Смерть на голубятне или Дым без огня

в которой герой отправляется на поиски новостей

Направляясь к торговой Покровской улице, где, как он теперь вспомнил, была открыта лавка купцов Добытковых, о которых рассказал газетчик, Иван Никитич шагал все медленнее. Как прикажете явиться к людям, не будучи им представленным? С чего начать разговор? Сослаться на Сладкова? Признаться, что забрал из дома погибшего голубятника конверт, адресованный госпоже Добытковой? Нет, ерунда какая-то получается. Да они его и на порог не пустят после того, что про него в утренней газете было напечатано. Да и точно ли вышло ли уже опровержение?

Иван Никитич растерялся и остановился посреди улицы. Он был сейчас на Александровской. Здесь было по черезболтинским меркам людно: мимо ехала телега, нагруженная духмяным сеном, со стороны базара шли хозяйки, несли корзины с купленным или нераспроданным товаром, старуха тащила козу на веревке, мужик чинил забор, громко стучал, прибивая отошедшую доску, мимо прохромал старик, укутанный не по погоде. Глядя на него, Иван Никитич сначала ослабил галстук, под которым было жарко, а потом вспомнил про доктора. Вот кто вхож в любой дом! Решительно развернувшись, Иван Никитич пошагал в сторону больницы.

Доктора Самойлова он застал в дверях кабинета, где тот застрял на пороге, не пропускаемый далее полной дамой, закутанной в цветастый платок.

– Двигаться, Поликсена Ивановна, двигаться! – увещевал он пациентку. – Хоть бы просто ходить!

– Да куда ж мне ходить? – недоумевала она. – Может, хоть микстуру какую выпишите?

– Нету таких микстур, которые от ваших бед помогают. Так что, любезная Поликсена Ивановна, как с утра позавтракаете – да непременно тем, что я вам рекомендовал, а не как обычно – ступайте в сад и прогуливайтесь хотя бы полчаса.

– Полчаса? – ахнула дама. На лице ее читалось явное недовольство прописанным лечением. – У меня там и места столько нету, чтобы полчаса ходить.

– А вы по кругу, по кругу, Поликсена Ивановна. Да к грядочкам наклоняйтесь, а то за яблочком вверх тянитесь. Вдох-выдох! Вот вам и утренний моцион.

– А нельзя ли, доктор, чтобы все же как-нибудь иначе…

– Никак нельзя. А теперь, простите меня, любезная Поликсена Ивановна, но меня ждет следующий пациент! – не сбавляя напора, проговорил доктор.

– Да я, собственно… – начал было Иван Никитич, но Лев Аркадьевич сделал умоляющее движение глазами, означавшее со всей очевидностью, что он уже и не знает, как отделаться от упрямой пациентки, и рад приходу нового человека.

– Да-да, господин Купря нуждается в моем скорейшем совете после пережитого потрясения! Мало того, что он стал свидетелем трагического события, так еще и был впоследствии оклеветан в местной прессе! – убедительно проговорил Самойлов. Поликсена Ивановна, наконец, посторонилась, и косо поглядев на Ивана Никитича, поспешила к выходу. Купря понял: она не столько вошла в его положение несправедливо оговоренного человека, сколько опасалась оставаться с ним в одном помещении. Есть такая порода людей, которые охотнее верят злым сплетням, чем правдивому доброму слову, какими бы аршинными буквами им эту правду ни сообщили. Они совершенно уверены, что дыма без огня не бывает.

– Сладков божится, что аршинными буквами напечатал опровержение, – буркнул Иван Никитич. – Вы не видели еще?

– На что мне опровержение в газете, если я и так знаю, что вы не виновны? Уф, насилу избавились от дамочки.

Доктор изобразил лицом и всей фигурой облегчение, жестом пригласил Ивана Никитича пройти в кабинет, где, вместо того, чтобы опуститься на стул, зачем-то припустил легкой элегантной трусцой вокруг стола.

– Что это вам вздумалось здесь бегать? – усмехнулся Иван Никитич. Впрочем, он знал, что доктор Самойлов ратует за подвижный образ жизни.

– Современная наука доказала, что после неприятного или тем паче пугающего переживания, телу потребно движение. Так оно возвращается в доисторические времена, когда спасением от опасности было бегство, – пояснил Лев Аркадьевич, на бегу доставая из шкафа бутыль с водой и два стакана. – Стоит дать телу нагрузку, и мы успокаиваемся, словно мы все еще обитатели джунглей и нам удалось убежать от хищника.

– А что же, эта Поликсена – знатная хищница? – догадался Иван Никитич, подсаживаясь к столу.

– О да! – Самойлов набегался и тоже сел, наконец, на выбеленный медицинской краской стул. – Столько моего полезного времени сжирает, что я бы предпочел встречу с диким зверем. Мадам, видите ли, мечтает, свежо и бодро себя чувствовать, при этом оставлять вредных привычек не желает. Кушает по семь раз на дню, да все сплошь сладкое и жирное. А после того, как поела, непременно полежит, да вздремнет…

– Что ж, кто из нас не любит вздремнуть после обеда? – сладко вздохнул Купря.

– Стыдитесь, Иван Никитич! Еще античные мудрецы говорили: «Edimus ut vivamus, non vivimus ut edamus», что означает «Мы едим, чтобы жить, а не живём, чтобы есть», – строго нахмурился Самойлов, и его взгляд невольно скользнул вниз, на кругленький живот собеседника. Иван Никитич тотчас втянул его и для верности запахнул полы пиджака. Доктор протянул ему наполненный водой стакан. Тот пригубил и скривился.

– Это весьма полезная вода, обогащённая минеральными солями, – пояснил доктор и привычно опустошил стакан. Потом потянулся пощупать пульс своему приятелю.

– Нет-нет, я вовсе не по состоянию здоровья пришел, – замотал головой Иван Никитич. – Я подумал, что вы, Лев Аркадьич, сможете мне посоветовать, как ловчее было бы войти в один дом. Вы ведь здесь, в Черезболотинске, как врач знаете почти каждого, я полагаю…

– Да и в окрестных деревнях, – вздохнул доктор, снял очки и потер переносицу жестом бывалого и утомленного человека. Ивану Никитичу даже на мгновение стало совестно отвлекать приятеля своими обыденными делами. Но в коридоре за дверью было тихо, сейчас там никто не плакал и не ждал помощи, так что Купря, тоже вздохнув, рассказал:

– Видите ли, я сейчас иду от Сладкова…

– Который просил вашего прощения за клеветническую статью, прибегнув к помощи господина Шустова, – сморщился Лев Аркадьевич.

– Ну и нос у вас, – Иван Никитич поднес ладонь ко рту и подышал. Надо признать, если еще и попахивало коньячком, то самую малость.

– Нетрудно было догадаться, – укоризненно покачал головой доктор.

– Так вот, Сладков поручил мне написать об одном таинственном человеке, который гостит в семье местного купца, точнее купчихи. Я подумал, вы могли бы рассказать мне об этом семействе и, может, даже помогли бы войти к ним в дом не как журналисту, а как частному лицу. После обвинений, напечатанных в газете, мне бы очень была нужна ваша рекомендация.

– Что ж, пока не явился никто из болящих, извольте, я к вашим услугам, – с готовностью и даже некоторым любопытством откликнулся Лев Аркадьевич. Иван Никитич удовлетворенно улыбнулся, устроился поудобнее на стуле, вытащил из кармана свой блокнот и рассказал:

– Речь идет о семействе купца первой гильдии Добыткова. Только я попрошу вас покамест держать все в секрете! Так вот, купчиха Добыткова принимает у себя в доме некоего господина, француза. Он художник, и общественность уже пылает нетерпением увидеть его живописные полотна. Тот же ото всех скрывается. Тут, очевидно, кроется, какая-то тайна. Как знать, может быть, там дела амурные, а, может, что-то еще. Вы не слыхали случайно о нем?

– Признаться, не доводилось. Семейство это мне хорошо известно, но чтобы у них гостил француз – такого я не слышал, – пожал плечами доктор. – Впрочем, это, надо полагать, свидетельствует только о том, что этот таинственный господин пребывает в добром здравии. Вы знаете, я досужими сплетнями не интересуюсь. Если и знаю что о черезболотинских обывателях, то исключительно ad medicinae – по врачебным делам. Впрочем, если бы была организована выставка его картин, я непременно и с удовольствием посетил бы ее. А о какой из Добытковых идет речь? Должно быть, о Татьяне?

Иван Никитич замялся. В записях, сделанных со слов Сладкова, имени госпожи Добытковой, увлеченной художником, не значилось. Да он и не подумал сразу, что дам с такой фамилией может быть несколько в одном семействе. Он-то, памятуя о конверте, унесенном по случайности из дома покойного Карпухина, решил, что речь идет непременно о той самой Кат. Вл. Добытковой, указанной получательницей письма. Полное ее имя, должно быть, Катерина. Рассказывать о конверте доктору Самойлову Иван Никитич был пока, пожалуй, не вполне готов. Он еще сам для себя не решил, насколько предосудительной могут посчитать кражу писателем сборника собственных рассказов, если таковой сборник содержался в небрежении, а хозяин сборника оказался мертв. Тем более в свете опубликованной в газете клеветы.

– Так, стало быть, в доме несколько дам? – уточнил Иван Никитич осторожно.

– Да, там их трое. Татьяна Савельевна – младшая из всех, дочь покойного купца Добыткова. Ей двадцать два, а все еще не замужем, вот я и подумал, не она ли питает сердечную привязанность к заезжему художнику. Впрочем, я не слишком хорошо ее знаю, девица отменно здорова. Я навещаю в их доме чаще всего ее тетку, Марью Архиповну, сестру покойного купца. Вот эта любит прихворнуть да поговорить. Визит доктора для нее что-то вроде развлечения. Впрочем, я знаю достаточно таких пациентов. Со здоровьем у них, как правило, не так уж и плохо обстоят дела, как они это изображают. Таким людям, полагаю, просто не хватает внимания. А Марье Архиповне и заняться-то больше нечем: замужем она никогда не была, так что детей не имеет, а все заботы переложила на жену покойного брата.

– На Катерину?

– Да, на нее. Настоящая хозяйка в доме Добытковых – Катерина Власьевна. Имеет троих взрослых детей: дочь Татьяну, которую я как раз упомянул, и еще двух старших сыновей. Она давно овдовела, лет десять, а то и двенадцать тому назад. Я в Черезболотинск много позднее приехал, так что мужа ее в живых не застал. Катерина Власьевна редко бывает моей пациенткой, говорит, что ей болеть некогда. Не удивительно: она приняла на себя управление делами покойного мужа.

– Я так сегодня сразу и подумал, что это те самые Добытковы, которые валенками торгуют. Я видел их лавку на Покровской улице, да только не заходил ни разу, – кивнул Иван Никитич.

– Это, надо полагать, они самые и есть. По крайней мере, других Добытковых в городе я не знаю. Когда-то это была простая артель, им приходилось ходить от дома к дому. Впрочем, мастера были уважаемые, нужные. Куда ж зимой без валенок? А сейчас у них налажено современное производство. Тут близ Черезболотинска работает их валяльно-катальная фабрика. Добытковы изготавливают теперь всевозможные изделия из овечьей шерсти: и обувь, и головные уборы, и разные телогрейки, и Бог весть что еще. Натуральная шерсть, к слову сказать, очень полезна: хорошо воздействует на кожу, согревает, улучшает кровообращение.

– Да-да, несомненно, – рассеянно проговорил Иван Никитич. – Так значит, Катерина Власьевна управляет делами покойного мужа? Надо полагать, она неглупая женщина.

– Пожалуй. Таким хватким, сметливым умом. Она в противоположность своей золовке дама деятельная. Из тех, что времени на пустые разговоры терять не станут, а сразу к сути перейдут. Постойте-ка, вы ведь так и не ответили: которая из дам покровительствует таинственному художнику?

– Да я и сам не знаю… – честно признался Иван Никитич. – Справедливо было бы предположить, что младшая из трех: Татьяна. А сколько лет сейчас Катерине?

– Должно быть, чуть за сорок. А Марье тридцать два или около того, как я помню. Но как известно, «любви все возрасты покорны».

– Хм, – сказал Иван Никитич и погрузился в размышления. Лев Аркадьевич тоже задумался, а, может, просто заскучал от безделья: в коридоре было тихо, никто не просился на прием. Доктор покрутился на стуле, поглядел в окно, и, наконец, решительно сказал:

– А знаете что, дорогой мой, Иван Никитич, вы меня не на шутку заинтриговали.

С этими словами Самойлов выдвинул ящик стола и принялся энергично рыться в своих бумагах. Достав какие-то записи, он изучил их, кивнул самому себе, подошел к шкафу с застекленными дверцами, отпер его и извлек на свет склянку темного стекла.

– Вот! – провозгласил он, показывая бутыль Купре.

– Что это? Неужто эликсир правды? Такой, что заставит Добытковых выложить нам все секреты об этом их художнике?

– Нет, но это наш пропуск к ним в дом. Я это лекарство Марье Архиповне рекомендую регулярно принимать. Я сейчас проверил по своим записям. Запас препарата у нее уже должен подходить к концу, если она соблюдала мое назначение. Предлагаю организовать доставку новой порции. А заодно и познакомим вас. Я ведь, Иван Никитич, как-то Добытковым о вашем переезде к нам в Черезболотинск уже докладывал. Они все люди образованные, да и гостеприимные. Уверен, они будут рады познакомиться с новым соседом, да еще и настоящим писателем. Отправляемся немедленно, пока никто из пациентов не пожаловал.

Иван Никитич вытащил из кармана часы.

– Да кто ж пожалует в обеденное время?

Но Лев Аркадьевич даже не удостоил это замечание ответом.

«Что ж, может, у Добытковых пригласят к столу», – решил не унывать Иван Никитич и, подхватив шляпу, поторопился вслед за доктором. На улице он хотел было сразу свернуть на центральную торговую улицу, где работала лавка Добытковых, но Лев Аркадьевич решительно избрал другое направление.

– Позвольте, но разве нам не на Покровскую нужно? – засомневался Купря.

– Добытковская лавка на Покровской, это верно, – подтвердил доктор, – И раньше они, как у многих заведено, прямо над ней и жили. Но теперь второй этаж уже давно занимает семья управляющего фабрикой. После смерти мужа Катерина Власьевна не пожелала долее жить там. У них ведь есть еще усадебка на берегу нашего Длинного озера. Да вы, думаю, знаете это место. Там очень живописно.

– Едва ли я там бывал, – признался Иван Никитич. – Я ведь всего полгода как переехал в Черезболотинск и покамест был занят в основном тем, что обживался в доме. А далеко ли до их усадьбы?

– Если бодрым шагом, то минут за двадцать дойдем, – рассказал доктор, ловко оперся тростью в середину лужи и перемахнул ее. Оценив размер водного препятствия, Иван Никитич предпочел обойти его по краю.

– Так не лучше ли будет найти извозчика? – засомневался он, чувствуя, как от быстрой ходьбы дыхание уже начинает сбиваться.

– Ну уж нет! Никаких извозчиков! – категорически отказал Самойлов. – Не вижу повода отменять прогулку на свежем воздухе. Мы оба в добром здравии, на небе – ни облачка, так что вперед!

Ивану Никитичу ничего не оставалось, как поспешить вслед за доктором. Скоро они приноровились к шагу друг друга, и к тому времени, как вышли за город, Купря начал даже получать удовольствие от прогулки. Мимо проплывали убранные поля, перемежающиеся небольшими полосами приятных глазу лесочков с уже пробивающимися в листве золотыми всполохами. Иван Никитич еще ни разу не ходил этой дорогой.