Смерть докторши

— Ясное дело, он там есть, надо только найти его, — сказал Мадёрен.

— Мотива нет, — вздохнул Халлер. — Зачем кому-то понадобилось убивать докторшу?

— Это наверняка наркомафия, — опять завел Мадёрен. — Если повсюду в мире будут совершенно легально раздавать наркотики, то мафия не сможет торговать своим зельем, а в результате потеряет миллиарды. Сильный мотив.

— Если это и вправду был кто-то из наркоманов, — заметил Луди, — его давно и след простыл.

— Почему она впустила преступника? — спросил Халлер. — И почему вообще была на работе, а не дома?

— Доктор Кнехт вернулся? — полюбопытствовал Хункелер. — Ты с ним беседовал?

— Да, — ответил Халлер. — Загорелый такой, в отличной форме, прямо кинозвезда. Времени у него было в обрез, слишком много пациентов и приемной. Он понятия не имеет, кто бы это мог быть.

Мадёрен опять смотрел собачьим взглядом, которого Хункелер не выносил.

— Когда про завещание рассказывал, ты кое о чем умолчал, — сказал Мадёрен. — Я сразу — заметил, потому что давно тебя знаю.

— О чем же я, по-твоему, умолчал?

— Вот и я думаю — о чем?

— Я сообщил все, что можно и нужно.

— Не-а, — с собачьим упрямством повторил Мадёрен.

Хункелер почувствовал, как его бросило в жар, причем вовсе не от июльского зноя. Так бы и взял парня за шкирку да вмазал как следует!

— Стоп! — сказал Луди. — Спокойно, ребята. Мы одна команда.

Хункелер встал и вышел из кафетерия.

В машине комиссар вытащил записку, составленную сегодня утром. Вытер потную шею и принудил себя успокоиться.

Нотариус Гербер, прочел он. Можно вычеркнуть. Заглянуть в «Молочную», Лакки Шиндлер. Возможно ли долго жить без любви? Наверняка нет, даже у Кристы Эрни был любовник. Значит, и это можно вычеркнуть. Студент-медик Эдуард Фишер, Альбин и Конрад, Авраам и Ворчунья. Трижды семь — двадцать один. И кто был другом Регулы Хеммерли? Несусветная жарища, что правда, то правда, — все это тоже можно вычеркнуть. Ладно, съездим-ка на Брудерхольц.

Семейство Фишер проживало на самой вершине холма в вилле, утопающей в зеленой прохладе. К западу раскинулось открытое поле. На горизонте врастяжку лежал Блауэн[8], этакий ручной зверь, в шубе густых лесов.

Открыла ему г-жа Фишер, дама в белых обтягивающих брючках, моложавая, обвеянная легкой печалью. Типичная базельская жительница, подумал Хункелер, они всю жизнь держат себя в форме, готовые к чему-то, что в этом неэротичном городе не наступает никогда.

Он назвал себя, г-жа Фишер явно испугалась, провела его в неброско обставленную гостиную с видом на парк. Принесла ему стакан апельсинового сока и села, закинув ногу на ногу.

— Эдуард в парке, под ивой, — сказала она, — он неважно себя чувствует. Вчера уже приходил один из ваших, господин Мадёрен, изрядно помучил мальчика.

— Знаю, — сказал Хункелер. — Я не собираюсь его мучить, просто хочу поговорить.

— Сначала поговорите со мной. Прошу вас.

Она провела рукой по волосам, будто поправляя растрепавшуюся прическу.

— Слушаю вас, — сказал Хункелер.

— Эдуард — мой младший сын, ему только двадцать два года. Он влюблен. В некую Нелли Цубербюлер из Ольтена. Я давно заметила, что с ним что-то не так. А когда узнала, что она наркоманка, было уже слишком поздно. Он не желает с ней расставаться.

Г-жа Фишер говорила очень тихо, словно голос ей вот-вот откажет, и очень печально.

— Он наркотики не принимает, я совершенно уверена. Ему это не нужно. И тем не менее его держат под арестом, несколько часов. Я спрашиваю себя, почему так делают и дозволено ли это вообще. У мальчика шок.

Она замолчала, не зная, что еще сказать, ждала, что скажет он.

— Я сожалею, но ведь речь идет об убийстве. Мы не можем миндальничать, действовать с разбором, как хотелось бы вам. С шоком ему придется справиться, ничего не поделаешь. В остальном, полагаю, он никакого ущерба не понесет.

— У него взяли отпечатки пальцев! — сказала г-жа Фишер, по прежнему тихо, но чуть резче.

— Их уничтожат, если против него нет улик.

— Вы уверены?

— Да, — солгал Хункелер.

— Если так, у меня отлегло от сердца. — Г-жа Фишер опять принялась поправлять прическу. — Я отведу вас к нему. Только вы уж помягче с ним, пожалуйста, мальчик очень впечатлительный.

Она приложила ладонь к губам — длинные тонкие пальцы, нежно-розовые ногти.

— Прошу вас, если можно, попробуйте убедить его, чтобы он оставил эту девушку, Цубербюлер. Она ему не пара. Меня он не слушает. Может быть, послушает вас.

— А вдруг он ее любит, — сказал Хункелер.

Г-жа Фишер опять поднесла руку к губам, в глазах плескался страх.

— Вы шутите?

— Кто знает. Я говорил с госпожой Цубербюлер. По-моему, она его любит. И кстати, мне она нравится.

В глазах г-жи Фишер мелькнуло недоверие, потом легкая враждебность. Но она взяла себя в руки — перед ним опять стояла красивая благовоспитанная дама.

— Идемте, раз уж иначе нельзя.

Она повела комиссара через лужайку направо, к пруду, над которым склонялась плакучая ива. Камыш, тростник, на листе кувшинки — маленькая черепашка. Под ветвями, свисавшими к воде, лежал в шезлонге Эдуард, вытянувшись во весь рост, босой. Хункелер особо отметил, что парень босой, — ему бросились в глаза огромные большие пальцы на ногах.

— Я оставлю вас, — сказала г-жа Фишер, помедлила секунду и пошла прочь.

Хункелер сел на каменную скамью у самой воды.

— Хорошо у вас тут. Такая приятная прохлада. Кстати, я комиссар Хункелер.

Молодой человек не шелохнулся и промолчал. Усталый взгляд скользил по узким листьям ивы над головой.

— Вчера утром я разговаривал с Нелли Цубербюлер, — продолжал Хункелер, — в квартире на Хундсбахерштрассе. С нею как будто бы все хорошо. Она была дома, с собакой и Рут Кюнцли.

— Я люблю Нелли, — сказал Эдуард, — и никогда ее не оставлю. Она моя подруга, я ее спасу.

Хункелер посмотрел на воду. Черепашки на листе уже не было. Он поискал ее, но так и не нашел.

— А Нелли, между прочим, вовсе не уверена, что хочет спасения.

— Она не любит меня? — Эдуард испуганно сел в шезлонге. Не только пальцы, вообще стопы, которые он поставил в траву, были огромного размера.

— Что ж вы не пойдете к ней, раз так ее любите? По-моему, она очень к вам привязана.

— Не хочет она, чтобы я был рядом. Говорит, я с другой планеты. Хотя мы оба живем на Земле.

— Не все так уж одинаково, есть различия. К примеру, это место — сущая идиллия.

— Кладбище это, а не идиллия. Здесь хоронят любовь. Посмотрите на мою мать.

— Ну, она в полном порядке.

— Хорошо отреставрированная развалина — вот она кто. Внутри нет жизни.

— Я бы не сказал. Жизни в ней еще предостаточно, вот увидите.

— Когда? Что для этого должно случиться?

Хункелер промолчал. Он был в замешательстве. Почему парень говорит с ним так откровенно?

— Молчите, да? Не ожидали, что молодой парень станет говорить с полицейским так самоуверенно? Я не трус. И ни за что не стану таким, как мои родители. Хоть бы любовника завела, что ли. Но у нее только и есть что этот жирный боров, папаша мой. Один раз на Новый год и два раза на Пасху, после поисков яиц, — больше между ними ничего не бывает.

— С пожилыми парами можно и ошибиться.

— Я не ошибаюсь. Лучше свобода и улица, чем золотая клетка.

— Почему же вы не на улице?

Эдуард схватил себя за ногу, помассировал пальцы. Потом повторил ту же процедуру с другой ногой.

— Я изучаю медицину, а потому должен жить в нормальных условиях. Мне нужно время на учебу, я не могу попутно зарабатывать деньги. К тому же я Фишер, происхожу из почтенной базельской семьи. Представляете себе, какой поднимется шум, уйди я из дому на улицу? Я никак не могу себе этого позволить.

Хункелер кивнул: пожалуй, похоже на правду.

— А что, собственно, стряслось с Лакки Шиндлером? — спросил он.

Эдуард опять поставил ноги в траву, посмотрел на них и, кажется, остался доволен.

— Тут я ничего говорить не стану.

— А сказать надо, если вы хотите ему помочь. У меня такое впечатление, что он в опасности.

Эдуард заложил руки за голову, откинулся назад и довольно долго смотрел вверх, на ветки ивы.

— Мне кажется, — наконец проговорил он, — Лакки долго не протянет.

— Почему? Из-за наркотиков? Или из-за мафии?

— Из-за того и другого. Он слишком глубоко увяз, а мозгов не хватает.

— Ну а Иов Хеллер?

— Этот в порядке. Его можно оставить в покое, — решительно объявил Эдуард, словно главврач вынес приговор.

— Когда я был на Хундсбахерштрассе, — сказал Хункелер, — туда кто-то позвонил. Телефон тарахтел долго, раз семнадцать. Ни одна из женщин трубку не сняла. Почему?

Узкое лицо Эдуарда неожиданно залилось краской, даже уши, широкие, оттопыренные, и те покраснели.

— Я слыхал, — продолжил Хункелер, — Иов Хеллер опять приторговывает наркотиками. Это правда?

Эдуард со страдальческим видом смотрел на него, не зная, как поступить. Но в конце концов решил не кривить душой.

— Приторговывает, но только иногда. Я его отучу.

— Кто-нибудь из ваших пяти коллег имеет отношение к убийству?

— Нет.

— Вам что-нибудь известно об этом убийстве? Может, вы видели, как кто-то заходил туда?

— Куда?

— В помещение врачебной практики.

— А как разберешь, куда человек идет — к врачу или в интернат?

Хункелер качнул головой: тут парень прав.

— Большое вам спасибо. Если у меня возникнут новые вопросы, я зайду еще разок.

— Пожалуйста, в любое время.

Через лужайку комиссар вернулся в гостиную, где, подперев кулачками подбородок, сидела г-жа Фишер. Она не слышала, какой подошел, и испуганно вздрогнула.

— Ну что? — спросила она.

— По-моему, он действительно ее любит.

На обратном пути в город он видел на юге Гемпенфлу с ее белыми известняковыми скалами. Может, махнуть туда, погулять часика два по лесу, а потом устроиться в трактире, на террасе, съесть салат с колбасой, выпить пивка. Ах, как было бы замечательно — полюбоваться Юрой, убегающими на запад волнами холмов. Часами, днями идти вперед, туда, где деревни носят французские имена. Через поросший соснами хребет, потом вниз, в долину, к ручью, холодному даже в июльский зной. И снова в гору, мимо сырых замшелых утесов, утопающих в папоротнике. По просторным лугам Юры, мимо коровьих лепешек, колючей расторопши, старых пихт. А вечером останавливаться на каком-нибудь постоялом дворе.

Как было бы замечательно — покинуть этот жаркий город, где богатство приносит не счастье, а душевные невзгоды, где любовь не небесная сила, а ошибка, где люди живут не как им хочется, а как им кажется необходимым.

Базель — город чопорный, насквозь пропитанный пуританским духом, он давно это понял. Здесь поступают только так, как подобает, Боже упаси допустить хоть малую оплошность. А все, что не подобает, считается дурным. Даже местные карнавальные шествия и те смахивают на военизированные колонны. И все ж таки он чувствовал себя здесь как дома, хотя был приезжим и не владел базельским диалектом. Базельцы не третировали чужаков — их просто не замечали. А это давало и определенные преимущества, поскольку чужак мог делать все, что заблагорассудится.

Кстати, у молодого Эдуарда Фишера, думал комиссар, хватит сил и дерзости поставить на своем и, получив диплом врача, жениться на Нелли Цубербюлер. Правда, Хункелер не был уверен, хорошо ли это для нее. Может, на самом деле будет лучше, если она не позволит себя спасать.

Он припарковался на Титлисштрассе, возле интерната для престарелых, и вышел из машины.

На лавочках под платанами сидела компания стариков, в основном женщины, принарядившиеся в цветастые летние платья — красные, желтые, светло-зеленые. Хункелер постоял, любуясь этой картиной. Ни дать ни взять букет — розы, маргаритки, лилии, в легких бликах света, процеженного сквозь густую листву. Двое пожилых мужчин устроились на складных стульях, рядом стояла бутылка красного. Один — в соломенной шляпе, за ленту которой заткнута карточка с надписью «Дуэт „Гавайи“». Они пели, аккомпанируя себе на гитаре, и Хункелер тоже замурлыкал: «Сядь в лодочку любви, поедем на Гавайи. На дивных островах нас счастье ждет с тобой». Весьма престарелая пара, крепко обнявшись, танцевала, медленно, прямо-таки степенно, однако точно соблюдая ритм. Женщина была на голову ниже партнера и двигалась грациозно, с удивительным изяществом. Мужчина, одетый в темный двубортный костюм, при всей своей неуклюжести тоже старался держать такт. Это был Армин Меркле.

Несколько женщин оживленно замахали руками, приглашая комиссара потанцевать, но он только руками развел: дескать, рад бы, но, к сожалению, нет времени, хотя он и не прочь отправиться на острова мечты.

В докторской приемной его встретила г-жа Швааб. Нынче она накрасила губы лиловой помадой и надела белоснежную блузку.

— Увы, сегодня у господина доктора Кнехта времени не найдется, — объявила она. — Зайдите завтра, будьте добры.

Недолюбливает она его — что тут поделаешь.

— Выглядите вы нынче просто потрясающе! Как вы этого добились?

Г-жа Швааб нахохлилась, толком не зная, обижаться или нет.

— Я всего лишь хочу поговорить с госпожой Цбинден, — продолжал Хункелер. — Надеюсь, это возможно. А кстати, что за праздник там, под деревьями?

— Золотую свадьбу супругов Меркле отмечают. Им все нипочем. Доктора Эрни еще и похоронить не успели, а у них уже гулянка. Никакого уважения, сущее бесстыдство.

— Музыка у них замечательная.

— Альбин с Конрадом, забулдыги местные. Тюрьма по ним плачет.

— Ну что вы, они так хорошо играют. Как по-вашему, может, и нам с вами пойти потанцевать?

Г-жа Швааб покачала головой. Нет, танцевать она не станет. Тем более с ним.

Комиссар прошел в лабораторию Рут Цбинден, сидя за столом, заполнила какую-то таблицу. Она ему обрадовалась, спросила:

— Кофе хотите?

— Спасибо, не откажусь.

Хункелер сел у окна, очень хотелось закурить, чтобы прогнать неотвязный запах медикаментов, но эту мысль пришлось отбросить. На коньке игрового павильона заливался песенкой дрозд — желтый клюв, черный фрак. Пел он так громко, что даже сквозь стекло было слышно. Потом умолк, повертел головкой, встряхнулся и снова завел свою прелестную вечернюю песенку. Справа, со стороны дороги, в поле зрения появился рослый старик. Седобородый, в черном костюме и в черной шляпе, самом настоящем борсалино. Шагал он медленно, деревянной походкой, словно был не вполне уверен, что под ногами у него прочная земля. Смотрел вниз, будто что-то искал. Остановится, с усилием нагнулся, что-то поднял, внимательно осмотрел и сунул в правый карман пиджака.

— Кто это? — спросил Хункелер.

— Авраам, — ответила Рут Цбинден, — он тоже приглашен на золотую свадьбу.

Они оба наблюдали, как старик исчез в туалете игрового павильона.

— Что он искал?

— Ах, он вечно в землю глядит. Камешки ищет. У него их полные карманы.

Хункелер отпил глоток из чашки, которую г-жа Цбинден поставила перед ним. Кофе был выше похвал.

— На что он живет? На пенсию?

— У него есть жилье внизу, в «Молочном супчике». И какая-никакая пенсия, поди, тоже есть. Ему много не надо.

— А как насчет Ворчуньи?

— Ворчунья живет на ферме, в горах, где-то на Шпицвальде. По хозяйству фермерам помогает. Насколько я знаю, нынче вечером и она приглашена. Оба, конечно, малость с приветом. Но очень милые.

Рут Цбинден дружелюбно улыбнулась комиссару светлыми глазами, серыми, с золотыми искорками.

— Вы кое о чем умолчали. Не сказали мне про Ханса Грабера.

— Да? А надо было? Почему?

Улыбка погасла, словно ее стерли.

— Потому что он был любовником госпожи Эрни.

— Вот как?

Она вспыхнула, но не сильно. Да, неплохо девушка умеет владеть собой.

— Ваша правда, об этом я умолчала. Потому что не имею права говорить. Клятву дала.

— Как вы сказали? Госпожа Эрни взяла с вас клятву?

— Да. Однажды я нечаянно их застала… Поздно вечером, мне что-то понадобилось взять в лаборатории. Видно, пришла я так тихо, что они не услышали. Так я и узнала про них. И она мне доверилась.

Хункелер смотрел на улицу, на туалет, откуда как раз вышел долговязый Авраам, по-прежнему глядя в землю.

— Как люди ухитряются проворачивать такие дела?

— Вы о чем?

— Крутят любовь с известной на весь город персоной — и никто ничего не замечает.

— Они виделись нечасто. Ну, может, раз в две недели. Всегда поздно вечером, большей частью здесь, изредка у него дома. А незамеченным все осталось, наверно, потому, что никто и представить себе не мог, что она способна завести роман.

— Он бывал у нее дома?

— Нет, она не хотела. Говорила, что такая близость излишня, мужчина еще и в собственных четырех стенах.

Хункелер покачал головой. Он был в полном недоумении.

— Если хочешь заняться любовью, то устраиваешься поудобнее, на мягкой широкой кровати, а не на медицинской кушетке.

— Ну, это не по ней, у нее были свои представления. Любовь должна быть тайной, опасной, запретной. Иначе грош ей цена.

— Как вы думаете, Ханс Грабер мог бы совершить это убийство? И если да, то по какой причине?

Рут Цбинден ответила не сразу, задумалась, потом наконец подняла глаза и посмотрела на него, прямо и искренне.

— Пожалуй, мог бы. Он собирался расстаться с Кристой. Примерно за месяц до смерти она сама мне рассказывала. С ним, мол, нехорошо обращаются, используют как объект сексуального наслаждения, без душевной надстройки. Я точно помню эти слова, очень уж странная формулировка. И он, мол, хочет остаться верен своей молодой жене.

— Но убийств из-за этого все-таки не совершают.

— Как знать. Может, она не хотела его отпустить. Может, произошла ссора и он в аффекте заколол ее.

— На нижней губе у нее ранка от укуса. Но это строго между нами.

— Вот свинья, — сказала Рут Цбинден.

— Почему свинья? В любовной горячке чего только не бывает.

— Ненавижу насилие над женщинами, даже если это укусы от любви.

Рут Цбинден сидела по-кошачьи спокойно, сложив руки на коленях, словно лапы.

— А ваш друг, который ловит форель? Как он? Вы его любите?

— Конечно. Иначе разве я была бы с ним?

Тут она права.

— Давайте поговорим об Иове Хеллере. Он часто навешал свою мать?

— Нет, редко. В общем, только если нужно было что-то обговорить. Она избегала его.

— Почему? Общение с сыном она тоже считала излишней близостью?

— Вполне возможно. Криста была женщина весьма незаурядная.

— Вам она нравилась, верно?

Рут Цбинден кивнула, глаза ее на миг затуманились.

— Ну что ж, спасибо, — сказал Хункелер.

У стойки в приемной д-р Кнехт давал указания г-же Швааб. При появлении Хункелера он осекся и смерил его холодным взглядом.

— Этот ваш Халлер целыми днями тут торчит, — сказал он. — Долго ли так будет продолжаться? Вы мешаете нам работать.

— Сожалею, но мне необходимо поговорить с вами.

— Никак не могу. Вы посмотрите, сколько пациентов ждут приема. — Он кивнул на стеклянную перегородку, за которой сидели люди. — Им всем нужна моя помощь. И это самое важное.

— Пятнадцать минут, — попросил Хункелер.

Д-р Кнехт побагровел, хотя под загаром это не слишком бросалось в глаза. Но тотчас взял себя в руки.

— Ну хорошо. Зайдите этак в полдень, может, уделю вам минут пять.

— А что со всеми этими людьми? Они болеют?

— Они страдают от жары. А у некоторых легкий грипп.

Д-р Кнехт отвернулся.

Когда Хункелер вышел из парадной, праздник на лужайке достиг кульминации. Дуэт «Гавайи», похоже, был в ударе. «Алоха-э!» — пели Альбин и Конрад, а остальные хором подхватывали: «Алоха-э! Алоха-э!» Женщины танцевали шерочка с машерочкой, на удивление задорно. Мужчины расположились за столом, на котором стоял бочонок пива. Судя по всему, твердо решили напиться. Пахло жареными телячьими сосисками, которые рядком лежали на гриле. Маленькая пожилая женщина аккуратно их переворачивала. Хункелер направился к ней.

— Дайте-ка мне сосисочку, — попросил он, — только не бледную немочь, а поподжаристей.

— Они все поджаристые, — ответила женщина, — мы-то знаем, что вкусно.

Она выложила сосиску на картонную тарелочку. От жара сосиска аппетитно потрескалась, шкурка обуглилась, внутри виднелась сочная начинка.

— И булочку, пожалуйста.

— Само собой. Как же без булочки!

— И горчички!

Она выдавила на тарелку горчицу.

— Вы и есть Ворчунья? — спросил Хункелер.

— Да, так меня называют. Присматриваю тут, чтоб все было вкусно.

— Я загляну как-нибудь к вам на ферму, если не возражаете.

— Милости прошу.

Ворчунья просияла.

Комиссар подошел к мужскому столу, сел и представился. Разговоры мгновенно смолкли. А он как ни в чем не бывало вонзил зубы в сосиску.

— Пивка не нальете?

— Вот оно что, — сказал Меркле. — Попразновать с нами желаете.

Хункелер кивнул.

— Если хотите знать, — продолжал Меркле, нацеживая кружку пива, — полицейские нам не очень-то по душе. Они тут все вверх дном перевернули, будто мы убийцы. А мы все очень любили доктора Эрни.

— Ваше здоровье, — сказал Хункелер.

— А настоящие преступники, наркоманы, разгуливают себе на воле. Нешто можно их еще и наркотиками под завязку накачивать, и вполне легально? Отучать их надо от этой дряни, причем в тюрьме, пока не окочурятся либо не отвыкнут. По-другому никак не получится. Нам-то в молодости крепко досталось. На всю жизнь урок. А от мягкости проку не будет. Только изнежим молодежь, вот и все.

— Мне бы вашу уверенность, — сказал Хункелер. — Впрочем, сейчас меня интересует другое. Я ищу преступника.

— Да-да, ищите его, мы вам пособим. А как найдете, к стенке его — и баста!

Хункелер отхлебнул пива, оно оказалось холодное и свежее. Посмотрел на Авраама — шелковый галстук, воротник сорочки обтрепан, поля у борсалино потертые, засаленные.

— Вы купили эту шляпу на базаре в Лунно, на Лаго-Маджоре, верно? — спросил он.

— Угадали, — ответил Авраам, — в шестьдесят четвертом, ездил туда на автобусе через Сен-Готард, с покойной женой.

— Как вас зовут по-настоящему?

— Густав Шмидли.

— Можно узнать, что у вас в карманах?

— Зачем?

— Я интересуюсь камнями.

Старик обрадовался, кивнул.

— Видите, толковый мужик — камнями интересуется.

Он вытащил из кармана несколько обыкновенных галек, положил на стол.

— Это вот диорит, изверженная порода. Довольно светлый, вообще-то они потемнее. Он полезен для нервной системы. А это кремень, им в древности огонь высекали. Ну а это кварц, из него вырастает горный хрусталь. Слюда, ее можно разделить на блестящие листочки. Полевой шпат, собственно один из силикатов. У него много подвидов: ортоклаз, микроклин, альбит, анортит. Полевые шпаты хороши для почек. У вас есть проблемы с почками?

— Нет. А что еще у вас в кармане?

Авраам выложил на стол связку из трех ключей, гребешок, круглое зеркальце, швейцарский офицерский нож, два сигарных окурка, четыре ореха.

— Это для белок в Канненфельдпарке. Я там каждое утро гуляю.

— Давеча, когда ходили в туалет, вы что-то подобрали с земли. Что это было?

— A-а, да вот этот окурок. — Он кивнул на пепельницу, где лежал почти до конца сгоревший окурок сигары. — У меня нет денег покупать сигары, потому я и подбираю окурки.

— Что это за марка? Кто-нибудь знает? — спросил Хункелер.

— «Рёссли-двадцать», — ответил Меркле. — Суматранский табак, фирма «Бургер и сыновья». Я сам их курю. — Он выложил на стол пачку «Рёссли».

— Мне казалось, вы курите «Бриссаго»?

— Иногда. Курю то те, то другие, чтобы не впасть в зависимость.

Хункелер закурил сигарету, глубоко затянулся и попросил еще пива. По-видимому, окурок бросил Меркле. Комиссар перевел взгляд на танцующих женщин.

— Кто-нибудь может показать мне сестер Бюлер?

Меркле кивнул на двух тощих старушенций, которые, держась за руки, медленно кружились и напевали: «Алоха-э! алоха-э!»

Проезжая вниз по Мюльхаузерштрассе к пивному ресторану возле Северного вокзала, Хункелер думал о том, что, наверно, зря не прихватил с собой тот сигарный окурок. Но потом решил, что криминалисты определенно прочесал и всю округу. И какой окурок нипочем бы не пропустили. Значит, он выброшен позднее, например Армином Меркле.

На улице по-прежнему было слишком жарко, поэтому комиссар зашел внутрь и сел за ближайший столик слева от двери. Девять вечера, кроме него, посетителей нет. Большая квартальная пивная когда-то знавала лучшие времена. Два зала, один выходит в сад, где десяток-другой лет назад, наверно, устраивали танцы. Снаружи доносились громкие возгласы и смех.

Ему пришлось долго ждать, пока примут заказ. Но он не сердился. Надо сперва переварить съеденное и выпитое, а съел он две жареные сосиски и выпил четыре кружки пива. К тому же и мозгами пораскинуть не грех.

Почему д-р Кнехт держался так грубо? Что он прячет под своим загаром? И как, собственно говоря, обстоит с Рут Цбинден? Пятьсот тысяч франков — сумма нешуточная. Почему г-жа Эрни оставила лаборантке так много денег? И почему д-ру Кнехту?

Наконец появился Ханс Грабер, в башмаках и рубашке, с большим кошельком на поясе. Принимая заказ, он даже бровью не повел. Хункелер спросил кофе, Грабер вежливо кивнул.

И вообще, есть ли какая-то связь между завещанием и убийством? — размышлял Хункелер. Вправду ли дело в деньгах? Он был настроен скептически. Не верилось, что кто-то из окружения врачебной практики, знакомый ему, из-за денег — пусть даже из-за больших денег — зарезал г-жу Эрни разделочным ножом. Вряд ли у кого-то хватило бы жестокости совершить такое злодейство. Или все-таки? Может, д-р Кнехт?

Этого врача комиссар знал плохо и на приеме у него никогда не бывал. Просто несколько раз здоровался с ним в приемной.

Д-р Кнехт казался ему весьма и весьма сдержанным человеком, который всегда держит себя под контролем. Типичный карьерист, перечеканивший должностную власть в профессиональное высокомерие. У врачей подобное высокомерие далеко не редкость, особенно у молодых, неуверенных в себе. Но с годами и они становятся податливыми, доступными.

Однако на убийство высокомерный д-р Кнехт, пожалуй, не способен. Да и какой ему прок от убийства? Хотя, может, он знал о завещании и срочно нуждался в деньгах?

Хункелер достал блокнот, вырвал страничку и записал на ней вопрос:

Записку он положил на стол, на самое видное место — не заметить невозможно.

Немного погодя Ханс Грабер принес чашку кофе, поставил на стол. Увидав записку, взял ее, пробежал глазами и сунул в карман. Все это он проделал, не проронив ни слова, и удалился за стойку. Достал из холодильника четыре бутылки пива, нацедил три кружки светлого, поставил все это на поднос и вынес на улицу, а на комиссара ни разу даже не взглянул.

В саду послышался визгливый хохот — видимо, какая-то бабенка, не привыкшая к пиву. Вообще-то хорошая пивная, думал Хункелер, аккурат посреди пролетарского квартала, хотя посещают ее одни только субпролетарии-алкаши. До некоторой степени он и сам из таких. А порой, когда на душе кошки скребли, с превеликим удовольствием влился бы в их ряды.

Грабер наконец-то появился снова. Зашел за стойку, что-то черкнул на листке бумаги, подошел к столу и положил перед Хункелером записку. Тот прочел:

Аккуратно сложив записку, комиссар сунул ее в карман.

— Вам понадобился образец моего почерка, да? — спросил Грабер. — Зачем?

— Затем что я получил анонимное письмо с угрозами.

Грабер недоверчиво покачал головой:

— Вы же не думаете всерьез, что я накропал вам анонимку с угрозами? Или думаете? Но почему?

Хункелер осушил чашку. Кофе был жиденький.

— Где вы находились в прошлое воскресенье в двадцать один час?

— Дома, со Львом.

— Вместе с вашей подругой?

— Нет, она ходила в гости.

— Жаль. Лучше бы вам иметь алиби на этот час.

Грабер уставился на нею в полном недоумении. Подвинул себе стул, уселся.

— Что случилось?

— Во врачебном кабинете обнаружена черная кошачья шерстинка. По всей видимости, она появилась там уже после уборки, которую прислуга делала вечером в субботу. А у вас есть черно-белая кошка.

Грабер побледнел как полотно. Внезапно, в одну секунду. Вцепился обеими руками в край стола. Лишь мало-помалу он пришел в себя, лицо слегка порозовело.

— Я заходил к Кристе Эрни на работу в воскресенье утром, в девять. О встрече мы договорились еще двумя неделями раньше. Я сказал ей, что это будет последний раз. А она ответила, что так нельзя, что она не может без меня жить. И обняла меня с такой страстью, что я не смог устоять. Думаю, я много лет был просто ее покорным рабом. Примитивный, неизбежный секс, замечательная штука.

Он вытащил носовой платок, обстоятельно высморкался. Потом быстро утер щеки.

— Вы прикусили ей нижнюю губу, — сказал Хункелер.

— Очень может быть. Не помню я, что делал.

— Может, вы ее и убили?

Грабер сидел не шевелясь, словно чего-то ждал, да так и не дождался.

— Вот хреновина. Я же зарекся иметь дело с полицией, хоть убей! И на тебе. Что теперь скажет моя подружка? И Лев?

— Дурацкая история, — проговорил Хункелер. — В особенности кошачья шерстинка.

— А если она вовсе не от моей кошки?

— Очень маловероятно. Впрочем, можно проверить.

— А это вправду необходимо?

Хункелер покачал головой. Он пока не знал, необходимо ли.

— Чем же я, по-вашему, ее зарезал? Ножа у меня не было.

— Судя по всему, это был средних размеров разделочный нож.

— Такого я вообще никогда в руках не держал. Я вегетарианец.

— Прикажете верить вам на слово?

— Да уж поверьте, пожалуйста. Я же не стану убивать свою любовницу. И вообще кого бы то ни было.

— Тем не менее кто-то совершил убийство.

— Но точно не я. Я всегда выступал против насилия, даже если оно служит классовым интересам пролетариата. Из-за этого «штази»[9] держало меня под неусыпным надзором.

— Политика тут ни при чем, — сказал Хункелер, — тут все дело в любви.

— Вы всерьез полагаете, что я убил Кристу от любви? Это же чистое извращение.

— Верно, — согласился Хункелер.

— Ну, знаете, я не извращенец. Свою способность к любви я всегда понимал как продуктивную силу, как перманентную революцию, которая рождает жизненную силу, радость жизни. Так и жил. Всю жизнь старался вести себя порядочно по отношению к женщинам. И почти всегда мне это удавалось.

В саду кто-то звал официанта, но Грабер не слушал.

— А если у нее был еще один любовник? — заметил Хункелер. — Возможно такое?

— Вконец прогнило это позднекапиталистическое общество, вконец разложилось, — сказал Грабер.

— Так возможно или нет?

— Наверно. Я никогда не предъявлял на нее исключительных прав. Да она бы и не потерпела, чтобы ее монополизировали. В сущности, Криста осталась для меня загадкой, до самого конца. Понятия не имею, за что она меня любила. Ведь твердила, что любит. С виду она казалась чопорной, никогда не подумаешь, что в ней таится эротичное существо. А потом вдруг раз — и голова кругом идет.

— И кто бы мог быть этим другим?

— Понятия не имею, — отрезал Грабер.

В саду слышались громкие, злые крики — звали официанта.

— Мне что, прямо сейчас идти с вами? — спросил Грабер. — Арестуете меня?

— Нет, — сказал Хункелер. — Пока погожу.

По Давидсбоденштрассе он выехал на Санкт-Йоханнс-Ринг. Машина прокатилась по «лежачим полицейским», вделанным в асфальт для усмирения транспортного потока. Но Хункелера эти препятствия не успокаивали, а, скорее, нервировали. На Бургфельдерплац он свернул налево и припарковался перед «Молочной». Однако решил сразу не заходить, сперва подождать немного.

Сел в сторонке на лавочку, закурил сигарету. И сам толком не знал, зачем закурил. Куда бы лучше подышать свежим воздухом. Все-таки курение — прескверная привычка.

Он вдруг сообразил, что настроение у него ниже среднего.

Площадь, пустая в этот час, дышала гнетущим ночным зноем. Освещали ее три висячих фонаря, замерших в неподвижности безветрия. На мостовой поблескивали трамвайные рельсы. Справа, возле полицейского участка, виднелись два декоративных деревца. Напротив — «Бургфельдерхоф», некогда веселый квартальный ресторанчик, ныне унылая пиццерия. В начале Кольмарерштрассе, где раньше была угловая пивная, теперь аптека. На другой стороне — филиал сетевого дисконтного супермаркета. Слева через площадь — секс-кино и секс-шоп. За спиной — кантональный банк.

И ведь по сей день есть люди вроде него самого, считающие любовь небесной силой. Мечтательные романтики, сентиментальные провинциалы, которые ценят верность. Но почему, собственно, и любовь не могла измениться, раз уж изменилась вся культура, вся жизнь вокруг? Вправду ли любовь — отрешенная от всего, плодотворящая сила, переворачивающая жизнь? Или она скорее явление маргинальное, этакий витаминный препарат или снотворное из аптеки?

Секс-шоп — ох и мерзкое слово! — подумал Хункелер, глядя на пустынную площадь. Его вдруг охватила почти неукротимая физическая тоска по Хедвиг, которая сейчас наверняка уже спит на широкой кровати в эльзасском доме. Он услышал, как со стороны Канненфельдпарка приближается трамвай — поодаль заскрежетали тормоза. Потом к остановке подкатила «тройка». Красивое зрелище. Моторный вагон с прицепом, оба зеленые, освещенные, на проводах дуги. Трамвай остановился, задняя дверь моторного вагона открылась. Какая-то старушка вышла, помахала рукой вожатому, будто прощаясь с близким другом. Дверь закрылась, трамвай продолжил путь к центру города. Хункелер хорошо видел вожатого, тот смотрел прямо перед собой, словно во сне. Пассажиров в моторном вагоне не было. В прицепном сидела парочка, девушка одной рукой обнимала парня за шею и спала у него на плече. Потом все опять стихло. Доносились только шаги женщины, удалявшейся вверх по Кольмарерштрассе.

Хункелер как завороженный наблюдал эту сцену — он будто угодил прямиком в фильм Феллини. Странно, все вокруг как бы подернуто блеском. Асфальт, рельсы, витрины аптеки. Только небо над головой тусклое, матовое.

Под декоративными деревцами возле полицейского участка возникло движение. Какая-то тень — может, собака или кошка. И снова все замерло. Лишь тонкие стволики поблескивали на свету. Но в конце концов из темноты вынырнул зверек. Широкими, размашистыми скачками побежал через площадь, не особенно торопливо. Он не удирал, чувствовал себя, похоже, вполне уверенно. Дикий зверек, не принадлежавший людям, сам себе хозяин. С первого взгляда видно. Куница. Она исчезла в подворотне на Кольмарерштрассе.

Хункелер встал, прошел мимо секс-кино, из витрины которого на него таращились пышногрудые голые женщины с припухшими губами. Краем глаза он отметил, что кто-то приклеил им между ног большие, с ладонь, золотые звезды.

Верность, пожалуй, тоже проблема возрастная, подумал он. На старости лет радуешься, когда в постели у тебя всегда одна и та же, знакомая женщина и незачем распускать хвост перед другими. Верность, что ни говори, привычка хорошая.

Прямо напротив, на месте давнего кооперативного магазина, теперь было албанское ночное кафе. Тридцатью шагами дальше располагалось туре и кое кафе, содержавшее службу доставки пиццы и тоже открытое всю ночь, до рассвета. «Молочная», куда Хункелер наконец-то вошел, принадлежала сербам.

Комиссар знал это заведение, и оно ему нравилось. Иногда после полуночи он выпивал здесь бокальчик пива. Были в «Молочной» и два автомата для игры в дартс, и бильярд — в задней комнате.

Всего несколько лет назад здесь располагался добропорядочный бюргерский ресторанчик, клиентуру которого составляли мещане и мелкие буржуа. Витрину его украшали две препарированные лососевые головы, прежний хозяин каждый год на две недели летал на Аляску ловить лосося. А потом целый год рассказывал о своих приключениях. Пока не повесился.

Теперь «Молочная» стала ночной пивнушкой, пристанищем мелких авантюристов, где разыгрывались отчаянные битвы на дротиках и бильярдных киях. Посетители остались те же. Только одевались теперь иначе. Белые блузы и отутюженные стрелки канули в прошлое. Уступили место «прикиду с наворотами». И ели они теперь не антрекоты а-ля «Кафе-де-Пари», а сандвичи. Хотя пиво пили до сих пор.

Хункелер сел за столик слева от двери — так, чтобы видеть улицу. Она по-прежнему была пустынна, если не считать одинокого тандема — молодой парень и маленькая женщина синхронно нажимали на педали.

Он попросил Милену нацедить большую кружку пива. Определить возраст Милены было невозможно, вдобавок она относилась к своей внешности с полным пренебрежением. Но однажды Хункелер видел, как в семь утра Милена, держа за руку дочурку, переходила через улицу, и с тех пор проникся к ней симпатией.

Возле одного из автоматов полным ходом шло сражение в дартс. Хункелер в этой игре не разбирался, да и интереса к ней не испытывал. Вспыхивали цветные огоньки, английские слова, цифры. За столиком рядом сидела компания болельщиков, в ярких гавайках и шортах. Состязались довольно молодой южанин с татуировкой на левом бицепсе и бледная, невероятно тучная тетка в джинсах. Кто победит, выяснилось очень быстро. Тетка метала дротики уверенно и направляла их куда надо, причем с совершенно бесстрастным видом. Рот у нее был очень красивого рисунка, а на подбородке словно бы светлый пушок.

Хункелер отхлебнул пива. Знал, что пить надо не торопясь. Как-никак сегодня предстояло еще добраться до Эльзаса.

Думал он о Кристе Эрни, которая на медицинской кушетке сумела «завести» такого мужика, как Ханс Грабер. Интересно, как ей это удалось? И все-таки уж не во время ли последнего любовного свидания она получила удар в сердце?

Куда ни ткнись в деле д-ра Эрни, везде упираешься в любовь. Ханс Грабер и Криста Эрни. Нелли Цубербюлер и Эдуард Фишер. Карин Мюллер и Регула Хеммерли. И что ни говори, надо бы разузнать насчет любовника Регулы Хеммерли, непременно.

Лучше б всему виной были деньги, наследство д-ра Эрни. Понятное, объяснимое убийство по корыстным причинам, однозначно и ясно. Но в это он верил все меньше.

Хватит с него любви. Он старый человек. Продолжать род ему незачем, это уже дело прошлое. Остатками своего эротизма он старался поделиться с Хедвиг, со всей возможной нежностью и тщанием. Пока что все получалось, и оттого он испытывал перед Хедвиг восхищение.

А вот совать нос в чужие любовные истории ему просто осточертело. Он бы с превеликим удовольствием попросту сидел и ждал смерти, спокойно, без эмоций. Смерть — вот подлинно великий избавитель, а вовсе не эта паскудная небесная сила.

Усмехнувшись своим мрачным мыслям, Хункелер бросил взгляд на улицу. В турецком кафе напротив — никакого движения. Только одинокий посетитель сидел и жевал пиццу. По мостовой опять проехал тот же тандем, на сей раз в обратную сторону.

Иов Хеллер явился в половине двенадцатого. Хункелер сразу его узнал — узкое лицо, крупный нос, залысины на лбу. Вылитый папаша.

Хеллер прошел в заднюю комнату, где, потягивая вино, сидела какая-то парочка. Окликнул официанта, заказал кофе, бросил несколько монет в автомат — на зеленое сукно бильярда выкатились шары. Он сложил их треугольником, взял кий, поставил белый шар и с силой послал его вперед — треугольник разлетелся во все стороны. Тут парень поднялся из-за столика, взял кий, тоже занял место у бильярда. Игра началась.

Все это происходило в молчании, без единого взгляда на других посетителей. Они играли, не выказывая ни малейших эмоций, слышался только сухой стук шаров. Девушка сидела не шевелясь, курила одну сигарету за другой и следила за поединком.

В двенадцать пришел лысый здоровяк лет пятидесяти, в безрукавке, открывающей могучие плечи. Пришел не один, с догом, громадным, как теленок, в черно-белых пятнах. С точки зрения знатока, небось красавец, подумал Хункелер, но ему лично не по душе эта собака, которая улеглась прямо у его ног, распахнула пасть и зевнула. Вновь пришедший заказал бокал «Ла кот», выпил и заказал еще. Мимо окна снова проехал тандем, в сторону Канненфельдпарка.

— Это моя Жизель, — сказал хозяин собаки, — самая милая девочка на свете. Могу хоть на три часа оставить ее в машине — ни разу не тявкнет. И кусать она в жизни никого не кусала.

Посетитель в турецком кафе напротив наконец-то доел пиццу. Хункелер видел, как он расплатился, встал, вышел на улицу и зашагал в сторону центра.

— Злая собака или нет, зависит не от нее, а от хозяина. Пород, злобных по природе, не существует. Питбули тоже не злые. Собаки становятся злыми, если у них злые хозяева. Я по характеру добряк, оттого и Жизель такая милая девочка.

Хункелер встал, перешагнул через спящую Жизель, прошел к стойке и заказал эспрессо. Иов Хеллер между тем уверенно загнал в лузы последние четыре шара, бросил в щель еще одну монетку и начал новую партию. Судя по всему, оба партнера — игроки высокого класса.

Хункелер взял свой эспрессо, вернулся к столику и, перешагнув через храпящего дога, сел у окна.

— Вы и спите со своей девочкой? — спросил он.

— Да, она спит на моей кровати. У меня двое детей, но я с ними не видаюсь. Была жена, только она со мной больше не разговаривает. Теперь жена у меня другая, и я с самого начала объяснил ей, что собака для меня на первом месте.

К кафе напротив подъехал маленький «фиат» с надписью на дверце: «Доставка пиццы. Лучшая пицца». Из машины вышла женщина, занесла в кафе желтую пластиковую сумку. Официант забрал сумку, отнес за стойку. Потом поставил друг на друга четыре коробки пиццы, женщина взяла их, села в машину и укатила в направлении Канненфельдпарка.

— Вы не любите собак? — спросил хозяин Жизели.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы боитесь Жизели. Те, кто любит собак, ее не боятся.

— Если ваша псина вздумает тяпнуть меня за ногу, — сказал Хункелер, — то получит пинка под зад.

— Но-но, полегче! Я не допущу, чтоб мою девочку пинали!

Хункелер изобразил приторную улыбку. Краем глаза он видел, как Иов Хеллер попрощался, вышел на улицу и, перейдя через дорогу, толкнул дверь турецкого кафе. Официант передал ему желтую пластиковую сумку. Они явно не поладили, потому что начали кричать друг на друга. В руках официанта откуда-то возник пистолет, который он навел на Иова Хеллера. Тот покачал головой, медленно поднял руку, тронул официанта за плечо. Взял желтую сумку, вышел на улицу, сел в серый фургончик и поехал прочь.

— Я во многом жестоко разочаровался, — сказал собачник. — Особенно в женщинах. Не нашел ни одной, на которую можно по-настоящему положиться. А собака никогда не обманет. Она верная, надежная. Вам бы тоже не мешало завести собаку. Жизнь сразу станет лучше.

— Спасибо за совет, — поблагодарил Хункелер. — Я подумаю.

Он перешагнул через Жизель и вышел на улицу, прикидывая, что предпринять. Потом зашел в турецкое кафе, заказал эспрессо. Немного погодя решил наведаться в туалет. Проходя мимо какой-то открытой двери, заглянул внутрь. В комнате сплели за компьютерами двое молодых парней. Они его не заметили, сосредоточенно пялились на мониторы, где, должно быть, безостановочно шла важная информация.

В Эльзас Хункелер ехал сквозь ночь. Ехал не торопясь — стрелка спидометра застыла на цифре восемьдесят, — порадовался, когда в Ранспахе блеснули стволы платановой аллеи, а возле Труа-Мезон горное плато словно бы заискрилось в звездном свете. Он был один на дороге, и это ему нравилось.

События нынешнего дня изрядно его измотали. Признание Грабера, что он действительно тайком встречался с г-жой Эрни, его страх перед арестом. Поистине невероятная любовь Эдуарда Фишера к Нелли Цубербюлер, страх в глазах его матери. Злоба Меркле на наркоманов, которых он бы с радостью всех поголовно поставил к стенке. Пистолет, секунду-другую направленный на Иова Хеллера.

Хункелер был человек сентиментальный. Знал об этом, но ничего не мог с собой поделать. «Ты словно яйцо без скорлупки», — сказала однажды Хедвиг.

Иной раз ему очень хотелось стать другим. Держать чувства в узде, во всем руководствоваться только интеллектом. Не подпускать к своей душе ничего неподходящего. Ум-то ему на что? На то, чтоб им пользоваться.

Защититься бы, отгородиться от чужих бед. Получше смотреть за собой и думать о собственном благополучии. Хороших примеров тому в комиссариате сколько угодно — в первую очередь прокурор Сутер. Он всегда принимает решения в пользу своей личной карьеры, остальное его ничуть не интересует.

Хункелер так не мог, да, в сущности, и не хотел. Слишком он любопытен, слишком любит жизнь.

В общем-то понятно, что именно следовало бы предпринять. Ввиду однозначных улик задержать Ханса Грабера. Поманежить его малость — в надежде на признание. Сравнить кошачью шерстинку, найденную в кабинете г-жи Эрни, с шерстью граберовской кошки. Вряд ли, конечно, это много чего даст, ведь Грабер признался, что был там. Но таков обычный порядок. На что иначе нужен полицейский аппарат? Дальше он бы, наверно, задержал и Иова Хеллера. Иов явно мелкий дилер, а в желтой пластиковой сумке не иначе как точно отмеренные дозы, которые надо продать в провинции. Все равно же он туда едет, развозит прессу. Ничего не скажешь, придумано умно — практично и в глаза не бросается. К тому же, как показывает пистолет, парень в опасности.

Но все это казалось ему слишком скучным.

В полвторого ночи комиссар запарковал машину возле эльзасского дома. Дверь была открыта. Он сходил на кухню за бутылочкой божоле, стаканом и свечкой и устроился за столиком на лужайке, под окнами у Хедвиг.

Не спеша, обстоятельно пил вино, не курил. Слышал, как Хедвиг что-то неразборчиво бормотала во сне. Смотрел на небо, огромным куполом раскинувшееся над головой, бездонно-прозрачное в своей черноте.

Осушив бутылку, еще немного посидел на воздухе. На востоке взошел растущий месяц, повис у самого горизонта. Послышался тихий шорох, легкий, едва внятный шелест. Хункелер глянул на тополь и увидел, что листья затрепетали от первого утреннего ветерка.

Утром в четверг, в половине одиннадцатого, в церкви Св. Леонхарда состоялась панихида по д-ру Кристе Эрни. Хункелер только-только успел с последним отзвуком колоколов сесть на заднюю скамью возле Рут Цбинден. В квартире на Миттлере-штрассе он переоделся в черный костюм с черным галстуком. Свободного парковочного места в окрестностях церкви не нашлось, и он поставил машину прямо на тротуаре.

Взгляд его скользнул по головам провожающих. Почти сплошь пожилые люди — седые волосы, кое-где лысины. Карин Мюллер, прямая, чопорная, Ханс Грабер, г-жа Швааб, Армин Меркле из стариковского интерната, вместе с сестрами Бюлер и другими, чьих имен он не знал. Авраам и Ворчунья, Альбин и Конрад, Нелли Цубербюлер и Рут Кюнцли, Патрик и Свен. Даже Эдуард Фишер пришел, в элегантном черном костюме.

Впереди, у алтаря, расставлены венки, штук тридцать, не меньше. Целая стена цветов. На полу — урна с прахом г-жи Эрни. Заиграл орган, кажется что-то из Баха.

Затем некий правительственный советник открыл панихиду и первым делом принес извинения от имени нескольких важных персон, которые отсутствовали по причине отпусков. Тяжелым удар, сказан он, огромная потеря, всем гражданам и гражданкам, всем людям доброй воли необходимо теперь сомкнуть ряды, исполнить свой печальный долг и предотвратить дальнейшие злодеяния.

После него слово взяла Кристина Хефельфингер. Эту пухленькую, непоседливую женщину, которая несколько лет назад возглавила «Regio Basiliensis», Хункелер знал с университетских времен. Она сразу приступила in medias res[10], как она выразилась, и заговорила о давних временах. Сказала, что всегда восхищалась Кристой Эрни, ее решительностью и упорством. Ведь Криста всегда действовала, руководствуясь здравым смыслом, и на самом деле с младых ногтей внимала голосу рассудка. Г-жа Хефельфингер рассказывала о демонстрациях, о сидячей забастовке на Главном вокзале, когда все участники купили билеты в один конец до ближайшей остановки, то бишь до Мюнхенштайна, а стало быть, разогнать их, нормальных пассажиров, было невозможно. Хункелер тоже участвовал в этой акции и потому слушал, посмеиваясь про себя.

Как раз такой выдумки и дерзости, вызвавших в ту пору невероятный фурор, продолжала г-жа Хефельфингер, сейчас очень и очень недостает. Именно сейчас, когда все так стремительно меняется. Нужно непременно дать молодежи шанс.

Потом выступил главный прокурор. Сказал он приблизительно то же самое, что и на пресс-конференции. И опять имел успех.

Когда один из виднейших в городе культуртрегеров, семидесятилетний историк, в прошлом владелец рекламною агентства, процитировал фразу Людвига Холя о нескоропалительном примирении и назвал скоропалительные примирения главным швейцарским пороком, который влечет за собой все прочие изъяны, Хункелер почувствовал, как голова тяжелеет и падает на грудь. Он не стал сопротивляться, наверно из-за духоты в церкви.

Услышав чей-то храп, он мгновенно встрепенулся. Судя по испуганному взгляду Рут Цбинден, храпел он сам.

Еще три речи, потом «Тебя, Бога, хвалим» и орган.

На улице начались бесконечные рукопожатия — все знали друг друга, ведь Базель как был, так и остался большой деревней. Хункелер огляделся, высматривая Лакки Шиндлера. Но Лакки блистал отсутствием.

Вместе с Мадёреном комиссар спустился вниз по Штапфельбергу, пересек Барфюсерплац и направился к ресторану «Кунстхалле», где состоятся поминки. Пот градом катил по спине, вид с похмелья помятый. Но зрелище, представшее глазам, ему нравилось. Вереница людей в черном тянулась вверх по Штайнбергу, чтобы честь честью помянуть покойную Кристу Эрни.

— Ты не видал Лакки Шиндлера? — спросил комиссар.

— Нет, — отозвался Мадёрен, — в церкви его не было. Но куда он денется. Скоро мы его прищучим.

— За что?

— Химичит с албанцами. Аферу какую-то замыслил. — Мадёрен расплылся в наглой усмешке, противная, приставучая такса. — Между прочим, у него есть выкидной нож, и он размахивает им почем зря. А такой нож почти все равно что разделочный. Об этом тебе известно?

— Да, — сказал Хункелер.

— Почему же ты молчал?

— Потому что это след ложный.

Они остановились, пропуская трамвай. Зеленые вагоны блестели на солнце.

В ресторане им подали картофельный салат, холодную телятину и розовое вино с Невшательского озера. Столы под белыми скатертями были сервированы в зале, открытом со стороны сада. Хункелер тоже налил себе бокал вина — чтобы чокаться.

Около трех, когда скорбное настроение давно уже сменилось жизнерадостно-веселым, он через темную часть ресторана направился к выходу. Похмелье развеялось, он чувствовал себя превосходно. У коридорчика слева, ведущего к туалетам, сидел за темным столиком пожилой мужчина, который приветливо посмотрел на него.

— Господин Хункелер? — спросил он.

— Да. А вы кто?

— Генрих Рюфенахт. Я ждал вас.

Приглашающим жестом он предложил Хункелеру стул напротив. Комиссар сел.

— Летом, когда открыт сад, здесь, увы, не обслуживают, — сказал Рюфенахт. — Зато нам никто не помешает.

Хункелер посмотрел на собеседника. Примерно в его годах, должно быть. Лысый, только на висках сальные, седые пряди. Нос приплюснутый, рот по-стариковски дряблый. Рубашка в красную клетку, пиджак висит на спинке стула.

— Почему вы решили со мной встретиться? У меня мало времени.

— Время есть всегда, — заметил Рюфенахт. — До самой смерти. Потом времени уже нет.

Хункелер смахнул с запястья муху и тут только сообразил, что это первая муха, которую он видит в этом ресторане.

— Я знал, что вы здесь, — продолжал Рюфенахт. — Ведь вы ведете дознание.

Хункелер окликнул официанта, стоявшего у стойки, и заказал две чашки кофе.

— Я тоже пробовал, — сказал Рюфенахт. — Меня он проигнорировал. Но вы-то — комиссар Хункелер.

Хункелер кивнул, ему вдруг расхотелось торопиться. Они ждали, поглядывая друг на друга. Глаза у Рюфенахта мало-помалу темнели, казалось, вот-вот хлынут слезы.

Пахло от него странно. Диковинный, чуть ли не экзотический запашок.

— Вы что, никогда не моетесь? — полюбопытствовал Хункелер.

— Изредка. По-моему, гигиена — это полная бессмыслица. Мы только здоровье себе подрываем бесконечным мытьем. Тело само о себе позаботится. Железы и поры знают, как и что выделять. Я и зубы не чищу. Эти пластиковые щетки только эмаль обдирают.

Официант — это оказался Хесус, коротышка-испанец, — принес кофе. Они оба бросили в чашки сахар, размешали, выпили и отставили чашки на стол.

— Вы непременно должны заехать ко мне, — сказал Рюфенахт, — причем в ближайшие дни. Иначе я сдохну.

— У вас нет друзей?

— Нет.

Хункелер закурил сигарету, первую сегодня.

— Почему вы не были на поминках?

— А почему я должен был туда идти?

— Вероятно, вы знали госпожу Эрни. Вы ведь тоже учились тогда в университете, сами сказали по телефону.

— Да. И в демонстрациях участвовал.

— И билет до Мюнхенштайна покупали?

— А как же. И когда трамвайную линию на Барфи[11] перекрывали, без меня не обошлось. — По его губам скользнула усмешка, едва заметная, лишь чуть скривившая уголки рта. — Давно это было… Прекрасное время, правда?

— Вы хотите поговорить со мной о том прекрасном времени?

— В том числе.

Рюфенахт сидел совершенно спокойно. В непринужденной позе, словно играючи держал свое тело под контролем.

— Какая хворь привела вас к Кристе Эрни? — спросил Хункелер.

— С чего вы это взяли?

— Так ведь ясно же. Иначе давно бы мне позвонили, при ее жизни.

— Простата, — коротко сказал Рюфенахт.

— Ну и как? Чем все кончилось?

— Есть два подхода к раку простаты. Во-первых, мягкий, щадящий. От рака, может, избавишься и не полностью, зато качество жизни сохранишь. То есть сможешь по-прежнему заниматься любовью. Второй подход — радикальный. Тогда рак, с большой вероятностью, будет истреблен. Вкупе с качеством жизни.

— И что она вам посоветовала?

— Первое. И совершенно правильно.

— Рад за вас, — сказал Хункелер, — тогда все в порядке.

Он положил на столик деньги — плату за оба кофе, — встал и вышел из ресторана.

Добравшись до своей машины, комиссар обратил внимание, что штрафной квитанции под дворником нет. Либо поступило распоряжение не проверять стоянки вокруг церкви Св. Леонхарда, поскольку ожидалось много важных особ. Либо полицейский узнал автомобиль Хункелера. Он бросил взгляд на другие машины. Там тоже не было штрафных квитанций. Базель — город либеральный, если ты важная персона.

По дороге на Миттлере-штрассе он думал о Генрихе Рюфенахте. И впрямь странный тип. Приехал из Эльзаса в город не затем, чтобы принять участие в поминках своей докторши, а чтобы рассказать историю лечения своей простаты, которая, впрочем, по его словам, закончилась благополучно. Да, в выходные надо будет, пожалуй, к нему заглянуть.

Он вошел в «Летний уголок» и подсел к Эди, за столик завсегдатаев. В саду трое одиноких мужчин пили пиво, других посетителей не было.

— Если ты проголодался, — сказал Эди, — у меня есть изумительный шварцвальдский окорок, нарезанный тончайшими ломтиками, с маринованным лучком и крупнозернистым перцем.

— Нет, спасибо. Лучше принеси мне эспрессо.

Он взял газеты, лежавшие на столе. «Базлер цайтунг» поместила некролог г-жи Эрни, сочинил его тот самый культуртрегер, который в церкви предостерегал от скоропалительного примирения. О дознании написали только, что оно ведется очень энергично. В «Бульварцайтунг» на первой полосе красовалась шапка: «Покушение на свободу слова?» Ниже главный редактор горько сетовал на то, что под массированным давлением одного из соседних кантонов ему пришлось выдать информатора, хотя и анонимного. Вдобавок анонимный информатор так изменил по телефону свой голос, что установить, кто он, едва ли удастся. Поэтому действия правительства соседнего кантона попахивают чистейшим нажимом, стремлением заткнуть рот неугодной газете. Разве орудием убийства не был, по всей вероятности, средних размеров разделочный нож? И разве не следует сообщить этот, по всей вероятности, правдивый факт широкой общественности, чтобы население могло оказать помощь в раскрытии ужасного преступления? Или базельским тугодумам есть что скрывать?

Хункелер отложил газету и отхлебнул горячего кофе.

— Слушай, Эди, почему у тебя всегда так пусто?

— Потому что никто не приходит, — ответил Эди.

— А почему никто не приходит?

— Потому что в квартальную пивную нынче ходить немодно. Все торчат перед ящиком.

— Но ведь не сейчас, не жарким летним вечером, когда у тебя под каштанами царит такая приятная прохлада.

— Ну-ну, добивай меня, топчи.

— Да я не к тому, — сказал Хункелер. — Мне просто удивительно, что происходит с пивными. Недавно вот зашел на Северный вокзал. Там тоже посетителей раз-два и обчелся. А ведь квартальные пивные — часть нашей культуры.

— Что было, то прошло. Утром, часиков в девять, еще заходит кое-кто из работяг с окрестных строек. Выпивают большую кружку пива, закусывая сандвичами с ветчиной и салями. Они приходят, потому что знают: здесь их угостят по первому разряду. Тогда у меня есть кой-какая выручка, хоть и хилая. В остальном все глухо.

— На что же существуют три новые пивные возле Бургфельдерплац?

— Ночные кафе?

— Ну да.

— Ты правда не знаешь? — спросил Эди.

Хункелер покачал головой: мол, понятия не имею.

— Я лично считаю, что там просто отмывают деньги. Аренду они платят — закачаешься. На клиентуре столько нипочем не заработаешь. Это всем известно.

— Почему же полиция не в курсе?

Эди, похоже, рассвирепел. Треснул кулаком по столу, даже чашка подпрыгнула.

— Кончай, а? Издеваться надо мной решил?

— Ага, всласть наиздевался.

— По-видимому, у них все легально, — грустно сказал Эди. — Тут есть свои хитрости. К примеру, можно контрабандой ввозить крупные партии сигарет. Если контрабанда идет не прямо через швейцарскую границу, то в Швейцарии ее вполне можно легализовать. На этом зарабатывают деньжата, которые затем снова пускают в оборот. Будь у меня нелегальные бабки, я бы и сам так поступил. Но, увы, их у меня нету.

— И как же ты платишь аренду?

— Тут аренда нормальная. Договор действует еще два года. А потом придется прикрыть лавочку.

— Паршиво, — сказал Хункелер. — Где же я тогда буду вечерком пить пиво?

— В каком-нибудь из ночных кафе. Они до утра открыты.

Совещание началось только в шесть вечера. Присутствовали, как обычно, все, большинство слегка подшофе после поминок.

Д-р Рюинер ничего нового сообщить не мог, коротко извинился и ушел. Халлер молча попыхивал трубкой. Мадёрен мрачно доложил, что задержанных дилеров пришлось отпустить. Прокурор Сутер расстегнул верхнюю пуговку на рубашке — жара допекла. Видно, выпил лишнюю рюмку арманьяка.

Только д-р де Виль, похоже, пребывал в отличном расположении духа. Он тоже участвовал в поминках, но вино и напитки покрепче, видимо, переносил наилучшим образом.

Он сообщил о пленке с записью анонимного звонка. Явно мужчина, предположительно курильщик, но тут есть сомнения. Возраст — от сорока до шестидесяти. Говорил на литературном языке, тем не менее базельским диалектом наверняка не владеет. Родина его, скорей всего, где-то в районе Люцерна.

Засим де Виль включил запись. Высокий голос, почти фальцет, произнес: «В грудь доктора Кристы Эрни вонзен средних размеров разделочный нож. Вонзен в наказание».

Все молчали. Сутер поправил галстук. Выжидательно обвел глазами собравшихся, однако слова никто не взял.

В конце концов Луди спросил:

— Почему он говорит «в грудь»? Почему не «в сердце»?

Ответить никто не сумел.

— И почему он говорит, что в сердце вонзен нож? Это же неправда. Ножа там не было.

— Почему он вообще позвонил? — спросил Мадёрен. — Решил добровольно себя выдать?

И тут сказать было нечего.

Де Виль выудил из кармана какую-то бумажку и зачитал ее содержание. Это было заключение графолога, гласившее, что анонимное письмо однозначно послал мужчина, который старался писать коряво, будто не привык держать в руке перо, на самом же деле писал частенько. По всей вероятности, интеллектуал, желавший представиться глупее, чем он есть. Об этом свидетельствуют и нарочитые ошибки в правописании. Возраст оценить трудно, возможно от тридцати до сорока.

И опять все молчали, явно мечтая, чтобы совещание поскорее закончилось.

— Напрашиваются три вопроса, — сказал Луди. — Первое: один ли и тот же человек — звонивший и автор анонимного письма? По возрасту вряд ли. Но господа специалисты могут и ошибаться. Второе: зачем он позвонил? Зачем написал письмо? Третье: почему аноним писал от руки? Хочет привлечь к себе внимание, проложить след к своей персоне?

Никто не проронил ни слова, и Сутер закрыл совещание.

Хункелер прошел вместе с Луди к нему в кабинет. Оба сели, задумались.

— Ты действительно считаешь, что звонок и письмо могут исходить от одного человека? — спросил Хункелер.

— Да, — ответил Луди.

— И по-твоему, он хочет привлечь к себе внимание?

— Да, именно так.

— Но зачем? Никому ведь неохота садиться в тюрьму.

Луди слегка отъехал на стуле назад, уперся ногами в край стола. Беззвучно рассмеялся и с отвращением помотал головой.

— А по-твоему, нормальный, заурядный человек может ударить женщину ножом в сердце?

— Нет, — сказал Хункелер.

— Вот видишь. Значит, он больной. Причем это вовсе не обязательно бросается в глаза. Возможно, он человек уважаемый, почтенный.

— Например, врач?

— Да, или видный художник.

Хункелер кивнул. Оба опять погрузились в размышления.

— Не знаешь, что делать дальше, а? — спросил Луди.

— Не знаю.

— Стало быть, придется ждать какой-нибудь случайности.

— А как обстоит с ночным турецким кафе на Бургфельдерплац? — поинтересовался Хункелер. — Нашел что-нибудь?

— Ты имеешь в виду «Анкару»?

— Да.

Луди снял ноги со стола, включил компьютер, отыскал нужный файл.

— Мы уже два раза проверяли это заведение. Все вроде бы легально.

— Чем они зарабатывают?

— Доставкой пиццы.

— А доктор Кнехт? — спросил Хункелер.

— Что ты хочешь знать?

— Как у него с финансами.

Луди опять беззвучно хохотнул. Вопрос, похоже, рассмешил его.

— Я знал, что ты об этом спросишь, и заранее навел справки.

Он нажал несколько клавиш и прочитал то, что выяснил о финансах д-ра Кнехта.

— Дела у доктора Кнехта обстоят не лучшим образом. Три года назад он развелся и выплачивает алименты жене и двум детям. К тому же купил яхту так тысчонок за двести франков. Она стоит у Эгины, а это тоже недешево. Доктору Кнехту срочно нужны деньги.

— Как ты все это выяснил, ангел мой? — спросил Хункелер.

— Профессиональный секрет, — отозвался Луди. — Об этом не говорят.

В этот вечер Хункелер уже в девять лег в постель. Слушал, как мало-помалу затихают в саду птичьи голоса. Почувствовал, как на кровать запрыгнула кошка, тихонько подобралась поближе и свернулась клубочком у него под коленками. Хедвиг прошла по комнате, но этого он уже толком не слыхал — уснул.

Наутро — в пятницу в девять — он вошел в приемную д-ра Кнехта. Г-жа Швааб нынче подвела губы помидорно-красной помадой и надела ярко-желтую блузку.

— Сегодня у доктора Кнехта для вас времени не найдется, — холодно сообщила она.

— У меня боли в животе. Наверно, простата.

— Простата не имеет отношения к животу.

— Но у меня боли. Мне необходима консультация.

Она равнодушно смотрела на него, будто он вовсе не комиссар полиции, а торговец-разносчик, норовящий всучить ей какую-то дребедень.

Хункелер охнул и схватился за живот.

Г-жа Швааб, полная ледяного презрения, жестом велела ему ждать. Он присоединился к остальным пациентам, а было их ровно двенадцать человек, все старше шестидесяти, все тщательно одетые. Немногочисленные мужчины, невзирая на жару, при галстуках.

Хункелер взял журнал, обосновавшийся тут с минувшей весны, и стал разглядывать фотографии сноубордистов в пушистом снегу высокогорья. Подняв глаза, увидел в дверях д-ра Кнехта.

— Госпожа Купфершмид, прошу вас, — коротко, тихим голосом произнес врач и прошел в кабинет. Химическая блондинка в красном платье встала, поправила прическу и последовала за ним. Никто не проронил ни слова.

— Жарко тут, верно? — сказал Хункелер.

Все разом испуганно встрепенулись, словно он чертыхнулся в церкви. Кое-кто перевернул страницу и снова углубился в чтение.

— Вы что-нибудь знаете про убийство? — спросил комиссар. — Что-нибудь видели?

Очередь замерла, всем явно хотелось спрятаться. На Хункелера никто не смотрел.

Немного погодя он услышал тоненький, монотонный женский голос, словно бы лепетавший какие-то бессмысленные слоги, — издавала их женщина, сидевшая в углу, в инвалидном кресле. Над нею склонился какой-то мужчина, взял ее за руки, стараясь успокоить. Однако она продолжала лепетать.

— Вы что-то знаете? — спросил Хункелер.

Мужчина очень смутился. Он явно был не в восторге от происходящего.

— Мы живем напротив, на втором этаже, — сказал он. — Шюпбах наша фамилия. Зайдите к нам попозже.

Снова повисло молчание.

Своей очереди Хункелер ждал больше часа. Когда он прошел за врачом в кабинет, г-жа Швааб даже не посмотрела на него.

— Слушаю вас. — Д-р Кнехт глядел на комиссара с видом энтомолога, собирающегося препарировать редкое насекомое.

— Предстательная железа, — сказал Хункелер. — У меня трудности с мочеиспусканием.

— Раздевайтесь и станьте возле кушетки.

Хункелер выполнил распоряжение. Краем глаза наблюдая, как врач натягивает пластиковую перчатку и чем-то ее смазывает.

— Как, собственно, обстояло с госпожой Регулой Хеммерли? Ей действительно нельзя было помочь?

— Да, нельзя, — ответил врач.

— А Генрих Рюфенахт? С ним как обстояло?

— У него тоже практически не было шансов. Пришлось резать. И он лишился своей мужской силы.

— Когда именно это произошло?

— Нагнитесь, — приказал врач.

Хункелер почувствовал, как что-то грубо и болезненно вторглось в задний проход, и взвыл: «Ой!»

— Спокойно! Расслабьтесь.

Палец скользнул еще глубже, замер, словно что-то ощупывая, и вышел наружу.

— Немного увеличена, — сказал д-р Кнехт, — но не слишком. Для серьезного беспокойства нет оснований.

Он стянул перчатку, бросил ее в ведро и вымыл руки. Хункелер надел брюки.

— Когда же произошла эта история с Генрихом Рюфенахтом? — повторил он.

— У нас что, допрос? Или все-таки консультация?

— Могу вызвать вас в комиссариат, если вам так удобнее, — произнес Хункелер самым что ни на есть сладким тоном.

Кнехт опять покраснел, едва заметно под загаром. Потупил взгляд, задумался.

— Это было лет семь с небольшим назад, — наконец сказал он. — Я знал, что вы спросите, и заранее проверил. Печальная история. Мы с госпожой Эрни тогда долго спорили. Разошлись во мнениях. Я считал, что облучения будет достаточно. Тогда бы господин Рюфенахт не стал импотентом. Возможно, болезнь дала бы рецидив, и сейчас его бы уже не было в живых. Но он остался бы мужчиной. Наверно, женщина не способна представить себе, как это важно для мужчины. Вы это хотели узнать?

Он тоже усмехнулся, приветливо, любезно.

— Да, — кивнул Хункелер. — Меня интересует кое-что еще. Господин Рюфенахт был знаком с госпожой Хеммерли?

Улыбку д-ра Кнехта как ветром сдуло.

— Я не имею привычки вмешивайся в личные дела наших пациентов. Этак можно далеко зайти!

— Вы правы, — сказал Хункелер, — так можно далеко зайти. Однако ж у меня есть и третий вопрос. Насчет вашей яхты, которая стоит возле Эгины. Во сколько она вам обошлась — в двести тысяч или в триста? И сколько стоит стоянка?

Д-р Кнехт, однако, даже бровью не повел.

— Я-то все удивлялся, зачем вам приспичило обследование. Можете приходить в любое время, я готов порвать вам задницу, если угодно. Но не воображайте, что сумеете меня обвести. Я каждый день сталкиваюсь со смертью, и крысенышу вроде вас меня не достать. А теперь будьте любезны покинуть мой кабинет! И больше здесь не появляйтесь!

Он предупредительно шагнул к двери и с изысканной учтивостью распахнул ее.

Хункелер вошел в дом напротив, поднялся по лестнице, позвонил. Г-н Шюпбах провел его в гостиную. На столе стояли три чашки, банка растворимого кофе, бутылочка сливок, сахарница и термос с кипятком. Комиссар терпеть не мог растворимый кофе, но позволил налить себе чашку, добавил сахару. Сливки скисли и выпали хлопьями, но он все ж таки отпил глоток и огляделся по сторонам.

Музей, памятки о минувших прекрасных временах, как зачастую у стариков. Писанный маслом пейзаж с озером и финскими березами в желтом осеннем уборе. Свадебная фотография серьезной пары, снятая полвека назад. Генерал Анри Гисан, молящийся Джон Ф. Кеннеди. Игла-рыба и зубчатый меч от меч-рыбы.

Г-жа Шюпбах пристально смотрела на комиссара. Потом взяла чашку, поднесла ко рту, стала пить. Рука у нее так дрожала, что вообще-то кофе должен был расплескаться. Но не расплескивался.

— Я — комиссар Хункелер, — сказал он. — Веду дознание по делу госпожи Эрни. Давеча в приемной я спросил, не видел ли кто чего-нибудь. В воскресенье вечером, около двадцати одного часа, госпожа Эрни была убита.

— Моя жена, — сказал Шюпбах, — после удара вынуждена весь день сидеть в инвалидном кресле. И говорить она толком не может, только я один ее понимаю. Когда на улице тепло, она сидит на балконе. Иногда до полуночи. Говорит, что в комнате потолок на голову давит.

Женщина что-то пробормотала.

— Говорит, так оно и есть, насчет потолка.

Он повернулся к жене — до чего же она хрупкая, легонькая!

— Что ты видела, Роза?

Она говорила довольно долго, монотонно, медленно. Видимо, стремилась соблюдать предельную точность. И неотрывно смотрела на мужа. Потом умолкла и перевела взгляд на Хункелера.

— Роза говорит, вечером после восьми туда мало кто приходит, тем более в воскресенье. Она обратила внимание, что незадолго до восьми в дом вошла доктор Эрни. А еще обратила внимание, что она весь вечер оттуда не выходила. Вскоре после половины девятого пришла еще какая-то женщина. Высокая, крепкая, элегантно одетая, в шляпе. Минут через десять она вышла и направилась к автостоянке.

Г-жа Шюпбах кивнула и опять что-то залепетала. Невмоготу слушать, но Шюпбаха это нисколько не смущало.

— Потом около девяти Роза увидела, как в дом зашел мужчина. Она точно запомнила время, потому что церковь на перекрестке отбивает каждую четверть часа. Мужчина оставался внутри минут двадцать, затем вышел и быстро зашагал к автостоянке. Она говорит, что не знает, приходили ли эти двое к доктору Эрни. Возможно, они навещали кого-то из интернатских.

Роза кивнула, напряженно ожидая, что будет дальше.

— Как выглядел тот мужчина? — спросил Хункелер.

Роза опять обернулась к мужу и забормотала.

— Говорит, среднего роста, одет нормально. Она только заметила, что вошел он с пустыми руками, а когда вышел, нес в руке светлый пластиковый пакет, причем держал его так, словно с превеликим удовольствием выбросил бы прямо сию минуту. И еще: незадолго перед тем, как он вышел, она услыхала лязг защитного жалюзи — то ли его подняли, то ли, наоборот, опустили. Но Роза говорит, что не знает, которое это было жалюзи.

— А шляпа у той женщины как выглядела?

Г-жа Шюпбах ответила не сразу, некоторое время напряженно размышляла. Потом снова забормотала.

— Она говорит, что в точности не помнит. Но как будто бы тирольская шляпа. Вроде с пером, ястребиным или еще каким, заткнутым за ленту.

— Почему же вы не сообщили о своих наблюдениях полиции? — спросил Хункелер.

— А нас никто не спрашивал, — ответил Шюпбах.

Жена кивнула. И внезапно просияла. Как девочка, как молодая, красивая женщина.

Хункелер проехал к Рейну, припарковался возле купальни. Жарища еще похуже вчерашней, наверняка градусов тридцать шесть. Он глянул на табло: температура воды 25°. Обычно Рейн прогревался так лишь к середине августа, да и то в исключительных случаях, если несколько недель не было дождя.

Он зашагал по берегу против течения, босые подошвы жгло огнем. Над Собором нависала тяжелая масса черных туч. Однако листья просвирника и осинок, росших в трещинах набережной стенки, замерли без движения.

Хункелер миновал пристань, возле которой стоял «Базлер дюбли» — прогулочный пароход для пенсионеров и туристов, ходивший вниз по реке до Камских шлюзов и вверх — до Райнфельдена. Наверняка поездка замечательная, комиссар тоже давно собирался прокатиться на этом пароходе. Вот выйду на пенсию, тогда и прокачусь, подумал он.

Проходя по мосту Миттлере-брюкке, он заметил, что тучи клубятся над всем массивом Юры. Черный фронт грозно надвигался на город. Но вероятно, все кончится ничем, ни прохладного ветра, ни дождя так и не будет. Базель расположен на Верхнерейнской низменности, а эту горячую яму летние грозы обходят стороной.

Какой-то человек помахал ему рукой из придорожного кафе «Узкое местечко». Седые волосы, седая борода, красное лицо выпивохи, на столе перед ним — полбутылки красного. И тут же рядом — складной стульчик, блокнот для рисования, карандаш. Жан. Когда-то, не один десяток лет назад, они сиживали вместе в баре «Рио».

— Наконец-то свиделись, — сказал Жан. — Где ты все время пропадаешь?

— На работе, — ответил Хункелер, — я же как-никак работаю.

— Увы, раб мамоны. Освободись, мой мальчик, и наслаждайся жизнью.

— Я рисовать не умею, не то что ты, мне вкалывать приходится.

— Видишь тучи вон там? — Жан кивнул на кряжи Юры. — Попробую зарисовать, когда они достигнут пика развития. Я слежу, они все еще растут. Разбухают, увеличиваются. А потом лопнут и затопят город… Угостишь?

Хункелер жестом показал на плавки — деньги в них не спрячешь.

— Ну и ладно, тогда в другой раз, — сказал Жан.

Рейн медленно нес свои зеленые воды. На том берегу — дома Августинерштрассе, крепость с красными апсидами Собора, невероятная красота, встающая из волн.

— Ханс Грабер что, снова попал в струю?

— Не-ет, что ты. Но с тех пор как вернулся из ГДР, он страдает манией величия. Хотя я лично считаю Грабера глубокой провинцией.

Хункелер кивнул и огляделся по сторонам. За соседним столиком сидели трое мужчин, тоже знакомых ему по давним временам. Один из них вечно твердил, что вот-вот выпустит новый сборник стихов. Двое других, кажется, художники, имена он запамятовал. Они пили красное вино и нерешительно кивнули ему.

— Жива еще базельская богема, не сдается!

— Это как же понимать? — спросил Жан, словно обнаружив в клубах громоздящихся туч какой-то неподходящий оттенок. Но Хункелера уже и след простыл. Он спустился по каменной лестнице к реке, зашел по колено в воду — здесь было мелко. Ступал осторожно — не хватало только напороться на брошенный шприц. Потом рыбкой нырнул в воду и кролем поплыл мимо причаленных у берега лодок. Течение пронесло его под второй аркой моста, а потом он медленными, мощными гребками поплыл назад, к берегу Большого Базеля.

В два Хункелер сидел на совещании. Чувствовал он себя препаршиво. Задница болела, этот тип наверняка нарочно все там разбередил. Ничего нового собравшиеся не услышали, только Мадёрен с мрачной миной доложил, что Лакки Шиндлер сумел скрыться.

— Это как же? — спросил Хункелер. — Вы что, совсем мозги растеряли?

— Не кричи, — сказал Мадёрен. — Лучше расскажи нам все, о чем умалчиваешь.

— Я хочу знать, как это могло случиться.

— На Фишингерштрассе он зашел в подворотню. А когда наш агент последовал за ним, там никого не оказалось. И во дворе тоже.

— Вы, похоже, все спятили, — рявкнул Хункелер. — Брать его надо было, и давно. Я требую немедля бросить все силы на розыски этого парня.

— Я уже распорядился, — ответил Мадёрен.

— Кстати, комиссар Хункелер, — произнес Сутер резким, деловым тоном, который не сулил ничего хорошего, — на вашем месте я бы не стал кричать. То, что вы себе позволяете, просто ни в какие ворота не лезет. В обед звонил доктор Кнехт, жаловался, что вы суете нос в его личные дела. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Я спросил, сколько он отдал за яхту.

— Мало того что вы самовольно потребовали консультации, в которой совершенно не нуждаетесь…

— Как раз нуждаюсь, у меня проблемы с мочеиспусканием.

— …так вдобавок еще и намекнули, что подозреваете его в убийстве госпожи Эрни.

— У него трудности с финансами. И он один из наследников.

— Знаю, он мне сказал. Доктор Кнехт имеет безупречную репутацию и хотел бы работать спокойно.

— Он грозил порвать мне задницу. Я его прищучу, клянусь.

— Спокойно, — сказал Луди, сухо и резко. — Предлагаю закрыть совещание.

— Мадёрен проворонил Лакки Шиндлера, — вскипел Хункелер. — Халлер не потрудился опросить Шюпбахов!

— А с какой стати я должен был их опрашивать? Армин Меркле сказал, что Шюпбах целый день пялится в ящик, а его жена сидит на балконе.

— Именно поэтому и надо было их расспросить, дурень. Нет, я в самом деле по горло сыт вашей халтурой! Больше вы меня тут не увидите, по крайней мере в выходные.

Он встал и вышел вон.

В машине комиссар попытался взять себя в руки. Он весь взмок от пота. В чем дело, почему он так потеет? Еще лет десять назад жара совершенно ему не докучала. Сейчас он бы с превеликим удовольствием поехал прямиком в Эльме и укрылся в прохладных глинобитных стенах. Кто он, собственно? Предводитель кучки идиотов? Слабак, из которого даже такой напыщенный индюк, как д-р Кнехт, может вить веревки? И вообще, что ему за дело до покойной Кристы Эрни? Какая разница, с кем она спала или не спала? Ни капли это его не интересует. Пускай его оставят в покое, дадут выпить пивка на воздухе. Больше ему ничего не надо, ничего.

Он закурил сигарету, дважды затянулся и выбросил ее в окно. Пожалуй, стоит еще разок наведаться к Иову Хеллеру.

Открыла ему Рут Кюнцли. На ней были тесные джинсы, которые некрасиво подчеркивали широкий таз. Подумав об этом, он тотчас устыдился. Рут Кюнцли провела его на кухню. Собака пришла следом, положила морду ему на колено и расслюнявилась. Хункелер потрепал пятнистую голову.

— Чаю выпьете? — спросила Рут.

— Нет, спасибо.

Он рассматривал молодую женщину, спокойно сидевшую напротив, длинные пальцы на коленях. В глазах ни намека на нервозность.

— Остальные, поди, еще спят?

— Иов да. А Нелли нет. Побродить отправилась.

— Куда?

— Нынче утром они поехали трамваем в Риен. А оттуда собираются за пять дней подняться на Фельдберг.

— Я же говорил, что она должна остаться в городе.

— Не бойтесь, не сбежит. С ней Эдуард Фишер. У него есть мобильник, вот вам номер.

Она записала номер на бумажке и подала ему.

— Пожалуй, все ж таки выпью чайку, — сказал Хункелер. — Будьте так любезны.

Рут налила чаю. Он отпил — фу, мерзкая горечь!

— Она справится? — спросил комиссар.

Рут решительно кивнула. Со времени последнего его визита что-то явно изменилось.

— Нелли выносливей, чем кажется. И Эдуард ей поможет. Вытащит ее.

— А с вами как обстоит? Зачем вам эта дрянь?

— Зачем? Вы же сами курите, верно?

— Да, но хотел бы обойтись без этого.

— Вот и я тоже.

Он отодвинул собаку в сторону, снова взял чашку. Чай по-прежнему был противный.

— Гадость, — сказал Хункелер. — Почему вы его пьете?

— Потому что он полезный. Приводит колебания в гармонию.

— Какие такие колебания?

Она не ответила.

— А что с Иовом? Почему он опять взялся за старое?

Рут испугалась. Опустила глаза, смахнула с колена какую-то соринку.

— Я видел, как он забрал в «Анкаре» желтую пластиковую сумку и взял ее с собой в поездку, — продолжал Хункелер. — Зачем он это делает? Опасно ведь. Официант целился в него из пистолета, это я тоже видел.

Девушка смотрела на него, побелев как мел.

— С Иовом ничего не должно случиться, ни в коем случае!

— Скажите мне правду. И я позабочусь, чтобы с ним ничего не случилось.

Она довольно долго размышляла, дышала ровно, руки спокойно лежали на коленях. Потом сказала:

— Это было полгода назад. Ему постоянно не хватало денег, хотя он все ночи напролет, кроме воскресенья, пропадал в своих поездках. Он был недоволен, агрессивен, и ко мне тоже. Я сказала, что лучше нам расстаться, если иначе нельзя. Но этого он не хотел. Тогда Лакки Шиндлер предложил ему заодно с прессой развозить наркоту. За хорошие деньги. Иов согласился, на год, а после решил перебраться в долину Маджи, в домик повыше Сан-Карло.

— Телефон в этом домике есть?

Она записала номер, подвинула к нему листок.

— А вы? Как насчет вас?

— Он возьмет меня с собой.

— Но ведь вам нужен метадон.

— За деньги все можно достать, где угодно.

Девушка встала, вытащила из холодильника банку собачьего корма, открыла и ложкой выложила в миску. Проделала она все это неторопливо, будто в данный момент ничего важнее на свете нет. Но Хункелер видел, что она размышляет. Собака приступила к еде.

— Почему кто-то грозит ему пистолетом? — наконец спросила Рут.

В коридоре хлопнула дверь, послышались шаги. Вошел Иов Хеллер, босой, в голубом шелковом халате. Увидев гостя, он лишь на миг удивился. Молча шагнул к плите, поставил воду, насыпал в чашку несколько ложек растворимого кофе, бросил туда же пять кусочков сахару. А сам ждал, что будет.

— Это комиссар Хункелер, я тебе говорила, — сказала Рут.

Иов с любопытством наблюдал, как в воде возникли первые пузырьки, потянулись вверх — и вода закипела. Потом залил кофе кипятком. Поднес чашку ко рту, отпил глоток, но кофе явно был чересчур горячий.

— Что произошло тогда на Зёйдерзе с Джорджо Брауном? — спросил Хункелер. — Несчастный случай или преступление?

— Во-первых, несчастный случай, а во-вторых, срок давности все равно уже истек, — сказал Иов. — Зачем ворошить прошлое?

— Иной раз прошлое снова настигает людей.

Иов сел на стул и, облокотившись на стол, принялся медленно, обстоятельно потягивать кофе.

— Мы оба тогда были под кайфом, ну, Джорджо и свалился за борт. Смеялся, даже когда его лицо было едва различимо под водой. Я тоже смеялся. Корчился от хохота. Но ведь все это есть у вас в компьютере, хотя давно бы пора стереть. Кстати, с тех пор я к этой хреноте не прикасаюсь.

— А теперь снова приторговываете, — заметил Хункелер.

Короткий взгляд на Рут — и в руке Иова вдруг оказался нож, который лежат на столе. Средних размеров массивный нож, здорово похожий на разделочный. Иов посмотрел на нож, будто сам удивился, увидев его в своей руке. И положил на стол.

— Не могла без этого обойтись? — спросил он.

— Да, не могла, — ответила Рут. — Он рассказал про пистолет, из которого в тебя целились. Как тут промолчишь?

Иов поднялся, достал из шкафа хлеб, откромсал кусок. Хлеб, купленный по меньшей мере неделю назад, зачерствел в камень. Но Иов тем не менее вонзил в него зубы.

— Вы верно сказали насчет прошлого. Что бы я ни делал, оно настигает меня. Это смеющееся, тонущее лицо снится мне каждую третью-четвертую ночь. Потому я и искал такую работу, чтобы можно было спать днем, я не выношу темноты после этого сна.

— Мы начнем сначала, — сказала Рут, — все будет хорошо.

Она зажала кулачки между колен и начала тихонько покачиваться — взад-вперед, взад-вперед.

— Лакки Шиндлер исчез, — сказал Хункелер.

Иов взглянул на него и тоже внезапно побелел.

— Мы глаз с него не спускали, круглые сутки. И все-таки он от нас удрал.

Секунду-другую Иов подождал. Потом поднялся и вышел. Они сидели, не говоря ни слова. Рут продолжала покачиваться. Иов у себя в комнате говорил с кем-то по телефону. Потом вернулся на кухню, сел, не спеша допил кофе.

— Лакки хочет прибрать к рукам «Анкару», — сказал он. — Вместе с албанцами. Но ему это не удастся, турки — ребята ушлые. Для меня Лакки уже покойник.

Он откромсал еще ломоть хлеба, отгрыз кусок. Крепкие у парня зубы — позавидуешь.

— Я только что позвонил в «АО Киоск» и сказался больным. Нынче вечером, правда, придется пойти в рейс, им так быстро все не переиграть.

Он взял Рут за руку, крепко и ласково, словно свою собственность.

— Ты поедешь со мной. Надо линять.

— В Сан-Карло, в долину Маджи, — сказал Хункелер.

Быстрый взгляд на Рут — и Иов кивнул.

— Лучше вам прийти с повинной. У нас вы будете в безопасности.

— Нет, — отрезал Иов.

— Хочу спросить еще кое-что. — Хункелер показал на нож, лежавший на столе. — Все это, к примеру нож, имеет касательство к смерти доктора Кристы Эрни?

Иов отрицательно помотал головой, но лицу его скользнула недоверчивая улыбка.

— Нет, конечно. Разве сын может убить родную мать?

Хункелер спустился вниз, пошел к своей машине. Прежде чем включить мотор, позвоню Мадёрену. Коллега ответил лишь после двух десятков звонков. От крыши автомобиля пыхало гноем. Хункелер смотрел, как какая-то женщина тащит за руку хнычущего ребенка. Ему ужасно хотелось раздолбать мобильник о ближайшую стену.

— Слушай, — сказал он Мадёрену, — непременно организуйте наблюдение за «Анкарой» на Бургфельдерплац. Круглосуточное.

— Я с тобой больше не разговариваю. До понедельника.

— Стоп, не перебивай. Лакки Шиндлер хочет прибрать «Анкару» к рукам, предположительно для албанцев. Жди заварушки.

— Мне давно об этом известно, старина. Мы на посту все выходные, на дачу не поедем, не то что ты.

Хункелер миновал Альшвильский пруд, взял курс на Шпицвальд. Над горами нависали тучи. Но по-прежнему ни ветерка.

Он остановил машину возле крестьянской усадьбы. Подковылял толстенный сенбернар. Коротко тявкнул и повалился на спину, видимо ожидая, что Хункелер потреплет ему грязный живот. Но комиссар оставил его без внимания.

Вошел в коровник. Жилистые черно-белые коровы, содержатся по старинке. Экологическое хозяйство. В среду и в воскресенье здесь продавали экологически чистые овощи. Ворчунья в резиновых сапогах нахлобучивала на коровьи соски доильный аппарат. Заработал вакуумный насос, потекло молоко. В выгребном желобе полно навоза, рядом тачка. Авраам, в скромном темном костюме, на голове — борсалино, сидел тут же, на скамейке.

Увидев комиссара, оба обрадовались. Ворчунья выставила локоть для пожатия — руки чересчур грязные. Авраам встал, легонько поклонился.

Хункелер сел с ним рядом. Ему здесь нравилось. Чмокающий звук доильного аппарата, чавканье коров, шлепки навоза, падающего в желоб. Кошки, ждущие у дверей, мухи. В ласточкином гнезде над головой писк птенцов, разевающих клювики навстречу родителям. Все как в далекой юности.

— Хозяин с женой в Брюниг-Швинген укатили, — сообщила Ворчунья. — Я им сказала: езжайте, одна управлюсь. Все путем будет.

Хункелер взял прислоненные к стене вилы и начал грузить навоз на тачку, стараясь захватывать поменьше соломы. Потом стал между рукоятей, крепко обхватил их ладонями, согнул колени и, резко выпрямившись, толкнул тяжелую тачку вперед. Из последних сил закатил ее по мосткам на навозную кучу. И опрокинул, после чего отвез обратно в коровник.

— Вы не первый раз этим занимаетесь… сказала Ворчунья.

— Да, не первый.

— А вот мне это, увы, не по силам, — вздохнул Авраам. — Слишком я стар.

— Ну и ладно, — сказала Ворчунья. — Мы нее равно любим друг друга. И ты вполне можешь пособить со сбором сливы.

— Ага, и с яблоками тоже.

— Мы обручились, — пояснила Ворчунья. — И собираемся отметить помолвку. Послезавтра, в воскресенье, в ресторане «Шпицвальд». Может, придете? Мы будем рады.

— С удовольствием, если время позволит. От всей души вас поздравляю.

— Он ко мне переедет, у меня тут целых две комнаты. Чем плохо?

— Поздняя любовь… — сказал Авраам, — но лучше поздно, чем никогда.

Хункелер взглянул на камни, лежавшие на скамейке подле Авраама. Ортоклаз, микроклин, альбит, анортит. И еще какой-то зеленоватый, странной формы.

— Можно? — спросил он.

— Конечно, — ответил Авраам, — я нашел их наверху, на выгоне. Хозяин только рад, что я их подбираю.

Хункелер взял в руки зеленоватый камешек, присмотрелся.

— Это скарабей, египетский скарабей. С виду вроде бы настоящий. Но скорей всего — дешевая сувенирная поделка. В противном случае ему бы цены не было.

— Он валялся в трех метрах от дороги, под третьей по счету сливой. Я видел, что это жук. Только не знал какой. Как вы его назвали?

— Скарабей. Жук, связанный у древних египтян с погребальным обрядом. Они давали его в дорогу умершим.

— Он был весь в коровьем дерьме. Пришлось отмывать порошком. И висел на шнурке, на кожаном таком шнурке, продетом в дырочку. Вот она, тут.

— Значит, кто-то носил его на шее, — подытожил Хункелер.

— Точно, это подвеска. Не представляю себе, как можно выбросить такую вещицу. Может, от разочарования, а?

Хункелер пожал плечами, он тоже недоумевал.

Немногим позже он отправился дальше, в сторону Шпицвальда. Возле третьей сливы справа остановился. Старая, проржавленная колючая проволока, крапива, коровьи лепешки. Довольно много травы, вполне ухоженный луг. Сливовые деревья сплошь увешаны отчасти уже спелыми плодами. Хорошее местечко — очень удобно, не выходя из машины, выкинуть что-нибудь в окно.

На вершине холма он свернул направо и не спеша покатил вниз, к Альшвилю. Над Шварцвальдом по-прежнему чистое небо. А над Вогезами черным-черно, временами полыхают зарницы.

Хункелер оставил позади Нойвиллер, Хагенталь, поле для гольфа. Миновал стоящий в лесу указатель «Часовня Трех Дев». Ехал медленно, предвкушая выходные. С радостью думал о том времени, когда уже не надо будет работать, и решил, что непременно заведет пару осликов, кур и павлинов. С ними наверняка куда меньше нервотрепки, чем с тупицей Мадёреном, который все время гоняется за наркодилерами, будто они одни — корень всех зол. В коровнике, в покое и надежности будничных дел, было так хорошо. Комиссар опустил все четыре стекла, вдохнул летний сенной аромат и неожиданно громко запел: «Я последний почтарь с Готарда, последний… почта-арь…» Дальше он не знал и пропел эту строчку еще раз.

В Фольжанбуре Хункелер вырулил на дорогу в Мюспах, по тополевой аллее спустился в ложбину, к большому крестьянскому двору. Несколько сотен лет назад здесь обосновалась семья баптистов, которую бернцы выгнали из Швейцарии, а в Эльзасе их приняли, хотя в деревне поселиться не разрешили. Комиссар знал, что здешние молочные коровы — лучшие во всей округе.

Возле трактира «У разъезда» он запарковал машину. Название было связано с тем, что раньше тут проходила одноколейка и в этом месте располагалась станция с разъездом, где поезда могли разминуться.

Ставни закрыты, дверь распахнута. Хункелер вошел и устроился за столиком справа от входа. Воздух в помещении был спертый, но приятно прохладный. Под потолком горели три электрические лампочки, альпийская панорама на задней стене терялась в сумраке.

Шаркая тапками, подошла хозяйка, женщина средних лет, и Хункелер заказал пиво. Потом кивнул троим завсегдатаям за ближним столом. Двое — в синих комбинезонах, третий — в резиновых сапогах. Он знал эту троицу. Двое всегда ходили в синих комбинезонах, а третий всегда в резиновых сапогах. И пили они всегда «Кот-дю-Рон».

Хункелер закурил сигарету, глубоко вдохнул дым. Все ж таки иной раз неплохо быть курильщиком.

Когда хозяйка принесла пиво, он спросил, не уделит ли она ему минутку. Она присела к столику, сгорая от любопытства.

— Вы знаете Генриха Рюфенахта? — спросил комиссар.

— Mais bien sûr, Monsieur. Я всех знаю. Он писатель, un auteur, il écrit[12].

— И что же он пишет?

— Этого никто во всей округе не знает. Но пишет с успехом, иначе ему бы пришлось работать, он бы не смог жить писательством.

— Чем он занимается целыми днями? Нельзя же писать круглые сутки.

— Non, non, Monsieur[13]. У него есть скот. Ослы, овцы и все такое. Крики ослов и тут слыхать, он ведь неподалеку от нас живет. Пишет только вечером, с восьми до десяти. Комнату здесь снимает, на втором этаже, постояльцев-то мало. И каждый раз велит подать ему наверх литр красного. Приходит ровно в восемь, хоть часы по нем проверяй. Идет наверх и пишет, il ecrit. В десять спускается вниз, выпив к тому времени все вино. Выпивает в зале еще кружечку-другую пива, на этом самом месте, где вы сидите. И едет домой.

— На машине?

— Mais oui[14]. Мсье Рюфенахт никогда пешком не ходит.

— А полиция как на это смотрит?

— Полиция? Они к нам не заезжают, мы для них мелкая сошка.

Хункелер отхлебнул изрядный глоток пива. Доброе эльзасское пиво, превосходное на вкус.

— Вчера он тоже был здесь у вас?

— Нет, вчера не был. И позавчера тоже. Мы уж забеспокоились, не захворал ли часом.

— А третьего дня?

— Третьего дня? Тут он был, тут.

— А еще раньше?

Хозяйка задумалась. Потом покачала головой.

— В понедельник и во вторник он был здесь. И в воскресенье тоже. Он всегда здесь. Не один десяток лет. Ни дня не пропустил, кроме двух последних. — Она опять покачала головой и улыбнулась. — Vous savez, il est fou[15]. Маленько с приветом. Не моется, воняет. Но твердит, что потому и не болеет. С ним что-то стряслось?

— Нет-нет, что вы. А подруга у него есть?

— Теперь уже нет. C’est très dommage[16]. Раньше была.

— Когда они разошлись?

— Несколько лет назад. Она иногда навещала его потом. Но было видно, что все кончено. Наверно, слишком уж он вонял, на ейный вкус. Еще пива?

— С удовольствием, — сказал Хункелер.

В девять он подъехал к своему дому. Прибежала черно-белая кошка, потерлась об ноги. Он взял ее на руки, чтобы погладить. Но кошка вырвалась. Ей хотелось только потереться о его ноги.

Орешина вся в гроздьях зеленых орехов. Урожайный год, раздолье для мальчишек, подумал он и ухмыльнулся. Заметив под густыми ветвями корзину, подошел, заглянул внутрь. Среди опилок, перемешанных с овсяными хлопьями, копошились и питали желтенькие цыплята, числом девять штук.

Хункелер невольно рассмеялся. Он никак не думал, что Хедвиг решит завести живность.

Хедвиг вышла на крыльцо, недоверчиво посмотрела на него.

— Что за глупые смешки? Надо мной потешаешься?

— Ты в роли фермерши — такое мне и в голову не приходило.

— Погоди, то ли еще будет.

Ужинали они на лужайке за домом. Салат, паштет, свежий белый хлеб и бутылочка холодного рислинга из кольмарских виноградников.

— Я была на рынке в Альшвиле, — сказала Хедвиг. — Одна женщина привезла целую корзину цыплят. Несколько десятков, они так потешно копошились. А до чего хорошенькие… ну, я и не устояла. Женщина сказала, возни с ними никакой, нужен только лужок, местечко для ночлега, овсяные хлопья и немного воды. Они сами знают, что делать. Вырастут и будут нести яйца. Я взяла девять штук.

— Почему девять?

— Потому что девять — хорошее число. — Она улыбнулась, потом вдруг покраснела. — Ах ты, старый змей. Никак не можешь без своих штучек.

— Точно, не могу.

Оба смотрели на иву, на тополь, черным силуэтом проступавший на фоне темного неба. В листве пробежал шорох, словно предвестье дождя. Нет, просто ветерок. Над Юрой полыхали яркие зарницы.

— Кур, — сказал Хункелер, — нужно утром выпускать из курятника, а вечером снова запирать, иначе куница всех передушит. Их надо кормить, луговой травы да жучков им недостаточно. Курятник время от времени надо чистить. Цыплята любят ласку, любят, когда с ними разговаривают. И наконец, им нужен петух, не такие уж они дуры.

— Ты к чему клонишь? Меня, что ли, за дуру держишь?

— Нет, конечно. Но если ты заводишь кур, то должна за ними ухаживать.

— Этим я и собираюсь заняться. Хочу, чтоб тут было повеселее. И у меня всегда будет повод приехать сюда.

— А вдруг приехать не удастся?

— Тогда придется тебе выручать. Ты же вырос в деревне, верно?

— Оттого и смотрю на твою затею скептически.

— Смотри не смотри, а куры у нас есть. И ухаживать за ними мы станем вместе. Зато каждое утро к завтраку будет свежее яичко.

Хедвиг говорила решительно, и ему это очень нравилось. По щеке скользнул прохладный ветерок. Небо расчертил зигзаг молнии. Потом прокатился гром.

— Как на работе? — спросила Хедвиг. — Взял след?

— Пожалуй.

— Можешь рассказывать. У меня времени много.

Он разлил по бокалам остатки вина. Рислинг отдавал приятной горчинкой.

— Перед тем как ехать сюда, я завернул в фермерскую усадьбу на Шпицвальле. И в коровнике встретил семидесятилетнего старика. Он смотрел, как его подруга доит коров. В следующее воскресенье они отмечают помолвку. Мы тоже приглашены.

— А что? Почему бы нет?

— Я подумал, странно все-таки, как любовь соединяет людей. Ты не находишь?

— Чепуха. Ничего странного тут нет.

— Этот человек собирает камни. У него их полные карманы. И вот на лугу, у самой дороги, он нашел скарабея на кожаном шнурке. Правда, ему пришлось вымыть находку, следов никаких не осталось. Но кто-то носил этого скарабея на шее. А потом выбросил. Зачем выбрасывать скарабея, да еще такого красивого?

— Наверно, владелец решил, что от него нет больше никакого проку.

— И сразу выбросил? Не спрятал в ящик стола? Ведь какое-то время скарабей ему помогал, иначе бы он его не носил. Значит, еще ценил его, хоть он и не помогал.

Хедвиг надолго задумалась, потом сказала:

— Наверно, он вдруг возненавидел скарабея. По вполне определенной причине.

— И что же это за причина, по-твоему?

— Любовная история. Та, что подарила ему скарабея, ушла от него. Это единственно возможная причина.

По небу чиркнул зигзаг молнии, потом еще и еще, громовые раскаты следовали один за другим. Мощный порыв ветра заставил тополь склониться, налетел на иву, зашумел в тонких ветвях. И вот уже на стол упали первые капли дождя. Хункелер с Хедвиг собрали тарелки и бокалы, побежали в дом.

Дождь хлынул как из ведра, сверкали молнии, громыхал гром. С неба хлестали потоки воды. Они устроились на кровати Хедвиг, а окно закрывать не стали. Свежий, почти холодный воздух врывался в комнату, сырой и душистый. Тело у Хедвиг все еще пыхало жаром, влажное то ли от пота, то ли от дождя, от которого они спасались. Летнее тело, красивое и внезапно очень алчное.

После они лежали на кровати, а за окном по-прежнему громыхало.

— По-моему, они решили утопить всю округу, — сказала Хедвиг. — Любовь словно бы в Ноевом ковчеге. Кругом потоп, а в ковчеге двое занимаются любовью. Кстати, как звали жену Ноя? Не знаешь? Интересно, почему и тут известно только имя мужа, а имя жены кануло в забвение?

— Потому что Библию написал Бог, а Он — мужчина, а не женщина.

— По-твоему, это справедливо? — спросила Хедвиг и села на кровати.

— Ну, не знаю…

В следующую секунду он вдруг вскочил и выбежал из лома, как был, голышом. Помчался к орешине, схватил корзину, занес в дом и поставил в комнате на стол. Цыплята выглядели так, словно побывали в стиральной машине.

— Что теперь делать? — спросила Хедвиг, подойдя к столу.

— Сейчас мы оденемся, ты принесешь таз, положишь их туда, возьмешь фен и будешь их сушить, пока они не распушатся и не согреются. Я схожу в ригу за другой корзиной и опилками. Мы посадим их туда и на ночь оставим в комнате.

Проснувшись, он услышал шорох, ровный, ненавязчивый. Свет в комнате был серый, прохладный, как ему показалось. Лежал он под одеялом, рядом с Хедвиг. Она крепко спала, тихонько посапывая. Под коленкой было что-то теплое — он сунул руку под одеяло и нащупал кошку.

Потом послышался звонок, назойливый, сердитый. Хункелер закрыл глаза, подождал, но трезвон не утихал. Надрывался телефон в коридоре.

Хункелер встал, положил кошку Хедвиг на живот. В комнате мимоходом заглянул в корзинку на столе. Цыплята спали, сбившись в желтенький шар. Он снял трубку. Мадёрен.

— Слушай, старик, к сожалению, вынужден поднять тебя из пуховых перин. Увы-увы!

— Только не сейчас, — сказал Хункелер. — Тут все в тумане. Я намерен вздремнуть еще часиков десять.

Из соседского коровника доносился шум доильного аппарата, мычанье, лязг цепи.

— Мне очень жаль, — продолжал Мадёрен, — но час назад, точнее, в пять часов пятнадцать минут в «Анкаре» взорвалась бомба. Полагаю, я обязан поставить тебя в известность, иначе опять устроишь мне разнос.

У Хункелера вдруг замерзли ноги. Холод выползал из выложенного плиткой пола, растекался по телу.

— Значит, сейчас четверть седьмого, — сказал он.

— Верно.

Хункелер размышлял. Вот только что ему снился сон. Про какой-то водоем, про мутный пруд, где плавала громадная рыбина. Больше он толком ничего не запомнил.

— Кто-нибудь погиб или пострадал?

— Нет. В четыре они закрыли лавочку. И в компьютерной тоже никого не было. Словом, убивать никого не собирались, хотели только уничтожить компьютеры, и все.

— Но вы ведь держали «Анкару» под наблюдением?

— Мы регистрировали всех входящих и выходящих. Они к взрыву отношения не имеют. Злоумышленники пришли через задний двор и бросили взрывное устройство в окно компьютерной.

— Вот как, поздравляю. Чертовски эффективно работаете.

— Ладно, — сказал Мадёрен, — добивай меня, чего уж тут. По крайней мере, ты проснулся.

Он положил трубку.

Хункелер вышел из дома, помочился в траву. С листьев орешины капала вода, капаю и из водостока, который наверняка опять засорился. Напротив сосед катил тачку к навозной куче.

Через полчаса он уже выехал в город. Вся дорога была полностью в его распоряжении — суббота есть суббота. Но он все равно ехал не торопясь, зная, что спешить некуда. Возле Труа-Мезон достал из кармана записку, полученную от Рут Кюнцли, и набрал номер мобильника Иова Хеллера.

— Да? — отозвался тот.

— Не волнуйтесь, я просто хотел проверить, можно ли с вами связаться, — сказал Хункелер. — Вы где сейчас?

— Сидим с Рут в кафе на стоянке «Альтдорф», на автобане. Завтракаем. Яичницу с ветчиной едим. А что?

— Полтора часа назад компьютерная в «Анкаре» взлетела на воздух.

— Что ж, я примерно чего-то такого ожидал. Хорошо, что мы слиняли. — Иов Хеллер отключился.

Хункелер позвонил в справочную, спросил телефон кафе на стоянке «Альтдорф», южное направление. Набрал указанный номер и довольно долго объяснялся с женщиной, которая, видимо, сидела там за кассой.

— Молодая пара, — несколько раз повторил он, — мужчина носатый такой, с залысинами на лбу, в остальном непримечательный. А женщина — здоровая, как лошадь, костлявая, широкобедрая, в тесных джинсах. Они заказали яичницу с ветчиной.

— Да, — наконец ответила кассирша на певучем диалекте кантона Ури, — есть такие, сидят за столиком, завтракают. С ними собака.

Возле «Анкары» стояли пожарные и полицейские машины, в том числе автомобиль технико-криминалистического отдела. Хункелер прошел в кафе. Само заведение вроде бы не пострадало. Только воздух пропитан едким запахом дыма. В коридоре, ведущем к туалету, стоял де Виль, смотрел в обугленную комнату. Компьютеры искорежены, пластик выгорел. Глаза у де Виля были воспаленные, от него разило вином, однако на ногах он держался твердо.

— Ну, Хункелер, — сказал он, — неужто эти болваны не могут взрывать свои бомбы по будням? Непременно в субботу с утра пораньше, иначе никак нельзя?

Рядом с ним, тоже глядя в разгромленную комнату, стоял Мадёрен, на лице у него застыло обычное сосредоточенно-упрямое выражение, даже чересчур по-собачьи упрямое, — рыльце-то в пушку.

— Не могу я сразу в двух местах находиться! — воскликнул он. — Людей у нас слишком мало, чтоб держать под наблюдением и фасад, и черный ход.

Хункелер кивнул и вышел на улицу. Больше ему тут делать нечего. Он пересек мостовую, зашел в «Молочную», заказал в баре кофе с молоком: кофе чтоб погорячее, а молоко похолоднее.

Милена, бледная, как всегда по утрам, явно не успела еще ни умыться, ни причесаться. Да и ни к чему это в субботу да в такую несусветную рань.

Хункелер взял со стойки «Бульварцайтунг». О базельском убийстве на первой полосе уже ни слова. Что ж, другого он и не ожидал.

В восемь он двинул обратно в Эльзас. Поехал мимо Альшвильского пруда, через Шпицвальд. У третьей по счету сливы ненадолго остановился, глянул на коров, которые паслись на мокром лугу. По-прежнему шел дождь, уже обычный, ровный, зарядивший надолго. На вершине холма комиссар свернул налево, дворники ритмично ползали по стеклу. Шварцвальд почти невидим, исчез в пелене серых туч.

К полудню дождь перестал. Вместо жары приятная прохлада. Хедвиг отнесла корзину с цыплятами к свинарнику, поставила под навес.

— Куры в общем-то дикие птицы, — сказала она, — пусть сами разбираются. Они умней петухов. А комнатные куры мне без надобности.

Они надели резиновые сапоги и непромокаемые накидки и зашагали в сторону леса. Мальвы в садах полегли, подсолнухи тоже. Мостик через ручей все еще под водой, правда неглубоко, на досках волны светлого ила — так приятно ступать по ним.

На кукурузном поле гроза тоже произвела изрядное опустошение. Стебли почти сплошь надломлены, кое-где виднеются ободранные от листьев белые початки. Мимо проехал тяжелый трактор, ярко-красный среди серого пейзажа. Огромные, в рост человека, задние колеса оставляли глубокие илистые колеи. Хункелер с Хедвиг обошли их стороной.

В лесу звонко распевала иволга.

Хедвиг остановилась.

— Почему она поет? Кругом такая мокредь и серость.

— Она поет не от радости. И вообще, это самец. Песней он отмечает границу своей территории. Мокредь не мокредь, а петь все равно надо. Соперники-то не дремлют.

— Куда ты, кстати говоря, направляешься?

— Никуда, мы просто гуляем, — ответил Хункелер.

— Нет, ты не просто гуляешь. Ты что-то задумал.

— Глупости. Просто хочу прогуляться с тобой по промытым дождем окрестностям.

— Обычно, когда мы гуляем но промытым дождем окрестностям, — сказала Хедвиг, — ты через сто метров смотришь на меня и смеешься. Потому что, как и я, считаешь прогулки полным идиотизмом.

— Надо промочить горло, поэтому мы идем в Кнёренг, к «Мунху», а еще лучше в Мюспах, и «Разъезд».

— Ах, вон ты куда нацелился.

Обитатели Кнёренга прибирали разоренные сады. Хункелер и Хедвиг мимоходом здоровались с ними. Вот и церковь — позднеготическая постройка со старинной каменной оградой. У самой околицы — бункер, укрепление времен Второй мировой войны, бесформенное, нелепое. Справа от дороги высился элеватор, куда осенью из окрестных деревень свозили кукурузу. Сооружение напоминало отслужившую свой век буровую, унылую и нескладную.

Добравшись до «Разъезда», они вошли внутрь, заказали кофе. Хедвиг, похоже, была не очень довольна, она не любила овцой ходить за ним.

— Слушай, — сказал он, — вон там, на Старой Почте, живет некий Генрих Рюфенахт. Швейцарец, писатель, жены у него нет. Здесь он снимает комнату на втором этаже. И с восьми до десяти вечера выпивает там литр вина, а заодно пишет. В минувший понедельник он позвонил мне и заявил, что, если я к нему не зайду, он наложит на себя руки. Позавчера он был на поминках и еще раз попросил меня зайти. Сейчас как раз удобный случай.

Хедвиг сморщила нос, она была разочарована.

— Может, один сходишь? Я не люблю пьяниц.

— Нет, я хочу, чтобы мы пошли вместе. Присмотрись к нему хорошенько.

— Так-так, используешь меня как ищейку.

— Совершенно верно.

Они зашагали по улице Старой Почты, протянувшейся вдоль гребня плато. Отсюда открывался вид на все четыре стороны света, на многие десятки километров вокруг. Вон церковные башни окрестных деревень, три горных кряжа, опоясывающие эти места, проем Бургундских ворот.

Старая Почта состояла из собственно почтового здания, сарая и скотного двора. Генрих Рюфенахт вбивал в саду колышки, подвязывал к ним побитые подсолнухи. Он был в резиновых сапогах, грязных вельветовых штанах и старом, обвисшем, дырявом пуловере. Увидев их, он как будто бы обрадовался.

— Нет, вы только посмотрите! — воскликнул он. — Еще вчера тут был сущий рай, со шмелями, жуками и бабочками. А теперь все лежит на земле. Только и радости что лягушкам да тритонам. Повылезали из своих нор, расползлись по земле. Вода хлещет через край, зальет землю и разгонит все, что дышит.

— Хорошо сказано, — заметил Хункелер. — Вы, поди, давненько не брались за перо.

— Целых два дня. Ничего в голову не приходит. Давайте покажу вам мое обиталище.

Он повел их вдоль стены дома, возле которой росли темно-зеленые кусты. Мимо грядок с помидорами, огурцами, тыквами и турецкими бобами, которые благополучно пережили непогоду, так как были аккуратно привязаны к тычинам. Маленький прудик, два ослика возле хлева. Оба повернули голову, шевельнули ушами и снова отвели взгляд. Два павлина с роскошными длинными хвостами, с венчиками, четыре белых гуся, которые тотчас загоготали и разинули клювы, показывая злющие языки. Множество кур, на лугу пониже пасутся овцы.

— Где они все ночуют? — полюбопытствовала Хедвиг.

— В хлеву. Вечером добровольно сами идут туда. А утром добровольно выходят. Как открою дверь, так и выходят. А овцы и ослы ночуют под открытым небом.

— Ну а в непогоду они тоже добровольно заходят в хлев?

— Да, тогда и они под крышей прячутся. Не такие они дураки, как все думают.

— У меня тоже есть куры, — сказала Хедвиг. — Девять штук. И хлев есть. Может, заведу еще парочку гусей.

— Гуси — лучшие сторожа, — заметил Рюфенахт, — они на всех налетают и сразу в крик.

Он кивнул на кучу сырого сена на земле:

— Вчера хотел убрать. Уже и вилы в руки взял, вдруг слышу — храпит кто-то. Оказалось, ежик, уснул в сене. Ну вот, а теперь все промокло.