Сладкая для Палача

Глава 7

Почти трое суток я пытался свести концы с концами и понять, что происходит в жизни Лилу.

И теперь понимал настолько отчетливо, что становилось даже не по себе.

Девушка не просто работала здесь.

Она жила.

На постоянной основе.

В этой самой комнатушке, где была больничная прачечная и всё еще стояли пять старинных больших промышленных стиральных машин, которые, очевидно, работали каждый день.

И не менее старинная одинокая больничная кровать.

Мне хватило минуты, чтобы понять всё это, когда я вошел и ощутил аромат тела Лилу, который стойко витал здесь, несмотря на прохладу и запах стирального порошка.

Чтобы понять, что девушка пыталась обустроить свой скромный быт в этом месте, совершенно не пригодном для жилья.

Стекло в двери было заклеено обычным малярным скотчем.

А вместо замка, которого почему-то не было, стояла обычная металлическая защелка.

Думаю, ее прикручивала сама Лилу.

Как и несколько крючков на стене за дверью, где висели ее куртка и пара спортивных кофт.

За стиральными машинами была спрятана ее малочисленная одежда, которая умещалась в одном пакете.

А одна из самых маленьких машин была приспособлена под своеобразную прикроватную тумбочку. Здесь лежали расческа и некоторые личные вещи вроде зубной щетки.

Пока для меня оставалось неясным только одно.

То, что задевало за живое и заставляло где-то внутри сжиматься от ярости и волнения: где были ее родители и, как черт, побери они допустили, чтобы их ребенок попал в такую ситуацию?

Но даже здесь было весьма очевидно, что всё не так просто.

И уж точно совсем не радостно.

Разве родители по своей воле оставили бы дочь?

Нормальные родители — определенно, нет.

Поэтому они либо были далеки от понятий о нормальности и своем родительском долге.

Либо родителей не было в живых.

Второй вопрос, который мучил меня, был насчет денег и этой не самой приятной ситуации с краденым телефоном.

За каким чертом Лилу ввязалась в эту весьма сомнительную авантюру, прекрасно понимая, чем всё это может грозить?

Глупой девушка совсем не была.

Еще когда следил за ней в тот первый день, я отчетливо понял, что ей самой страшно от происходящего.

Страшно и мерзко.

Она словно заставляла себя делать то, что было не по душе.

И даже когда деньги оказались у нее, Лилу не кинулась бездумно тратить их.

Она в принципе так ничего и не купила просто потому, что не выходила с того дня из больницы.

Ответ на этот вопрос нашелся неожиданно, стоило мне только войти в игральную комнату и столовую, где нас ждали дети.

И он ранил так, что в какой-то момент мне показалось, что я забыл, как нужно дышать.

Здесь был брат Лилу.

Лео.

Мальчик на вид лет восьми в вязаной шапке с гривой льва.

Изнеможенный, но отважный в том, что, несмотря на свой страшный недуг и почти полное бессилие, он всегда кидался помогать младшим товарищам по этой жуткой беде.

Без волос, ресниц и бровей.

С бледной, желтоватой от боли и тошноты кожей.

Но с добрым прямым взглядом, где было столько печали и мудрости, сколько порой было не увидеть во взгляде взрослых людей.

Лилу собирала деньги для него.

Ради спасения своего брата.

И это осознание пробрало меня до самого нутра.

Так глубоко, что я не ожидал сам.

Когда по время праздника один из детей обнял Лилу и прошептал ей доверчиво: «Я всегда знал, что ты настоящая феечка, а крылышки прячешь в стиральной машине, чтобы мы не видели!» — я поверил в это тоже.

Искренность и отвага этой девушки завораживали мою звериную душу, которая захлебывалась ее искренностью и чистотой помыслов.

В людях это встречалось настолько редко, что я успел позабыть, какой волшебный и пьянящий аромат у искренности и верности.

У честности и доброты, которая не требует ничего взамен.

У настоящей любви, настолько огромной и нерушимой, что ради нее Лилу пошла на то, чего сама боялась.

Дети оставались детьми, несмотря на страшный диагноз и собственную боль.

Они искренне радовались каждому даже самому маленькому подарку и смеялись, когда медсестры принимались по очереди кружить их. Или вертеть на инвалидных колясках, кого нельзя было поднимать.

Уже после поздравлений и игр, когда детям пора было отправляться на обязательные процедуры, я снова переоделся в привычную одежду в комнатушке Лилу и крепко-крепко обнял ее, понимая отчетливо и глубоко, что отпустить я ее уже не смогу.— Ты прирожденный Санта, Марсик, — улыбнулась она мне широко, а я не знал, что могу ответить.

Чувствовал только, что сердце разрывается от всего происходящего, а голова гудит от мыслей.

Я должен был успеть сделать кое-что еще.

Но для этого нужно было уйти и встретиться с братьями.

Такими же Палачами, как я.

Чтобы они наказали меня.

Выслушали.

И подсказали, как поступить дальше, чтобы никого не поставить под удар.

— Мне пора идти, Лилу.

— Брат ждет, я помню.

Девушка хоть и улыбнулась, но я до дрожи почувствовал, что и она не хочет отпускать меня.

Не хочет убирать свои хрупкие руки от меня и оставаться один на один с жестоким миром, где она осталась бороться против всего совсем одна.

Хотя нет.

Теперь у нее был я.

А я мог расколотить мир на части, если только это будет нужно.

Ей нельзя было узнать мою сущность, мою силу и способности, а иначе быть беде…

— А еще я обещал тебе селфи из кровати, — подмигнул я Лилу, на что она хохотнула и легко прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать широкую восторженную улыбку, а я не удержался и склонился, чтобы поцеловать ее.

— Звучит заманчиво, Марсик.

— Надеюсь, тебе понравится, конфетка.

Пора было уходить, потому что в моих мыслях пронеслось то, что отразилось волной возбуждения сразу же.

А это грозило тем, что в этот раз сдержаться я не смогу и точно сделаю ее своей. Что могло быть большой проблемой не только в плане нарушения моих законов, но и физически для нее.

— Напишу, как только доберусь до брата.

— А потом каждые два часа?

— Да, каждые два часа, даже ночью.

Лилу рассмеялась, а я залюбовался ее красивым личиком и блеском больших глаз, в которых я видел ребенка. Чудесного, веселого и озорного.

Того, кого она потеряла в себе слишком рано.

Я выталкивал себя из отделения насильно.

Буквально пролетел вперед, заставляя себя двигаться так, чтобы быть похожим на человека и не переходить на скорость и резкость хищника, который внутри меня никогда не дремал и всё держал под контролем звериного острого чутья.

Спустившись на этаж ниже, я остро продолжать ощущать Лилу.

Меня манило обратно.

Влекло.

Тащило.

Буквально выворачивало внутренности от того, как хотелось снова оказаться рядом с ней, чтобы быть уверенным в том, что с ней ничего не случится за время моего отсутствия рядом.

Уже почти у выхода я увидел пожилую уборщицу, которая с трудом пыталась спустить приспособление для мытья пола с лестницы вниз.

Я сделал это без труда и протянул ей руку, чтобы помочь спуститься тоже, на что женщина сначала удивленно посмотрела на меня, а потом вдруг широко и тепло улыбнулась, словно узнала меня.

— А ты и правда Санта, — проговорила она, приняв мою помощь с благодарностью, и легко похлопала по руке. — Видела, какой праздник ты с нашей Лилу устроил детям. Давно у нас такого не было.

Я улыбнулся в ответ, кивая на аппарат, который для женщины был просто неподъемным:

— Хотите, помогу носить его и дальше?

— Будешь ходить за мной всю смену до следующего утра? — рассмеялась она, а я кивнул серьезно и собранно:

— Без проблем.

— Сумасшедший, — только покачала головой женщина, но ее глаза изменились и стали теплыми и лучистыми. — Теперь я понимаю, почему Лилу смотрит на тебя, как на бога. Ты и правда удивительный.

— Это только кажется. Я совсем не святой.

— Так и мы не святые. Потому и живем на земле, сынок.

Кажется, женщина работала здесь давно, и я не смог удержаться, чтобы не узнать немного о своей отважной девочке, рядом с которой я оставил свое сердце, уходя сейчас.

— Давно Лилу здесь живет?

Женщина тяжело вздохнула и вдруг опустилась прямо на ступени, а я сделал это вслед за ней, присев рядом.

— Почти год. С тех пор, как ее мама умерла. Она ведь здесь работала медсестрой, в том самом отделении. Пришла к нам пять лет назад вместе с сыном, у которого диагностировали рак. Работала и присматривала за ним. Операцию сделали, боролись за его жизнь и отвоевали! Лилу тогда совсем девчонкой была. Прибегала сразу после школы, делала здесь уроки, играла с детьми, помогала медсестричкам. Мы все ее очень полюбили. Смерть матери для любого ребенка удар и невосполнимая потеря. Они ведь сиротами остались, — женщина тяжело выдохнула и покачала головой, потому что ее сердце защемило от тоски и переживания. — Во время похорон Лео стало плохо, он потерял сознание. А когда его привезли к нам, то оказалось, что болезнь снова дала о себе знать. И стало хуже, чем даже было до этого… Мальчик на волосок от смерти. А Лилу бьется, насколько может, за его спасение. Но что она может сделать одна-одинешенька?..

Во рту стало горько от услышанного, даже если я предполагал узнать нечто подобное.

— А отец? — тихо выдохнул я.

Женщина могла не отвечать.

В ее душе тут же поднялась такая ярость и омерзение, что она в буквальном смысле просто изменилась в лице.

— Да какой там отец, прости господи! — шикнула она. — Лучше бы его совсем не было!

— Он жив?

— Да, к сожалению! Сидит в тюрьме за убийство! Надеюсь, там его дни и закончатся! — неожиданно смутившись от того, что выпалила это всё, женщина немного поутихла и сдержанно вздохнула: — Он никогда не был хорошим человеком, но, видимо, любовь и правда зла. Не знаю, какие силы заставили покойную мать Лилу полюбить этого… человека. И родить ему детей. Он наркоманом был. Ничего хорошего дети от него никогда не видели. А когда Бэлла поняла, что семья ему не нужна, то пыталась развестись и уйти, но он сам ее стал преследовать. Отбирал деньги. Угрожал, что детей поколотит, если она не будет отдавать ему те гроши, что здесь зарабатывала. Какой из него отец… У них и угла-то своего не было, снимали даже не квартиру, а комнатушку, где жили втроем. После смерти Бэллы хозяин решил, что дети ему мешают, и просто выкинул их вещи на улицу, а сам нашел новых квартирантов.

Я слушал молча, но в душе поднималась такая буря, что спроси у меня добрая разговорчивая женщина что-нибудь, я бы не смог ответить человеческими словами.

Зарычал бы, как зверь.

Тот зверь, который выл во мне и бесновался от того, что пришлось перенести этой отважной девушке за свою короткую и такую страшную жизнь!

Святые боги! За что это всё случилось с ней?

Словно кто-то наверху решил проверить, сколько она сможет выдержать!

Но теперь всё будет иначе.

Потому что теперь рядом был я — тот, кто сильнее любого гребаного бога этого чертова мира!

Тот, кто сметет любого бога, который попытается причинить моей Лилу хоть немного боли.

Хватит!

Я не сразу смог заговорить.

Проглотил рычание и откашлялся, чтобы мой голос не был настолько низким и пугающим, но не мог не спросить самого главного:

— Сколько нужно денег на операцию Лео?

Женщина посмотрела на меня удивленно, но с большой благодарностью и только покачала головой.

— Ты столько не заработаешь, сынок. Сотни тысяч нужны. И это только на саму операцию. А потом еще длительная реабилитация, которая тоже платная. На каждого ребенка выделяется квота от государства, но всего раз в полгода… Многие дети просто не доживают до этого момента. А родители продают дома, машины и берут кредиты, чтобы сделать операции платно.

— Лео будет жить, — кивнул я в полной уверенности и пожал осторожно морщинистую руку женщины, которая открыла мои глаза на многое. — Я вам обещаю.

Она улыбнулась мне и кивнула, стараясь не подпускать слезы.

— Это просто чудо, что ты появился в жизни Лилу и не испугался того, через что ей пришлось пройти.

— Лилу и есть чудо, — тихо отозвался я, но не смог сразу подняться и уйти.

В груди было больно от осознания того, что случилось в жизни моей девочки. От того, что, несмотря на все ужасы, она осталась такой чуткой и отзывчивой к чужой боли. А еще честной и доброй.

Когда я вышел из больницы, то точно знал, что должен делать.

И для этого мне была нужна помощь моих братьев.

Только я пошел не к Плуту, который нервничал и ждал, а к Урану — самому молчаливому, замкнутому и сильному из нас.

Он стал таким по моей вине…

И эта боль и горечь никогда не покидали ни моих мыслей, ни моего сердца.

Я шел по знакомому городу, убрав руки в карманы и ниже опустив на лицо бейсболку, чтобы казаться менее заметным, хотя с моим ростом и комплекцией сделать это было почти невозможно.

Шел с минимальной скоростью, двигаясь так, как это делали люди.

Было время, когда этому мне пришлось учиться.

Долго и мучительно.

Как человек, я запрыгнул в один из автобусов, который дребезжал и скрипел, пока пробирался к самой окраине города, где плотность населения была самой низкой.

Там, где заканчивался город, начиналась свобода для таких, как мы.

Здесь не было лишних глаз.

Не было камер видеонаблюдения.

Не было никого, кто мог бы увидеть, как я сбросил с себя плен вынужденной медлительности и скрылся в растительности, растворившись в ней подобно призраку.

Наконец-то я двигался так, как привык.

Как делал это всю свою жизнь до того момента, пока не пришлось жить среди людей.

Если бы они увидели, то посчитали бы меня сверхчеловеком.

Настолько быстрым, что был способен буквально раствориться в воздухе.

Настолько сильным, что мог голыми руками остановить человеческую армию, не оставив после себя никого в живых.Настолько остро чувствующим, что это выходило за рамки человеческого понимания.

Потому что я был зверем.

Рожденным медведицей.

Обладающей силой четырех родов берсерков и четырех родов волколаков.

Но не медведь и не волк.

Палач.

Уран жил в такой глуши, где не появлялись люди.

Он не любил людей, и на то у него были причины.

Его жилище даже домом нельзя было назвать: здесь кто-то жил лет пятьдесят назад.

А сейчас заброшенный, заросший в рост человека участок нагонял ужас на каждого, кто мог бы проезжать рядом, если только заблудился и перепутал случайно дорогу.

В таком месте фильмы ужасов можно было снимать без каких-либо спецэффектов.

Но именно этот жуткий вид был гарантией полного одиночества и неприкосновенности жизни моего брата.

Я остановился у кромки леса, ощущая, что он где-то рядом.

У нас это называлось связка.

С рождения кровь Палачей мешали так, чтобы кровь каждого из братьев была в нас.

Мы рождались в одно время с разницей в несколько дней.

Вместе росли.

Вместе познавали это мир, свою силу и свои обязанности, ради которых были рождены.

Четверо Палачей.

Каждое поколение было в своей связке.

Связка была у наших отцов и у наших дедов, которые так же рождались и умирали почти в одно время, выполнив свое главное предназначение — хранить в тайне от людей существование берсерков и волколаков.

Связка была важна.

Находясь часто в разных точках земли, мы могли чувствовать друг друга и понимать, всё ли в порядке с братом.

Мы чувствовали боль друг друга.

Чувствовали, если кто-то из нас попадал в беду… или умирал…

Уран вышел из дома и медленно направился ко мне.

Такой же двухметровый, мощный, только с иссиня-черными волосами и синими глазами, потому что он был рожден медведицей из Кадьяков и потому походил на этот род.

Он был всегда на взводе.

Всегда готов к войне и любым неприятностям, потому что они находили его и забирали память и разум, делая безвольной куклой в руках алчных людей…

…И это я отдал своего брата им.

Я превратил его жизнь в этот ад и теперь не мог помочь, что бы только ни делал.

После пребывания в человеческой лаборатории мозг Урана был подвержен гипнозу или какой-то другой ужасной вещи, которую невозможно было теперь выудить и стереть.

Стоило ему только услышать нужный сигнал — и он становился зомбированным и самым сильным на планете солдатом, выполняющим любые приказы свыше.

В такие моменты он не понимал, что делает.

Не помнил себя.

Не помнил нас.

Он становился машиной для убийства настолько идеальной и сильной, что с ним едва могли справиться даже мы с Плутоном.

Когда эта пелена спадала, он не мог вспомнить, что было ранее.

Лишь по крови вокруг понимал, что его использовали как оружие. Снова.

По этой причине Уран жил в этой глуши вдали от всех.

Даже от нас.

— Здравствуй, брат, — хрипло от нахлынувших эмоций проговорил я и махнул рукой, на что Уран кивнул в ответ и подошел ко мне, протягивая свою ладонь, которую я пожал с болью в сердце.

— Здравствуй.