- Боже мой!
Итак, мы теперь втроем стояли над бесчувственной Эвелин, но смотрели не на нее, а на Хилари. Никто из нас не решался к нему приблизиться. Прошла примерно минута, когда я все-таки нарушил это гробовое молчание:
- Я должен позвонить в полицию. Вы побудете с ней? Через пару минут она очнется.- Я обернулся к Марселю.- Давай отнесем ее наверх.
Мы вдвоем потащили Эвелин на площадку перед лесенкой. Она была гораздо тяжелее, чем я представлял. Она всегда казалась мне невероятно хрупкой. И теперь я был несколько ошарашен тем, что такое воздушное создание очень даже весомо. Как только мы снова положили Эвелин на каменные плиты, она слегка пошевелилась и застонала. Я торопливо попросил:
- Слушай, Марсель, она приходит в себя. Побудь с ней и проследи, чтобы сюда никто не совался. А Урсулу я заберу с собой. Незачем ей тут торчать.
Урсула стояла как вкопанная на том же самом месте, где мы ее оставили, и не сводила глаз с мертвого Хилари. Луч луны продвинулся еще немного, выхватив из темноты щиколотку и кромку штанины.
Я мягко подхватил Урсулу под руку, она безропотно повиновалась.
Когда мы поравнялись с газоном, я ускорил шаг, чтобы побыстрее доставить ее домой. И тут вдруг она сказала очень обыденным тоном, и от этого ее слова были еще страшнее:
- А знаешь, это он из-за меня.
- Ну что ты!- вежливо ужаснулся я, хотя подумал, что, возможно, так оно и есть. Дальнейшие же признания Урсулы еще больше убедили меня в том, что ей действительно требуется утешение, заверения в том, что она не виновата.
- Конечно из-за меня! Хилари застрелился от отчаяния, кажется, это один из семи смертных грехов? Он часто бывал на грани этого... потому и пил так много. Наши отношения все-таки удерживали его от... крайней меры. Но когда он понял, что потерял меня, тянуть дальше не имело смысла.
- А он тебя потерял?- осторожно спросил я.
- Да, разумеется!- сказала она все тем же пугающе обыденным тоном.Теперь я люблю Марселя. Ты же знаешь. Разве стал бы кто-нибудь, увидев Марселя, смотреть на Хилари. Хилари знал, что ему Марселя уже не одолеть.
- Ты просто им увлеклась,- заверил я ее.- Тебе кажется, что ты его любишь, но на самом деле тебе нравится его необычность. Появился тут как некий сказочный принц, точно по мановению волшебной палочки. Пойми, Марсель неуловим, как свет луны. Ты же не станешь пришпиливать к стене булавкой ускользающий луч?
Урсула вздохнула и тут же рассмеялась.
- Ты абсолютно прав! Этим он нас всех и покорил. Мы знаем, что он никогда не станет надежным, верным и скучным. Он - неуловим.
Дальше мы шли молча, и только уже у самого крыльца я сказал:
- Послушай, Урсула, а ты не допускаешь, что у него могла быть и другая причина для самоубийства?
- Нет,- твердо произнесла она, и я понял, что ей действительно не приходит в голову подобная мысль. Она искренне была уверена, что Пармура сгубило ее легкомыслие.- Нет,- снова повторила она.
Поднявшись на верхнюю ступень, я обернулся и увидел, что она смотрит на меня недоумевающим взглядом. Волосы ее мягко блестели, а губы были страдальчески полуоткрыты.
- Ты не думаешь,- осторожно продолжил я,- что это каким-то образом связано с убийством Хьюго?
- Ты хочешь сказать, что это он... Нет, нет, нет!- закричала она и тут же пугливо зажала рот ладонью.
- Правда, тут есть одно "но",- продолжал рассуждать я,- у него не было мотива... или все-таки был? Вернуть тебе наследство, доставшееся Хьюго?
- О-о, Джейк,- голос Урсулы дрожал, впервые на моей памяти. Она запинаясь продолжила: - зачем ты это... ты об этом... сказал? Мне и так очень тяжело... Просто...- просто невыносимо. А ты еще хочешь убедить меня, что я сделала из него убийцу, а не... не только труса. Ведь это Же трусость, правда? Взять и покончить с собой? Или ты так не думаешь?
Я предпочел не затевать никаких дискуссий. Мне было не до споров.
- Поверь я не хотел,- мягко произнес я,- чтобы ты себя в чем-то упрекала. Я просто спросил, не мог ли он подумать, будто ты втайне мечтаешь, чтобы он решился на это. Он решился, а потом покончил с собой. Возможно, заметив твое увлечение Марселем, он решил больше тебе не мешать и... ушел с дороги.
- Жаль, что мы с ним вообще встретились!- с горечью воскликнула Урсула,- и, почти отпихнув меня в сторону, стремительно взбежала по ступенькам и скользнула в дверь.
Я медленно потащился следом, невольно подумав, что она права - жаль. Как ни странно, я был по-настоящему расстроен гибелью доктора. Я никогда не испытывал к нему, казалось бы, естественного презрения, а уж тем более антипатии. Он был из тех натур, которые заставляют вас не осуждать их, а попытаться понять. "Что же довело его до жизни такой?" - вот какой вопрос сразу приходит в голову при встрече с ними.
Через несколько минут я уже беседовал в холле по телефону со страшим полицейским офицером Маллетом. Он сказал, что немедленно выезжает. Спросил, на месте ли сэр Фредерик Лотон, я обещал его поискать. Выходя из того угла, где стоял телефон, очень плохо освещенного, я замер, увидев, как в парадную дверь входят Марсель и Эвелин. Он бережно обнимал ее за талию, а она покорно к нему прижималась. У лестницы наверх они остановились и нежно друг на друга посмотрели, он слегка покровительственно, она - с простодушной доверчивостью. Потом они начали медленно подниматься, у лестничной клетки второго этажа они столкнулись с сэром Фредериком, спускавшимся вниз.
- А-а, это вы!- сказал он, вставляя монокль и с любопытством на них уставившись. Словно бы это так забавно, когда человеку плохо...
- Вам нехорошо, мисс? Что с вами?
- Только что случилась страшная беда,- раздраженно пояснил Марсель, не замедляя шага.- Джейк сейчас где-то там, внизу. Он вам все расскажет.
Он повел Эвелин дальше. Сэр Фредерик, проводив их изумленным взглядом, продолжил спуск, еле слышно что-то напевая. Я вышел из своего укрытия и стал его поджидать. Сэр Фредерик заговорил со мной сам.
- Силы небесные!- добродушно воскликнул он.- Сиборн! Что я такое слышу? Опять трагедия? И кто на этот раз? Во всяком случае, не вы, это очевидно. Марсель и мисс Росс тоже пока целы. Урсула только что промчалась мимо меня точно вихрь, когда я подходил к лестнице. Значит, остается... погодите-ка...
- Остается доктор Пармур, сэр,- нетерпеливо оборвал его я.- Он застрелился, по крайней мере так мне показалось. Он мертв, и вся картина такова, что это он сам... Я позвонил в полицию, они обещали приехать как можно быстрее.
- Вот это да!- только и смог выговорить сэр Фредерик и тут же поинтересовался: - И где же он сейчас?
Я рассказал где и тут же предложил:
- Хотите на него взглянуть?
Теперь, когда мне больше не надо было опекать Эвелин и Урсулу, я готов был подключиться к делу.
Сэр Фредерик, покачав головой, улыбнулся:
- Нет, Сиборн, с меня, пожалуй, хватит. Пусть теперь поработает полиция, не будем лишать их этого удовольствия. Если я правильно понял, спасти его уже невозможно? И у вас не возникло никаких сомнений в том, что это действительно доктор Пармур? Что ж, тогда нам остается одно: отправиться в гостиную и дожидаться там полиции. А пока эти бравые ребята не прибыли, можем сообщить новость мистеру и миссис Биддолф. Ну и судьба, бедняга Пармур! Подозреваю, никто не станет особо о нем печалиться. Хороший человек, который плохо кончил, слишком уж плохо!
Он как ни в чем не бывало направился обычной своей легкой походкой в сторону гостиной, снова напевая нехитрый мотив. Я был несколько шокирован, но не мог втайне не восхититься его непрошибаемой невозмутимостью. Двинувшись за ним следом, я поймал себя на том, что мне не терпится увидеть, как воспримет трагическую весть эта "старая гвардия", так я их про себя называл.
Глава 20
В полуосвещенной гостиной я сразу же увидел только их. Они сидели друг против дружки за карточным столиком и играли в безик, на лице тетушки обычная кислая гримаса, на его - мировая скорбь. Однако через пару секунд я услышал хорошо знакомый глухой стук, раздавшийся за моей спиной. Я резко обернулся и увидел Джима, только что метнувшего дротик. Оказывается, он притащил в гостиную доску для дартса и повесил на стену рядом с пианино, поскольку там было больше всего света. На наше появление он не обратил ни малейшего внимания и продолжал швырять дротики в доску. Даже не вытащил из кармана левую руку. Мне, если честно, стало досадно, что мы с ним враждуем. После всех переживаний, навалившихся на меня сегодня, я бы и сам с удовольствием поиграл с ним в дартс.
Сэр Фредерик умел владеть собой гораздо лучше меня. Ему до Джима тоже не было никакого дела, не больше, чем тому до него. Глухие удары дротиков, казалось, ничуть его не смущали. Тетя Сюзан взглянула на него поверх сложенных веером карт, и ее нижняя губа брезгливо отвисла, обнажив желтоватые зубы. Я для нее был просто недостойным мелким пакостником, тогда как великий сэр Фредерик дичью покрупнее. Но суть была одна: оба мы были чужаками, присутствие которых она вынуждена была тем не менее терпеть. Дядю Биддолфа тоже явно огорчало наше неподобающе дерзкое вторжение.
- Полагаю, вы должны знать, уважаемые, что произошло,- очень спокойно и чинно, без какого-либо нажима произнес сэр Фредерик.- Смерть снова нас посетила. На этот раз она забрала одного из обитателей этого дома.- Он откашлялся, хотя голос его звучал вполне нормально, и с ударением на первом слове добавил: - По-видимому, он погиб от своей собственной руки.- Он умолк и, улыбнувшись, стал раскачивать на шнурке свой монокль.
Тетя Сюзан при слове "смерть" сразу сложила свой веер из карт, теперь же, когда сэр Фредерик умолк, она резко швырнула стопку карт на обитую зеленым сукном столешницу.
- Кто?- спросила она.- Кто же он?- по-моему, ей так и хотелось добавить: "Отвечай же своей хозяйке!", но она не могла себе этого позволить.
- Ради всего святого, кто же он?- словно эхо отозвался Биддолф страдальческим тоном и, разумеется, глядя на тетю Сюзан.
Сэр Фредерик еще некоторое время держал паузу, но потом смилостивился.
- На этот раз жертвой пал... доктор Пармур.
За нашими спинами как раз снова раздался глухой звук дротика, но через секунду Джим уже стоял перед нами.
- Так вы говорите, что Пармур застрелился?- яростно выпалил он, как будто мы были повинны в случившемся, поскольку посмели явиться с такой неприятной вестью.
- По-видимому,- снова повторил сэр Фредерик с особым ударением.
- Ничего удивительного!- Джим пожал плечами.- Так все складывалось, что для него это был наилучший выход.- А где он? Тут, в доме? Вы уверены, что он мертв? А в полицию вы сообщили?
- А что можно было ожидать от человека с такими привычками?- тетя Сюзан сурово покачала головой и посмотрела на мужа.- Пьяница и бездельник, привыкший жить за чужой счет.- Она взяла со стола свои карты и снова тщательно расправила их наподобие веера.- И очень хорошо, наконец избавились!
- Помилуйте, мадам!- не выдержал сэр Фредерик.- Думаю, очень немногие из нас посмели бы сказать такое о своем ближнем, только при крайне серьезных претензиях!
Джим ухмыльнулся:
- Он был абсолютно бездарным врачом! Жил у нас практически постоянно, но так и не смог поставить отцу верный диагноз!- Он нагло уставился на сэра Фредерика: - А вы-то сами тоже...- Несмотря на весь свой гонор, продолжить он не решился. Его взгляд скользнул вниз, остановившись на раскачивающемся стеклышке монокля.
- Я сам тоже не лучше, не смог вашего отца вылечить. Вы ведь это хотели сказать?- спросил сэр Фредерик.- Да, вынужден признать: врачу не всегда подвластны злые умыслы природы... и человека.
Спрятав в кармашек свой монокль, он развернулся и направился к двери.
Я поспешил за ним. Как только мы покинул холл, сэр Фредерик замедлил шаг, поджидая меня, потом по-дружески сжал мое плечо.
- Ну и дела, Сиборн,- со вздохом произнес он,- теперь затеют еще одно полицейское расследование, еще одно дознание и прочие прелести. Слава богу, ко второму происшествию я не имею никакого отношения. В отличие от вас. Ведь тело обнаружили опять вы. Черт возьми, у вас просто какой-то нюх на покойников!- Он шутливо похлопал меня по плечу.
- Да уж,- удрученно пробормотал я.
- Но ничего,- успокоил меня он,- у вас еще не кончились каникулы, и к тому же я заметил, что вы успели обрести сердечных друзей,- он явно надо мной подтрунивал.- Поэтому почему бы вам еще тут не погостить? А я после завтрашнего дознания должен немедленно отбыть, работы, как говорится, выше головы! Ну да ладно, из-за последней сенсации завтрашнее дознание будет почти формальной процедурой. Полиция наверняка попытается найти связь между первой и второй смертью, а для этого им нужно провести новые опросы, на это требуется время, знаете ли. Надеюсь, сумею попасть на дневной поезд. Не сомневаюсь, что могу на вас положиться: постарайтесь по мере возможности поддержать этих невезучих горемык - особенно Урсулу. Да, я понимаю, вас гораздо больше интересует мисс Эвелин Росс, но не забывайте, как тяжело сейчас Урсуле.
- Я думаю,- угрюмо пробормотал я,- что ее лучше всех мог бы утешить Марсель.
Возможно, я несколько переусердствовал, изображая нежелание тут оставаться - на самом деле я страстно этого хотел!- но я не мог допустить, чтобы он возомнил, будто я готов снова ему угождать.
- Ох-хо-хо!- сэр Фредерик покачал головой.- Разве Марсель способен кого-то утешить? Он умеет тешить только себя!
С этими словами он энергичным шагом направился к лестнице и стал подниматься, а я стоял и тупо смотрел ему вслед. Постояв, я тоже покачал головой и тоже стал подниматься, только гораздо медленнее.
Глава 21
Прибыла полиция. В служебной машине Маллет с доктором и со своим сержантом, в санитарной машине - трое полицейских. Снова холл наполнился рослыми мужчинами с военной выправкой и важными строгими голосами. Снова все мы почувствовали себя виновными, если не в самой смерти доктора, то в дурном с ним обращении или, по меньше мере, в равнодушии. Я проводил полицейских к пруду и, встав в сторонке, наблюдал за тем, как тело фотографировали с разных ракурсов, затем положили на носилки и запихнули в машину. До утра больше никаких полагающихся процедур делать было невозможно, и, задав несколько общих вопросов, полицейские отбыли, поставив у пруда своего стражника. Мы с облегчением вздохнули.
По своим комнатам все разошлись уже после полуночи. Женщин для опроса вообще не приглашали. Сэр Фредерик сказал, что при их теперешнем душевном состоянии вряд ли можно рассчитывать на какой-либо конструктивный разговор. Маллет согласился: лучше до утра их не беспокоить. Наверх мы поднимались вместе с Марселем. Он молчал, думая о чем-то своем. Ну а я... мы так давно с ним не общались, по крайней мере мне так казалось, что я все никак не мог найти подходящую тему. Собственно говоря, именно мое замешательство и заставило меня начать эти расспросы...
- Ну и что ты обо всем этом думаешь?- спросил я.- Когда мы все проходили мимо пруда, там, наверху, Пармур, возможно, был еще живым. Кстати, сам ты с какой стороны подошел? Странно, что ты не слышал выстрела.
- Но я его слышал!
- Что-что?- я даже остановился - на полпути к лестничной площадке, где лестница разделялась на два крыла.
- Я слышал выстрел,- мрачно повторил Марсель и пошел дальше, не дожидаясь меня, даже пришлось его догонять.- Что и говорить, мне крупно не повезло. Но я пока не решил, стоит ли кому-нибудь говорить про выстрел,небрежно добавил он.
Я отметил про себя, что он только что сказал об этом мне, опять беднягу подвела неуемная болтливость. Но он этого даже не осознал, он даже не попросил меня не выдавать его! С бьющимся сердцем я спросил:
- А где именно ты находился, когда прозвучал выстрел? И ты... ты был один?
Он не отвечал, но продолжил свои размышления уже вслух:
- Я очень за нее переживаю... бедная девочка, возможно, была последним человеком, видевшим его живым. А если так, то эти типы из полиции...
- Какая бедная девочка?- здорово разозлившись, переспросил я.- О которой из них ты говоришь? Догадаться, кто на данный момент пользуется твоей симпатией, абсолютно невозможно, ты ведь то с одной, то с другой!Забыв обо всех своих недавних обещаниях, я разразился обличительной речью: Ты ведешь себя просто непорядочно! Ты сегодня оскорбил чувства Урсулы, очень сильно оскорбил, отправившись гулять с Эвелин. И знай, хоть тебя это совершенно не касается, я все-таки скажу. Мы с Эвелин помолвлены!
- Чувства Урсулы? Ба-а! Интересно, способна ли она вообще что-то чувствовать? Не она ли довела этого несчастного доктора до могилы? Ну а что касается Эвелин, мой бедный друг,- жалость, проскользнувшая в его голосе, добила меня окончательно,- позволь мне быть откровенным: ты ей совершенно безразличен! Она дала тебе согласие только потому, что ты слишком уж ее донимал. Если я предложу ей завтра же со мной уехать, уверен, она немедленно согласится!
Я задохнулся от ярости. Я хотел презрительно расхохотаться прямо ему в лицо! Но этот порыв был заглушен предательской леденящей мыслью, вдруг возникшей в моем воспаленном мозгу: "А вдруг он не врет?"
- Ты так и не ответил на мой вопрос,- не теряя достоинства, холодно произнес я.- Где ты находился, когда услышал выстрел?
На этот раз он ответил без промедления:
- На дорожке среди кустов. Мы с Эвелин были вместе, когда он прозвучал. Мне показалось, что она сильно напугана и встревожена, и я начал ее уверять, что на этот раз это действительно какой-нибудь браконьер или егерь, или кто-то решил потренироваться. Я действительно так думал, понимаешь?- И он с недоумением добавил: - Что же такое Пармур ей сказал, когда... ладно, об этом можно спросить у нее и утром. А сегодня бедную девочку не стоит волновать, ей и так досталось.
- Так ты видел их вдвоем?- спросил я, несколько ошарашенный, потому что никогда не замечал за ними проявлений обоюдной симпатии. Мне казалось, что его интересует только Урсула, несмотря на то, что ему грозила отставка, да и сам он был готов в любой момент порвать эти отношения.
- Ну да, видел. Они отправились после обеда в парк, а ты их разве не видел? Сам я, уже несколько позже, вышел прогуляться по террасе. И смотрю: она возвращается одна. Скорее всего, он решил остаться внизу, у пруда. Я понял по ее лицу, что ей еще не хочется спать, и предложил пройтись: при свете луны все становится еще более прекрасным! Мы не так много успели пройти, как вдруг раздался этот выстрел. Я думаю, она здорово перепугалась или догадалась, в чем дело. Она очень восприимчива, бедная девочка!
Я снова весь закипел от ярости, но на этот раз постарался это скрыть.
- Ты фору дашь любому флюгеру,- я изо всех сил старался говорить небрежно.- Никогда не знаешь, какую из девушек ты решил осчастливить своим обществом. Да, кстати...- мы уже подошли к его двери, и он нетерпеливо взялся за ручку, словно поскорее хотел от меня избавиться,- ты забыл о том, что мне вчера говорил?
Марсель изумленно вскинул брови:
- Ты же не станешь ловить меня на слове, вырвавшемся под влиянием благих побуждений?- печальным и даже осуждающим голосом спросил он.Надеюсь, что нет. Это было бы тебя недостойно, мой друг. Мне после дали один дельный совет, сказали, чтобы я обдумал все хорошенько и поговорил с родителями.
Я усмехнулся.
- Я смотрю, у тебя плоховато с памятью! Неужели не помнишь, что я первый тебе это посоветовал, а ты категорически не соглашался? Ладно, можешь не волноваться. Все равно я не принял бы твоего щедрого подарочка. Урсула умница, сразу тебя раскусила! Сказала, что глупо принимать твои слова всерьез!
Марсель вдруг злобно оскалил зубы и застыл, как будто его огрели хлыстом.
- Урсула!- фыркнул он.- Из-за нее сплошные неприятности и несчастья.
- Неужели? А совсем недавно ты был от нее в восторге!
- Именно что был!- он выразительно махнул рукой, будто что-то отбрасывая.- До того, как узнал об этой трагедии. Женщина, способная столь жестоко пренебречь чувствами того, кто ее любит, отвратительна. Я не могу относиться с уважением к женщине, виновной в гибели человека.
Он опять хотел повернуть ручку и войти, но я продолжал торчать перед ним, как истукан, и ему пришлось остаться.
- А почему ты так уверен в том, что в его гибели виновата она?- ехидно поинтересовался я.- Разве не собственное слабоволие довело доктора до такой крайности? И раз уж ты считаешь, что это Урсула своим поведением подтолкнула его к самоубийству, то ты и сам тоже к этому Причастен. Ведь так?
- Я?- он тут же изобразил из себя оскорбленную невинность, ей-богу, я готов был расхохотаться, если бы не откровенная злость, вспыхнувшая в его глазах.- Я-то тут при чем? Я никогда не предлагал ей, даже не намекал, что она ради меня должна бросить своего старого любовника. Более того, я ясно дал понять...
- Да,- тут же подхватил я,- ты ясно дал понять, что ей не на что рассчитывать, но предварительно старательно морочил девочке голову. А сейчас, когда она нуждается в поддержке, ты вероломно от нее отрекаешься, ты ее, видите ли, осуждаешь! Самодовольный эгоист, вот ты кто!
Его лицо стало похоже на маску: все перекошенное от ярости, крылья носа побелели. Но меня уже понесло, ничто уже не могло меня остановить, даже если бы я сам этого хотел.
- А теперь, надо думать, ты хочешь проделать такой же фокус с Эвелин. Сначала заставишь ее уверовать в то, что она для тебя одна-единственная, ты в этом уже попрактиковался в первый же вечер. А после, когда она окончательно мне откажет, ты начнешь изворачиваться, назовешь ее маленькой глупышкой, признаешься, что, к сожалению, уже связан обязательствами с другой! Ну а что касается этого несчастного поместья, тут тоже все предельно ясно. Как только ты получишь на него права, несмотря на все свои протесты и "благие побуждения", ты вцепишься в него мертвой хваткой. Так поступил бы почти всякий на твоем месте. А уважительных причин найдется предостаточно: ты обязан обеспечить свою семью, свою будущую жену, да мало ли кого еще. Кстати, кого еще ты обещал осчастливить своей благородной щедростью, кроме меня? Наверное, Урсулу? А теперь, видимо, подошла очередь Эвелин?
Марсель продолжал сжимать дверную ручку, и теперь уже с такой силой, что побелели костяшки пальцев. А я почти машинально отметил про себя, как он сейчас красив, с этими темными волосами и побледневшим до молочной белизны лицом, с этой презрительной усмешкой на безупречно очерченных губах.
- Что ж, я могу сказать только одно,- процедил он сквозь зубы,- я намерен забрать Эвелин отсюда. В этом доме только она достойна моей помощи. Ну а ты... ты грубый неотесанный мужлан. И я рад, что вовремя тебя раскусил.
Он повернулся к двери, но так и не успел ее открыть, потому что я вцепился ему в плечо и слегка оттащил назад.
- Ты что же, собрался на ней жениться?!- и бешенстве заорал я.- Зачем же ты мне наплел, что уже обручен?
Он смерил меня высокомерным взглядом:
- Право, не стоит так волноваться, мой дорогой друг. Столь почитаемые тобой приличия будут соблюдены. О браке не может быть и речи, я уже говорил тебе, что не волен в выборе спутницы жизни. Эвелин ничего такого от меня и не ждет. Но я предложу ей надежный кров и защиту, мои родители по достоинству оценят ее домовитость, прилежность и заботливость. Главное, вырвать ее из этого логова, где ей платят за все черной неблагодарностью и ненавистью, где невозможно даже сохранить здоровье!
- То есть ты хочешь сказать,- прохрипел я, от возмущения у меня даже сел голос,- что она настолько глупа, что готова тебе доверить свое будущее? Что же, в таком случае мне остается только отойти в сторонку. Но позволь уж высказаться до конца. Ты, именно ты виноват во всех несчастьях, постигших это, как ты изволил выразиться, логово. Все началось с этого идиотского розыгрыша. Я ни минуты не сомневаюсь, что это была твоя идея - явиться сюда под видом Хьюго. Разумеется, никаких зловещих планов ты не строил, но ради забавы ты готов на все, тебе плевать, что будет после, лишь бы развеять скуку. Да, конечно, не ты его убил, но косвенно ты все равно виноват в смерти своего друга. И еще смеешь предъявлять какие-то претензии Урсуле, тоже мне праведник нашелся!
- Ч-черт,- прошипел Марсель, на этот раз ему удалось вырваться, я не смог больше его удерживать.
Отойдя от демонстративно захлопнутой передо мной двери, я почувствовал уныние и даже раскаяние. Несмотря ни на что, Марсель очень мне нравился. Мне было досадно, что всякий раз, когда мы с ним разговаривали, возникали споры и недопонимание. Я вовсе не имел в виду того, что только что ему наговорил. Безусловно, он был слишком легкомысленным и ненадежным, но злодеем уж точно не был. Глупо требовать четкости и надежности от столь артистической переменчивой натуры. Как обычно, меня подвела гнусная привычка все раскладывать по полочкам: это хорошо, это плохо, так полагается, так не полагается...
Но Эвелин! Неужели все, что он сказал, правда? Неужели я для нее только назойливый зануда? Думать об этом было слишком больно.
Придя к себе в комнату, я включил свет, потом вышел на середину и стал тупо изучать ковер, это помогало размышлять. Но если я для нее пустое место, почему же она прямо об этом не сказала? Неужто я такой тупица, что все не так понял? Да, поначалу она довольно равнодушно принимала мои ухаживания, это правда; но тогда ее занимали совсем другие проблемы, и потом, откуда ей было знать, что у меня серьезные намерения? В конце-то концов она стала мне доверять! И даже меня не пресекала, правда, принимала мои нежности очень сдержанно. Я объяснял эту сдержанность особенностями характера. И твердил себе, что одна робкая ласка такого создания означает гораздо больше, чем страстные излияния какой-нибудь бойкой девицы. Может быть, я действительно ошибался? Но если так... зачем ей понадобилось вводить меня в заблуждение? Обнадеживать?
Вглядываясь в огромный красно-желтый затейливый медальон на ковре, я додумался в конечном счете вот до чего: может быть, Эвелин не совсем нормальна? Это часто появляющееся на ее лице выражение ужаса и тревоги, вроде бы совершенно беспричинной, откуда оно? Я вспомнил, что уже видел однажды такой испуганный растерянный взгляд. До этого момента я специально запрещал себе вспоминать, где именно я видел те же страдальчески сведенные брови, и настороженные глаза, и трепещущие, как крылья птицы, руки. Но в глубине души я знал, всегда знал - где.
Примерно месяц назад преподаватель водил нас в психиатрическую больницу, и я остановился тогда поговорить с одной девушкой. Мне сказали, что она сама изъявила желание пройти курс лечения, что у нее невроз в легкой форме, вполне компенсируемый. Девушка как девушка, внешне совершенно здоровая. Очень хорошенькая, темненькая, как Эвелин, и та же белая кожа и голубые глаза, то же выражение лица, и фасон платья, и утонченные манеры. Когда я начал с ней говорить, лицо ее слегка напряглось, потом появился испуг в глазах, а руки стали беспокойно двигаться, и чем дальше - тем беспокойнее... А потом вдруг рот ее широко распахнулся, и она принялась истошно вопить, так что у меня зазвенело в ушах, и ругаться самыми пошлыми гнусными словами. Вскоре приступ прошел, и она снова стала совершенно спокойной. "Лечение идет ей на пользу,- сказал мне дежурный врач, когда я стал его расспрашивать.- Видели бы вы, в каком состоянии она была в первые дни. Результат жестокого обращения, дома у нее немыслимые условия. Ну ничего, она уже поправляется. Через полмесяца мы ее выпишем".
Я мысленно себя одернул. Что за дикая идея! Сравнивать Эвелин с этой несчастной девушкой! Эвелин, перед обаянием которой никто не может устоять. "По крайней мере, мужчины точно не могут",- подумал я.
А ведь действительно. Сначала отец Урсулы, потом Джим, потом Марсель, не говоря уж обо мне. Может быть, доктор Пармур тоже проникся, как знать? Иначе зачем он пригласил ее на прогулку? И, наверное, они сидели вместе у пруда, заросшего лилиями. Иначе почему именно ее он захотел видеть, с ней говорить перед тем, как навсегда покинуть этот бренный мир? Я вспомнил, что однажды все-таки видел их с Эвелин вдвоем. "Да, все в нее влюбляются,продолжал размышлять я,- спрашивается, почему? Не потому ли, что у нее всегда такой печальный и взволнованный вид, что сразу хочется ее защитить и утешить? Тогда как Урсула всегда беззаботна, и весела, и чрезвычайно самоуверенна. Потому так и получается. Объективно она гораздо привлекательнее, но в нее не влюбляются. Только Пармур. Да и был ли он по-настоящему в нее влюблен? Я вспомнил, что он совсем не стремился получить развод. Очень возможно, мои домыслы не так уж невероятны. Возможно, втайне он тоже любил Эвелин, а не Урсулу. Но что это меняет? Во всяком случае, тогда становится понятной неприязнь Урсулы. Как бы мы, мужчины, ни восхищались Урсулой, факт остается фактом: Урсула терпеть ее не может. Но ведь это означает еще и то, вдруг осенило меня, что Пармур застрелился не из-за Урсулы, была какая-то иная причина. Возможно, это Эвелин чем-то его огорчила в те последние минуты, проведенные у пруда? Например, призналась, что собирается уехать. Может, назвала меня, может, Марселя, это сейчас не так уж и важно. Важно, что ее признание могло стать последней каплей.
Да, безусловно могло. И все же что-то мне подсказывало, что к роковому выстрелу Пармура подтолкнуло не любовное разочарование и не ревность, нет, причина была более глубинной. Правильно сказал сэр Фредерик: Пармур был хорошим человеком, который плохо кончил.
Глава 22
По прихоти затейницы судьбы нам всем троим пришлось ехать в Чод на дознание в одной машине: мне, Джиму и Марселю. Сэр Фредерик уехал раньше: по просьбе коронера он отправился туда вместе с полицейским врачом Фицбрауном, чтобы присутствовать при освидетельствовании тела присяжными. Я хорошо представлял, как он с покровительственной улыбкой указывает им на самые "примечательные детали", рассеянно поигрывая моноклем. Наверняка благодаря ему вся процедура выглядела исключительно как научное исследование. Сэр Фредерик не убоялся бы даже путешествия в ад, воспринял бы его как удачную познавательную экскурсию.
Ну а мы все трое сидели с каменными физиономиями и молчали. Я - рядом с шофером, Марсель и Джим сзади, забившись каждый в свой угол, чтобы быть подальше друг от друга.
Когда мы подъехали к местному Дому правосудия, там уже собралась небольшая толпа. Впервые в жизни я почувствовал, как это противно, когда тебя нагло разглядывают зеваки, отпуская при этом циничные шуточки. С одной стороны крыльца сбились в стайку женщины с хозяйственными сумками, с другой - скучающие мужчины, прячущие руки в карманах. Все они, даже самые кроткие по виду, явно жаждали насладиться какой-нибудь драмой. Разумеется, зрителей больше интересовали мои спутники, чем я. Джима Алстона все тут знали, я заметил, как он буркнул "здрасте" двум-трем мужчинам. В его адрес никаких дерзостей не звучало, только почтительно повторялось его имя. Когда из машины с обычной своей небрежной элегантностью вылез Марсель, в толпе раздался оживленный ропот, довольно-таки агрессивный. Марсель будто бы ничего не замечал, но в зал вошел с гордо поднятой головой, "вот каналья!" наверняка подумал каждый, видимо, вся его семейка была такой. Мне же лично выпала честь разрядить атмосферу. Мой вид показался собравшимся прямо-таки уморительным, приступы безудержного хохота вызывало все во мне, начиная с рыжей шевелюры и заканчивая грубыми ботинками, которые, к несчастью, еще и поскрипывали при каждом шаге. А уж когда я весь от смущения залился краской, радости толпы уже просто не было предела... Вот когда я в полной мере понял справедливость слов Эпикура. Живи скрытно, призывал он, если хочешь быть счастливым.
Девушек оставили в покое, они обе еще не оправились от шока. И Маллет признал, что от их присутствия на дознании все рано не будет никакого толку. Тетю Сюзан и дядю Биддолфа никто не понуждал являться на эту процедуру, однако когда мы вошли, они уже сидели в зале. И, честное слово, я был почти счастлив увидеть их знакомые кислые физиономии среди моря незнакомых, на которых было написано откровенное желание полакомиться каким-нибудь скандальчиком.
Шествовавший сзади полицейский отвел нас к местам, отведенным в этом "просторном чистом и удобном помещении" для свидетелей, именно в таких помещениях закон предписывает проводить дознание. Нас усадили в торце длинного стола напротив коронерского столика с чернильницей, ручками и блоком промокательной бумаги. Места для присяжных располагаясь вдоль стола, перпендикулярно к нам. Вскоре они явились, откуда-то из глубины зала, и расселись. И в который раз меня поразило, какая это слаженная команда, каждый был членом синклита, а его индивидуальность будто бы начисто исчезала. Это было уже некое единое существо. Естественная напряженность от волнения, и бремя ответственности, и страстное желание быть предельно справедливым делали это единое существо довольно устрашающим, как паровой каток. И даже если бы в состав присяжных входили только поэты и художники, эффект был бы таким же. Я рассматривал лица этих семерых человек и видел, что они совершенно разные, однако мне заранее казалось, что все они заодно. По-моему, лучший способ охладить пыл потенциального преступника можно, показав ему несколько фотографий с заседания британских присяжных, особенно в момент вынесения вердикта. Итак, эти семеро заняли свои места, шестеро мужчин и одна женщина. Лица у всех были мрачные и отрешенные, это и понятно, ведь они только что были на освидетельствовании тела Хьюго. Коронер пришел последним, в сопровождении сэра Лотона и Маллета. Коронер был седовласым и худощавым и заметно сутулился. Было в нем что-то чрезвычайно располагающее: в том, как он тщательно раскладывал листочки на столе и неспешно надевал очки, потом посмотрел на всех поверх этих очков, потом снова занялся бумагами. И я подумал: удастся ли и мне когда-нибудь добиться такого профессионализма, а стало быть, и подобного доверия у своих пациентов? Откровенно говоря, я засомневался. Этот седой человек был прирожденным коронером. Я с сожалением подумал, что я не такой.
Когда все формальности были завершены, коронер объяснил присяжным, насколько ответственна их задача и в чем она состоит, после чего объявил, что приступает к опросу свидетелей. Мое сердце бешено забилось. Я был уверен, что первым вызовут меня. Ведь это я обнаружил тело бедного Хьюго. Однако коронер назвал фамилию Марселя. Он упругим шагом направился к свидетельскому месту, очень броский и безупречно элегантный; еще никогда он не выглядел таким чужаком, и дело было не только в другой национальности. Во всем его облике не было общего с обликом собравшихся обывателей. Однако в торжественной атмосфере, воцарившейся в зале, теперь уже не чувствовалось никакой предвзятости, по крайней мере, ее умело скрывали. Во всех глазах вспыхнул живейший интерес, но никакой враждебности. Коронер, сверившись еще раз со своими записями, сильно наморщил лоб и, глянув на Марселя поверх очков, спросил, достаточно ли хорошо тот понимает по-английски, чтобы отвечать на вопросы.
Когда тот на своем безупречном английском и практически без акцента заявил, что понимает все великолепно, у коронера слегка отвисла челюсть.
Марсель произнес присягу, и коронер приступил к допросу, начав с довольно нелепых, но предписанных правилами вопросов. По-видимому, коронер выбрал первым Марселя неспроста: только он мог под присягой засвидетельствовать, что убитый - действительно Хьюго Алстон. Больше никто из присутствовавших никогда не видел Хьюго живым, а если даже и видел, то не знал, кто он такой.
Марсель подтвердил, что покойный - Хьюго Алстон, двадцати четырех лет от роду. На вопрос коронера о том, откуда ему известен возраст погибшего, Марсель ответил, что хорошо помнит вечеринку трехлетней давности, на которой отмечали совершеннолетие Хьюго, то есть двадцать один год, родился Хьюго в феврале.
- Там было море шампанского,- с очень серьезным видом добавил Марсель, произнеся слово "шампанское" чуть в нос, и это была единственная уступка французской фонетике. По залу прокатился смутный ропот, слишком легкий, чтобы его можно было с уверенностью назвать смехом. Но вообще-то англичане при любом упоминании спиртного начинают хохотать, будь то битком набитый зал или кучка приятелей. Вероятно, представителям других наций, привыкшим пить вино каждый день, за обедом или за ужином, трудно предвидеть подобную реакцию. Я знал, что Марсель упомянул шампанское лишь потому, что эта деталь помогла ему вспомнить день рождения Хьюго.
- Вы были знакомы с отцом покойного?- спросил коронер.
- Я виделся с ним один раз или два,- ответил Марсель,- он часто навещал Хьюго, но не очень-то стремился знакомиться с его друзьями. Хьюго говорил мне, что с английскими его приятелями мистер Алстон не желал знакомиться категорически, он тщательно скрывал свои отношения с сыном. Что они регулярно встречаются. Он запрещал Хьюго даже просто съездить в Англию.
Коронер прервал Марселя. Очевидно, ему не нужна была сейчас вся история Хьюго, от начала и до конца.
- Пока на этом остановимся. Это был его первый визит в Англию?
- Насколько мне известно, первый,- подтвердил Марсель.
- Вы его сопровождали. По собственному желанию, или по его просьбе?
- По его просьбе?- обиженно переспросил Марсель.- Это была не просьба, а самое настоящее требование. Хотя я, как мог, отпирался.
И снова коронер его перебил:
- Он говорил вам, что в Англию отправляется ради того, чтобы посмотреть на полученный от отца дом и познакомиться со своими сводными братом и сестрой?
- Минуточку,- Марсель вздохнул, слегка выпятив нижнюю губу,познакомиться... н-нет, не совсем так. Увидеть их - это да.. Потому я и...
- Об этом мы поговорим чуть позже,- сказал коронер.- Будьте так любезны, отвечайте более конкретно, только на поставленный вопрос... Итак, вы вместе пересекли Канал {Имеется в виду пролив Ла Манш}, в восемь часов приплыли в Лондон, там переночевали, а наутро отправились в Чод.
- Да.
- В ночь с девятого на десятое вы оба провели в гостинице "Чодские лучники"?
- Да.
- На следующее утро, десятого, вы отправились в имение Алстон-холл, а ваш друг остался в гостинице?
- Да.
После полученного только что выговора Марсель решил отвечать на вопросы с предельной конкретностью.
- Мы пока не станем,- предупредил коронер, снова заглянув в свои бумаги,- обсуждать, почему вы отправились в имение один и в течение нескольких часов выдавали себя за мистера Хьюго. Это заставило бы нас слишком сильно отклониться от главной на данный момент цели: подтвердить время смерти и местонахождение жертвы в момент гибели. Мне известно, что тем же вечером вы обедали в вышеназванной гостинице с вашим другом, и еще в обществе молодой леди, проживающей в имении Алстон-холл. Тогда же вы предложили мистеру Хьюго прийти на следующий вечер в Алстон-холл и спрятаться там в кустах, время было тоже определено. Такая встреча,- он взглянул на присяжных,- практическим любому человеку, не важно, мужчине или женщине, показалась бы весьма странной. Не могли бы вы рассказать, кто был инициатором этой встречи, вы или ваш друг?
Марсель понял, что однозначным ответом уже не обойтись, и нехотя произнес:
- Это я ему предложил.
Коронер деликатно откашлялся.
- Кхм. И на какое же время вы назначили свидание?
Марсель сдвинул брови, припоминая:
- Через некоторое время после ужина, когда взойдет луна. Я не очень хорошо представлял, когда именно она появляется, календаря у меня не было, но подумал, что Хьюго и сам сориентируется.
Коронер взглянул на карманный календарь.
- Одиннадцатого числа луна взошла в двадцать один час пятнадцать минут.- Он вопрошающе посмотрел на Марселя.- Вы собирались отправиться на встречу в это время?
- Едва ли,- Марсель продолжал напряженно морщить брови.- Это слишком рано. Я знал, что, если не набегут облака, какое-то время после обеда луна будет хорошо светить.
- У вас не было ни календаря, ни ежедневника с календарем. Возможно, вы рассчитывали на то, что они есть у вашего друга?
- Да нет, и без календаря все было ясно и понятно. Лично я просто посматривал на улицу и ждал, когда луна засветит в полную силу.
- Когда именно вы отправились к условленному месту?
- Примерно в половине одиннадцатого, может быть чуть-чуть позже. Луна светила все еще ярко, и я подумал, что он ждет.
- Вам удалось его увидеть?
- Нет, сэр. Он не должен был показываться, пока со мной была мисс Алстон. Ведь встреча эта была затеяна только ради...
- Все ясно,- снова перебил его коронер, и мне опять показалось, что он не хочет, чтобы Марсель выложил всю историю.- Вы видели его в тот вечер? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.
Думать Марселю было незачем, и он сразу уверенно произнес:
- Не видел. Я еще раз туда приходил, примерно около двенадцати, уже после того, как возвратился в дом. Однако же ни в назначенном месте, ни поблизости Хьюго не было. Я решил, что он устал меня ждать и ушел. Но теперь я понимаю, что он, видимо, уже был мертв.
Коронер помрачнел.
- Это пока еще не установлено, следствие будет продолжено,- он обратился к присяжным: - Попрошу вас не учитывать предположений, высказанных свидетелем. Для процедуры дознания они не имеют никакого значения.- Он снова обернулся к Марселю: - На данный момент у меня к вам больше вопросов нет. Вы можете вернуться на свое место. Но, возможно, мне понадобится вызвать вас еще раз.
Марсель выглядел несколько озадаченным. Он явно приготовился к длительному допросу. Столь внезапное окончание спектакля несколько его обескуражило. Он медлил пару секунд, потом пытливо посмотрел на коронера, словно ждал, что тот одумается и отменит свое распоряжение, и только потом медленно двинулся к своему стулу.
Коронер подозвал взмахом руки Маллета, тот подошел к столику и наклонился, они долго о чем-то шептались. Я был уверен, что теперь уж точно моя очередь, однако коронер назвал фамилию и имя сэра Фредерика Лотона. Коронер обращался к нему с подчеркнутым почтением, пояснив, что специально вызвал его вторым, поскольку знает, насколько дорога сэру Фредерику каждая минута. Профессор, гордо расправив плечи, осмотрелся и с видом верховного божества, вершащего все судьбы, направился к свидетельскому месту, небрежно поигрывая своим моноклем. Зрелище было впечатляющим: сэр Фредерик был картинно хорош.
- Меня призвали вмешаться,- сказал он, отвечая на вопрос коронера,- без пяти шесть. А на само место трагедии я прибыл минут через десять-пятнадцать. Тело покойного лежало частично под кустом, частично на тропинке. Он лежал ничком, правая рука была сжата в кулак, в ней были стиснуты несколько листьев, в локоть левой упирался лоб покойного. Этот человек был мертв уже несколько часов. Rigor mortis {Мертвенная окоченелость (лат.)} была абсолютной.
- Не могли бы вы назвать время смерти, установленное вами лично?
- Нет. Я позволил себе произвести лишь поверхностный осмотр тела.
- Полагаю, вы сразу опознали жертву?
- Да.
- Вы были знакомы с этим человеком?
- Нет, я видел его впервые. Но я узнал его благодаря имевшейся у меня фотографии.
Коронер откинулся назад и прижал к столешнице обе ладони, будто давал понять, что по поводу фотографии от сэра Фредерика никаких разъяснений не требуется.
- При поверхностном осмотре, который был вами произведен, у вас возникли какие-либо соображения относительно причины смерти?
- Да, возникли,- сказал сэр Фредерик.- По моему мнению, покойный был застрелен стоящим сзади человеком, между стрелявшим и жертвой было некоторое расстояние. Никаких дальнейших осмотров я не производил, полагая, что единственная моя обязанность - немедленно известить о случившемся полицию.
Коронер слегка наклонил голову, подтверждая необыкновенную мудрость принятого сэром Фредериком решения.
- Затем вы, не мешкая, отправились назад, в дом, и позвонили в полицию? В какое время?
- В шесть двадцать пять.
- Вы ведь присутствовали при вскрытии тела?
- Совершенно верно.
- Вы согласны с результатами исследования, произведенного полицейским хирургом доктором Фицбрауном?
- Всецело.
- Сэр Фредерик, не возникло ли у вас каких-либо замечаний относительно результатов вышеназванного исследования, которые вы хотели бы сейчас назвать, прежде чем отправиться по вашим очень важным, неотложным делам?
- Нет, ни единого. Я и мой коллега доктор Фицбраун были полностью солидарны в своих выводах.
- В таком случае мы больше не станем вас задерживать, если, конечно, не возникло вопросов у кого-нибудь из господ присяжных...
Присяжные тупо посмотрели на сэра Фредерика, потом недоуменно переглянулись. Наконец, голос подала единственная среди них женщина, на ней был твидовый костюм и фетровая шляпа. С первого взгляда было понятно, что она возглавляет местный "Женский институт" {"Женский институт" организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности, в ее рамках действуют различные кружки и комитеты}.
- Насколько я понимаю,- уверенно произнесла она высоким, чуть резковатым голосом,- показания свидетеля означают, что покойный был вне всяких сомнений убит?- Сама форма вопроса, твердо поджатые губы и решительный кивок как бы говорили: "Если все ясно и так, зачем нам зря тратить время? Почему бы сразу не вынести вердикт и не разойтись по домам?"
Сэр Фредерик посмотрел на нее с явным одобрением и, по-моему, был абсолютно с ней согласен, но, как человек бывалый и знающий все тонкости коронерских судов, отвечать поостерегся.
Коронер был обескуражен и даже шокирован.
- Свидетелям не полагается задавать подобные вопросы,- голос коронера слегка дрожал от негодования и от попыток скрыть это негодование.- Присяжные сами должны решить, имелся ли факт убийства или нет. На основании всей совокупности свидетельских показаний. Данный свидетель высказал свое личное мнение: что пострадавший получил выстрел в спину, произведенный неким человеком с некоторого расстояния. Определять, был ли это несчастный случай или преднамеренное убийство, предстоит именно присяжным. Если выстрел был произведен с целью убийства, то будет вынесен вердикт "убийство". Но на основании имеющихся на данный момент показаний мы можем лишь утверждать, что версия с самоубийством полностью исключается. Вынужден еще раз напомнить всему составу присяжных, что они обязаны полагаться только на факты; они ни в коем случае не должны строить какие-либо абстрактные предположения.
Он смерил женщину испепеляющим взглядом, но это ее нисколько не смутило. Я понял, что, если бы ей позволили покинуть зал и перемолвиться парой слов с сэром Фредериком и с полицейским хирургом Фицбрауном, она бы за пять минут все для себя решила и с чистым сердцем отправилась бы дальше прихорашивать свои клумбы и грядки.
- Вы дали исчерпывающие ответы, сэр Фредерик.- Коронер кивком позволил свидетелю удалиться. Что тот и сделал с довольной улыбкой, обращенной ко всем сразу и ни к кому конкретно. Спрятав в кармашек монокль, он аккуратно одернул пиджак, потом что-то сказал Маллету и покинул зал. Вскоре мы услышали ворчание заведенного мотора, и сэр Фредерик был таков. Похоже, обо мне он даже ни разу не вспомнил.
И снова я замер в ожидании. Ну теперь-то уж точно они захотят послушать человека, обнаружившего тело убитого! Ничего подобного. Следующим вызвали самого Маллета. И он принялся подробно все расписывать: как в полицейский участок поступил звонок, что поступил он в шесть двадцать, как он отправился к месту трагедии и обнаружил там труп, именно в той позе, о которой уведомил его сэр Фредерик. Отметки на тропе и на обуви покойного, а также на его одежде свидетельствовали о том, что тело перетаскивали с внешней стороны кустарников на то место, где оно было обнаружено, тащили его футов десять. Пуля прошла навылет под шестым ребром и застряла в стволе дерева. Экспертиза показала, что пуля - американского производства, используется для кольтов, это револьвер тридцать седьмого калибра с полуторадюймовым цилиндром. Сам револьвер был найден позже, на дне декоративного пруда, расположенного на территории имения Алстон-холл.
Маллет излагал все с изумительной четкостью, ссылаясь исключительно на уже имевшиеся факты. И тут выяснилось, что есть множество деталей, о которых я ничего не знал. Постепенно он нарисовал подробную картину того, что произошло. По мнению Маллета, в Хьюго стреляли неподалеку от того места, где я его потом нашел Стрелявший, по идее, прицелился в него в тот момент, когда Хьюго стоял на тропе, и его силуэт был тогда четко виден благодаря яркому лунному свету. Баллистики тщательно реконструировали траекторию полета пули. Маллет передал коронеру и присяжным соответствующие диаграммы.
- Я хотел бы особо остановиться на одном моменте,- сказал Маллет, когда диаграммы были ему возвращены.- Если исходить из того, что стреляли преднамеренно, то неизбежно возникает такой вопрос: с какой стороны подходил стрелявший? По всей видимости, погибший стоял в конце тропы и смотрел в сторону дома, откуда должны были подойти те, кого он ожидал. Любого человека, шедшего ему навстречу, мистер Хьюго сразу бы увидел. Из чего следует, что либо пострадавший хорошо знал стрелявшего, либо тот должен был подкрасться сзади, чтобы остаться незамеченным. А сделать это можно лишь проделав большой путь по тропе, ведущей от самых ворот, которая представляет собой вытянутую дугу, и в эту дугу упирается подъездная аллея. Что-то вроде лука и стрелы.
Коронер внимательно посмотрел на свидетеля:
- Так вы исключаете возможность несчастного случая?
- Да сэр, категорически исключаю,- твердо заявил Маллет.
Я поразился тому, что на этот раз коронера нисколько не рассердило "абстрактное предположение". Я взглянул на женщину, которой был сделан строгий выговор за то, что она посмела назвать вещи своими именами. Но, вероятно, она попросту не заметила оскорбительной непоследовательности коронера и даже не обиделась. Это было как-то нелогично, но я решил, что такова уж людская натура, и, возможно, эта непредсказуемость и делает всякого человека интересным, всегда.
Но тут, когда мы все навострили уши, с нетерпением ожидая продолжения, коронер решил завершить допрос Маллета. Честное слово, это все выглядело так, будто они с ним заранее договорились. Еще два-три вопросика, потом снова присяжным была представлена возможность что-то спросить, и через минуту старший полицейский офицер Маллет покинул свидетельское место, нам же оставалось только гадать, что у него на уме. Теперь уже я знал, что вызовут не меня, и оказался прав. Была названа фамилия полицейского врача Фицбрауна.
Его выступление было кратким. Он сообщил, что жертвой убийства стал молодой человек несколько ниже среднего роста, упитанный, но не очень тяжелый: тело покойного, освобожденное от одежды, весило около десяти стоунов {Один стоун равен 14 фунтам или 6,35 кг}. Причиной смерти стало внутреннее кровотечение и шок, судя по характеру пулевой раны. Стреляли в спину, пуля прошла ниже уровня легких и сердца и вышла наружу под шестым ребром, о чем уже только что сообщил офицер Маллет. Крови было немного, что лишний раз подтверждает: пуля прошла навылет. Ожогов у краев раны не обнаружено. Смерть не была мгновенной: пораженный пулей упал ничком и, падая, инстинктивно хватался за ветки, так как в кулаке у него нашли целую горсть листьев. Его перетащили из другого места, и умер он уж там, где потом было обнаружено тело. Внутреннее кровотечение тоже не было обильным. Стрелявший наверняка целился в сердце, но промахнулся. Тем не менее преступнику удалось достичь своей цели, хотя, как правило, подобные сквозные ранения не приводят к летальному исходу. Моментальный шок от выстрела, от удара пули, потерпевший падает, вероятно парализованный болью и страхом, и в таком состоянии его протаскивают десять ярдов и кладут под вышеупомянутый куст.
Доктор Фицбраун не был готов назвать точное время смерти; но, по его мнению, таковая произошла не менее чем за восемь часов до вскрытия, которое было произведено примерно в семь часов утра.
Доктора отпустили. Положив на стол руки, сцепленные в замок, коронер произнес знакомый рефрен:
- Итак, если у присяжных возникли вопросы...
Я подумал, что теперь это уже очевидная и бессмысленная формальность и что далее он попросит их вынести вердикт, но тут Маллет поднялся со своего места и, подойдя к коронеру, что-то прошептал ему на ухо. "Ну вот,обрадовался я,- хотя бы Маллет не забыл о том, кто им нашел тело", хотя уже понимал, что мое выступление тоже будет скорее формальным, чем необходимым. Предыдущие свидетели уже разобрали по косточкам всю историю. И мне придется довольствоваться ролью жалкого статиста. Тем не менее я внутренне собрался и приготовился к выходу на сцену...
- Джеймс Алстон!- вот что я услышал на этот раз.
Джим медленно побрел к свидетельскому месту. Он старательно храбрился, но у левого угла его рта часто-часто подергивался мускул. Присягу он произнес невразумительно, но на последовавшие вопросы отвечал четко и членораздельно.
- Покойный, приходившийся вам сводным братом,- начал коронер,- встретил свою кончину ночью в среду, одиннадцатого апреля. По моим сведениям, вы никогда не встречались со своим братом и узнали о его существовании лишь после смерти вашего отца.
- Да, к сожалению,- со злостью произнес Джим.
Коронер пристально на него посмотрел.
- Что означает ваша реплика, почему "к сожалению"?
- Я имел в виду вот что,- ответил Джим тем же злобным тоном,- если бы раньше узнали о его существовании, то, по крайней мере, для нас не было бы таким шоком узнать, что отец переписал завещание, сделав Хьюго своим наследником.
Коронер недовольно поджал губы.
- Эти подробности не имеют отношения к предмету сегодняшнего дознания,напомнил он,- и я бы попросил...
- Имеют, и самое прямое!- грубо оборвал его Джим.- Человек, стрелявший в Хьюго, хотел от него избавиться, разве не так? А избавиться от него он хотел потому, что Хьюго имел законное право получить дом, верно? Потому все сразу подумали, что это я его... пока я не рассказал полиции про...
Коронер предупреждающе поднял вверх худую, всю в синих жилках ладонь.
- Джеймс Алстон,- строго произнес он,- позвольте вам напомнить, что дознание веду я, и потрудитесь отвечать только на те вопросы, которые вам заданы. Как выяснилось, вы располагаете информацией, которая могла бы помочь нам установить точное время смерти вашего брата. Но вы не сообщили ее полиции при первом допросе, а именно - утром двенадцатого апреля. Почему вы этого не сделали?
- Ну, я...- Джим потупился,- я не был уверен, поэтому, и я подумал... Я испугался, что кого-то подведу под обвинение... кого-то, кого я никогда ни при каких обстоятельствах не стал бы подозревать, и тем более обвинять.
Взгляд коронера стал откровенно негодующим. Любое сокрытие фактов, даже из лучших побуждений, он считал недопустимым. Я взглянул на присяжных: это единое существо тоже осуждало поведение Джима, но каждый из них по отдельности, скорее всего, ему сочувствовал, и на его месте, возможно, поступил бы точно так же.
- Вы были обязаны при первом же опросе все рассказать,- пожурил его коронер.- Однако вы впоследствии признали эту свою грубую ошибку: полагаю, под влиянием второй трагедии.
Коронер, глянув поверх очков, обвел глазами зал. До этого момента он ни разу не упоминал про смерть Пармура.
- После последнего прискорбного инцидента вы по собственной инициативе сообщили полиции утаенные факты. А они таковы: вечером одиннадцатого апреля приблизительно без пяти десять вы услышали выстрел, донесшийся, как вам показалось, со стороны зарослей из рододендронов. Вы выглянули из окна наружу, но ничего примечательного не увидели.
- Именно так,- подтвердил Джим.
- Где вы находились в тот момент?
- Я находился в бильярдной,- ответил Джим.- Провел там примерно час, я был один, отрабатывал удары.
- Та часть парка, в которой растут кусты, видна из окна бильярдной?
- Нет. Ее окна выходят на юг, это фасадная часть. И расположена комната на третьем этаже. Ну а заросли рододендроновых кустов - в юго-западной части. Кроме того, много разных деревьев и кустов растет вдоль тропинок и подъездной аллеи, из-за них еще труднее что-либо разглядеть из окон.
- Услышав этот выстрел, вы нашли какое-нибудь объяснение для этого звука?
- Нет. Вообще-то я подумал, что мне померещилось, что я принял за выстрел удар шара о шар, он же был совсем негромким из-за отдаленности. Возможно, это прозвучит глупо, но перепутать звуки действительно может каждый, и уж тем более точно вспомнить потом, что именно ты услышал и когда.
- Вы утверждаете, что ничего не видели?
- Ничего.
- И никого?
- И никого,- точно эхо, прозвучал ответ Джима.- По крайней мере, тогда, в первый раз. Потом я еще пару раз смотрел в окно.
- И что же вы видели потом?
- Видел, как кто-то прохаживался по террасе и по дорожкам, в тот вечер ярко светила луна, видимо многим захотелось прогуляться. В частности, я видел свою сестру в обществе мосье де Совиньи, но это было позже. Они вышли из дома примерно без двадцати одиннадцать и, пройдя вдоль террасы, пошли в сторону зарослей рододендронов.
- Но это было уже намного позже того момента, когда вы услышали выстрел?
- Безусловно. Выстрел я услышал, о чем только что сказал, без пяти минут десять.
- Ну а до десяти вы видели кого-нибудь, кто направлялся бы в сторону зарослей? Или оттуда?
- Да,- сказал Джим, в зале теперь напряженно следили за каждым его словом.- Я видел... я видел доктора Пармура.
- Он шел в ту сторону или оттуда возвращался?
- И то и то. Так получилось, что я выглянул в окно без пятнадцати десять, и увидел, как он вдоль террасы отправляется в ту сторону. Я отошел, стал снова гонять шары, через полчасика решил передохнуть и поглазеть на деревья. Подошел к окну, а там снова Пармур, он уже возвращался.
- Он был один?- спросил коронер.
Джим, слегка помешкав, ответил:
- Да.
- Значит, сначала туда шел, а потом оттуда возвращался?
- Да!- пожалуй, слишком громко ответил Джим. Но потом его легкое замешательство прошло, и он снова стал более разговорчивым.
- Вчера вечером, когда мне сказали, что Пармур застрелился, я сразу подумал: он и есть убийца. Потому и рассказал полиции про тот звук, который показался мне выстрелом. А до вчерашней истории мне казалось, что это нечестно - говорить про то, в чем не уверен.
Коронер долго смотрел на него, строго и внимательно:
- Вы жестоко заблуждались,- изрек он наконец,- ваш поступок достоин порицания. Надеюсь, со временем вы поймете, что такое долг перед обществом, и будете сочувствовать жертве насилия, а не преступнику. Есть ли вопросы у кого-нибудь из присяжных?
Подал голос долговязый и тощий субъект с черными волосами:
- Мне хотелось бы знать, кого свидетель боялся подвести своим признанием? Доктора Пармура или кого-то еще?
Взгляд Джима, устремившийся на любознательного присяжного, был полон неодолимой ярости. Джим обернулся к коронеру, ища поддержки. И тот его не подвел.
- Вопрос снят, как не имеющий отношения к предмету нашего разбирательства,- резко ответил он.- Свидетель не обязан на него отвечать.
Джим отправился на свое место.
Ну вот, теперь уж точно я...
Коронер снова обвел взглядом из-под очков присяжных, потом перевернул листок с записями.
- Ах да, конечно,- сказал он.- Для полноты картины нам следует еще выслушать молодого человека, обнаружившего тело покойного. Я вызываю Джона Джекоба Сиборна.
Быстренько ответив всего на два-три вопроса, я подтвердил, что нашел тело. Да, именно там, где его позже увидел сэр Фредерик Лотон и полицейские. Нашел я его в пять сорок. Коронер с улыбкой поинтересовался, что я делал в парке в такую рань? И, по-моему, был вполне удовлетворен моим ответом. А я честно сказал, что был измучен бессонной ночью и поэтому решил прогуляться по свежему воздуху. Никто не воспринимал меня всерьез, даже присяжные почти меня не слушали. Через пять минут меня отпустили, и я с бьющимся сердцем и звоном в ушах поплелся к своему стулу.
Коронер подвел итоги, проделав это самым тщательным образом. Ни одна деталь не была упущена, однако невозможно было отделаться от ощущения, что все эти факты - лишь видимая верхушка айсберга. Самому же коронеру хорошо известно и то, что скрыто под водой, но по каким-то причинам он предпочитает ревностно охранять эти тайны. Дело явно двигалось к вынесению вердикта, но в конце своей длинной речи коронер коснулся смерти Пармура и сказал, что результаты предстоящего дознания могут иметь самое прямое отношение к проблемам сегодняшним, поэтому он предлагает перенести разбирательство на более поздний срок, когда в нем смогут принять участие и другие свидетели.
В общем, нас отпускали до поры, до времени на волю. Джиму, как теперешнему главе семьи, пришлось остаться, чтобы оформить разрешение на похороны. Поэтому нам с Марселем пришлось возвращаться без него. За всю дорогу мы не обменялись ни единым словом.
Когда мы разворачивались, чтобы въехать в ворота, я взглянул на трех каменных обезьянок, усевшихся на вершине одной из колонн: одна из них, прикрывавшая узкой ладошкой рот, честное слово, хохотала над нами.
Глава 23
Остаток дня - а это была суббота - прошел в полном унынии.
Я никак не мог заставить себя выйти на улицу, потому что меня безумно тянуло повидаться с Эвелин, но она не появлялась. Видимо, она пока не оправилась от шока и не хотела, чтобы ее беспокоили. Урсула в столовую все же спускалась, но была очень бледной и отрешенной, и почти все время молчала. Джим все еще не появлялся, он был занят организацией похорон своего сводного брата, которого никогда в жизни не видел. Сэр Фредерик, наверное, отбыл в Лондон, и теперь должен был появиться лишь через несколько дней. Мне подумалось, что он мог бы найти пару минут для того, чтобы поблагодарить меня, ведь я столько для него сделал, но на это рассчитывать не приходилось. Марселя тоже не было видно, он не выходил даже к трапезам. Урсула снова удалялась в свою комнату или отправлялась посмотреть, как идут дела, обычно возложенные на Эвелин, я же оставался с Биддолфами, которые общались исключительно друг с другом, демонстративно меня не замечая.
Днем прибыл на велосипеде полицейский и вручил мне уведомление: я должен в качестве свидетеля прибыть на дознание по факту смерти Хилари Пармура, назначенное на понедельник. Я спросил у этого парня, будут ли приглашены остальные, на что тот ответил, едва ли. Мне хотелось хоть с кем-нибудь все обсудить, парень был вроде бы не из вредных, и я повел его на кухню и попросил повариху дать нам пару бутылочек пива. Когда мы расположились со стаканами за столом, он уверил меня, что дознание будет абсолютно формальным, и каких-либо сюрпризов мне бояться не стоит. В принципе, признался парень, коронера вполне устраивает версия полиции: самоубийство на почве убийства, и потому вердикт уже ясен заранее: самоубийство. Еще этот малый сказал, что полиция совсем не стремится тащить на допрос обитателей имения Алстон-холл. Там, скорее всего, будут родственники покойного и адвокат его жены. Меня им пришлось вызвать, потому что я обнаружил тело и позвонил в участок, но мое присутствие тоже чистая формальность, так уж полагается.
- Это понятно,- с горечью отозвался я.- А та леди, которая в последний раз видела доктора Пармура живым, ее тоже вызывают?
- Если даже и вызывают, то опять же только для протокола,- ответил вездесущий констебль.- Скорее всего, они уже взяли у нее показания. Потому что эта барышня собирается уезжать.
- Что-что?- вырвалось у меня.- Но я подумал, что полицейские просто решили поменьше ее тревожить, она ведь больна.
- Может, оно и так,- согласился парень, допивая пиво. Затем он встал и, поправив ремень, добавил: - Но, насколько я понял, вся штука в том, что леди собралась отбыть за границу. Лично я не позволил бы свидетелю уехать до тех пор, пока не собраны все показания. Но для богатых существуют особые правила, они делают то, что удобно им.
Констебль ушел, оставив меня наедине с моими думами. Обида на Эвелин и злость росли. Я все более четко осознавал, что она бросила меня ради Марселя. В сущности, я ее не винил. В конце концов, мне ли с ним тягаться, да и что я мог ей предложить? А он, возможно, даже на ней женится, если, конечно, она будет действовать с умом, найдет нужную тактику. Мне было горько ее терять, душа моя ныла от боли, но, как это ни парадоксально, отчаянию примешивалось чувство явного облегчения. Теперь я снова был вольным странником, ни о ком больше не нужно думать, мучиться, считая каждую минуту до встречи, изнемогать от тоски. Теперь не нужно будет объясняться с родителями, которые наверняка не одобрили бы мой выбор. В какой-то момент я поймал себя на том, что мне обидно расставаться не столько с самой Эвелин, сколько со сладостной грезой. Как бы то ни было, я решил, что имею право по крайней мере выслушать объяснение, мне надоело, что все вокруг помыкают мной как хотят. Я был распален гневом и обидой, но решил потерпеть до обеда. Если эта обманщица за это время не появится или не пришлет хотя бы записку, поднимусь наверх и непременно попытаюсь с ней увидеться, черт с ними с приличиями. Да, я был основательно расстроен словами констебля, и с каждой минутой меня все больше удручало подозрительное исчезновение Марселя.
Решение-то я принял, однако при мысли о том, что Эвелин наверняка встретит меня упорным молчанием и почти наверняка рассердится, сердце мое зачастило, а к щекам прилила кровь. Я вспомнил, какое это непредсказуемое и непостижимое создание: посмотришь - сама доброта, кротость и отзывчивость, но иногда... что ж, глупо было перед собой притворяться... да, иногда она была холодна и равнодушна, как каменная стена. Но лишь сейчас, в эти горькие минуты я осознал, что Эвелин всегда вызывала во мне не только желание защитить ее, такую трогательную, хрупкую и беззащитную, но и страх, смешанный с недоумением. А теперь еще я по ее милости оказался в идиотском положении: сама принимала мои ухаживанья и даже согласилась признать нашу тайную помолвку. И вдруг нате вам: совершенно случайно я узнаю, что мне дали отставку, причем без всякого предупреждения. Если я потребую объяснения, меня наверняка обвинят в назойливости. Если же промолчу, она потихоньку упорхнет, ну а я останусь в дураках.
Я бродил по дому, по коридорам, по лестницам и лестничным площадкам, вверх-вниз, туда-сюда, от нечего делать слонялся по необжитым частям дома. Эти заброшенные спальни были покрыты толстым слоем пыли, на потолках и стенах темнели разводы от сырости, а края ковров были источены прожорливой молью. Боже мой, каким же роскошным был когда-то этот домина! Чувствовалось, что прежде тут жили на широкую ногу! Наверняка всюду сновали десятки слуг и веселились когорты гостей! Теперь лишь пятая часть дома использовалось, а все остальные помещения были в плачевном состоянии. Испытывал ли я сожаление? Трудно сказать. Конечно, было жаль, что такой добротный замечательный дом доведен до полного упадка. Но сокрушаться о том, что Джим и Урсула не могут позволить себе нанять полсотни слуг, чтобы с еще большим комфортом наслаждаться бездельем и ублажать своих друзей, таких же бездельников? Нет, их мне точно не было жаль. Господи, и что тогда на меня нашло? Почему я вбил себе в голову, что буду счастлив среди всей этой ветхой загубленной роскоши, если вдруг стану ее владельцем?
Ускорив шаг, я поспешил убраться из этих руин, вернуться в обитаемую зону. Никого не было видно, все разбрелись по своим комнатам, кто отдыхать, кто обдумывать все эти бесконечные напасти. Странное дело, где бы я ни находился, в какую бы дверь ни заглядывал, мне почему-то казалось, что я сейчас увижу Пармура. Увижу, как он сидит в кресле, сложив на груди кисти с длинными крепкими пальцами, дремлет или улыбается своим мыслям, вытянув вперед и скрестив коротковатые мощные ноги с маленькими ступнями. Или как он стоит опершись спиной о камин, а сзади на каминной полке - неизменный стаканчик с виски. Да, это и в самом деле было странно. Пока этот человек был жив, я едва его замечал, а теперь я, сам толком того не осознавая, всюду его искал и скучат по нем.
Скучал, слишком мягко сказано. Его образ буквально меня преследовал: то вспоминалось, как он понимающе мне подмигивает, то лукавая улыбка, то как он звучным своим баритоном обстоятельно рассказывает мне о своем падении. И о своем отчаянии. Рассказывает с усталой усмешкой, сквозь которую, однако, пробивалась щемящая боль. А потом перед моим мысленным взглядом возникла неподвижная темная фигура на той скамье у пруда, заросшего лилиями, и мысок начищенного ботинка, в котором мягко отражался серебристый лунный свет. При всем своем неодолимом безволии и безалаберности доктор умудрился не огрубеть душой, остаться добрым малым. В принципе, я запросто мог представить, как однажды, не выдержав бесконечных терзаний из-за своих неудач, Пармур схватил пистолет и застрелился. Но представить себе, чтобы такой человек мог прокрасться к черному выходу, а потом окольными путями пробраться к кустам и залечь там, выжидая, когда на дорожке появится другой неудачник, во многом схожий с ним самим, простодушный меланхолик Хьюго? Чтобы Хилари Пармур мог выстрелить ему в спину ради благополучия Урсулы Алстон, а значит, в какой-то степени, и своего собственного? Ради этого белого слона {По легенде, один из королей Сиама, желая разорить неугодного подданного, подарил ему священного белого слона, на содержание которого уходило много денег}, именуемого Алстон-холл?
Нет! Возможно, Пармур был бездельником и мотом, хотя это еще вопрос, справедливо ли так называть человека, жившего на правах гостя, пусть даже и долго, в доме женщины, возомнившей, что она в него влюблена. Но если я хоть немного разбираюсь в людях, он был бездельником совершенно безобидным. Его бедой было отсутствие силы воли, но подлости, жестокости и алчности в его натуре не было. А в том, что он тут торчал, или, точнее говоря, постоянно откладывал свой отъезд, виновата Урсула. Но как только она к нему охладела, если она действительно охладела, разве он не покинул этот дом? Увы, выбрав для этого свой собственный страшный путь... И все-таки... я снова будто наяву увидел Пармура, на этот раз рядом с патефоном, с улыбкой взиравшего на нас, танцующих. И все-таки неужели он решился на такое только из-за холодности Урсулы? Что-то мне не очень в это верилось.
Наконец подползло время обеда. Однако ни Эвелин, ни Марсель так и не появились. Урсула пришла, и я даже подумал, что можно обойтись без унизительных сцен, оставить Эвелин в покое, лучше бы все узнать от Урсулы. Посидим с ней на террасе, как в тот вечер, когда мы вместе курили. Однако Урсула сразу же после еды убежала к себе и больше не появлялась. Я заметил, что глаза у нее красные - заплаканные. Может быть, и ей теперь всюду мерещился старина Пармур? Скорее даже нехотя я тоже отправился наверх искать Эвелин, откладывать дальше было уже просто некуда.
Совсем тихонечко постучавшись в дверь, я прижался к ней ухом. Никакого ответа. Я постучался снова, чуть громче. Затем я осмелился приоткрыть дверь, подумав, вдруг Эвелин спит, и я своим стуком могу нечаянно ее разбудить. Я увидел пустую, аккуратно заправленную кровать. На стеганом покрывале были разложены вещи: жакеты, юбки, чулки, шелковое белье, а на полу рядом с кроватью стоял раскрытый чемодан, наполовину заполненный. Я захлопнул дверь, как будто наткнулся на змеиное гнездо, и меня только что укусила гадюка. Значит, это правда! Она собралась уезжать, ни слова не сказав мне, хотя я готов был пожертвовать ради нее своей карьерой! За кого же они меня тут принимают? Как они вообще смеют так со мной обращаться?
Чуть не лопнув от злости, я развернулся и рысью помчался назад, к апартаментам Марселя, расположенным напротив моей спальни. На этот раз я стучался без всякого стеснения и, выждав секунды две, не больше, сам нахально распахнул дверь. Я нисколько не удивился, увидев Марселя стоящим у камина и взирающим на Эвелин, которая сидела в кресле и не сводила глаз с его пригожего лица. Оба уставились на меня с таким видом, будто в комнату ворвался незнакомец.
- Прошу прощения за беспокойство,- злобно выпалил я,- но, полагаю, я имею право получить объяснение.
Эвелин посмотрела на меня округлившимися глазами, потемневшими от ужаса. Она страшно побледнела, но я не испытывал ни малейшей жалости.
- Объяснение чего?- переспросил Марсель, свирепо оскалившись.- Ты как всегда в своем репертуаре: врываешься без спроса и требуешь отчета.
- Я не с тобой говорю,- отрезал я,- я обращаюсь к Эвелин.- Я перевел взгляд на Эвелин.- Это правда, что ты скоро уезжаешь из этого дома?
Эвелин продолжала молча на меня смотреть. Этот тревожный, почти умоляющий взгляд еще день назад тронул бы меня до слез, но теперь... Я только сейчас заметил, насколько странно и нелепо выгладит это страдальческое выражение, будто грубо намалеванные морщины на детском личике. Она решила, что здешняя жизнь слишком сложна, это было ясно, и она нашла, как ей казалось, самый легкий способ избавиться от тягот. И еще мне было ясно, что она сделала окончательный выбор, и отговаривать ее бесполезно. Я тоже неотрывно смотрел в эти синие очи, вероятно смотрел слишком сурово, так как она отвела взгляд и снова обернулась к Марселю. Я подумал, что ей удалось подцепить наконец желанную добычу. И надеялся, что Эвелин хорошо попортит своему спасителю нервы, он с ней еще хлебнет горя. Теперь я не мог понять, чем она меня так приворожила и почему так внезапно исчезла вся моя влюбленность, почему я не испытываю ничего, кроме благодарности за непредвиденное избавление? Подумать только, я едва не взвалил на плечи эту обузу! На всю жизнь! Поистине неисповедимы пути наших ошибок и заблуждений...
Марсель сделал шажок вперед, готовый броситься на ее защиту, и начал что-то говорить, но я его оборвал:
- Все нормально, старик. Я просто так зашел, по-свойски,- сказал я ему уже почти добродушно.- Очень уж расстроился, что Эвелин скоро уедет. Ну и на здоровье, раз ей так удобнее. Просто я подумал, могла бы мне сказать, по старой дружбе.- Я невольно заметил, что говорю о ней в третьем лице, как будто Эвелин действительно ребенок или не совсем нормальная особа, не способная трезво оценивать свои поступки.
Марселю мой дружеский тон не понравился. Даже еще сильнее, чем прежний, ехидный и злобный. Он резко вскинул голову и напряженным голосом произнес:
- Эвелин уезжает завтра, со мною. Я уже говорил тебе, что хочу дать ей приют в доме моих родителей. Она едет туда по собственному желанию, можешь не сомневаться.- Он вдруг замолчал, и я впервые увидел на его лице смущенное выражение.- Уверен, что тебя порадует эта новость,- произнес он как-то слишком уж осторожно,- я решил жениться на Эвелин.
- Вот и отлично!- обрадовался я.- Это в корне меняет ситуацию. Я сразу понял, что ты обречен.
Марсель нервно облизал губы, и я догадался, что его покоробило слово "обречен".
- Я имел в виду,- бодро продолжил я,- с самого первого вечера, когда вы вдвоем отправились к кустам рододендронов.- Невольно я вспомнил, что именно под таким кустом лежал мертвый Хьюго, и понял, что отныне название этого роскошного чудного растения будет ассоциироваться у меня со смертью.- Ну что ж,- пробормотал я.- Мне остается лишь пожелать вам большого счастья.- Я снова посмотрел на Эвелин и, протянув ей руку, спросил: - Ты не хочешь со мной попрощаться и пожелать мне удачи?
Она подала мне руку, ее пальцы были совершенно холодными и ни единым движением не отозвались на мое дружеское пожатие. Синие глаза задержались на миг на моем лице, но она меня словно не видела, она смотрела за мое плечо, словно там кто-то стоял. Прежде чем я успел выпустить ее руку, она уже снова перевела взгляд на Марселя, взгляд бесконечно преданный и полный нескрываемого обожания.
- Всех благ,- весело добавил я и направился к двери.
Глава 24
Следующее - воскресное - утро выдалось солнечным и ветреным, совсем как в тот день, когда мы с Эвелин ездили кататься на машине, и я еще тогда возомнил, что мы с ней связаны тайным обетом.
А сегодня я стоял на крыльце и наблюдал за тем, как шофер укладывает в багажник чемоданы Эвелин. Вместе с чемоданами ее очередного суженого. И недели не прошло с тех пор, как я вторгся в этот дом, чтобы переждать грозу, но у меня было такое ощущение, будто я жил здесь всегда и всегда знал, какие страсти кипят в этом угрюмом доме. Эвелин я пока не видел, но Марсель осчастливил нас за завтраком своим обществом. Он был неотразим, само обаяние, и держался так, будто не происходило всех этих ужасов, он был со всеми любезен и мил. В данный момент он прощался с Урсулой, потому я и вышел на крыльцо, не хотел мешать. Интересно, что он ей там болтал? Окажись я на его месте, мне было бы очень неуютно. Однако когда я Проходил мимо них, он с родственной заботливостью к ней склонился, абсолютно не тушуясь, и крепко пожимал ей Руку. Урсула в этот момент отвела глаза, но я чувствовал, Что она совершенно не сердится на этого ловеласа.
Наконец он тоже вышел на крыльцо и постоял там некоторое время, оглядываясь по сторонам и застегивая свой дорожный плащ, отлично сидевший на его ладной стройной фигуре. С первого взгляда было видно, что он страстный путешественник, причем предпочитающий ездить везде в одиночестве. И невольно возникал вопрос, зачем ему вообще понадобилась Эвелин, это ведь обуза на всю жизнь. Должен признаться, я здорово ему завидовал. Тому, что он свободно может разъезжать по всему миру, той легкости, с которой он заводит друзей и потом спокойно их бросает, лично я на это никогда не буду способен. И тем не менее теперь, когда при нем Эвелин, Марсель мог бы в чем-то позавидовать и мне. В каком-то смысле я даже счастливее его: у меня нет ни денег, ни красивой наружности, ни обаяния, которые так притягательны. Бедняге Марселю постоянно приходится быть начеку, чтобы вовремя ускользнуть из расставленных сетей. Интересно, удастся ли ему ускользнуть на этот раз? Удивительное дело, совсем недавно я переживал за Эвелин, опасался, что Марсель бросит ее, сломает ей жизнь, а теперь я сочувствовал ему, совсем как тогда, в день его приезда. Я вдруг почувствовал, что его отъезд огорчает меня гораздо сильнее. Я разлюбил Эвелин, окончательно.
Он подошел плавной упругой походкой и с подкупающей, немного грустной улыбкой, протянул мне руку. Мы обменялись крепким рукопожатием, и он, расчувствовавшись, стиснул левой рукой и мое запястье.
- До свидания. Ты простишь меня за некоторую distrait {Здесь: забывчивость (фр.)} и за резкость, которые я иногда себе позволял? Понимаешь, смерть Хьюго вывела меня из равновесия, я был раздавлен. Ведь знаешь, я привык его опекать, заботиться. До тех пор пока не нашли бы убийцу или он сам себя чем-нибудь не выдал, не было бы мне ни минуты покоя...
Тут я его перебил:
- Ты уверен, что это Пармур застрелил Хьюго?
- Конечно,- не раздумывая, выпалил он.- А ты нет? Из-за чего же еще он стал бы стреляться?
- Кто его знает,- неопределенно отозвался я.- Но я никогда бы не подумал, что такой человек, как он, способен кого-то убить.
Марсель пожал плечами.
- По-твоему, не способен? А я склонен считать, что все так и было. Пармур покончил с собой, и этот факт говорит сам за себя.
- Возможно, ты и прав,- не стал спорить я.- Ну что ж, желаю тебе всего самого хорошего. И Эвелин тоже.
- Спасибо. Добрый ты парень.- Его обволакивающий голос вдруг слегка потускнел, и я услышал легкий вздох.- Ты просто обязан нас как-нибудь навестить. Я пришлю тебе адрес.- Ты ведь приедешь, правда?- Голос его снова зазвенел от азартного воодушевления, и он снова начал тряси обеими руками мою руку.
- Обязательно,- торжественно пообещал я, хотя прекрасно знал, что никогда к ним не приеду.
Через минуту на крыльцо вышла Эвелин и, робко озираясь, торопливо спустилась к машине. Шофер держал дверцу распахнутой, и Эвелин так же торопливо юркнула на заднее сиденье. Марсель, еще раз стиснув мою ладонь, тоже забрался в машину. Через минуту их авто уже не было видно, я слушал, как постепенно утихает рык мотора.
Интересно, что сказали бы об этой парочке три каменные обезьяны, если бы вдруг ожили этой ночью и принялись обсуждать то, чего они насмотрелись и наслушались за сегодняшний день...
Часть третья
Глава 1
Вечером мы с Урсулой решили посидеть на террасе. Было очень тепло, и на небе пылал изумительный огненно-красный закат. Урсула была еще бледна, не так разговорчива, как обычно, но уже вполне походила на себя прежнюю. Была в этой девушке скрытая сила, она умела держать себя в руках и не раскисать. Я понял, что она очень мне нравится. Нет, я не был в нее влюблен, а уж она в меня - тем более. И тем не менее я точно знал, что мое общество ей приятно и даже сегодня необходимо, что со мной ей спокойнее. Я был горд и даже счастлив. Сегодня ей было невмочь торчать в гостиной и смотреть, как Биддолфы играют в безик, и чинно кивать в ответ на их сетования по поводу всех этих напастей, постигших Алстон-холл. Слишком живо эта гостиная напоминала о тех, кого там отныне не будет. О Марселе, поющем "Au clair de la lime", о хрупкой темноволосой Эвелин, загадочно молчаливой, которая участливо на вас смотрит, но всегда думает о чем-то своем. Но самым мучительным было для нее, разумеется, любое напоминание о Хилари Пармуре.
- Знаешь, Джейк,- вдруг сказала Урсула, когда я поднес зажигалку к ее сигарете,- я рада, что именно тебя вызвали на завтрашнее дознание. Мне кажется... это, конечно, диковато звучит... в общем, мне кажется, что Хилари тоже был бы рад. Ты ему нравился. Он и мне это говорил.
- Не представляю, чем я мог...- я хотел, как и полагается, вежливо возразить, но она с горячностью меня перебила:
- Да, говорил, и не раз! Ведь он был очень наблюдательным и многое подмечал, гораздо больше, чем казалось окружающим. Даже я не знала, что он думает о... да мало ли о чем он иногда думал.- Она сделала сильную затяжку, но я не посмел прочесть ей нотацию по этому поводу, хотя следовало бы.
- Как ты думаешь,- решился спросить я,- он действительно застрелился из-за того... по той причине, на которую ссылается полиция?
- Ты хочешь знать, верю ли я в то, что это Хилари убил Хьюго? Нет, не верю. Но мне кажется,- она сжала мою руку,- мне кажется, он хотел, чтобы полиция так думала.
Ничего себе! Я смотрел на нее во все глаза, совершенно обалдевший. Отблески заката слегка подрумянили ее лицо, а волосы теперь напоминали червонное золото. В эти минуты она была прекрасна, волшебно прекрасна...
- Ерунда!- скептически заключил я.- Пожертвовать собой и своей репутацией - это уж слишком. По крайней мере, в наше время никто не способен на такое благородное безумство.
- Ты не знаешь Хилари,- вдруг страстно произнесла Урсула, понизив голос.- Его никто не понимал. Все считали его безнадежным неудачником, оттого что он загубил свою карьеру, и видели в нем только никчемного лентяя. Но он был способен на благородные поступки, он умел жертвовать собой, как никто другой.
- Но зачем? Зачем ему было взваливать на себя такую чудовищную вину? А каково теперь будет его семье? О них он подумал?
Урсула рассмеялась.
- Ты имеешь в виду его жену? Детей у них не было, а на него ей плевать. Короче, жену его интересуют только страховые выплаты и все такое прочее.
- Но она теперь едва ли их получит,- ввернул я.- Давай лучше поговорим о тебе. Он знал, что тебе на него точно не плевать, несмотря на то...- я запнулся: упоминать Марселя было бы сейчас верхом бестактности.
- Да, он знал, что мне будет тяжко. Но... он мог подумать, что если он этого не сделает, то меня ждет еще более страшный удар,- почти прошептала она.- Что, если он каким-то образом узнал, кто убил Хьюго?- тут она заговорила очень быстро, даже слегка задыхаясь.- Один человек ушел тогда раньше из гостиной, ты помнишь? А чуть позже ушел Хилари, помнишь, как он попросил тебя подменить его у патефона? Тогда я не обратила на это внимания, слишком уж увлечена была... танцами. А потом, когда я начала прокручивать весь тот вечер в голове, то вспомнила: сначала ушел Джим, а следом за ним Хилари. Хилари мог что-то увидеть... или услышать... за те полчаса, которые он отсутствовал. Что-то, что сломало бы мою жизнь, если бы выплыло наружу... Понимаешь?
Я невольно опасливо стал озираться, крепко вцепившись в подлокотники легкого кресла, хотя говорила она совсем тихо.
- Силы небесные!- вырвалось у меня.- Где он? Где Джим, я хотел сказать?
- Уехал куда-то на выходные. Я со вчерашнего дня его не видела. Наверное, консультируется с адвокатами и обсуждает всю эту историю с приятелями. Завещание, найденное при Хьюго, и прочие свалившиеся на нас ужасы и проблемы. Совсем не уверена, что он знал про решение Эвелин уехать. Не думаю, что она ему сказала. Они никому ни словом не обмолвилась, даже мне. Лично я узнала об этом от Марселя.
- А ты сама... ты веришь, что это сделал Джим?
- Не знаю, ничего не знаю!- она стиснула своими тонкими изящными пальцами виски.- Но я знаю Джима и поэтому никогда не поверю, что это он. У него бешеный нрав, но он не подлец. Полиция, разумеется, сказала бы, что я его выгораживаю, даже если бы я была абсолютно Уверена в его невиновности и так... так за него не волновалась. Смерь Хьюго была ему очень выгодна, по крайней мере он мог так считать, вот что сказали бы в полиции.
- Не более выгодна, чем тебе,- уточнил я.
- Это уж точно!- согласилась Урсула, нисколько на меня не рассердившись. Она на какое-то время задумалась, потом с жаром продолжила:
- Уверена, что это не он. Что бы ни случилось, я должна оставаться уверенной, иначе можно просто чокнуться. Но... мне все-таки кажется, что Хилари застрелился, потому что подумал на Джима. Понимаешь,- голос ее задрожал,- Хилари внушил себе, что он неудачник, что жизнь не задалась и что врач из него тоже получился не самый лучший. Он здорово сдал после смерти отца. Стал просто неузнаваем. Все не мог простить себе, что не смог раньше поставить диагноз.
- Но это же глупо!- в сердцах крикнул я.
- Конечно глупо. Судя по тому, что говорили вы оба, и ты, и сэр Фредерик, правильный диагноз установить было очень трудно. Но Хилари был чересчур требователен, во всяком случае к самому себе.
- А когда твой отец умер, он жил тут, в имении?- осторожно поинтересовался я.
- Нет,- сказала Урсула.- У него дом в Чоде, и пациенты тоже есть, но их становилось все меньше, впрочем, это его не очень-то волновало. Пациентами он почти не занимался, а потом, когда попал к нам сюда, окончательно их забросил. Ведь мы своими проблемами отнимали у него уйму времени. Все люди эгоисты. Поначалу отец мой очень к нему благоволил. Он любил менять врачей, Хилари оказался последним. Он довольно часто наезжал к нам на выходные. С удовольствием участвовал в разных развлечениях, мы тут часто играем в разные игры. Гольф, теннис, рыбалка, стрельба, у него все получалось очень даже неплохо...
- Стрельба!- выпалил я.
Урсула искоса метнула на меня цепкий взгляд.
- Да,- не теряя самообладания, произнесла она,- мы иногда занимались стрельбой. Хилари был классным стрелком, и особенно хорошо стрелял из револьвера. Он почти год прожил в Южной Америке. Он нас и научил стрелять. Да, именно он научил нас многим трюкам: например, простреливать карту, стоя наискосок. Одно время мы все просто помешались на этом. На верхнем этаже, в галерее, мы даже устроили тир. Поэтому никто в доме, те же слуги, особо не реагирует на звуки выстрелов. По крайней мере, никто не реагировал до теперешних событий.
Поразительно! С каким спокойствием она обо все этом рассказывала!
- Но ведь это очень важные факты! Полиция знает об этом?
- По крайней мере, о домашнем тире, где у нас было стрельбище, они точно знают, Джим их туда водил, и в ружейную комнату тоже. Мы ничего не скрывали. Про тир все знали, и полицейские тоже.
- А про то, что Хилари был классным стрелком и всех вас научил стрелять, они знали?
- Теперь узнают,- все с той же невозмутимостью сказала Урсула.- Раньше мы не говорили. Не считали нужным. Решили, что Хилари сам им расскажет про уроки стрельбы, если сочтет нужным.
- Но послушай меня, Урсула,- продолжал выяснять я,- если Хьюго был застрелен не Хилари, не тобой и не Джимом, тогда кто же это сделал? А застрелил его точно кто-то из живущих в доме. Марсель не мог знать, где хранится револьвер, верно? Я тоже, к тому же с какой стати мне было в него стрелять? Выходит, остается сэр Фредерик и...
Я замолчал. Мы с Урсулой уставились друг на друга, осененные одной и той же догадкой, только она была завидно спокойна, а я еле дышал от волнения. Я уже собрался высказаться, но тут на подъездной аллее раздался шум мотора. В густеющих сумерках мы увидели светящиеся подфарники машины Алстонов. Она притормозила у крыльца. Джим выскочил, и автомобиль направился к гаражам.
Джим медленно поднимался по ступенькам. Урсула пошла ему навстречу. Меня он, похоже, не заметил, потому что я сидел в тени. Войдя в высокий портик с ионическими ребристыми колоннами, Джим остановился и закурил. Лицо его было заметно осунувшимся, от крыльев носа к углам рта пролегли морщины, но румянец был по-прежнему свежим.
- Тебе что-нибудь удалось?- с ходу спросила она.
Он кивнул:
- Они сказали, что оно не годится. Что его легко опротестовать.
Однако в голосе Джима не прозвучало ни намека на торжество. Голос был усталым, а тон - обыденным.
- О-о!- Урсула отреагировала на новость тоже весьма сдержанно.- И на каком основании?
- Оно не по правилам оформлено. Сначала Хьюго написал его на клочке бумаги и подписал его сам. А уже потом позвал Джонсона с женой, чтобы они поставили свои подписи. Но они не присутствовали при том, как он подписывал завещание. Как выяснилось, они даже не знали что засвидетельствовали своими подписями завещание.
Урсула вцепилась в его рукав.
- Джим, это действительно правда?
Он старался не смотреть ей в глаза.
- Это известно одному только Господу! Но я не просил их ничего такого говорить. Они сами это выложили и готовы повторить свои слова под присягой. Так что если Совиньи не станет ничего оспаривать... или даже если станет...
Повисла долгая пауза. Потом заговорила Урсула:
- Все ясно! Похоже, мы так и будем тащить на себе воз - до самой смерти. А я-то размечталась, что удастся избавиться от этой обузы и уехать.
Джим надменно усмехнулся:
- Можешь не волноваться! К тому моменту, когда имение снова станет нашим на законных основаниях, мы в" равно не сможем содержать эту махину. После того как с нас вычтут налоги на наследство и гонорары, причитающиеся адвокатам. Мы и сейчас-то еле-еле справляемся Так что твои мечты сбудутся.
Джим направился к парадной двери, но Урсула остановила его, и по ее голосу я понял: она боится сообщить ему последнюю новость.
- Джим, ты уже знаешь про Эвелин и Марселя?
Джим коротко ее оборвал:
- Да. О'Брайен мне сказал.
О'Брайен - это был их шофер.
Пока Джим брел к двери, Урсула смотрела ему вслед. потом медленно подошла ко мне и снова уселась в свое кресло. Я протянул ей пачку с сигаретами, а потом поднес зажигалку. Пару раз затянувшись, она наконец заговорила:
- Интересно, где они сейчас?
Голос ее был полон муки и страха, у меня у самого заныло сердце. Но ответил я коротко, последовав примеру Джима, не ставшего распространяться о своих чувствах.
- Скорее всего в Лондоне. Эвелин ведь нужно оформить заграничный паспорт.
- У нее есть паспорт. В декабре она ездила вместе с нами в Швейцарию. Джейк!
- Да!?- резко гаркнул я от неожиданности, потому что Урсула вдруг схватила меня за руку и так громко крикнула, что я подскочил:
- Почему полицейские позволили им уехать?
- Они уверены,- начал я снисходительно-терпеливым тоном, как будто разговаривал с ребенком, хотя знал, что она и сама все понимает,- что это сделал Пармур, такой вариант весьма их устраивает. Кто же станет возбуждать уголовное дело против мертвеца? Они подтвердят вердикт о самоубийстве, а заодно вынесут и вердикт по предыдущему дознанию, то есть вину за убийство Хьюго тоже повесят на Пармура.
- Но он же невиновен!- воскликнула Урсула,- и теперь уже даже не в состоянии себя защитить.
- Именно этого он и добивался - чтобы все подумали на него,- напомнил я.- Так что не лучше ли оставить все так, как есть, раз он этого хотел?
- Я этого не вынесу!
- Придется смириться, теперь уже ничего не поделаешь.
И тут и она и я словно по команде вытянули шеи, прислушиваясь. Звук поначалу был совсем слабым, совершенно обычный звук, который, однако, заставил нас насторожиться: это был шум подъезжавшего все ближе автомобиля. Урсула снова вцепилась в мою руку. Там, на подъездной аллее, такси лихо свернуло вбок и вскоре оно уже затормозило у крыльца. Даже в сумерках мы сразу определили, кто выскочил из распахнутой дверцы. Он был один. На пару секунд он отвернулся, чтобы расплатиться с шофером, потом стремительно взбежал по ступенькам и помчался было к двери.
- Марсель!- окликнула Урсула.
Он резко остановился и, развернувшись, направился к нам.
- Марсель!- снова вполголоса воскликнула Урсула, протягивая ему обе руки, но он продолжал стоять, не вняв ее призыву. Она сама поднялась и направилась к нему, он же сделал шаг назад и выставил вперед ладонь.
- Я приехал, чтобы вас предупредить,- его выразительный чарующий голос слегка дрожал.
Я тоже встал и направился к нему. Марсель вроде бы слегка отшатнулся и на миг загородил рукой лицо. Я взял его под локоть.
- Что случилось?- спросил я, мягко встряхнув его за плечи.- Где Эвелин?
- Я оставил ее.
- Оставил?- изумился я.- Где? Что произошло? Вы поссорились? Ты должен был привезти ее назад.
- Я подумал, что лучше мне сначала заехать самому.
Судорожно вздохнув, словно ему не хватало воздуха, он вдруг рухнул в одно из плетеных кресел и разрыдался. Стоявшая рядом Урсула начала гладить его по волосам. Я деликатно ретировался.
Глава 2
Я забился в свою комнату и сидел там, не зная, что и думать. О том чтобы лечь, не могло быть и речи. Что же заставило Марселя вернуться? Что между ними произошло? Меня терзало не только любопытство, но и тревога. Я прислушивался к каждому звуку, ко всем шорохам, голосам и шагам, вздрагивая от каждого телефонного звонка и хлопанья двери. Читать я тоже не мог. Было почти двенадцать, когда я услышал тихий стук в дверь. Я открыл. На пороге стояла Урсула.
- Джейк! Как хорошо, что ты еще не лег! Марселю уже намного лучше, но нервы у него на пределе, он наверняка не сможет уснуть без подходящего лекарства. А я не знаю, что ему дать. Он говорит, что аспирином тут не обойдёшься, я и сама это понимаю, нужно что-то более действенное. Ты не мог бы что-то предложить?
- Но у меня тут ничего нет, никаких лекарств.
- Я знаю, но они есть... в комнате Хилари. Ты не проводишь меня туда? И... и не посмотришь, что там у него в аптечке?
- Да-да, разумеется,- я видел, что даже желание помочь Марселю не могло пересилить ее естественного страха перед опустевшей комнатой, где все напоминало о Хилари, ей было неловко одной рыться в его вещах. Так всегда бывает: любая мелочь, принадлежавшая недавно умершему человеку, рождает боль в душе. Вещи лежат там, где их оставил владелец, и трогать что-то - все равно что совершать святотатство. Я взял Урсулу за руку и повел по коридорчику, потом мы свернули налево и прошли мимо комнаты Эвелин. Комната Пармура находилась в самом конце коридора, там, где начиналось западное крыло. Дверь оказалась запертой.
- Ничего,- сказала Урсула,- у меня есть свой,- она сняла ключик с кольца, на котором болталось с десяток ключей. Точно такую же связку я видел тогда у Эвелин. Мы вошли, и я включил свет. Комната оказалась просторной, на полу ковер в красных тонах, мебель и светильники - белые. Кругом было множество полок, несколько просторных комодов с бронзовыми ручками, упиравшихся в потолок, столики, длинные шкафы с зеркалами, вделанными в дверцы, поменьше, побольше. Я не мог себе представить, что у кого-то хватило бы всяких одежек и чемоданов, чтобы наполнить все эти пустые емкости. Однако Урсула пояснила мне, что это гостевая комната. Я вспомнил свой небольшой чемоданчик, больше похожий на портфель, в котором лежало несколько носовых платков, пара пижам и зубная щетка, с этим скудным багажом я бы не раздумывая отправился даже в кругосветное путешествие. Мне казалось, что ни один нормальный человек не будет таскать с собой такое количество барахла, на которое явно рассчитаны все эти шкафы и комоды. В стене, параллельной входной двери, я увидел еще одну дверь, ведущую в ванную и в гардеробную. Урсула вошла в ванную, я - за ней.
- Вот он,- сказала она, подходя к одному из белых шкафчиков.- Хилари здесь держал все лекарства. Думаю, тут наверняка уже порылись полицейские. Но по виду - все в полном порядке, правда?
Говорила она подчеркнуто небрежным тоном, но я понимал, что это только камуфляж, что ей тяжело тут находиться, поэтому она нарочно со мной разговаривает, чтобы лишний раз убедиться: я рядом, она тут не одна. Она открыла шкафчик еще более миниатюрным ключиком, тоже висевшем на кольце. Внутри были всякие пузырьки, коробочки с пилюлями, бинты в синих обертках.
- А что все-таки произошло между Эвелин и Марселем?- нарочно спросил я, чтобы отвлечь Урсулу от мыслей о Хилари. Ну и, разумеется, мне хотелось знать, что там у них стряслось.
- Не знаю,- отозвалась Урсула, робко переставляя пузырьки и коробочки, доставая то одно, то другое.- Спросить я постеснялась.- Поймав мой скептический взгляд, она торопливо добавила: - Это в первый момент, потом я все же спросила, но Марсель лишь покачал головой. Видел бы ты, какой он бледный, и еле держится на ногах, я подумала, лучше сразу отправить его в постель.
Так что ему все-таки дать? Хилари обычно пил от бессонницы веронал, по ты, наверное, посоветуешь что-то другое, тем более что я никак не могу найти этот дурацкий веронал.- Она вытащила упаковку с растворимыми брикетами слабенькое безобидное успокоительное.- Это ведь тоже что-то успокаивающее, правда? Это подойдет?
- Но что Марсель собирается делать дальше?- не отставал я.- Не мог же он бросить Эвелин одну, куда же ей деваться?
- Я действительно ничего не знаю,- сказала Урсула, продолжая рыться в шкафчике.- А вот эти пилюльки? Ой, нет, они, кажется, от простуды. Или от расстройства желудка?- Она протянула мне несколько упаковок с пилюлями и таблетками, обсуждая, что от чего.
- Мне сегодня вечером звонил Маллет, предупредил, что завтрашнее дознание переносится на послезавтра. А ты знаешь, что завтра - похороны бедного Хьюго, в половине третьего? Марсель сказал, что обязательно пойдет, и Джим тоже должен, в качестве представителя семьи. Боже, какой чудовищный фарс!
Она расхохоталась, но так неестественно и так громко, что я понял: пора ее отсюда уводить.
- Вот это, пожалуй, то, что нужно,- сказал я, выбрав пузырек с таблетками снотворного на барбитуратах.- Действуют сразу, и никаких побочных последствий.
Урсула начала запихивать в шкафчик выгруженные пузырьки и коробочки, и тут вдруг на пол упала какая-то свернутая бумажка. Я машинально ее поднял и машинально же развернул. Это была почтовая квитанция от какого-то заказного письма. Адрес и фамилия получателя были накарябаны кое-как, это обычное дело, мне с трудом удалось их прочесть. Я хотел снова ее свернуть и швырнуть на полку, но до меня вдруг дошло, что я только что прочел свою собственную фамилию.
Глава 3
Я снова уставился на квитанцию.
Там действительно были накарябаны моя фамилия, и имя, и мой домашний адрес. На квитанции темнел штемпель чодской почты. Дата пропечаталась очень четко: 13. Это был день смерти Пармура. Я поднес квиток к светильнику над раковиной и снова хорошенько его рассмотрел. Сомнений не было, уже ни малейших.
- Урсула!- позвал я.
Она стремительно обернулась, уловив в моем голосе что-то необычное. Я протянул ей квитанцию. Прочитав нацарапанные карандашом адрес и фамилию, она посмотрела на меня ошарашенным взглядом, ясно было, что она тоже в шоке.
- Откуда он узнал мой адрес?- промямлил я.- Писем я ни разу не получал, и не думаю, что хоть раз говорил о том, где я живу. Никто не знает, откуда я к вам явился.
- Наверное, нашел в Медицинском реестре,- задумчиво пробормотала Урсула.- Я видела его у него в шкафу. Он любил его листать. У тебя ведь отец тоже врач? А фамилия у вас довольно редкая.
- Что да, то да,- признал я,- других Сиборнов в Реестре нет, только мой отец и старший брат. Да, там действительно есть наш адрес. Но какого черта он отослал этот пакет мне домой, если я торчу здесь, у вас?
Урсула подошла совсем близко.
- Джейк,- взволнованно произнесла она.- Мне кажется, ты безотлагательно должен этим заняться. Я чувствую, что это что-то очень важное. Хилари наверняка неспроста отослал это письмо тебе домой. Только знаешь... на твоем месте я не стала бы просить переслать его сюда. Мне кажется, ему было важно, чтобы ты прочел его письмо не здесь, а в другом месте. И еще я не стала бы ничего говорить Маллету. Во всяком случае, пока не стала бы.
- Я мог бы, если постараться, за три часа доехать до дома,- прикинул я.- Но сначала придется позвонить отцу и спросить, пришло ли оно. Не думаю, что он обрадуется, что его подняли среди ночи, но...
- Позвонить можешь от меня, там есть еще один аппарат,- сказала Урсула.
Глава 4
Телефон у нее был бледно-фисташкового цвета и стоял возле огромной двуспальной кровати. Я с опаской присел на самый краешек этого сооружения, накрытого желтым атласным покрывалом. Видна была полоска розовой простыни, спинка изголовья, затянутая шелком, напоминала алтарное церковное убранство. Аппарат стоял на круглом столике, и, дожидаясь, когда меня соединят, я рассеянно рассматривал вещицы, с которыми Урсула, видимо, не желала расставаться даже в постели: пудра, румяна, крем, помада, пилочка для ногтей, лак, апельсиновая жевательная резинка, пара колец, лежащих на раскрытой книжке. У ног моих стояли столь любимые женщинами тапочки без задников, розовые, украшенные птичьим пухом, они их еще называют шлепками. Наверняка такие миленькие тапочки стали причиной не одного растяжения лодыжек, а иногда даже и свернутой шеи. Мои собственные коричневые ботинки выглядели рядом с ними как солдатские сапожищи. В комнате слегка пахло пудрой, этот сладкий аромат щекотал ноздри, хотелось чихнуть. На каминной полке высились изящные позолоченные часы, причудливо украшенные, в средней части они были тонкими, и поэтому напоминали затянутую в корсет нарядную даму. На низеньком туалетном столике с высоким зеркалом было много серебра и хрусталя, какие-то бутылочки и баночки, а сбоку стояла огромная хрустальная ваза с желтыми тюльпанами.
От приятного ротозейства меня отвлек голос телефонистки, произнесший:
- Вы на связи.
И через пару секунд раздался хрипловатый ворчливый голос отца, повторявший ей наш домашний телефон. Честное слово, будь я пациентом, я здорово бы испугался не в урочный час разбуженного доктора. Однако, вспомнил я, несмотря на грубоватое обращение и ворчливость, пациенты совершенно его не боялись. И правильно делали, потому что за внешней строгостью таились неподдельная доброта и заботливость. Я порадовался про себя, что телефон наш стоит рядом с отцовской кроватью.
- А, это ты, Джейк,- сказал отец, ничуть не рассердившись.- Откуда ты звонишь?
Я сказал, что звоню из имения Алстон-холл, по не стал уточнять, что нахожусь в спальне молодой хозяйки. Интересно, что бы он сказал, увидев меня в этом роскошном дамском алькове? Одно я знал точно: вывести его из себя практически невозможно.
- Я знаю, что ты там. Мы прочли в газете, что ты оказался свидетелем этой истории с самоубийством. Там пишут, что состоялось дознание и что его перенесли. Кстати, тут тебе пришло несколько писем. Хочешь, я их перешлю?
- А среди них есть заказное письмо?- с бьющимся сердцем спросил я.
- Заказное? По-моему, был такой конверт. Не волнуйся, его мы тоже пришлем.
- Нет, не нужно. Я сейчас приеду за ним. Буду дома через три часа.
- Через три часа? Хорошо, мой мальчик. Смотри, поосторожнее, не засни за рулем.
Я услышал щелчок - это отец повесил трубку. Я, будто наяву, видел, как мой дорогой папаша снова откинулся на подушку и мгновенно уснул. У него было крайне редкое для отца качество: научив нас с братом всему, что он сам знал, он оставил нас в покое. Он никогда не вмешивался в наши дела.
Я встал и, споткнувшись об эфемерные розовые шлепки, едва не опрокинул хрупкий столик.
- Урсула,- сказал я,- я сейчас же еду. Ты уверена, что дознание снова перенесли?
- Да. Маллет сказал, что официальное извещение будет разослано утром. Ты ведь вернешься, правда?
- Обязательно вернусь,- пообещал я.
Она подошла ко мне и положила обе руки мне на плечи.
- Ох, Джейк! Я уже сказала, что он любил тебя.- Ее глаза наполнились слезами.- У тебя нет такого чувства, будто он здесь, в доме, совсем близко, наблюдает за нами и улыбается? Он не верил в загробную жизнь, я тоже не верю, хотя хотелось бы верить. Но я знаю: он что-то хочет нам рассказать, и я рада, что он выбрал тебя.
Я поцеловал ее в лоб и осушил своим платком ее глаза. Она пропустила сквозь пальцы, как сквозь гребень, белокурые волосы, откинув их назад.
- Ты иди разогревай машину, а я пока приготовлю термос с чаем и сандвичи.
На часах было уже пятнадцать минут второго.
Глава 5
Никогда еще меня так не радовала быстрая езда, как в ту ночь. Моя машинка словно бы хотела отблагодарить за долгий отдых, и неслась вперед, как птица, чутко отзываясь на все переключения скорости и повороты рулевого колеса. Дороги были пусты. Луна только-только стала убывать, и свет ее был по-прежнему чарующим и ярким. Воз дух был совсем не холодным. Я откинул верх машины, и ветер трепал мои волосы как хотел, это потрясающее ощущение, на свете нет ничего приятнее. Когда я выезжал из высоких ворот, охраняемых стайкой каменных мартышек, когда этот огромный темный дом и все его деревья и густые чащобы остались позади, когда я мчался по дороге, расчерченной кружевными тенями, когда я выбрался на гладкую главную дорогу, а потом, миновав пригородные предместья сонного Чода и старинную рыночную площадь и церковь,- по идее, на каждом этом этапе я должен был бы испытывать облегчение и радоваться. Однако едва эта разумная мысль оформилась в моем мозгу, я тут же почувствовал: мое классное настроение и веселый азарт вызваны не тем, что я наконец вырвался на свободу. Как бы не так: их породило предвкушение скорого возвращения в это гибельное место. Стрелка на спидометре метнулась к шестидесяти пяти.
Приехал я в начале пятого. Все мышцы одеревенели, но усталости я не чувствовал. Притормозив у фасада нашего дома, я стал выбираться из глубокого низенького сиденья. Проходивший мимо дежурный полицейский направил на меня фонарик и, сразу узнав, спросил:
- Чересчур заработались, мистер Сиборн?
Он пошел дальше, а я помчался по асфальтированной дорожке к крыльцу, показавшемуся мне на этот раз просто крошечным, и открыл дверь своим ключом: замок у нас американский.
Мне непостижимым образом удалось никого не разбудить, во всяком случае, никаких шорохов и стуков при моем появлении не раздалось. Тихонько затворив дверь, я быстро взобрался по лестнице. И снова меня поразили весьма скромные габариты моего жилища, а ведь я отсутствовал всего неделю. Комната моя была в задней части дома и выходила окнами в сад. По городским понятиям у нас вполне приличный сад, с полосками травы, с несколькими яблоневыми и грушевыми деревьями, но по теперешним моим понятиям он был смехотворно мал. Видеть я его не мог, поскольку лупа уже села и воцарился мрак. Но темнота совсем не мешала мне представить черную землю вокруг деревьев и заплаты темно-зеленой травы, сквозь которую пробиваются головки маргариток. И еще я как наяву видел двускатные крыши домов соседней улицы, параллельной нашей скромной улочке. Наш район считается солидным и представительным, застроен он был во второй половине прошлого века. Однако меня совсем не прельщала перспектива проторчать здесь всю свою жизнь! Мой отец унаследовал свой врачебный участок от моего деда, а мы с братом тоже со временем получим его в свое распоряжение. "Бремя наследства!- подумал я с отчаянием.- На самом деле каждый должен начинать все сызнова, пробиваться с помощью своих талантов, энергии и трудолюбия, а то, что досталось от отцов, нужно вернуть, отдать в общественное пользование. Все эти вечные страсти, разыгрывающиеся вокруг наследства,- думал я, все больше распаляясь и подходя к широкому подъемному окну,- это одно из самых тяжких проклятий, посланных человеку, и так было всегда! А в крайних ситуациях это становится уже своего рода помешательством". Я рывком опустил жалюзи и, вернувшись к двери, включил свет.
Оно было здесь, на моем столе: длинный конверт из плотной бумаги, и на нем моя фамилия, выведенная черными чернилами, скорее всего, рукой Хилари Пармура. В углу был сине-белый ярлычок с номером квитанции. Господи, что же чувствовал этот человек, выкладывая на прилавок отдела посылок этот пухлый конверт? Невольно думая при этом: "Когда его вскроют, я буду уже мертв"...
Я всегда был страстным жизнелюбом, я даже теоретически не мог представить, как можно написать посмертное письмо и хладнокровно его отправить, не забыв к тому же позаботиться о том, чтобы адресат наверняка его получил. Моя узкая кровать, застеленная простеньким желтым покрывалом, издала жалобный скрип, когда я плюхнулся на нее и стал нетерпеливо вытряхивать из конверта сложенные втрое листки, исписанным тем же твердым почерком и теми же черными чернилами. Подложив под спину подушку, я откинулся назад и начал читать.
Глава 6
Дорогой мой Сиборн!
Уверен, Вас очень удивило это мое послание, смиренно дожидавшееся, когда Бы вернетесь домой с каникул, весьма необычных на этот раз. Вообще-то я терпеть не могу всякой сентиментальщины, но не судите строго: когда Вы прочтете мои излияния, меня уже не будет в живых. Возможно, Вам даже придется вытерпеть еще одно дознание, как уже пришлось это сделать из-за кончины бедного Хьюго Алстона. Не расстраивайтесь: этот опыт Вам пригодится, хотя, конечно, все эти разбирательства - страшная тягомотина.
Вам, конечно, любопытно, почему именно Вас я выбрал для последней исповеди, хотя мы были знакомы всего пять дней. Не ищите тут особого смысла. Я понимаю, что это не совсем честно - обременять Вас подобной информацией. Но, возможно, именно потому и выбрал, что Вы человек посторонний и Вам будет не так тяжело узнать обо всем этом. К тому же избранная Вами профессия (надеюсь, что Вы ее действительно выбрали, а не пошли по проторенному пути по стопам отца) свидетельствует о том, что Вы не боитесь принимать на себя ответственность, врачи вынуждены это делать. И это очень тяжко, уж поверьте мне на слово.
Теперь о том, почему я вообще все это настрочил. Если честно, в основном, из эгоистических побуждений. Покинуть этот мир мне несложно, совсем несложно, но я не могу уйти, унеся с собой в могилу правду, не поделиться ею. Разумеется, не на бумаге, ибо я настоятельно Вас прошу, я требую сразу же уничтожить это письмо, никому о нем не рассказывать. С меня довольно и того, что хоть одно живое существо будет знать. Вы непременно обвините меня в непоследовательности, когда узнаете, что заставило меня покончить с этой жизнью. Друг мой, человеческие особи очень редко действуют по правилам логики. Я пришел к любопытному выводу: абсолютная последовательность, равно как и абсолютная безответственность, не свойственны людям, если это нормальные люди, а не какие-то монстры. Но предоставим ученым мужам дискутировать по этому поводу. Пора мне наконец начать свой рассказ:
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги