Смерть на голубятне или Дым без огня

в которой герой оказывается оклеветан

Дома Иван Никитич застал странную тишину. Он прошел в спальню, чтобы перво-наперво переменить костюм. Этот пиджак и эти брюки словно пропитались дурными мыслями и впечатлениями сегодняшнего тяжелого утра.

«Велю Глаше отнести в стирку или в чистку, или как там это делается. Не смогу теперь этого костюма надеть, чтобы не вспомнить о несчастном голубятнике», – с раздражением подумал Иван Никитич и бросил пиджак на стул, стоявший у двери. Что-то тяжелое стукнулось о сиденье. Это был сборник его, Ивана Купри, рассказов, унесенный из дома Карпухина. На Ивана Никитича снова было напали угрызения совести из-за этой покражи, но стоило ему достать из кармана книжицу, как они тут же сменились досадой и брезгливостью.

«Нехорошо теперь уже так думать, но до чего же неряшлив был покойный! – воскликнул про себя писатель, двумя пальцами перелистывая затрепанные страницы. – И ведь совсем недавно книга издана, а такое впечатление, будто бы ее за собой в походе полк солдат возил!»

Он убедился, что на книге нет ни подписи владельца, ни дарственной надписи. Вдруг из книжицы выскользнул и приземлился тут же, у ног Ивана Никитича, какой-то конверт. Писатель нагнулся и подобрал его. На лицевой стороне значилось: «Кат. Вл. Добытковой в собственные руки». Иван Никитич повертел тонкий, плотно заклеенный конверт, посмотрел на свет. Кто такая Кат. Вл. Добыткова он решительно не знал, во всяком случае, сейчас не мог припомнить, но положил себе при первой же оказии справиться об этом у кого-нибудь из старожилов Черезболотинска. Городок-то небольшой, наверняка не составит труда отыскать получательницу письма. Раз адрес не указан, то Карпухин, верно, сам хотел отнести его или передать с кем-то, но по почте отправлять не собирался. Если голубятник писал этой Добытковой перед смертью, то следует доставить письмо безотлагательно. Покамест же Иван Никитич, быстро сменив костюм, прошел в кабинет и оставил конверт и книжку среди прочих бумаг на рабочем столе, а затем отправился искать свое семейство.

Время обеда уже давно миновало, но Лидию Прокофьевну с младшей Лизонькой на руках он нашел в столовой у окна. Старшая, семилетняя Соня была в детской. Горничная Глаша подала Ивану Никитичу уху, а потом совсем небольшой кусок мясного вчерашнего пирога.

– А что это, Маланья сегодня ничего новенького не приготовила? Все вчерашнее подали к обеду, – спросил Иван Никитич у жены. Он, надо признать, знатно проголодался.

– А я ее рассчитала, – со странным спокойствием отвечала Лидия Прокофьевна.

– Как рассчитала?! Почему?

– Хотела с тобой после обеда об этом переговорить, но раз уж сейчас речь зашла, то я тебе сразу и скажу, что сегодня тут было. С утра Маланья отправилась, как обычно, за молоком. И по своему обыкновению вернулась со всеми сплетнями. И прямо тут, за столом при детях стала говорить, что мол на Луговой улице человека убили. Вся полиция там и газетчик тоже. А убийцей объявлен, говорит, наш Иван Никитич Купря. Он мол уже и арестован.

– Я убийцей объявлен? И арестован? Вот ведь длинные языки! Впрочем, уже и до доктора Льва Аркадьевича эти слухи дошли.

– Вот и она стала то же говорить. Мол, полиция, явившись на место, застала человека со свернутой шеей, а над ним тебя.

– И что же ты, Лидушка, ее за эти дурацкие сплетни рассчитала?

– Ты бы видел, Ваня, какую мерзкую сцену она тут разыграла. Стала меня с девочками жалеть. Говорила, что с самого начала подозревала, мол что-то с тобой неладно, потому как что это за работа такая для мужчины: буквы на бумаге складывать. Договорилась до того, что уж не ты ли и тетушку Елизавету Андревну порешил, чтобы мы теперь в ее доме поселились.

– До чего же злая на язык баба! – возмутился Иван Никитич. – Совершенно дурная! Такое поведение в доме, конечно, никуда не годится. При детях такое говорить о родителях – это просто… это… я даже не могу слова подходящего подобрать. Только как же мы теперь? Кто ж у нас кухарить будет?

– Ничего, найдем другую, – Лидия Прокофьевна упрямо вскинула голову. – А пока и мы с Глашей управимся.

– Вдвоем управитесь? Как же вы управитесь, душа моя? У тебя вон, младенец на руках. Да еще старшая Сонечка. И дом, и сад-огород. Мы ведь и живность какую-нибудь подумывали завести. Да, кстати, еще хотел сказать тебе по поводу голубей… Теперь-то мне их у покойного Карпухина – пусть земля ему будет пухом! – уже не выкупить. Что ты думаешь? Поискать что ли какого-то другого голубятника?

– Что ж, Ванечка, ты сам сказал, что у нас забот и без голубей хватает, – Лидия Прокофьевна только безмятежно улыбнулась и подставила щеку для поцелуя.

Вечер Иван Никитич провел мирно, в кругу семьи. Дети были, по счастью, еще слишком малы, чтобы по-настоящему понять, о чем говорила злоязычная кухарка. Они видели, что отец их дома, и были теперь вполне спокойны. Как только девочки были уложены спать, Иван Никитич направился в свой кабинет и уселся за письменный стол. Он твердо положил себе описать события сегодняшнего утра для «Черезболотинского листка». Через пару часов очерк о смерти голубятника был готов. Иван Никитич, хоть толком и не знал Карпухина, показал его человеком смиренным, любившим природу и посвятившим себя заботе о птицах. В финале статьи он выражал надежду, что скоро голуби, принадлежавшие покойному, обретут новых хозяев и призывал жителей города быть осторожными при посещении голубятен.

Довольный собой, Иван Никитич отправился наконец спать, но стоило ему улечься, как тревожные, неотвязные мысли лишили его всякого сна. Сначала мысли эти носили характер нравственных вопросов. Можно ли писать о человеке, которого он видел лишь раз, за которым – как знать? – могут числится и дурные поступки? Не вызовет ли статья недовольства у тех, кто знал покойного ближе? И вообще, не дурно ли это: писать, например, о несчастьях, случившихся с настоящими, из плоти и крови, не вымышленными людьми, выставляя на показ не какие-нибудь их достижения, а описывать, например, их кончину, произошедшую, если верить приставу, от злоупотребления спиртными напитками и небрежением собственным хозяйством? Чем он отличается от злоязычной кухарки, разнося по городу сплетни? Потом Иван Никитич засомневался: хорошо ли это будет приходить в «Черезболотинский листок» со своим очерком, отбирая тем самым хлеб у Ивлина. Ивлин был, может, и противным человеком, но в «Листке» работал еще когда Купри не было в Черезболотинске. Ответов на все эти вопросы он так и не нашел, что не помешало родиться в его голове новому и намного более насущному делу: где найти новую кухарку. Да такую, чтобы вкусно готовила, и была честна и чистоплотна, и могла бы еще помочь в огороде и за детьми когда надо присмотреть. Такую сразу не сыщешь. Мучимый всеми этими сомнениями, Иван Никитич проворочался с боку на бок довольно долго, и уснул уже только под утро.

Выйдя к столу позднее обычного, он застал в столовой жену с дочками, горничную Глашу и стоявшую перед ними кухарку Маланью.

– А-а! Барин! – закричала Маланья, завидев его на пороге, так что Иван Никитич в первую минуту даже несколько испугался. Облик Маланьи говорил о том, что с ней приключилось что-то нехорошее: платок сбился на бок, волосы были не прибраны, щеки красны, а рот и вообще все ее лицо были собраны в такой гримасе, из какой она легко бы перешла на плач.

– Аа-й, барин Иван Никитич! – кухарка схватилась одной рукой за то место, где предположительно под широкой грудью билось ее злое сердце, а другую, с зажатым в кулаке смятым газетным листком, подняла над головой. – Вот полюбуйтесь, что деется! Ведь оклеветали!

– Кого? – не понял Иван Никитич.

– Вас, барин! Вас оклеветали! Тут вот в газете нашей пропечатали, что вы в смертоубивстве замешались и были давеча арестованы.

– Как в газете? Дай-ка сюда, я посмотрю, – потребовал Иван Никитич. – Да и как ты можешь знать, Маланья, что тут напечатано? Ты же грамоте не обучена.

– Так все говорят. И Глашка вон прочла мне.

– Правда, барин Иван Никитич. Там так написано, – чуть слышно подтвердила горничная и смахнула покатившуюся по щеке крупную слезу.

– Статья подписана господином Ивлиным, Ваня, – уточнила Лидия Прокофьевна чрезмерно ровным, тихим голосом. Такой голос, как знали все домашние, вовсе не был отражением ее душевного спокойствия, а только сдерживал бушевавшее в ее душе возмущение. – Ты ведь этого так не оставишь, правда? Разве можно клеветать на людей? Разве нету у нас закона, по которому журналиста можно было бы за такую статью наказать?

Иван Никитич развернул листок и убедился:

«Вчера утром трагическое происшествие нарушило покой жителей нашего города. На Луговой улице было обнаружено бездыханное тело обывателя П. П. Карпухина. Человек этот вел неприметный образ жизни, с соседями в ссорах замечен не был. Все свое время мещанин Карпухин посвящал разведению породистых голубей. За последние годы он весьма преуспел в этом мирном занятии и приобрел в городе репутацию человека сведущего в вопросах столь популярного ныне голубеводства. Тем страшнее было обнаружить достойного жителя города лежащим с проломленной головой рядом с собственным его домом. На месте трагедии был задержан обосновавшийся в Черезболотинске совсем недавно столичный житель Н. И. Купря. Прибывший к месту происшествия для ведения расследования пристав В. Н. Шмыг без промедления арестовал подозреваемого в убийстве и препроводил его под конвоем в участок. Наше издание берет на себя обязательство непременно сообщать жителям города о ходе расследования этого возмутительного и жестокого преступления».

– Даже инициалы мои перепутал! – возмутился Иван Никитич. – Это черт знает, что такое! И голова у Карпухина вовсе не была проломлена. Он шею свернул себе, когда с крыши падал. Ой, прости, Лидушка, при детях, верно, не стоит об этом говорить. Но я это точно знаю, я сам слышал в участке, как причину смерти удостоверил Лев Аркадьевич. И я, конечно, вовсе не был арестован. И не препровождали меня в участок, а любезно подвезли на извозчике, чтобы я как можно скорее дал показания в качестве главного и, по всему выходит, единственного свидетеля. То, что здесь напечатано, просто возмутительно! Я немедленно отправлюсь к издателю «Листка». А ты что же, Маланья, пришла на убивца посмотреть?

– О-ой, барин – заголосила Маланья, распустив губы и кланяясь. – Повиниться я пришла! Вчера еще наслушалась досужих пересудов и все матушке Лидии Прокофьевне вывалила. Сонечку напужала. Лизонька-то еще совсем мала, слава Богу, не смыслит ничего, а ведь и та заплакала. Вот до чего я, дура грешная, безвинных деток довела.

При упоминании своего имени, семилетняя Сонечка встала и, решительно топнув ножкой, возразила:

– Неправда! Я не испугалась! Я не плакала вовсе!

– Ой, простите меня, пустомелю, тявку бездумную! – Маланья причитала все громче, стискивая красными ладонями складки широкой блузы и поминутно кланяясь. – Я ж не знала, что все это неправда!

– Постой-ка, голубушка, ты меня уже окончательно сбила с панталыка! – признался Иван Никитич. От Маланьиных терзаний у него уже звенело в ушах. – Сначала сама приносишь сюда газету со всей этой чудовищной ахинеей, а потом вдруг берешься утверждать, что это неправда. Что же тебя побудило изменить твое обо мне нелестное суждение после того, как этот пасквиль в газете напечатали?

– Так я ведь сегодня на базар пошла. А там Марфа, нашего полицейского пристава жена была. Так вот, ей давеча муж ейный говорил, какой наш барин Иван Никитич чистый человек. Он мол сказал вам показания собственноручно писать, так вы, барин, так красиво и жалостно все описали, что хоть в журнал посылай. Пристав мол так и сказал: такой человек на злодейство не способен. И еще что весь наш город через ваш, барин, талант прославится. Марфа всем рассказала, что он вас сразу и отпустил домой. А сегодня как газету увидел, так весь красный сделался и обещал наших газетчиков в острог засадить за навет. И всех, кто за ними будет повторять, и тех тоже в острог.

– Так ты, стало быть, острога испугалась?

– А как, барин, не испугаться? Я ведь вчера и Ивановне, и Прасковье Пироговой, и Трофиму, и Кузьминичне про вас сказывала, что вас в участок свели. Да ведь не сама же я это выдумала. Люди говорили.

– То-то, Маланья, будет тебе урок, – строго сказал Лидия Прокофьевна, отбрасывая за плечо светлую косу. – Не приноси чужого злословия в дом. Грешно это.

– Так, а как же, барыня, обратно примете ли меня? – понурившись, спросила Маланья. Лидия Прокофьевна бросила вопросительный взгляд на Ивана Никитича.

– Эх, Маланья, темная твоя душа. Коли обещаешь язык свой с мылом вымыть, то примем. Уж больно вкусные ты пироги печешь, – разулыбался Иван Никитич, которого давеча уход кухарки весьма опечалил. Тут же, правда, он подумал о том, что появление новой кухарки в доме могло бы избавить их от вечной ворчни и сплетен, приносимых Маланьей. Но раз уж она сама пришла да повинилась, то как не принять ее в дом? Где еще в наше время другую кухарку найдешь, да еще так, чтоб хорошая была?

– Первое время будет молчать, как рыба, – шепнула Лидия Прокофьевна на ухо Ивану Никитичу, – а потом – вот попомни мое слово! – за старое возьмется.

Иван Никитич только вздохнул, поцеловал жену и детей, подобрал измятый кухаркой газетный листок и, даже не позавтракав, срочно отбыл в издательство «Черезболотинского листка», не забыв прихватить с собой и написанный вечером очерк. То, что Иван Никитич отказался от завтрака, свидетельствовало о его наисерьезнейших намерениях, потому что завтраки он любил почти так же, как обеды, и разве что чуть меньше, чем ужины.

Поскольку Черезболотинск был городком небольшим, местная газета, хоть и выходила по два дня на неделе, отдельного издательского помещения не имела. Все, кто хотел о чем-то поведать, сделать объявление, что-нибудь продать, найти или обменять, приходили по-простому в дом издателя. Настоящих журналистов, пишущих для «Черезболотинского листка», было всего двое: упомянутый уже Артемий Ивлин, находящийся ежечасно в погоне за горячими новостями, и сам издатель газетенки Петр Анисимович Сладков. В соответствии со своей фамилией, Петр Анисимович предпочитал заниматься приятными событиями: юбилейными датами видных горожан, воспоминаниями о былых днях. Главной же его страстью были новости о погоде. Он удивительным образом помнил и, конечно же, вел тщательный учет погодных явлений города вот уже многие годы и мог дать подробный отчет – чем собственно и занимался на страницах своей газеты – о том, какова была погода в этот день год, два, три, а то и пять лет тому назад. На основании своих наблюдений Петр Анисимович давал погодные прогнозы и иногда даже угадывал. В этих случаях в следующем номере Сладков всегда напоминал читателям о том, что его предсказание сбылось. Если же он не угадывал, то в новом номере ничего не писал о погоде. Благодаря этой нехитрой стратегии издатель имел в городе репутацию прозорливого человека.

Иван Никитич прошагал по улицам Черезболотинска, преисполнившись злой решимости. По счастью, идти было недалеко, встречных людей было мало, никто не показывал на него пальцем, не шарахался от мнимого убийцы и камнем в него не метил. Может, не прочли еще утренней газеты или не знали оклеветанного писателя в лицо? Петр Анисимович встретил Купрю в дверях:

– Ах, любезнейший Иван Никитич! Какое нелепое происшествие! Какое прискорбное недопонимание между представителями прессы и органами власти!

– Это, Петр Анисимович, это… знаете, что такое?! – Иван Никитич поднял кулак со смятым газетным листком. Он чувствовал, что вполне успел по дроге к газетчику вскипятить свой гнев до необходимого градуса. – Это называется клевета, и я намерен подать на вас в суд!

– Голубчик, ну что вы! Как можно! – засуетился Петр Анисимович. – Я ведь и сам к вам идти собирался. Прощения просить – поверите ли? – на коленях. Да вот что-то подумал, не будет ли дождя. Вы, наверняка, не помните, но у нас и в прошлом, и в позапрошлом годах в этот самый день лил сильнейший дождь. Я как вспомнил об этом, так с полдороги воротился за зонтом. Собирался снова выходить, а тут как раз вы на пороге. Что же, вы, как я вижу, зонта с собой не брали? Напрасно, дорогой Иван Никитич! Да что же мы с вами в дверях стоим? Пройдите хоть в комнаты. Разрешите мне, драгоценный Иван Никитич, вас чаем напоить. Аграфена Кирилловна, супруга моя, чудо какие пироги печет. С вишневым вареньем. А, может, и коньячку желаете? Я почти уверен, что у меня бутылочка прекрасного Шустовского припасена с последнего моего визита в Петербург.

Иван Никитич постоял немного в дверях с оскорбленным видом, но потом великодушно позволил увлечь себя в столовую, где, действительно, чудесным образом, сразу появились и вишневый пирог, и бутылка коньяку.

– А, может, чашечку кофею желаете? Так мы мигом. Аграфена Кирилловна моя сама кофе не пьет: ей наш доктор Лев Аркадьевич не рекомендует. Сердце, говорит, слабое. Но варит кофе она изумительно. Вы должны непременно попробовать.

– Вы мне, любезный Петр Анисимович, зубы кофеечком не заговаривайте, – промолвил строго Иван Никитич, но тут же засомневался, правильно ли будет так сказать, и исправился: – Не заливайте мне зубы кофеечком.

«Нет, «вы мне не заливайте» – это все-таки совсем другое, нежели «не заговаривайте мне зубы». Эх, тяжело писателю в споре, – отметил про себя Иван Никитич. – Чуть неуклюжее что-нибудь ляпнешь, так сразу сам собой недоволен, и все – нету куража».

Он от души опрокинул рюмку, вздохнул, хлопнул смятым газетным листком по белой крахмальной скатерти и спросил, уже без возмущения, а только лишь сокрушаясь:

– Как же это так, Петр Анисимович? Заклеймили неповинного. А я ведь в городе человек новый. Прочной репутации еще не имею. Так ведь и прослыву теперь душегубом.

– Да что вы такое говорите! Тьфу-тьфу-тьфу! – Петр Анисимович принялся отчаянно плевать через левое плечо, а потом стучать по дереву, для чего даже приподнял уголок скатерти, чтобы она не помешала свершиться отведению недоброго. – Я ведь уже сдал в печать специальный номер с опровержением. Аршинными буквами, Иван Никитич, аршинными! будет прописано, что произошла страшнейшая ошибка.

Подали кофе. Под коньячок он показался Ивану Никитичу очень даже недурен. Да и пирог был знатный.

«Надо будет Маланье сказать, чтоб испекла такой. Да только есть ли у нас вишневое варенье? Не припомню, чтобы подавали вишневое. А не посадить ли вишню у дома? Весной в цвету она будет чудо как хороша. Да только будет ли плодоносить?»

Все эти хозяйственные мысли носились в мозгу Ивана Никитича пока он благосклонно выслушивал извинения газетчика.

– А что, Петр Анисимович, вишня у вас своя?

Петр Анисимович заметно распустил озабоченные морщины на лбу, заулыбался:

– Своя, Иван Никитич! Не поверите, своя. Мелкую, конечно, ягоду дает, на стол не поставишь. Но на варенье и на компот в самый раз. Все, конечно, зависит от того, какое лето выдастся. Если дождливое, как, например, три года назад оно было, то почти совсем не уродится. А ежели солнечное, как, к примеру, в прошлом году, то вполне приличные ягоды бывают. А желаете, я вам черенок презентую? Если косточку сажать, то вы до морковкина заговенья ждать будете, а так уже года через четыре, через пять точно снимете первый маленький урожай. Я вам непременно срежу черенков. Там, конечно, есть свои сложности: деревце тепло любит, что и говорить. Я вот свои обе вишни на зиму еловым лапником укрываю.

Иван Никитич сначала живо заинтересовался было выращиванием вишневых деревьев, но потом взгляд его упал на паскудную газетенку, и он снова расстроился и сник.

– Ну скажите, Иван Никитич, как мне просить у вас прощения, – уже совсем по-другому, не суетясь, заговорил газетчик. – Я искренне раскаиваюсь. Что мне сделать? Ну, не увольнять же Артемия!

– Артемий Ивлин, смею заметить, не просто враль и празднослов. Он клеветник и пасквилянт!

– Согласен. Да только вот кто вместо него писать будет? Да, он зол, пронырлив, нагл. Но пишет быстро и легок на подъем. Вот вы, Иван Никитич, хорошо пишете, да не быстро. Да и надо ли оно вам – с утра до вечера бегать по городу, собирая последние новости?

Иван Никитич сделал строгое лицо и вытащил из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок.

– А не желаете ли напечатать правдивое изложение вчерашних трагических событий, изложенное глазами очевидца? То есть изложенное устами очевидца все то, что его глаза видели? – Иван Никитич снова запутался в словах, огорчился, потянулся было к рюмке, но та была уже пуста. Петр Анисимович сделал вид, что смущения гостя не заметил, долил его рюмку доверху, взял листок, прочел и молча отложил в сторону.

Иван Никитич хотел было снова начать возмущаться, что его оклеветали и не дают рассказать о том, как все было на самом деле, но ощутил в Сладкове некую перемену.

«Что это ты, любезный, задумал? На что решил меня купить?» – заинтересовался Купря, приглядываясь к газетчику. Такое выражение лица Иван Никитич и сам принимал иногда, когда, провинившись, шел к обиженному человеку, желая восстановить мир и припася для этой цели нечто такое, что заставит собеседника забыть о любых раздорах.

– Смерть господина Карпухина – уже не новость, – заговорил Петр Анисимович, поглядывая то на собеседника, то на свою кофейную чашку, как будто советуясь с ней. – Говорят, пристав это дело считает несчастным случаем. Таким по нашим временам никого не удивишь. Жил человек, поскользнулся, упал и помер. Вот и весь сказ. Нет, дорогой Иван Никитич, тут больше писать решительно не о чем. Тем более с вашим талантом.

Петр Анисимович сделал паузу, но Иван Никитич молчал, и газетчик продолжил:

– Если вы действительно желаете материал для моей газеты написать, то я бы мог вам одну идейку подкинуть. Там, полагаю, не на одну статью будет. Но дело деликатное. И касается одной состоятельной семьи.

– А что же, ваш Ивлин не пронюхал еще об этом деле?

– Артемию это не по зубам. Его в тот дом и на порог не пустят с его-то репутацией разносчика сплетен. А вот вы, Иван Никитич, другое дело. Вы человек уже сделавший себе имя как литератор. Как никак в столичных журналах печатаетесь. С вами образованному человеку интересно будет познакомиться и поделиться новостями и переживаниями. Дело нужно будет описать с учтивостью и с изяществом. Речь ведь не просто об очерке, в котором говорилось бы о нравах нашего городка. Нет, там тайна!

– Тайна? Так, может, им лучше в полицию обратиться? – не поддавался на уговоры Иван Никитич.

– Ну, зачем же сразу в полицию? Там, может быть, тайна души человеческой. А, может – как знать? – дела амурные. Во всяком случае преждевременная огласка нам в этом деле ни к чему.

– Огласка ни к чему? Так зачем же тогда вы меня в это дело впутываете? Я думал, вы хотите, чтобы я статью написал!

– Все так и не так, – Сладков говорил теперь уже, не отрывая глаз от содержимого своей чашки, как будто, и правда, занялся гаданием на кофейной гуще. Иван Никитич поглядывал на него с напускным безразличием.

– Я вам расскажу. В одной состоятельной семье, живущей у нас в Черезболотинске, бывает в гостях загадочный человек. Говорят, что он художник и преталантливый. К тому же француз. Сюда приезжает писать виды. Хозяйка дома, в котором он останавливается, дама купеческого сословия, его привечает. Однако показывать сего господина, равно как и его полотна, не торопится. Городок у нас маленький, так что поползли уже слухи об этом загадочном художнике.

– Такой ли уж он загадочный? – усомнился Иван Никитич. – Наверняка, господин Виртанен все о нем знает. Наверняка два художника в таком маленьком городишке уже свели близкое знакомство. Спросите его.

– Господин Виртанен человек молчаливый, сдержанный. Он, если и знает, то всего говорить не станет. Наших читателей ведь не только уровень мастерства приглашенного живописца заинтересует. Тут, как я говорил, вопрос деликатного свойства. Уж не питает ли купчиха к французу сердечный интерес? Тем более, что она ему уже и флигелек под мастерскую определила. Общественность желала бы узнать о господине художнике побольше подробностей. Если бы вы согласились быть моим человеком у них! Наблюдать, записывать. Ведь шила в мешке не утаишь, рано или поздно они захотят организовать выставку или званый вечер устроят. А у нас к тому времени будет уже припасен матерьяльчик.

– Вы что же, шпионить меня нанимаете? – оскорбился Иван Никитич.

– Никак нет! Ровно даже наоборот! Достоверными сведениями мы как раз и сможем пресечь все сплетни и слухи, рассказав черезболотинцам правдивую историю. А если до представления сего господина дело не дойдет, и этот загадочный художник больше носа в Черезболотинске не покажет, так вы, смею надеяться, все равно в накладе не останетесь. Сведете полезное знакомство с видным семейством, наберете материала о местных нравах, а потом глядишь и роман об нас напишете. Но я уверен, что с вами этот отшельник не откажется поговорить. Как-никак вы тоже творческая личность. А материал этот, даже не сомневайтесь, большой интерес публики привлечет. Не то что смерть голубятника. Добытковы – семейство в городе известное. Они свой товар даже на всемирную парижскую выставку возили. Это люди приятные, образованные – вы увидите.

– Добытковы? – Иван Никитич встрепенулся, тотчас вспомнив про конверт, выпавший из книжицы, унесенной из дома покойного Карпухина, и адресованный некоей Кат. Вл. Добытковой. – Экая, однако, неожиданная получается рифма!

– С чем же, позвольте спросить, эта фамилия у вас срифмовалась?

Иван Никитич, наконец, поймав момент, когда можно будет уколоть Сладкова, загадочно промолчал, а потом проговорил:

– Сама жизнь иногда рифмует. Я такие моменты особенно люблю и стараюсь не упускать. А вы только что сами отказались узнать подробности смерти Карпухина, так что теперь не взыщите.

– Вы что же, видите связь между семейством Добытковых и смертью голубятника?

– Как знать…

– Так что же, вы беретесь за эту историю? Я ведь вам не просто так предлагаю. Само собой, ваши труды будут оплачены.

– Что же, и аванс вы готовы обсудить? – обрадовался, не подавая, однако, виду Иван Никитич.

– Непременно, – заверил его Петр Анисимович. – Непременно обсудим, причем не откладывая и с учетом нашей сегодняшней нехорошей ошибки.

Иван Никитич сделал неопределенное выражение лица, словно сомневаясь.

– Наше сотрудничество сделало бы честь «Листку»! – принялся уговаривать Сладков. – Соглашайтесь, Иван Никитич!

– Что ж, Петр Анисимович, я, пожалуй, и соглашусь. Меня, надо признаться, заинтриговала ваша история. Что-то в ней есть таинственное. Кто знает, не разрастется ли она, и правда, в полновесный сюжет для романа?

Тут же они заключили соглашение, так что Купря вышел от Сладкова не просто удовлетворенный извинениями за утренний пасквиль, но и воодушевленный открывшимися перспективами работы и заработка. В кармане у него лежал конверт с несколькими ассигнациями аванса и фамилией состоятельного Черезболотинского семейства.