уверять, что это мать забрала меня у него, но… В общем, сами понимаете, поступки говорят за себя лучше любых слов. Наверное, я уже года два как не разговаривала с отцом. Он понятия не имеет, что произошло у нас со Стивом.

— Со Стивом?

— Моим бывшим мужем.

— Ах да. Конечно.

— Ну а вы? Вы сказали, что познакомились со своей будущей женой, когда работали в Коннектикуте. Вы там выросли?

— Да. В Уотерфорде. Мои родители до сих пор живут там. Вот уже почти пятьдесят лет как счастливы в браке.

— А ваша жена? Сколько вы вместе?

— В настоящее время мы с ней живем отдельно, — глухо произнес Маркхэм. — Наш настоящий брак продлился чуть больше двух лет.

— Эх, жаль, что я не подписалась на двухлетний план. Меньше затрат и потерянного времени. Когда все остается позади, ты еще достаточно молод. Можно смотреть на все в таком ключе. Конечно, надеюсь, у вас все получилось совсем не так, как у меня. Вы разошлись полюбовно?

Маркхэм усмехнулся и промолчал. Кэти внезапно почувствовала, что сказала не то, затронула нечто интимное, тем самым оскорбив сотрудника ФБР. Ей казалось, что молчание длилось целую вечность. Все это время она ломала голову, пытаясь придумать, как продолжить разговор.

Кэти уже почти остановилась на «извините», но тут Маркхэм наконец заговорил сам:

— Наверное, вы проголодались. Может быть, я возьму для вас что-нибудь, перед тем как отвезти домой?

— Нет, благодарю вас. У меня в холодильнике есть какие-то остатки, и я хочу расправиться с ними, пока они не испортились. Но спасибо за предложение.

Оставшуюся часть пути до Провиденса Маркхэм и Кэти обменивались редкими короткими фразами, по большей части приятными, но лишенными непосредственности, легкости предыдущего разговора. К тому времени как Сэм Маркхэм доехал до Верхнего Ист-Сайда, Кэти захлестнула необъяснимая грусть, напоминающая об одиноких вечерах в своей комнате в общежитии Гарвардского университета, том разочарованном разборе полетов, когда застенчивая девушка снова и снова анализирует свидание, пытаясь понять, когда же все пошло наперекосяк. Она до сих пор ни разу не думала о времени, проведенном в обществе сотрудника ФБР, как о чем-то романтическом. Но когда Маркхэм свернул на Ист-Джордж-стрит, Кэти, которой неприятно было сознаваться в этом самой себе, со страхом подумала, что больше они, возможно, никогда не встретятся.

— В самое ближайшее время я обязательно с вами свяжусь, Кэти, — сказал Маркхэм, словно прочитав ее мысли. — Из Квантико уже сообщили, что мне какое-то время придется поработать здесь. До тех пор пока бостонское управление не…

Если бы Кэти не смотрела на Маркхэма, не радовалась бы тому, что ей сказал сотрудник ФБР, то наверняка заметила бы передвижную телестудию девятого канала раньше его. Проследив за взглядом Сэма, Хильди тотчас же узнала белый микроавтобус, стоящий у обочины футах в ста от ее дома. А прямо перед ним красовалась вездесущая желтая цифра «9» с большим синим глазом посредине, тем самым, который уже столько раз смотрел на Кэти с экрана телевизора, а меньше часа назад провожал ее от поместья Доддов.

— Я этого опасался, — пробормотал Маркхэм, сворачивая к дому. — Черт бы побрал полицию маленького городка.

Кэти и без сотрудника ФБР поняла, что большой синий глаз заметил их появление, ибо не успели они с Сэмом Маркхэмом выйти из «шевроле», как телеоператор и корреспондент с микрофоном уже заняли позицию перед воротами.

У Маркхэма зазвонил сотовый.

— Да? Я их вижу. Нет, сам позабочусь об этом. Угу. Хорошо. — Он убрал телефон и сказал, выключая зажигание: — Я разберусь с этими клоунами. Но сначала вам нужно попасть в дом. Не говорите ни слова. — Обхватив Кэти за плечо, Маркхэм быстро повел ее к дому, защищая от протянутого к ней микрофона.

— Миссис Хильдебрант! — закричал корреспондент. — Вы можете нам сказать, почему ФБР попросило вас помочь в расследовании убийства Томми Кэмпбелла?

У Кэти внутри все оборвалось, сердце подскочило к горлу. Они с Сэмом Маркхэмом добрались до крыльца.

— Миссис Хильдебрант, — снова окликнул корреспондент.

Кэти его не видела, но, судя по тому, как близко прозвучал голос, этот тип проследовал за ней к крыльцу.

— Правда ли, что тело Томми Кэмпбелла было установлено в саду Эрла Додда в позе статуи? Скульптуры Микеланджело?

Кэти, возясь с замком входной двери, почувствовала, что Сэм Маркхэм ее покинул.

— Это частные владения, — послышался у нее за спиной спокойный голос сотрудника ФБР. — Будьте добры, выйдите за ворота.

Корреспондент пропустил его слова мимо ушей и продолжил:

— Миссис Хильдебрант, правда ли, что тело Томми Кэмпбелла было выкрашено в белый цвет, как скульптура Микеланджело под названием «Вакх»?

Кэти не видела, как Сэм Маркхэм толкнул телекамеру и схватил корреспондента за руку.

— Эй, приятель, не трогай оборудование!

Хильди обернулась только тогда, когда очутилась в безопасности прихожей. Она увидела, что съемочная группа девятого канала пятится к воротам под напором Маркхэма.

— Я сотрудник Федерального бюро расследований, а вы незаконно вторглись в частные владения, — заявил Сэм, показывая свое удостоверение. — Если вы не подчинитесь моему устному распоряжению, я имею законное право вывести вас отсюда силой. Итак, я вас предупредил. Пожалуйста, покиньте эту территорию.

Корреспондента нисколько не смутили его слова.

— Вы можете сказать, есть ли правда в утверждении о том, что тела Томми Кэмпбелла и второй жертвы были расставлены в позах скульптуры «Вакх»? Вам известно, как выглядит эта скульптура? Правда ли, что второе тело принадлежит ребенку?

— В настоящий момент я не вправе комментировать это дело. Была назначена пресс-конференция. Возможно, она уже началась. Если поторопитесь, может быть, вы на нее успеете.

Специальный агент Сэм Маркхэм направился к дому Кэти, а корреспондент остался стоять за воротами, выкрикивая ему вслед вопросы, так и не получившие ответа.

— Я сожалею, что так получилось, — сказал Маркхэм, войдя в дом. — Судя по всему, кто-то — скорее всего, местный полицейский — проговорился о вашей причастности к расследованию. Я не ожидал, что пресса узнает так быстро и нагрянет к вам.

Кэти была потрясена. Она стояла в прихожей, скрестив руки на груди, с бешено колотящимся сердцем.

— Как вы себя чувствуете?

— Все в порядке, — ответила Хильди, уставившись в пол. — Значит, я действительно впуталась во все это, да?

— Сожалею, но это так. — Маркхэм порылся во внутреннем кармане куртки. — Вот моя визитная карточка. Звоните мне на сотовый в любое время, по какому угодно поводу. Если вам станет страшно, вдруг придет в голову что-либо, на ваш взгляд способное помочь расследованию, или же просто захочется поговорить. С сегодняшнего дня за вашим домом наблюдают наши люди. Это один из них позвонил мне несколько минут назад и предупредил о том, что телевизионщики приехали буквально за считаные секунды до нас. Нам с вами не повезло, но тут уж ничего не поделаешь. Теперь слушайте внимательно, Кэти. Наши сотрудники будут какое-то время присматривать за вами ради вашей же безопасности, да и на тот случай, если убийца Томми Кэмпбелла попробует с вами связаться. Скорее всего, вы их вообще ни разу не увидите, так что, пожалуйста, постарайтесь не думать о том, что они рядом, хорошо?

— Не думать? Вы говорите, что, на ваш взгляд, убийца Томми Кэмпбелла теперь придет за мной, и хотите, чтобы я об этом не думала?

— Нет. На самом деле, Кэти, я полагаю, что убийца вообще к вам не придет. Напротив, по собственному опыту я сказал бы, что обстоятельства говорят как раз об обратном. Убийца Кэмпбелла предпринял столько усилий, чтобы привлечь к вам внимание. Сейчас ему меньше всего нужно, чтобы с вами что-либо случилось. Нет, по всей вероятности, теперь, когда убийца закончил свою работу и всем стало известно о его связи с вами, какое-то время он будет держаться от вас подальше. Так что все это лишь дополнительная предосторожность, Кэти, на тот случай, если убийца попытается с вами связаться, передать новую записку. Разумеется, при условии, что те, которые вы получали пять лет назад, имеют какое-то отношение к убийству Кэмпбелла.

— Имеют, Сэм. Вы сами это знаете.

— Полной уверенности быть не может. Вдруг это просто необъяснимое случайное совпадение? Однако, поскольку это все, чем мы располагаем на настоящий момент, необходимо проверить, как далеко заведет эта дорога. Теперь вот что, Кэти. Даже несмотря на то, что пресса каким-то образом пронюхала о Кэмпбелле и мальчишке и узнала про ваше участие в расследовании, я пока не могу сказать, известно ли ей о надписи на основании статуи. Будем надеяться, нам еще какое-то время удастся скрывать эту подробность. Я попрошу вас никому ничего не рассказывать про это дело даже после пресс-конференции, намеченной на сегодня, в первую очередь ради вашего же блага, а не в интересах следствия. Отвечайте, что вам порекомендовали не обсуждать это дело с прессой. Как правило, это на какое-то время остужает пыл журналистов. Поверьте, Кэти, меньше всего вам сейчас нужно, чтобы пресса узнала о степени вашего участия в деле. Больше того, я нутром чувствую, что именно этого и добивался убийца.

— Что вы имеете в виду?

— Очевидно, что убийца Томми Кэмпбелла и мальчишки планировал свое преступление долго, возможно, на протяжении нескольких лет. Я уверен, что существует какая-то более веская причина того, почему он выбрал для своего «Вакха» именно Кэмпбелла, но нельзя отрицать факт внешнего сходства между футболистом и оригиналом Микеланджело. В дополнение к моей теории о намеке на Томмазо Кавальери, которую я уже высказывал, это означает, что убийца, возможно, выбрал Кэмпбелла просто потому, что тот был похож на Вакха. Он решил использовать его, как и декоративный сад Додда, исключительно по эстетическим соображениям, и ради этого готов был пойти на большие труды, не довольствуясь — мне очень неприятно это говорить — более удобной жертвой. Теперь вам понятно? Даже несмотря на то, что нам еще не ясны истинные мотивы убийцы, уже можно заключить, что мы имеем дело с очень терпеливым и методичным человеком, находящимся на грани одержимости. Таких убийц ловить труднее всего, потому что они весьма тщательно все планируют, обращают внимание на мельчайшие детали и не оставляют после себя улик. Пока не появятся результаты вскрытия и мы не получим представление о том, каким образом преступник убил, сохранил свои жертвы и создал зловещую скульптуру, единственным окошком проникнуть в его мотивы являетесь вы и ваша книга.

— Вы хотите сказать, что этот маньяк меня использует?

— Возможно. Я получу более четкое представление об этом, когда прочитаю вашу книгу. Но давайте судить по тому, на какие труды пошел убийца, чтобы выставить свою скульптуру в саду Додда, посвятив ее вам. Он явно преследовал какую-то историческую аллюзию. В общем, я кое в чем уже не сомневаюсь, Кэти. Тот, кто совершил это жуткое преступление, убежден в том, что из всех людей вы единственная способны понять его мотивы. Следовательно, вам предстоит помочь нам — ФБР, средствам массовой информации, широкой общественности — также понять его мотивы.

Так что, Кэти, как видите, получается, что убийца хочет сделать вас своим рупором.

Кэти молчала, оглушенная. У нее в голове бушевал ураган вопросов, лишивший ее возможности соображать.

— Я свяжусь с вами в самое ближайшее время. Помните, Кэти, если вам что-либо понадобится, звоните мне, хорошо?

Хильди рассеянно кивнула и словно со стороны услышала свой голос, произнесший где-то далеко:

— Спасибо.

Еще через какое-то время на кухне зазвонил сотовый телефон, и до нее дошло, что она по-прежнему стоит в прихожей.

Сперва Кэти услышала в телефоне голос Джанет Поулк, спросившей:

— Хильди, это ты?

Только потом она поняла, что Сэм Маркхэм уже ушел.

Глава 11

Лори Винек застыла перед открытым холодильником, и ее охватила дрожь. Прошло уже семь месяцев с момента исчезновения ее сына, с тех пор, как он вечером не вернулся домой к ужину. В тот прохладный, очаровательный во всех остальных отношениях сентябрьский вечер, по словам его друзей, он остался играть один в лесу рядом с озером Блекмор-Понд. Теперь, уставившись на запотевшую банку арахисового масла в руке, Лори вдруг поняла, что впервые за семь месяцев бессознательно подошла к холодильнику, чтобы приготовить сыну завтрак на следующий день: бутерброды из домашнего хлеба с арахисовым маслом и джемом, которым, как говорил мальчик, завидовал весь четвертый класс начальной школы Иден-Парка. Тут мать-одиночка, воспитывающая единственного ребенка, почувствовала не горе, не полное одиночество, к чему она уже привыкла. Ее с головой захлестнул безотчетный ужас, предчувствие того, что случилось что-то очень-очень плохое.

Лори легла спать в восемь утра, как это обычно бывало по воскресеньям. На протяжении последних нескольких месяцев она дежурила в ночную смену в больнице. Именно ночь и погруженная во мрак квартира в Кранстоне стали для нее невыносимыми. В тех редких случаях, когда хорошенькая молодая медсестра брала выходной, она отправлялась на ночь в соседнюю квартиру, к отцу, сидела в одиночестве перед телевизором до самого рассвета, а затем возвращалась к себе, чтобы проспать напролет весь день. По словам отца, она превратилась в самого настоящего вампира — редкая и безуспешная попытка пошутить в угрюмом, безрадостном мире, в котором очутились они оба.

Несмотря на свое горе, Лори с самого начала действительно понимала, что исчезновение внука опустошило старика почти так же, как и ее саму. На протяжении последних семи месяцев они попеременно оказывали друг другу поддержку в минуты величайшей слабости. Первое время их страдания скрашивались надеждой на то, что Майкла Винека найдут, ибо это Род-Айленд. Здесь дети не пропадают просто так, не исчезают бесследно. Да, Лори ознакомилась со статистикой, несчетное число раз переговорила с представителями полиции штата о своем сыне. Насколько она поняла, во всем «Штате на берегу океана» было лишь одно нераскрытое дело о пропавшем ребенке, да и то относилось к далеким восьмидесятым.

Однако мучительно медленно проходили дни, а затем недели. Аквалангисты обследовали Блекмор-Понд во второй, а потом и в третий раз. Закончились поиски, организованные добровольцами, а фотография стала появляться в выпусках новостей все реже и реже. Статистику, утверждавшую, что юный Майкл Винек вернется к матери и деду живой и невредимый, затмила мрачная реальность, неумолимо говорившая обратное. Когда счет пошел уже на месяцы, наступило и прошло Рождество, а о пропавшем мальчике по-прежнему не было никаких известий, Лори и ее отец погрузились на самое дно отрешенного оцепенения. Казалось, они существуют где-то между жизнью и смертью — двое зомби, обладающих уникальной способностью наблюдать за тем, как они механически выполняют привычные движения повседневной жизни.

С самого рождения Майкла они втроем жили в двухквартирном таунхаусе на Лексингтон-авеню, симпатичном двухэтажном доме у подножия холма, меньше чем в пятидесяти ярдах от берега Блекмор-Понда. Родители Лори развелись, когда она ходила в детский сад, но с отцом она жила только с выпускного класса школы — переехала к нему, потому как мать выставила ее из дома по причине беременности. Дружок Лори, отец Майкла, сбежал к своим родителям во Флориду, и больше о нем не было слышно, чему всегда втайне радовался Джон Винек. Коренастому боксеру-любителю никогда не нравился приятель дочери, любящий музыку в стиле рэп и носящий мешковатые штаны юнец, выбравший для своей машины номерной знак «ГНГСТР-1». Более того, Джон Винек отправился с бейсбольной битой в руках выяснять отношения с этим мерзавцем, после того как Лори пришла к нему вся в слезах и сказала, что ее приятель заявил, будто ребенок не от него. Да, Джон Винек размозжил бы своей битой башку тощему поклоннику Эминема,[7] если бы нашел его, и, скорее всего, попал бы за решетку за убийство. Позже, когда он несколько успокоился, а маленький ублюдок удрал во Флориду, Джон Винек пришел к справедливому выводу. Пожалуй, ему очень повезло в том, что когда он по всему городу разыскивал «Гнгстра номер один», тот лежал в полной отключке после попойки с друзьями.

Джон Винек был государственным служащим. Вот уже больше двадцати лет он работал директором свалки. После рождения внука дед залез в свои сбережения и полностью выкупил таунхаус у подножия холма, тот самый дом, в котором он жил после развода с матерью Лори. Джон Винек никогда не сомневался в том, что дочка больше любила его. У них всегда были доверительные отношения, о чем даже не могла мечтать его бывшая супруга, любительница заложить за воротник. После развода девочку оставили у матери, но их отношения всегда оказывались напряженными. Поэтому не было ничего удивительного в том, что большую часть времени Лори проводила с отцом. Так продолжалось до тех пор, пока она не сошлась с «Гнгстром номер один». Поэтому не было ничего странного и в том, что Джон Винек почувствовал себя ответственным за то затруднительное положение, в которое попала его дочь. Если бы он присматривал за ней и в самом начале надрал бы уши «Гнгстру номер один», ничего этого не случилось бы. Вот почему Джон Винек решил пустить Лори к себе. Он был рад тому, что дочь и маленький Майкл живут по соседству, даже считал своим долгом присматривать за мальчиком, когда Лори поступила в медицинское училище.

Но дело было не только в чувстве долга и ответственности. Джон Винек занимался с внуком, потому что любил его, как собственного ребенка. С тех самых пор, как маленькому Майклу исполнилось пять, летом по субботам деда и внука можно было найти по утрам в конце короткой дорожки, отходящей от Лексингтон-авеню к заросшим деревьями берегам Блекмор-Понда. Вне всякого сомнения, Майкл Винек любил ловить рыбу больше всего на свете. Это занятие нельзя было сравнить даже с игровой приставкой, которую дед подарил ему на предыдущее Рождество. А в каком восторге был Майкл, когда в последнее лето перед исчезновением дедушка взял его с собой ловить рыбу на лодке у берегов острова Блок-Айленд! Для маленького Майкла Винека это стало самым ярким приключением в его короткой жизни. Для деда это была одна из многих счастливых глав, написанных судьбой с тех пор, как дочь девять лет назад переехала к нему жить.

Поэтому для Винеков, всего городка и штата стало непостижимым ударом то, что в один прохладный сентябрьский вечер, где-то между половиной пятого и шестью, юный Майкл бесследно пропал в лесу рядом с Блекмор-Пондом. Винеки и жители Лексингтон-авеню даже подумать не могли, что подобное произойдет здесь, в том самом лесу, где играли их дети, а прежде — они сами. Винеки, полиция, жители Кранстона не догадывались о том, что в их ряды проник чужак, который следил за маленьким Майклом в течение нескольких недель, с тех самых пор, как случайно увидел его возвращающимся с пруда домой в компании своих друзей. Скульптор сразу же понял, что щуплый, слишком худой для своего возраста торс мальчика просто идеально подойдет для верхней половины сатира. Лори и Джон Винеки даже представить себе не могли, что судьба вскоре вырвет маленького Майкла из их жизни, но Скульптор с первого же взгляда понял, что им было просто суждено встретиться в тот день.

Он начал изучать образ жизни своего сатира: провожал его домой, неизменно оставаясь на удалении, сначала, летом, от озера, затем, с наступлением осени, от школы, следил с противоположного берега, как тот ловит рыбу в компании старика со здоровенными ручищами, высматривал в бинокль, как мальчишка с двумя приятелями играет у большой сточной трубы в лесу у северной оконечности Блекмор-Понда. Сатир был самым маленьким из них, однако недостаток роста с лихвой компенсировал смелостью. Мальчишки постарше привязали к ветке склонившегося над водой дерева веревку, и Скульптор не раз наблюдал за тем, как два приятеля сатира, затаив дыхание, следят за этим Тарзаном, раскачивающимся над гладью Блекмор-Понда. Как-то раз кто-то из мальчишек принес бенгальские огни, и Скульптор не удержался от смеха, увидев, как его сатир бросил зажженную палочку в пустую бутылку из-под пива, а сам спрятался за дерево.

«Да, мой герой, конечно же, тот еще проказник», — подумал тогда Скульптор.

Наверное, в конечном счете именно озорство Майкла Винека свело его со Скульптором в тот прохладный сентябрьский вечер. К тому времени наблюдатель уже обнаружил, что его сатир частенько задерживается в лесу один, после того как его приятели отправляются домой ужинать. Оставшись один, мальчишка принимался бросать в воду всевозможные предметы, как правило, просто большие камни, а также бутылки и консервные банки. Однажды он даже скатил с берега старую автомобильную покрышку. Но сатир всегда оставался рядом со сточной трубой или на крошечном открытом участке берега под высокой железобетонной стеной, возвышающейся над озером. Поэтому Скульптор рассудил, что самым безопасным из этих мест будет большая сточная труба. Нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь увидел, как он ловит сатира. Да, для того чтобы раздобыть первую фигуру для своего «Вакха», ему следовало быть предельно осторожным.

Скульптор неоднократно изучал в Интернете снимок окрестностей Блекмор-Понда, полученный со спутника, но впервые вошел в лес ночью, после того как старшие подростки, курившие и распивавшие пиво под бетонной стеной, разошлись по домам. Свою голубую «тойоту-камри», вторую машину помимо белого микроавтобуса, Скульптор оставил на соседней улице, а сам, нацепив очки ночного видения, двинулся через густые заросли.

Отверстие сточной трубы было такое большое, что даже он смог забраться туда, пусть и скорчившись в три погибели. В очки ночного видения Скульптор без труда рассмотрел трубу почти до середины. Натянув полиэтиленовые пакеты на кроссовки и надев латексные перчатки, он залез в трубу. Запах плесени и болота был не таким уж и отвратительным, но легким Скульптора воздух показался неуютно плотным и сырым. Преодолев меньше сорока ярдов, он нашел то, что искал: выход на соседнюю улицу, закрытый решеткой для стока дождевой воды. Под ней Скульптор смог выпрямиться во весь рост и разглядеть в узкие щели между прутьями колеса своей машины, стоящей там, где он и оставил ее меньше пятнадцати минут назад. Поднатужившись, Скульптор поднял решетку, высунул голову и огляделся вокруг.

Место было идеальное.

Как Скульптор выяснил по картам в Интернете, сливная решетка была расположена в самом конце бульвара Ширли, тихой, спокойной улочки, расположенной всего в двух кварталах от Лексингтон-авеню, на которой жили сатир, рыбак со здоровенными кулачищами и хорошенькая светловолосая медсестра, ездившая на работу на маленьком «хундае». Скульптор уже изучил эту часть бульвара Ширли при свете дня и выяснил, что его обитатели не возвращаются домой раньше четверти шестого, убедился в том, что густые заросли скроют его, когда он будет выбираться из люка, достаточно просторного, чтобы протиснуть мускулистое тело. Тротуаров здесь не было, лишь бетонная шапка, закрывающая сточную трубу. Скульптор также понял, что увидеть его смогут только с противоположной стороны улицы, поэтому безопаснее покидать машину и возвращаться в нее через правую дверь, откуда можно будет попасть прямо в люк.

Он не мог поверить в свое везение.

Скульптор четырежды сидел в ожидании в сточной трубе, прежде чем ему наконец удалось похитить Майкла Винека. Да, всегда существовала опасность того, что сатир и его приятели заберутся в трубу и обнаружат прячущегося в ней Скульптора. Он наблюдал за детьми несколько недель и ни разу не видел, чтобы они забирались в мрачное, сырое чрево.

«Наверное, этот страх мальчишки перебороли еще несколько лет назад», — рассудил Скульптор, но все равно приготовился, захватил очки ночного видения и здоровенный «ЗИГ-Зауэр» сорок пятого калибра с глушителем. Так, на всякий случай. Скульптор не хотел убивать спутников сатира, расходовать впустую хороший материал, которым, возможно, впоследствии воспользуются другие. Все же он с самого начала смирился с тем, что пойдет на любые шаги, которые потребуются для захвата мальчишки. В крайнем случае, если ему придется убить самого сатира до того, как он доставит его в бывшую конюшню, надо будет стрелять в затылок. Да, на первом месте стояло стремление Скульптора не испортить материал.

«К тому же только через пробуждение „Вакха“ на землю снизойдет свет».

Однако в конце концов выяснилось, что предусмотрительный Скульптор даже перестраховался. В последний из четырех вечеров, проведенных в сточной трубе, Скульптор, определив по часам, что сейчас тридцать пять минут пятого, подполз к самому отверстию, оставаясь в тени трубы, и отчетливо увидел своего сатира всего в каких-нибудь нескольких шагах. Наконец-то мальчишка был один. Он бросил в воду бутылку из-под пива, до половины наполненную землей, и теперь пытался разбить ее камнями, отправить в мутные, отравленные глубины Блекмор-Понда. Прежде чем бедняга Майкл Винек успел обернуться, услышав за спиной звуки шагов, Скульптор подобно змее вырвал его с берега и затащил в сточную трубу.

Мальчишка пытался кричать, вырываться в сомкнувшемся вокруг мраке, но здоровенная ладонь похитителя закрыла ему рот, сильные руки тисками сжали шею и торс. Это оказалось даже чересчур, настолько, что из сливной решетки в противоположном конце трубы Скульптор вытащил уже мертвого Майкла Винека.

Безжизненное тело упало на землю, когда Скульптор разжал руки. Только теперь он запоздало осознал, что, борясь с сатиром в темноте сточной трубы, непроизвольно сломал ему шею, лишь в этот момент впервые по-настоящему понял собственную силу. Точно так же, как пистолет сорок пятого калибра оказался не нужен для устранения приятелей сатира, так и нейлоновая бечевка и пузырек с хлороформом, которые захватил с собой убийца, тоже были лишними. Скульптор запихнул труп мальчишки в брезентовый мешок и сдвинул сливную решетку. Убедившись в том, что вокруг все чисто, он поставил мешок на мостовую, подтянулся и выбрался из сточной трубы.

Меньше чем за минуту Скульптор собрал все свои вещи и выехал с бульвара Ширли, уложив мешок на заднее сиденье. Он был расстроен тем, что маленькому сатиру не суждено увидеть то, что его ждет. Мальчишка не проснется, не увидит перед собой тот образ, каким ему предстоит стать. Но Скульптор, возвращаясь к себе домой в Ист-Гринвич, тем не менее радовался тому, что первая часть его плана прошла так успешно.

Да, все получилось чересчур просто.

Допустим, Лори Винек в тот самый момент узнала бы, что именно произошло с ее сыном. Если бы тем прохладным сентябрьским вечером матери стало известно, что маленький Майкл избежал ужаса, жестокости, приготовленных для него Скульптором в бывшей конюшне, то она все равно вряд ли испытала бы облегчение. Но вот сейчас миловидная молодая медсестра посмотрела на банку арахисового масла, сжатую в руках, и вдруг сразу же почувствовала, как на нее обрушилось мучительное горе последних семи месяцев. Ее охватила дрожь, она начала задыхаться и едва не выронила банку, в самый последний момент успев поставить ее на стол.

Что-то случилось. Причем очень плохое.

Лори это почувствовала.

Вернувшись утром домой, она не включала телевизор и потому, как вампир, проспала сенсационное сообщение о Томми Кэмпбелле. Так получилось, что Лори Винек, стоявшая на кухне, дрожа в панике, понятия не имела о том, что труп звезды «Бостон ребелс» был обнаружен в Уотч-Хилле. Впрочем, даже если бы она смотрела телевизор и видела экстренный выпуск новостей, узнала бы про то, что вместе с телом Кэмпбелла был найден еще один труп, ей не пришло бы в голову связать это со своим сыном. Ведь ФБР уже давно отвергло предположение о какой-либо связи между исчезновениями Томми Кэмпбелла и маленького Майкла Винека. Более того, следователи настаивали как раз на обратном. Лори была готова им верить, но за месяцы, прошедшие с момента исчезновения нападающего «Ребелс», молодая медсестра прониклась ненавистью к тому неослабному вниманию, которое средства массовой информации уделяли этому делу, полностью затмившему ее собственную трагедию. Из-за шумихи с исчезновением Кэмпбелла Лори чувствовала, будто ее сына снова похитили, на этот раз из сознания жителей Род-Айленда.

В любой другой день Лори Винек не стала бы хватать банку с арахисовым маслом. Она просто приготовила бы себе кофе и уселась бы у телевизора, как обычно поступала перед уходом на работу. Пресс-конференция, начавшаяся перед зданием управления полиции округа Уэстерли, явилась бы для нее облегчением, поскольку теперь, после обнаружения Томми Кэмпбелла, копы и журналисты могли снова сосредоточиться на поисках ее сына. Однако сегодня женщину захлестывали волны паники и предчувствия. Если бы она успела взять пульт дистанционного управления до звонка в дверь, то — несмотря на все слова следователей, на заверения в том, что исчезновения Томми Кэмпбелла и ее сына никак не связаны, — сразу же поняла бы, что неопознанный труп, о котором говорил представитель ФБР, принадлежит ее сыну Майклу.

Но Лори неподвижно стояла перед холодильником, а звонок сработал во второй раз. Трель, донесшаяся из прихожей, прозвучала у нее в ушах перезвоном церковных колоколов. Сознание Лори раскололось, как яйцо, при мысли о том, что это не может быть ее отец, уехавший вместе со своим братом на охоту в Коннектикут.

Она снова стала зомби. Собственные движения казались ей чужими. Женщина словно со стороны наблюдала за тем, как идет к входной двери. В глазок Лори увидела двоих мужчин, серьезных, с коротко остриженными волосами, в синих куртках. Лори никогда раньше не видела их, но сразу же поняла, кто это, поскольку за последние семь месяцев уже говорила со многими другими, такими же. Голос где-то в подсознании заверил ее в том, что решетка перед входной дверью на всякий случай заперта. Отец приучил дочь всегда поступать так. Лори со стороны увидела, как она, женщина в халате, такая уставшая и опустошенная, отодвигает засов.

— Да?

Мужчина на крыльце показал свое удостоверение. Его губы зашевелились, но Лори ничего не услышала, ибо при виде трех маленьких букв «ФБР» ее захлестнула волна безотчетного ужаса, лишившая возможности слышать.

Нет, матери маленького Майкла Винека не нужно было ФБР, пресс-конференции полиции Уэстерли, чтобы разъяснить, почему она потянулась за банкой арахисового масла. Лори все равно ничего бы не услышала, ибо в это самое мгновение хрупкая скорлупа ее сознания снова треснула, и хорошенькая молодая медсестра без чувств рухнула на пол.

Да, Лори Винек упала в обморок, так как сразу поняла, что ее сына нет в живых.

Глава 12

Билл Беррелл сидел вместе с Томасом Кэмпбеллом-старшим в его кабинете. Кофе давно остыл. Оба даже не притронулись к нему, а чашки служили лишь декорациями к спектаклю, который уже много раз разыгрывался здесь на протяжении последних трех месяцев. Сцена выглядела по-прежнему: уютные кожаные кресла, книжные шкафы, обитые деревом стены, увешанные семейными фотографиями. Однако сегодня настроение, окраска происходящего стали другими, поскольку состоятельный бизнесмен наконец узнал, что произошло с его единственным сыном. В тот момент, когда по телевизору закончилась пресс-конференция специального агента Рейчел Салливан, у Беррелла над головой раздался глухой стук.

— С Мэгги все будет в порядке, — сказал Кэмпбелл, выключая телевизор. — Рядом с ней ее сестра. Наверное, просто что-то уронила, только и всего.

В наступившей неловкой тишине Беррелл хлебнул холодный кофе. Растворимый. Горький. Сегодня Мэгги Кэмпбелл не сварила для сотрудника ФБР тот особый сорт с Суматры, каким неизменно потчевала Беррелла во время его визитов. Нет, от Салливан Беррелл узнал, что, опознав сына, увидев его в застывшем белом образе Вакха, Мэгги Кэмпбелл сначала впала в ступор, затем у нее случился приступ истерики. Ближе к вечеру Беррелл приехал в дом на берегу Фостер-Коув, а мать Томми Кэмпбелла все еще лежала у себя в спальне наверху, находясь на грани безумия от душевного изнеможения. В доме, где вырос любимый сын Род-Айленда, царила атмосфера склепа. За его воротами постоянно маячила горстка журналистов.

— Здесь однажды тоже нашли труп, — нарушил молчание Кэмпбелл. — Вы об этом слышали, Билл?

Беррелл оторвал взгляд от кофе. Томас Кэмпбелл смотрел на него невидящим взором. Глаза отца, красные от слез, превратились в щелки. От мужчины, стоящего рядом со своим сыном на фотографии, видневшейся на книжной полке, осталась только выжатая оболочка.

— Летом тысяча девятьсот сорокового года на лужайке перед домом оказался труп привратника, — начал Кэмпбелл. — Это было еще при предыдущих владельцах. Говорят, он напал на сына хозяев, а мимо как раз проходили двое незнакомцев. Они зарезали его и скрылись. Мальчишка присутствовал при этом и все видел. Потом он стал известным режиссером, снимал в шестидесятых — семидесятых фильмы ужасов. Умер в прошлом году. Помните его? — Беррелл рассеянно кивнул, а Томас продолжил: — В детстве видел несколько его фильмов. Они меня жутко напугали. Мы купили дом у его дяди. Господи, с тех пор прошло уже больше тридцати лет. Хороший был старик — я имею в виду дядю. Многие здешние старожилы все еще помнят тот случай, убийство и все такое. Томми тоже слышал эту историю, когда еще был маленьким. Потом он в течение многих лет клялся, что встречал в доме призрака. Так часто бывает у детей. Но знаете что, Билл? Я помню, как он, совсем малыш, говорил мне, что ничуть не боится и надеется когда-нибудь подружиться с призраком. Как вам это нравится? Маленький мальчишка не боится привидений! — Кивнув, Беррелл снова уставился в чашку, а Кэмпбелл произнес дрожащим голосом: — Вот каким был мой Томми. Дружил со всеми. Не боялся любить даже привидение.

— Знаю, Том. Ваш сын был отличным парнем. Лучшим из лучших.

— Вот почему в том мире, где он жил, с ним так обращались все эти люди, та шлюха, которой он предложил выйти за него замуж. Томми был таким доверчивым. Он просто думал, что те, кто ему улыбается, делают это так же искренне, как он сам. Вот почему эта стерва разбила моему мальчику сердце.

Беррелл молчал. Они уже прошли через все это, давно отмели предположение о том, что Виктория Маньоне, итальянская супермодель, бывшая невеста футболиста, имеет какое-то отношение к исчезновению звезды «Ребелс». Еще до того, как Беррелл познакомился с отцом Томми Кэмпбелла, даже еще до исчезновения блистательного нападающего, глава бостонского управления ФБР следил за романтическими отношениями молодой пары и последующим разрывом, подробно освещавшимися в средствах массовой информации. Он не мог не делать этого, ибо натыкался на новости подобного рода каждый раз, когда включал телевизор или выходил в чертов Интернет, чтобы проверить курс акций. Но вот о чем пресса молчала, а Беррелл узнал только от отца Томми Кэмпбелла, так это о том, что разрыв отношений разбил молодому футболисту сердце. Лишь когда Билли Беррелл провел несколько вечеров с четой Кэмпбеллов в доме на берегу Фостер-Коув, услышал рассказ о том, какой замечательный парень скрывался за образом, созданным в средствах массовой информации, ему стало стыдно. Сколько он ни смотрел игру «Ребелс» по телевизору, ни натыкался на лицо молодого нападающего, щедро разбросанное по всему Интернету и обложкам глянцевых журналов, но только после знакомства с его сраженными горем родителями начал думать об этом парне как о живом человеке.

— Билл, успокойте меня, скажите, что вы знаете, почему кто-то захотел сделать больно моему мальчику.

Билл Беррелл ничего не мог ответить. Он только снова уставился в чашку. Томми Кэмпбелла наконец нашли, то, чего они ждали три долгих месяца, наступило, но глава Бостонского управления ФБР не мог выдавить из себя ни слова. Поэтому Томас Кэмпбелл-старший опять отвернулся к телевизору, уставившись потухшим взглядом в мертвый экран, с которого несколько минут назад Рейчел Салливан сообщила всей Америке то, что он уже знал.

Старший агент Билл Беррелл остался доволен тем, как его девчонка ответила на вопросы прессы, но в то же время его охватило беспокойство, даже злость, поскольку, во-первых, бюро пришлось устроить этот спектакль, во-вторых, новость об убийстве Томми Кэмпбелла просочилась в прессу до того, как он сам дал ей ход. Да, Бульдог был полон решимости найти того, кто раскрыл свой рот. Тогда он получит огромное удовольствие, лично захлопнув эту пасть.

Однако больше всего главу Бостонского управления ФБР встревожил поток вопросов, посыпавшихся в самом конце пресс-конференции и, похоже, испугавших даже журналистку, задавшую их. Беррелл, конечно, не мог знать, что О'Нейл сама только что услышала новость через наушник. Ему было неизвестно, что молодая журналистка разозлилась. Ведь за свои пятьсот долларов она не получила одну важную подробность. Труп Томми Кэмпбелла и неопознанное тело, вместе с которым его обнаружили, были установлены в виде скульптуры работы Микеланджело под названием «Вакх».

Несколько полицейских округа Уэстерли видели статую, с десяток сотрудников полиции штата срочно прибыли на место, чтобы оцепить поместье Доддов, но именно следователи ФБР, проводя первичный осмотр экспоната, обнаружили на основании статуи под тонким слоем морского песка посвящение доктору Хильдебрант. Получилось, что еще до прибытия Беррелла на место специальный агент Сэм Маркхэм отдал строжайший приказ не говорить ни слова о причастности профессора искусствоведения никому, кроме сотрудников ФБР. Поэтому Беррелл, наблюдая за тем, как Рейчел Салливан отказывается комментировать вопросы корреспондентки девятого канала, с щемящим сердцем понял важную вещь. Даже если какой-то коп, местный или из полиции штата, и узнал в скульптуре копию «Вакха» Микеланджело, то проболтаться насчет Хильдебрант мог только кто-то из его людей. Разумеется, если убийца не позвонил на телевидение сам.

То и другое объяснения Беррелла нисколько не радовали.

Единственным положительным моментом во всем этом было то, что корреспондентка девятого канала не спросила про саму надпись. Похоже, она сама не знала, почему доктора Кэтрин Хильдебрант пригласили на место преступления, если не считать того, что к ней просто обратились как к консультанту-искусствоведу. Это было хорошо, поскольку означало, что ФБР по-прежнему сможет заниматься своим делом, не привлекая внимания стервятников-журналистов к Хильдебрант и ее книге. Если повезет, пресса оставит ее в покое, когда утихнет первая шумиха. Берреллу пришлась по душе привлекательная ученая дама, но не потому, что внешне напомнила ему жену. Нет, когда Кэтрин Хильдебрант осматривала тела Томми Кэмпбелла и мальчишки, он почувствовал, что в ней есть сила. Берреллу это понравилось. Даже очень. Можно сказать, эта женщина вызвала у Билла восхищение.

С другой стороны, Томас Кэмпбелл понятия не имел о докторе Кэтрин Хильдебрант, даже не спросил у Беррелла, кто она такая, когда Меган О'Нейл назвала ее фамилию. Более того, судя по всему, отец погибшего футболиста воспринял оживленную суету журналистов перед зданием управления полиции округа Уэстерли просто как следующий обязательный этап скорби по своему сыну. Он даже не поинтересовался у Билла, каким образом информация о скульптуре просочилась в прессу. Ему самому все это было уже известно с раннего утра. Нет, все его мысли были только о сыновьях — собственном и чьем-то чужом.

— Как только в Интернете найдут настоящую скульптуру и увидят ребенка позади моего сына, все, по крайней мере жители Род-Айленда, сразу же поймут, что этот мальчишка — Винек, — задумчиво произнес Кэмпбелл, уставившись на погасший телевизионный экран.

— Знаю. Мы уже направили людей домой к его матери. Остается только радоваться, что они прибыли на место до того, как пошли разговоры о статуе.

Скульптор, создавая своего сатира, существенно изменил лицо Майкла Винека — рожки на лбу, остроконечные уши, озорная гримаса, искажающая черты, — но один из сотрудников полиции штата, взглянув на скульптуру, сразу же поделился с ФБР своими предположениями о возможной личности мальчика. После обязательного в таких случаях поиска по базам данных пропавших людей, сопоставления, анализа фотографий и описаний все действительно указало на маленького Майкла Винека. Однако Беррелл понимал, что мать можно будет поставить в известность только тогда, когда появится полная уверенность. Сперва она должна опознать своего сына, и лишь потом можно будет обратиться с просьбой о содействии к широкой общественности.

Но как сказать матери, что ее сына распилили пополам, приделали ему козлиные ноги и прочие атрибуты, превратившие его в чертика? Что еще хуже, как ей это показать? Биллу Берреллу сначала было стыдно за то, что он прибыл в поместье Доддов уже после того, как Томас и Мэгги Кэмпбеллы покинули это место, когда муж и его свояченица при помощи двух полицейских увели объятую истерикой мать домой. Но сейчас, сидя в гостиной вместе с человеком, с которым у них за три месяца сложилась крепкая дружба, глава бостонского управления бюро корил себя еще больше за чувство облегчения, возникшее по поводу того, что ему не пришлось сообщать Кэмпбеллам страшную новость лично.

Да, даже после двадцати лет службы в бюро легче все равно не становится.

— Она наконец заснула, — послышался шепот из коридора.

В дверях стояла сестра-близнец Мэгги Кэмпбелл, точнее, призрак. Беррелл подумал, что такой была мать до исчезновения сына, до того как она похудела и осунулась. Он уже встречался с этой женщиной, однажды даже принял ее за Мэгги, но, хоть убей, не мог вспомнить, как ее зовут.

— Том, я могу еще чем-нибудь помочь? — спросила она. — Я тоже хочу немного прилечь.

— Нет. Спасибо, дорогая. Отдохни.

Измученно улыбнувшись, призрак кивнул Берреллу и скрылся в темноте коридора.

— Она отличная девчонка, — заметил Кэмпбелл. — Помогала нам с самого начала.

Отец погибшего парня больше ничего не сказал про свояченицу, не назвал ее по имени, спасая Беррелла из затруднительного положения.

Нет, убитый горем мужчина с белоснежными прядями сидел молча, уставившись печальным взглядом на погасший экран телевизора, словно дожидаясь окончания рекламы, а реквизит, чашка с остывшим кофе, уже почти целый час неподвижно стоял у него на коленях.

«Да, даже после двадцати лет службы в бюро легче не становится, твою мать!» — подумал Беррелл.

Глава 13

— Хильди, вот то, о чем я тебе говорила, — сказала Джанет Поулк. — Это средство дала мне знакомая с кафедры антропологии. Запах своеобразный, но обещаю, оно поможет тебе расслабиться.

Кэти поднесла чашку настоя к носу, и сильный аромат, чем-то напоминающий соус кэрри, заставил ее поморщиться.

— Ты просто выпей, девочка моя.

Кэти осторожно отпила глоток. Вкус у настоя оказался восхитительный.

— Спасибо, — сказала она.

— Первая доза бесплатная, — пошутил Дэн Поулк. — Вот как она работает. Сначала посадит тебя на крючок, а потом будет драть втридорога за каждый стакан.

Кэти улыбнулась впервые с тех пор, как рассталась с Сэмом Маркхэмом. Она уже была готова позвонить ему, когда перед домом начали собираться журналисты, но, как обычно, на выручку ей пришла Джанет, которая собрала вещи подруги и отвезла ее к себе домой, в противоположный конец города. Кэти всегда нравилось бывать в гостях у Поулков в Кранстоне, особенно по вечерам. Ей нравилось то, как неяркий свет люстр играл на антикварной мебели, отражался от листьев бесчисленных растений и пестрых обоев. Но больше самого дома, этого района, в котором она выросла, Хильди любила просто проводить время вместе с Поулками. В обществе Джан и Дэна, своих лучших друзей и, если так можно выразиться, приемных родителей, она сразу же успокаивалась, приходила в себя. Дэн был отошедшим от дел агентом по недвижимости — странный выбор для блистательной умницы доктора Поулк, но каким-то образом у них получалось. Прожившие вместе уже почти сорок лет, не имеющие детей, они были одной из самых счастливых семейных пар, какие только знала Кэти. Еще до смерти своей матери она радовалась каждой возможности побыть с ними.

— Рано или поздно тебе все равно придется пообщаться с журналистами, — заметила Джанет, подсаживаясь на диван к мужу. — Ты ведь это понимаешь?

— Да, — подтвердила Кэти.

Джанет забрала Хильди после того, как увидела в новостях сюжет с ней и с Сэмом Маркхэмом. Ей самой довелось вкусить внимание средств массовой информации, когда она отъезжала от дома Кэти. Какой-то стойкий журналист, единственный, оставшийся нести дежурство, после того как в доме погас свет, спросил, кто она такая. «Не ваше дело, черт побери!» — огрызнулась Джанет. Несмотря на всю серьезность ситуации, Дэн Поулк не сдержал смеха, когда вечером по Си-эн-эн показали этот сюжет.

Подобно большинству американцев, в тот вечер Кэти и Поулки не отрывались от экрана телевизора, наблюдая за тем, как журналисты снова и снова пережевывают немногие крохи, освещающие дело Томми Кэмпбелла. Личность второй жертвы была обнародована около восьми часов вечера. Майкл Винек. Мальчишка, пропавший еще в сентябре, который жил в семи кварталах от Поулков и всего в двух от улицы, где выросла Кэти!

В отличие от остальных жителей Род-Айленда Хильди следила за этой историей лишь поверхностно. Прошлой осенью она почти не смотрела телевизор и не читала газет, полностью поглощенная работой над статьей для научного журнала. Затем, после разрыва со Стивом и исчезновения Томми Кэмпбелла, Кэти просто начисто забыла про маленького мальчика, пропавшего в лесу рядом с озером Блекмор-Понд. Именно там ей когда-то запрещала играть мать.

Кэти стало стыдно за то, что она забыла.

Еще больше ее огорчило то, что она не угадала сути сразу же, когда увидела зловещую скульптуру. Неужели фигура на заднем плане показалась ей второстепенной, ее внимание настолько захватил Томми Кэмпбелл, Вакх, звезда выставленного экспоната?

Пока Поулки в оглушенном молчании смотрели выпуск новостей, Кэти сидела в противоположном конце комнаты, уставившись сквозь телевизор. Ее мысли вращались вокруг «Спящих в камне». Она не рассказала Джанет о надписи на основании статуи и о возможной связи этого кошмара с ее книгой, в которой она не только воздавала должное гению Микеланджело, но и критиковала современную культуру, одержимую кумирами, заснувшую на перине посредственности. Не стала ли ее встреча со скульптурой в Уотч-Хилле отражением этой самой тенденции? Неужели ее настолько захватил, очаровал Томми Кэмпбелл, прославленный футболист, знаменитость, которой она восторгалась по воскресеньям? Ведь Хильди даже не подумала о маленьком Майкле Винеке, мальчике, исчезновение которого не получило и десятой доли внимания, уделенного Кэмпбеллу. Ребенок в конечном счете стал лишь фоном для звезды, как в сознании жителей Род-Айленда, так и на картине смерти, где ему была отведена вспомогательная роль.

«Неужели этот психопат, скульптор, создавший своего извращенного „Вакха“, пытается заявить то же самое, что хотела сказать своей книгой я? — размышляла Кэти. — Он считает гений Микеланджело стандартом, по которому следует мерить все остальное, тоже говорит: „Стыдись, мир! Ты принимаешь нечто меньшее, поклоняешься ему!“ Поклонение, — мысленно продолжала Кэти, снова и снова прокручивая в голове это слово. — Когда-то люди поклонялись Вакху, богу вина, праздников и театра, сексуальных излишеств, а сейчас — Томми Кэмпбеллу, божеству бессмысленной игры, пустой славы, теперь к тому же и шумихи в средствах массовой информации».

«Возможно, — прозвучал у нее в голове другой голос, очень похожий на тот, который звучал из уст Сэма Маркхэма. — Но вдруг вы слишком усердно движетесь не в том направлении? Допустим, убийца выбрал свои жертвы не только потому, что они были похожи на фигуры оригинала Микеланджело. Причина еще и в том, что только смерть такой известной личности, как Кэмпбелл, или необъяснимая гибель ребенка могли привлечь то внимание средств массовой информации, какое мы наблюдаем сейчас. Наверное, в наши дни достучаться до общественного сознания можно только таким способом. Вдруг убийца своими эффективными действиями пытается показать нам не только суть наших ценностей, но и те усилия, которые требуются, чтобы нас разбудить».

«Да. Разбудить таким жутким способом, чтобы напомнить о скрытом в нас потенциале».

«Что вы имеете в виду?» — спросил в сознании у Кэти Сэм Маркхэм.

«Смысл фразы „Спящие в камне“, цитаты из Микеланджело, послужившей названием книги».

«Конечно».

— Цитаты, — произнесла Кэти вслух.

— Что ты сказала, Хильди?

— Извини, Джан. Можно я схожу на кухню и позвоню по сотовому?

— Дорогая, у тебя все в порядке? Может быть, выключить телевизор?

— Нет-нет, ничего не надо, — поспешно заверила ее Кэти.

Если бы она знала, что сотрудник ФБР уже прочитал ее книгу и составил свои собственные заключения о мотивах убийцы, то, может быть, и не стала бы ему звонить.

— Я просто вспомнила одну вещь, о которой не рассказала ФБР. Но мне хотелось бы поговорить без посторонних. Ребята, вы ничего не имеете против?

— Конечно, — успокоил ее Дэн Поулк. — Да, кстати, заодно позвони в эскортную службу. Пусть пришлют Хельгу. Высокая, светловолосая, что-то от Халка Хогана[8] — вот о ком я мечтаю сейчас.

Джанет толкнула его локтем в бок, а Кэти направилась на кухню. Порывшись в сумочке, она нашла визитную карточку сотрудника ФБР. Под эмблемой написано: «Самюэль Ч. Маркхэм. Старший специальный агент, отдел психологического анализа».

— Маркхэм, — произнесла вслух Хильди на манер «Бонд, Джеймс Бонд». — Самюэль Ч. Маркхэм. «Ч» означает «Чертовски спокойный».

Кэти улыбнулась, почувствовала, как к щекам прихлынула теплая кровь, и набрала номер.

— Алло, — ответил мужской голос.

— Это вы, Сэм?

— Да.

— Это Кэти Хильдебрант.

— Привет, Кэти. Я собирался сам вам позвонить, узнать, как дела, но потом решил не беспокоить. Денек выдался тот еще. Я так понимаю, журналисты наконец оставили вас в покое?

Кэти показалось, что голос сотрудника ФБР звучит по-другому, натянуто и устало.

— Да, — подтвердила она. — Я переночую в Кранстоне у Джанет Поулк и ее мужа. — Маркхэм ничего не сказал, и у нее возникло подозрение, что это ему уже известно. — В общем, мы смотрели телевизор, и я услышала, что установили личность мальчика, того, который был убит вместе с Томми Кэмпбеллом. Это Майкл Винек.

— Да. Мы с самого начала подозревали это, но сделать официальное заявление стало возможно только после осмотра тела медицинским экспертом и опознанием его матерью мальчика. Все это произошло вскоре после того, как я отвез вас домой.

— Он жил в нашем районе, Сэм, вырос там же, где и я. Я не узнала его, когда была в Уотч-Хилле, поэтому чувствую себя ужасно и звоню вам.

— Что случилось?

— Просто вспомнила, что, когда мы говорили про анонимные записки с цитатами, я забыла упомянуть о том, что само название книги также взято из цитаты Микеланджело.

— «У лучшего художника одна только эта мысль, заключенная в мраморной оболочке, — прочитал вслух Маркхэм. — Лишь рука скульптора способна разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне».

— Да, оно самое, — взволнованно подтвердила Кэти.

— Ваша книга сейчас раскрыта передо мной. Полчаса назад я как раз закончил беглое знакомство с ней. Любопытная вещь.

— Спасибо. — Кэти внезапно смутилась. — В общем, понимаете, Сэм, в академических кругах «Спящих в камне» восприняли неоднозначно, начиная с моей интерпретации этой цитаты. Я хочу сказать, что в традиционном переводе высказывания Микеланджело с итальянского слово «лишь» во второй половине цитаты стояло после «способна». На протяжении многих лет цитата звучала так: «Рука скульптора способна лишь разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне». Не буду утомлять вас подробностями, но я в своих исследованиях установила, что слово «лишь» на самом деле должно стоять в начале предложения. Следовательно, в действительности фраза была такова: «Лишь рука скульптора способна разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне». Видите, как это меняет ее смысл?

— Да, — согласился Маркхэм, но не сразу, вероятно снова обдумав эту фразу. — Ударение полностью меняется. Высшее значение приобретает сам скульптор, становясь чем-то особенным. Лишь он один обладает властью высвобождать, пробуждать фигуры, спящие в мраморе.

— Совершенно верно. Разумеется, Микеланджело метафорически говорит о глыбе мрамора, которой предстоит стать чем-то прекрасным, а также о том, что лишь через глаза настоящего гения можно разглядеть ее потенциал. Но художник также заявляет о чудодейственной, если не божественной связи между собой и своими творениями, ибо именно от Бога он получил не только талант и вдохновение, но и невыносимые муки.

— Продолжайте.

— Классические традиции гуманизма, которыми пропитано творчество Микеланджело, восходящие еще к древним грекам, утверждают, что эстетически мужское тело бесконечно превосходит женское. Общеизвестно, что гомосексуализм являлся неотъемлемой частью древнегреческой культуры, но не тот, каким мы понимаем его сегодня. Даже во времена Микеланджело это явление воспринималось иначе. Разумеется, нельзя забывать, что мы говорим только о мужчинах, поскольку женщины в Древней Греции считались чем-то вроде домашней скотины. Понимаете, мужчинам были открыты практически любые сексуальные наслаждения, но на чистый гомосексуализм древние греки смотрели косо. Не вызывает сомнений тот факт, что они не определяли человека по его половой ориентации, как это делаем сегодня мы. На самом деле половые отношения между двумя мужчинами, из которых один, как правило, был уже зрелого возраста, а другой юношей от тринадцати до девятнадцати лет, не обязательно воспринимались вообще как секс. Это скорее был ритуал посвящения в мужчины. Именно исследуя мужское тело, греки достигали высшей формы красоты, вдохновленной свыше, если хотите, царства, где на них падал свет богов. Изредка отношения между двумя мужчинами перерастали в более глубокое чувство духовной любви. По этой причине в древнегреческой мифологии страсть между двумя мужчинами ценится гораздо выше, чем между мужчиной и женщиной. Подобная тенденция просматривается также и в творчестве Микеланджело. Большая часть его скульптур — мужчины. Женские фигуры встречаются у него крайне редко. На протяжении всей его жизни очевидно проявляется полное незнание анатомии женского тела, в частности неестественная форма груди и крупное, мужское телосложение. Так, например, в одной из самых известных скульптур Микеланджело, «Римской пьете», мы не только видим Мадонну с грудью неестественной формы и непропорционально большим телом по сравнению с фигурой Христа. Все ее тело скрыто складками одежды, как будто скульптор ее спрятал.

— Да, — согласился Маркхэм. — У вас в книге приведены замечательные фотографии.

— Прошу простить, если отклоняюсь в сторону, Сэм, но я хочу сказать, что мужские фигуры в творчестве Микеланджело, в отличие от женских, неизменно выполнены с мельчайшими подробностями, абсолютно достоверно. Это неопровержимо доказывает одержимость скульптора анатомией мужского тела. Через такое безукоризненное исполнение мы видим, что классические традиции Древней Греции проявились не только в окончательном произведении, но и в процессе творчества, ибо только посредством своей работы Микеланджело мог приблизиться к тому, что считал вдохновленной свыше красотой. Для него она была доступна лишь через резец скульптора.

— То есть, если я вас правильно понял, вы хотите сказать, что для Микеланджело имел значение не только законченный продукт, но и процесс резьбы по камню?

— Да. Только представьте себе, какие муки пришлось перенести художнику, рожденному со способностью чувствовать, любить мужское тело, как духовно, так и сексуально. Микеланджело считал эту любовь ниспосланной Богом, волшебным даром, которым награждаются одни лишь скульпторы, способные высвобождать фигуры, спящие в камне. Таким образом, по самой своей природе этот дар предоставлял Микеланджело убежище и служил ему тюрьмой. Это был дар Господа. В то же время Бог запретил ему общаться с этими же телами из плоти и крови, осудил глубокую, духовную любовь, которой Микеланджело так отчаянно добивался от Томмазо Кавальери, наградил его властью творить красоту, но при этом лишил возможности к ней прикасаться.

— Значит, Микеланджело говорит также и о самом себе. Он сам — фигура, плененная в камне, заточенная в мраморной оболочке гомосексуализма. Только через процесс творчества, за неимением лучшего, художник мог воплощать свою любовь к мужчине.

— Да, можно сказать и так.

Маркхэм надолго умолк, и Кэти показалось, что в тишине слышно, как работает его мозг. Ей стало так неуютно, что она рассказала ему про свой сократовский диалог на диване, разумеется опустив то, что именно он играл роль Сократа для ее Горгия.[9]

— Да, — согласился Маркхэм, когда Кэти закончила. — В своей книге вы часто противопоставляете творчество Микеланджело и все итальянское Возрождение современной культуре, в особенности средствам массовой информации. Они подавляют, указывают, что именно является важным, но, самое главное, физически формируют интеллект человека, в буквальном смысле определяют его психологическую способность не только обрабатывать информацию, но и ценить прекрасное. Вы говорите о разрушительном влиянии Интернета, телевидения и кино, о том, как они изменяют мозг человека, фактически настраивая его фокусировать внимание на протяжении все меньших отрезков времени и с пониженной эффективностью, а также принимать стандарты красоты, которые становятся все ниже и ниже. По сути дела, вы говорите, что сегодня качество мрамора, из которого формируемся мы как человеческие существа, стало совершенно убогим по сравнению с метафорическим камнем времен Микеланджело.

— Да, благодарю. Вы очень красиво все изложили.

— Лишь рука скульптора, будь то Микеланджело или тот извращенец-психопат, убивший Кэмпбелла и Винека, может освободить человечество от мраморной тюрьмы, каковой стали средства массовой информации. В нашем сегодняшнем обществе мы все — дети культуры, помешанной на знаменитостях, фигуры, спящие в камне.

— Да, Сэм. Именно это я и хотела сказать.

— Тогда понятно, почему убийца выбрал Кэмпбелла, да и этого мальчика. Или то, почему он изобразил их в виде фигур «Вакха» Микеланджело. Вероятно, вы и сами испытали это чувство, осматривая скульптуру. Вот бог, знаменитость, благодаря не только своим размерам, но и той мифологии, что связана с ним. Он безраздельно подчиняет себе наши мысли.

— Это также объясняет, почему убийца общался со мной посредством цитат, вы не находите? Подобно скульптуре, само средство является частью послания. Да, точно так же, как цитата в начале моей книги была частью моего сообщения. По сути дела, убийца говорил мне: «Я все понимаю».

— Ну а надпись на основании скульптуры можно просто считать благодарностью убийцы.

— Да, пожалуй.

Сэм Маркхэм снова умолк. Хильди только слышала в трубке, как он листает страницы.

— Спасибо за звонок, Кэти, — наконец сказал сотрудник ФБР. — Вы даже представить себе не можете, как помогли нам. В течение ближайших нескольких дней, пока будет производиться вскрытие тел, я буду постоянно разъезжать между Провиденсом и Бостоном. Нам нужно собрать как можно больше вещественных улик, а затем передать все в лабораторию Квантико для последующего анализа. В подобных случаях всегда лучше, чтобы родные как можно быстрее похоронили своих любимых. Я буду на связи, а вы постарайтесь немного отдохнуть, хорошо? Спокойной ночи, Кэти.

— Спокойной ночи, Сэм.

Щелк.

Хильди стояла на кухне, чувствуя себя лучше, чем за весь этот день. Несмотря на тему разговора, она вынуждена была признать, что получила удовольствие, беседуя с сотрудником ФБР.

«Наверное, всему виной настой», — раздался у нее в голове язвительный голос, и Кэти тотчас же приказала ему заткнуться.

Зазвонил домашний телефон, и Хильди услышала, как в гостиной Джанет отвечает Стиву Роджерсу, что Кэти здесь, но не будет с ним говорить.

«Должно быть, подонок увидел меня по телевизору», — подумала она и улыбнулась, потому что в течение последних нескольких месяцев ей много раз приходилось быть свидетелем того, что сейчас происходило в гостиной.

Да, Джанет прекрасно понимала, что какими бы ни были обстоятельства, по которым Кэти искала убежища у нее дома, из всех людей на земле Стив Роджерс был последним, с кем она согласилась бы говорить.

— Повторяю в последний раз, Стивен, — отчетливо произнесла Джанет. — Я не дам вам номер ее телефона. А теперь, до свидания!

Вернувшись в гостиную, Кэти узнала, что агентство «Ассошиэйтед пресс» подтвердило тот факт, что тела Томми Кэмпбелла и Майкла Винека были выкрашены в белый цвет и установлены в позах «Вакха» Микеланджело. Джанет и Дэа это известие потрясло и шокировало, а Хильди втайне испытала облегчение, поскольку не было сказано ни слова про короткое посвящение на основании статуи. Однако позже, когда в выпуске новостей Си-эн-эн показали фотографию Майкла Винека рядом с крупным планом сатира Микеланджело, на нее снова нахлынули жуткие воспоминания прошедшего дня.

Кэти поняла, что, несмотря на настой, увидит в темноте перед собой мраморное лицо Майкла Винека, когда в гостевой спальне Поулков погаснет свет.

Глава 14

Сэм Маркхэм, закрыв в ту ночь глаза, увидел не Майкла Винека и даже не превращенное в Вакха лицо Томми Кэмпбелла. Нет, в темноте номера гостиницы в Провиденсе вместе с ним была только его жена Мишель. Как обычно, она пришла в минуты одиночества. Часть мозаики воспоминаний рассыпалась на отдельные бессвязные элементы, в то время как прочие оставались сегментами общей картины, границ которой Сэму так никогда и не удавалось достичь. Однако сегодня воспоминания о Мишель принесли с собой тупую, но невыносимую тоску, с которой Сэм Маркхэм не расставался ни на минуту, хотя по большей части она скрывалась в самых глубоких катакомбах его отвердевшего сердца.

Минуло уже четырнадцать лет с того дня, как его жена погибла от рук серийного насильника по имени Элмер Стоукс. Этот певец, чарующий публику своей показной грубостью, в то лето выступал с гастролями в концертном зале в Мистике, штат Коннектикут, и увидел на берегу хорошенькую двадцатишестилетнюю ученую дамочку, которая вместе с коллегами брала образцы воды. Впоследствии Стоукс рассказал полиции, что проследил за этой сучкой и ее друзьями до университета и остался ждать в своей машине. Когда она наконец появилась, было уже темно. По словам Стоукса, первоначально он намеревался лишь посмотреть на нее, получить впечатление. Но когда он увидел, как очаровательная Мишель Маркхэм вышла из здания университета одна, его охватило неукротимое желание овладеть ею.

В своем признании Стоукс заявил, что натянул на лицо лыжную шапку и направил на сучку пистолет. Когда он приказал Мишель сесть на заднее сиденье ее машины, та закричала, и он попытался заставить ее замолчать. Мишель Маркхэм отчаянно сопротивлялась, лягнула Элмера в пах и яростно укусила за руку. Ей удалось сорвать с него шапочку, и Стоукс сказал, что тут его охватила паника. Он дважды выстрелил Мишель в голову и бежал с места преступления на своей старенькой «тойоте» 1985 года выпуска. Через пару дней коллега-музыкант увидел у него на руке следы от укуса и заявил в полицию. Вначале Элмер решительно отрицал свою причастность к убийству, которое до основания потрясло маленький сонный Мистик. Однако, когда полиция обнаружила в багажнике машины Стоукса пистолет, любвеобильный певец, кумир подростков, во всем сознался. Впоследствии правоохранительным органам удалось привязать Элмера еще к девяти изнасилованиям, произошедшим на протяжении десяти лет в четырех штатах.

Но убийство Мишель Маркхэм стало для него первым и единственным.

Тело своей жены, лежащее рядом с машиной на стоянке перед университетом, обнаружил сам Сэм Маркхэм, отправившийся искать ее, когда она в тот вечер не вернулась домой. Супружеской паре оставалось меньше недели до второй годовщины свадьбы, и Сэм по такому случаю отложил из своей скудной зарплаты учителя английского языка деньги, чтобы подарить Мишель выходные в Белых горах в штате Нью-Гемпшир. Их знакомство до свадьбы было недолгим. За шестимесячным вихрем страсти последовали два самых счастливых года в жизни Сэма. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Маркхэм, сидя на асфальте в луже крови, положил на колени голову жены и почувствовал, как весь его мир провалился в бездну скорби.

По законам штата Коннектикут Элмер Стоукс за убийство и попытку изнасилования был приговорен к смертной казни. Однако для Сэма Маркхэма это явилось слабым утешением. Он сидел, бесчувственный к происходящему вокруг, а его родители и родные Мишель плакали от радости, слушая, как судья зачитывает приговор. Много лет спустя, когда горечь утраты несколько утихла, Маркхэм, оглядываясь назад, на процесс над Элмером Стоуксом, неизменно вспоминал пустой мультфильм под названием «Черная дыра», который смотрел в детстве. Главные герои, находящиеся на особом космическом корабле, способном противостоять гравитационным силам объекта, давшего мультфильму название, попадают в искривленное пространство и после многих приключений вырываются из черной дыры уже с противоположной стороны, как потом выясняется, в другом измерении.

То же самое было и с Маркхэмом, ибо черная дыра, которой стал первый год после убийства его жены, сжала время в нечеткое, расплывчатое пятно. Он чувствовал себя небритым космическим кораблем, бесцельно слоняющимся по той самой комнате, которая когда-то была его в доме родителей. В отличие от героев мультфильма Маркхэм мало что помнил о черной дыре своего траура, но вырвался он из нее с противоположной стороны с твердым решением пойти работать в Федеральное бюро расследований.

Да, в жизни Сэма началось новое измерение.

С вновь обретенной целью в жизни, физически здоровый, умный, Маркхэм быстро стал в академии ФБР в Квантико лучшим на курсе. После окончания учебы он несколько лет работал в различных региональных управлениях бюро, затем, будучи специальным агентом в Тампе, в одиночку поймал Джексона Бриггса, преступника, которого пресса окрестила Сарасотским душегубом. Этот жестокий серийный убийца на протяжении почти двух лет терроризировал Сарасоту, городок во Флориде, куда переезжают жить вышедшие на пенсию старики. Когда Маркхэм вышел на след Бриггса, у того на счету уже было семь жертв. Своей блестящей работой он не только заслужил личную благодарность от самого директора ФБР. Его перевели старшим специальным агентом в отдел психологического анализа в расположенный в Квантико Национальный центр изучения преступлений, связанных с насилием.

Однако весь этот путь Сэм проделал в полном одиночестве. Одни считали его просто человеком замкнутым, другие — нелюдимым и заносчивым, но на самом деле вся его жизнь заключалась в работе. В отличие от окружающих Маркхэм остро чувствовал собственную душу, понимал, что через работу сближается с женой, подобно герою фильма, выполняет миссию, мстя за ее смерть тем, что избавлял других от сердечной боли, которой терзался сам. Именно по этой причине Сэм, словно со стороны, наблюдал за своей работой в ФБР, испытывал те же отрешенность и скуку, с какими в детстве смотрел «Черную дыру». Под всем этим оставалось гложущее ощущение бесполезности, цинизм и сознание того, что в конечном счете фильм все равно не оправдает ожиданий. Да, в глубине души Сэм Маркхэм как никто другой сознавал, что, скольких бы серийных убийц он ни поймал, ему все равно никогда не удастся обрести душевный покой до тех пор, пока он не воссоединится со своей женой в другой жизни.

Теперь, несмотря на то что с момента убийства жены прошло уже почти пятнадцать лет, Маркхэм лежал в темноте гостиничного номера и удивлялся тому, что сегодня к элементам мозаики, представлявшим воспоминания о жене, наполненные виной, примешивались другие образы, которые застали его врасплох.

Конечно, в последние годы у него были другие женщины, но Маркхэм никогда не допускал особой близости, не предавал память о Мишель, живущую в сердце. Однако сейчас он чувствовал, что его отношения с профессором искусствоведения Браунского университета были какими-то другими, в потаенных глубинах души помимо скорби зашевелилось такое, что Маркхэм не до конца понимал, но в то же время как беспристрастный кинозритель знал слишком хорошо. Глядя на фотографию Кэти Хильдебрант, помещенную на обложке «Спящих в камне», Сэм ловил себя на том, что тоскует сердцем не только по своей жене, но и по другой женщине. Поэтому сотрудник ФБР сглотнул слезы вины, когда профессор искусствоведения ему позвонила. Еще одна деталь, которая добавилась к тому банальному фильму, каким стала его жизнь.

Однако, когда Маркхэм закончил разговор с Кэти, его рассудок уже напряженно работал. Беседа с этой женщиной не только успокоила Сэма, но и доставила ему истинное наслаждение. Она подтвердила предположение, сделанное после прочтения «Спящих в камне», относительно того, что убийца Томми Кэмпбелла и Майкла Винека посылал какое-то сообщение, бывшее частью общего замысла, подразумевающего обращение к широкой общественности. Но вместо того чтобы снова рыться в книге доктора Хильдебрант, оценивать достоинства ее теорий и гадать, что это может быть за идея, Маркхэм, закрыв сотовый телефон, не мог оторвать взгляд от обложки, точнее, от крупного плана головы Давида Микеланджело, его проницательных, аккуратно высеченных глаз. Больше того, почти десять минут Сэм был настолько зачарован этим образом, что, когда телефон новым звонком вывел его из оцепенения, ему потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, где он находится.

— Да.

— Видели новости?

Это был Билл Беррелл.

— Нет, последние два часа телевизор не смотрел. Я читал книгу доктора Хильдебрант.

— Проклятые журналисты, — проворчал Беррелл. — Уже прозвали этого сукина сына Микеланджело-убийцей. Хуже фотографий этой скульптуры, которые теперь показывают по всем каналам, только то, что каким-то образом стало известно о Хильдебрант и ее причастности к расследованию. Как вы думаете, проболтался кто-то из наших людей?

— Такое возможно. Но я нисколько не удивлюсь, если окажется, что убийца сам предупредил прессу.

— Почему вы так думаете?

— Очевидно, что он жаждет внимания, посылает сообщение и хочет, чтобы широкая общественность поняла его с помощью увеличительного стекла, то бишь книги Хильдебрант. Можно сказать, преступник буквально собирается представить «Спящих в камне» как некое руководство пользователя по осмыслению своего творения. Он предпринял огромные усилия, добиваясь своей цели, Билл: убийство такой звезды, как Кэмпбелл, создание копии «Вакха» с точностью до мельчайших подробностей, риск быть обнаруженным при установке скульптуры в саду Доддов. Следовательно, на мой взгляд, убийца постарается сделать все для того, чтобы общественность правильно истолковала его труды.

— Хорошо, но что это дает мне?

— Половина — прописные истины из учебника, но вторая не похожа ни на что из всего того, с чем мы встречались до сих пор. Начнем с того, что лежит на поверхности. Убийца — человек в высшей степени организованный, умный и образованный. Помимо того, что будет установлено при вскрытии, единственной уликой, которую к настоящему моменту оставил убийца, являются отпечатки ног. Однако он предусмотрел возможность анализа микрочастиц подошв и надел на обувь пакеты. Все же, если только убийца умышленно не надел ботинки большего размера, по следам можно судить, что его рост превышает шесть футов на три — шесть дюймов. Скорее всего, мы имеем дело с белым мужчиной, вероятно, лет тридцати с небольшим, конечно же, одиноким. Для того чтобы выполнить такую работу, ему потребовалось много времени, а также просторное помещение, где он мог бы заниматься всем этим, вероятно, подвал или гараж. Еще ему нужен был грузовик или микроавтобус, чтобы перевезти свое творение. Однако на этом стереотипы заканчиваются.

— Продолжайте.

— Тот факт, что убийца перенес скульптуру в одиночку, говорит о том, что он обладает невероятной физической силой. Можно предположить, что его работа связана с ручным трудом или же он усиленно занимается в тренажерном зале. Я склонен ко второму, не только потому, что убийца очень умен и, по-видимому, образован, но и вследствие его сопоставления себя с Микеланджело в смысле как гомосексуализма, так и гениальности скульптора, что, возможно, указывает на его стремление к эстетическому совершенству собственного тела.

— Значит, теперь вы уже считаете этого типа гомосексуалистом?

— Стопроцентной уверенности у меня нет, Билл. Но после моих бесед с доктором Хильдебрант и беглого ознакомления с ее книгой нутро подсказывает мне, что это так.

— Для меня этого уже достаточно. Что насчет мотива?

— Если не брать в расчет какую-то связь между Кэмпбеллом и Винеком, которая пока что нам неизвестна, мы снова имеем дело с ситуацией, когда преступник не попадает ни в одну из обычных категорий. Помимо того, что обе жертвы мужского пола — хотя тут, наверное, можно заявить, будто этого требовал от него «Вакх» Микеланджело, — убийца выбрал Кэмпбелла и Винека просто потому, что они обладали внешним сходством с оригиналом.

— Но это не все, да?

— В первую очередь нужно понять смысл сообщения, оставленного убийцей. Начнем с того, зачем он предпринял столько трудов, чтобы убить именно Томми Кэмпбелла и Майкла Винека? Почему объединил тела футболиста и мальчика, после чего выставил своего «Вакха» в саду состоятельного банкира из Уотч-Хилла — очевидная историческая аллюзия на то, где был размещен оригинал?

— Каков же смысл этого сообщения?

Маркхэм вкратце пересказал Берреллу свой разговор с Кэти, после чего изложил их версии относительно мотивов убийцы, то послание, которое Микеланджело-убийца почерпнул в книге Кэти: «Лишь рука скульптора способна… освобождать фигуры, спящие в камне».

— Значит, вы полагаете, что мы имеем дело с убийцей-мечтателем? — спросил Беррелл. — Он тешит себя иллюзиями? Нашел в книге Хильдебрант глубокий смысл, толкнувший его делать скульптуры из людей?

— Нет, Билл, так далеко я не пошел бы. Иллюзиями наш скульптор не страдает. Слишком большая целеустремленность, чересчур сильная выдержка. Нет, я поместил бы его где-нибудь между мечтателем и мессией. На мой взгляд, «Спящие в камне» помогли четко оформиться потребности убивать, существовавшей еще до того. Книга дала ему цель в жизни, не только в смысле того, чтобы разбудить нас, как я вам уже объяснял, но и в свете попытки воспроизвести исторический контекст размещения оригинала, стать проводником идей нового Возрождения. Быть может, убийца пытается шокирующим ударом перевести нашу культуру на следующую ступень эволюции, вернувшись к тому, что он считает высшей точкой развития человечества. Вероятно, он хочет напомнить нам о тех стандартах прекрасного, которые были утрачены или, на его взгляд, затуманены поклонением дутым знаменитостям, навязанным средствами массовой информации.

— Вы не считаете воплощение сексуальных устремлений существенным фактором? — Беррелл явно расстроился. — Даже несмотря на то, что обе жертвы мужского пола, а убийца, по вашим же собственным словам, гомосексуалист?

По голосу Беррелла Маркхэм понял, что тот не хотел задерживаться на его гипотезе. Похоже, глава бостонского управления просто не понял всю эту интеллектуальную чушь, теории Маркхэма относительно мотивов Микеланджело-убийцы остались для него темным лесом.

— Должен сказать, Билл, что я в каком-то смысле надеюсь на присутствие в этих убийствах некой сексуальной составляющей. На самом деле раскрыть преступление было бы гораздо проще, если бы мы имели дело с почти интуитивным мотивом, а не с этими возвышенными интеллектуальными бреднями. Да, на мой взгляд, убийца получает определенное психологическое удовлетворение от своей работы, однако пока что характер его поведения указывает на что-то еще, куда более высокое, чем личные, собственные интересы. Нам пока что еще не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Допустим, как я уже говорил, убийца действительно пытался таким извращенным способом подражать Микеланджело. В этом случае он мог испытывать сексуальное влечение к своим жертвам, но для него было бы неприемлемым воплощать его в половой акт. Конечно, я могу ошибаться. Пока не будут готовы результаты вскрытия, нельзя утверждать наверняка, что жертвы не подвергались сексуальному насилию. Да мы вообще еще не знаем, как именно были убиты Кэмпбелл и Винек. Кстати, надо учесть, какое количество химических реактивов и консервантов использовал убийца для достижения своих целей. Возможно, мы так никогда и не узнаем, что этот тип делал со своими жертвами, если Кэмпбелл и Винек действительно были первыми.

— Вы полагаете, он уже убивал до этого?

— Быть может, не человека. Я готов поспорить на что угодно, что первым был козел, тот, от которого взяты ноги. Мне также очень хочется поверить в то, что на счету убийцы еще парочка кошек и собак. Билл, он знал, что делает, выбрал Кэмпбелла и Винека не только потому, что они идеально соответствовали его представлению о «Вакхе». Преступник был готов к охоте на них. Не думаю, что убийца потратил бы столько времени и сил, добывая материал, если бы не был абсолютно убежден, хотя бы в теории, в том, что его замысел удастся. Вспомните, Микеланджело сначала несколько лет вырезал барельефы и небольшие скульптуры, прежде чем перешел к статуям в человеческий рост.

— Так что же вы хотите сказать, Сэм? Вы полагаете, что этот псих снова собирается убивать? Считаете, для послания, как вы это назвали, ему недостаточно Кэмпбелла и мальчишки?

— Очень надеюсь, Билл, что этого не будет, — ответил Маркхэм, листая книгу. — Я считаю, что извращенное представление о смысле жизни, толкнувшее его убить Кэмпбелла и Винека, также многократно увеличит у него в сознании культурную значимость собственного творения, убедит в том, что он добился своей цели. Тогда убийца решит, что сделал уже достаточно. Но я скажу вам вот что. Если этот человек действительно настроен убивать и дальше, то свои жертвы он будет подбирать по канонам скульптур Микеланджело. Я могу и ошибаться, но высока вероятность того, что эти бедняги окажутся мужчинами. Мне просто очень хочется надеяться, что мы схватим его до того, как он начнет свою новую скульптуру.

Беррелл долго молчал, потом заговорил:

— Я как раз сейчас возвращаюсь в Бостон, но завтра буду в Провиденсе. Наша команда проводит вскрытие вместе с судмедэкспертами полиции штата, так что в ближайшие пару дней мы получим новые доказательства.

— Отлично.

— Я так полагаю, в Вашингтоне уже пересмотрели ваше задание. Вы на какое-то время присоединитесь к бостонскому управлению?

— Вам же известно, как ведутся подобные дела. Если Алан Гейтс решит, что я смогу эффективнее помогать расследованию, находясь в Квантико, то мне придется вернуться туда. Так что все будет зависеть от конкретных обстоятельств.

— Тогда, между нами, вы ничего не будете иметь против, если я лично попрошу Гейтса направить вас в бостонское управление, прикомандировать к нашему резиденту в Провиденсе, временно, разумеется?

— Да, я предпочел бы находиться на месте. У меня так лучше получается.

— Вот и хорошо. Вы нам сейчас очень нужны.

— Договорились.

— Спасибо, Сэм.

— Все в порядке.

Беррелл окончил разговор, но Маркхэм не стал закрывать сотовый. Его взгляд снова оказался прикован к «Спящим в камне» Кэтрин Хильдебрант, но только теперь Сэм смотрел не в целеустремленные глаза Давида. Разговаривая с главой Бостонского управления ФБР, Маркхэм целенаправленно раскрыл книгу на фотографии второй значительной скульптуры Микеланджело.

На коленях у Маркхэма лежала «Римская пьета».

Глава 15

Вытянувшись на диване, обнаженный Скульптор посмаковал на языке последние капельки «Брунелло». Мягкое, насыщенное солнцем тепло винограда санджовезо прекрасно гармонировало с догорающими в камине углями. Было уже поздно, и Скульптора клонило в сон. Он находился в таком расслабленном состоянии, что ему казалось, будто он плавает. Негромкая классическая музыка обволакивала его подобно насыщенной благоухающими солями ванне. В этот вечер Скульптор позволил себе праздничный ужин из ягнятины с рисом — приятная перемена после белковых коктейлей и пищевых добавок, составляющих основную часть его рациона. Да, он заслужил этот пир: жирная ягнятина, сладкое вино, богатый углеводородами рис. Но это означало, что завтра ему придется заниматься в подвале вдвойне усердно, навесив два дополнительных блина по десять фунтов на штангу, которой он качал пресс, ибо по понедельникам Скульптор разрабатывал грудь, спину и плечи.

Когда в камине погасли последние огоньки, а чертежи «Вакха» давно уже превратились в пепел, Скульптор тяжело вздохнул при мысли, что ему нужно вставать. Старинные часы с маятником в углу прозвонили очередное предупреждение — половина двенадцатого, но Скульптору хотелось остаться на диване навсегда или хотя бы еще немного насладиться мгновениями торжества.

Да, это был восхитительный вечер. Покормив отца ужином и уложив его в постель, Скульптор целый час провел в библиотеке, пока жарилась ягнятина, а на плите бурлил рис. Он сидел обнаженный в большом кожаном кресле, положив ноги на письменный стол, потягивая вино и закусывая итальянским сыром. Через его руки прошли разные книги, в основном старинные тома на итальянском языке, в которых любимые страницы давно уже обтрепались по краям: Бокаччо, Данте, Макиавелли. Скульптор читал медленно, иногда по два раза, наслаждаясь языком, время от времени отпивая глоток вина или кусая кусочек сыра, затем переходил к следующей книге под классическую серенаду Томазо Альбиони. Он очень любил этот старый ритуал, однако в последнее время ему пришлось отказаться от него из-за напряженной работы в бывшей конюшне, и в некоторых местах на полу выстроились стопки книг высотой в рост Скульптора.

Только после восьми часов вечера он наконец устроился в гостиной с ягнятиной и «Брунелло». В камине заревел огонь, буквально умоляя преподнести ему «Вакха». Скульптор швырнул в пламя скрученные в трубку чертежи без особой церемонии, ибо его мысли уже были заняты следующей скульптурой. Затем он три часа просидел в одиночестве, расправляясь с ягнятиной, потягивая вино, а приятные мелодии звучали аккомпанементом его мыслям. Скульптор пытался представить себе, что происходит сейчас, когда мир увидел его «Вакха», и случится в будущем, когда будет готово следующее творение.

«Скоро, — думал он. — Даже очень».

Покончив с ужином, вымыв посуду и убрав в гостиной, Скульптор вышел на улицу. Не обращая внимания на мурашки, высыпавшие по всему телу на прохладном ночном апрельском воздухе, он зашлепал босиком по вымощенной плитами дорожке к конюшне. Скульптор не был там с тех пор, как позвонил на телевидение, после чего пообщался со своим «Вакхом», лежа на прозекторском столе. Ему хотелось как можно дольше оттянуть знакомство с результатами своего творчества. Он выжидал тот момент, когда известие о его экспонате заполнит все выпуски новостей. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Скульптор чувствовал, как с каждым шагом в восторженном возбуждении все чаще и чаще бьется его сердце.

Войдя в конюшню, он сразу же направился к компьютерам. Пока те загружались, Скульптор включил телевизор. На «Фокс ньюс» какая-то блондинка, стоя перед поместьем Доддов, распространялась в прямом эфире о возможных мотивах убийств и причастности к ним Эрла Додда. Да, Скульптор ожидал чего-то подобного.

«Пройдет какое-то время, прежде чем эта теория отправится на покой», — подумал он.

Но когда на экране появилась фотография «Вакха» Микеланджело, сердце Скульптора едва не выскочило из груди от радости. Поэтому, вместо того чтобы залезать в Интернет, он стал ждать, ловя в пустых разглагольствованиях то единственное слово, которое могло подтвердить его триумф и дать ему разрешение завтра утром приниматься за следующую работу. Наконец, минут через десять, это слово, точнее фамилия, сорвалось с уст блондинки подобно небесному ангелу.

Хильдебрант.

Да, блондинка говорила, что ФБР пригласило в качестве консультанта доктора искусствоведения Браунского университета по имени Кэтрин Хильдебрант, эксперта в области творчества Микеланджело. Каналу пока что не удалось связаться с доктором Хильдебрант и услышать ее комментарии, но блондинка объяснила, что профессор написала монографию о Микеланджело, самую известную после книги «Муки и радости» Ирвинга Стоуна. Она также сказала, что в определенных академических кругах «Спящие в камне» были встречены неоднозначно, но книгу можно порекомендовать всем, кто интересуется творчеством великого художника и значением его работ в наше время.

«Это слишком хорошо, чтобы быть правдой», — подумал Скульптор.

Он с самого начала понимал, что карту Хильдебрант нужно будет разыграть осторожно. Средства массовой информации должны были узнать о ее причастности к расследованию, что, в свою очередь, привлекло бы внимание к книге. Но Скульптор также отдавал себе отчет в том, что его план может возыметь обратный эффект, если станет известно о том, что именно «Спящие в камне» вдохновили его на создание «Вакха». Да, он хотел поблагодарить доктора Хильди за помощь, публично заявить о ее книге, но знал, что к «Спящим в камне» нельзя привлекать слишком большое внимание. Если в общественном сознании книга окажется неразрывно связана с убийствами, как на протяжении многих лет «Белый альбом» группы «Beatles» ассоциировался с извращенными устремлениями Чарльза Мэнсона,[10] то прямота, прозрачность его послания будут утрачены.

Кроме того, подвергнувшись яростной бомбардировке со стороны средств массовой информации, робкая доктор Хильди, смущенная таким вниманием к себе, скорее всего, предпочтет уйти в тень. А было бы лучше, если бы она оставалась в центре внимания? Какой эффект вызвал бы рассказ с экрана телевизора привлекательной женщины, профессора искусствоведения, о Микеланджело и, может быть, о своей книге? Вот чем объяснялся песок, скрывший надпись на основании «Вакха». Скульптор рассчитывал на то, что эта маленькая деталь будет обнаружена не местной полицией, а криминалистами бюро, и ее удастся скрыть от широкой публики на какое-то время, по крайней мере до того, как окрепнет интерес к «Спящим в камне» и, как следствие, к самому Микеланджело.

Кроме того, по большому счету не имело значения, почувствует ли общество, не говоря о том, чтобы понять во всей глубине, связь его гениального творения с книгой доктора Хильди. Нет, первостепенную важность имел интерес обывателей к убийствам. Только через него можно будет привлечь широкую публику к творчеству Микеланджело. Лишь тогда Скульптор сможет начать — так, что никто не будет даже подозревать об этом, — отсекать мрамор неведения и фальшивых ценностей, ставших тюрьмой для человечества.

Да, лишь рука Скульптора сможет освободить людей от сна в камне.

Он дважды щелкнул «мышкой» по значку поисковой системы Интернета. Как и ожидалось, главной новостью стало убийство Томми Кэмпбелла и Майкла Винека. Просто замечательно, но Скульптор решил отложить это на потом. Быть может, он прочитает сообщения завтра, после того как в шесть утра позанимается в тренажерном зале, прежде чем приступить к подготовке следующего проекта. Нет, то, что интересовало Скульптора в данный момент, находилось в правом нижнем углу экрана, в рамке, озаглавленной: «Сегодня чаще всего ищут».

Под номером 2 значился Томми Кэмпбелл.

Под номером 1 был Микеланджело.

Скульптор улыбнулся.

Вот оно, началось!