Собрание произведений. Том II

I

В снегу Владимирская церковь.

Свод куполов её печальных

вдруг возникает над плечами,

квартал не доходя до центра,

где вот пейзаж души – лежат

деревья сквера на оградах,

их тень – в снегу, и рынок рядом,

метро, троллейбусы, театра низкого подъезд,

пейзаж зимы – душа пустует!

беги тех петербуржских мест,

где что ни век, словно преступник

всё поджидает за углом

то церквью, то размахом сада,

и снег на куполах покатых,

как зимний полдень над столом.

В окне пейзаж: чуть ниже окон

чернеет сетка проводов,

темно под арками дворов,

и лёд торчит из водостоков 〈…〉

1

Так оборвалась осень.

Так дышал

перрон, напоминающий базары

столпотвореньем, говором,

и старый

коричневый, потрескавшийся сад,

исполненный в наброске,

лип к фасаду

вокзала,

и, казалось, нет предела

его тоске.

Потом был дом в лесу.

2

Меж домом дачным и вокзалом,

виясь, причёсанная ветром,

скользила тихо электричка

мимо лесов Финляндской ветки.

Когда распахивались двери,

врывался ветер, стук и стужа,

и всё, что делалось снаружи,

являлось громче и вернее.

Как будто смазана движеньем,

вся жизнь была неразделима,

и всем казалось, что, наверно,

не пережить им эту зиму.

3

В снегу по пояс и невесел,

в деревья спрятав этажи,

террасой к морю, дверью к лесу

дом выходил и молча жил.

Залив и лес! Иным соседством

пренебрегая, словно сноб,

был мрачен дом, но из-за леса

казался и болтлив, и добр.

4

Меня сопровождали в этот дом

на лестнице явившиеся тени,

я отряхнул ладонями пальто

и вниз взглянул на тихие ступени,

которые сейчас перешагнул,

и удивился сонному молчанью:

они спускались медленно к окну,

и каждая являлась изначальной

для двух других. По трещине юля,

глаза скользнули к узкому пролёту,

где плавная, от света отделясь,

плыла пылинка. По её коротким

толчкам я знал дыхание окна,

и ветер, отражаясь от ступеней,

раскачивал по полю потолка

внезапно возникающие тени.

Был полдень. Он заполнил из окна

всю комнату подвижными лучами,

и солнцем освещённая стена

поблёскивала старыми плащами.

В углу висел лоснящийся пиджак,

дом густо пахнул ветошью и солнцем,

и за окном открывшийся пейзаж

слепил глаза. Подрагивали сонно

карнизы. Пыль садилась на трюмо,

и зеркало почти не отражало

старинный шкаф, изогнутый комод,

тахту, изображавшую усталость,

ряд стульев запылённых, как в чехле,

амура искалеченное тело,

и тихая бумага на столе

под зимним солнцем ровно шелестела.

Валялись тельца высохшие мух,

поблескивая синим опереньем,

и кактус, не осиливший зиму,

весь сморщился. На красном воскресенье

остановился толстый календарь,

и два фотографических портрета,

изображавших женщину в летах,

чуть выгнулись. Разбросанная ветошь:

чулки, береты, туфли, всякий хлам —

забили всё, свисая отовсюду,

в заросших паутиною углах

висели пауки. Большое блюдо,

растресканное вдоль, сквозь желтизну

светилось тускло стёртыми краями.

Оплыв на солнце, будто бы уснув,

[подрагивало крылышко рояля].

Потресканное кресло у окна

сияло кожей, стёртою до блеска;

был полдень. Наступавшая весна

тянула солнцем, ливнями и лесом,

и наледь распирала водосток,

и рокот мухи превышал молчанье,

сновала пыль подвижными лучами,

и солнце освещало потолок.

5

Был дом как будто перекошен,

объят глубинной тишиной,

среди вещей сновала кошка,

должно быть, впущенная мной.

За ней крутился столбик пыли.

И вот – живое существо

напомнило, что здесь любили,

входили, отшумев, в родство

с вещами. Скученная рухлядь

казалась памятью. От стен

шёл запах улицы и кухни.

Я лёг на смятую постель,

не сняв истоптанную обувь.

И вот, когда диван затих,

извечным ужасом загробным

ожило всё. Глаза закрыв,

я комнату себе представил,

расположенье, запах, цвет.

Как кипу старых фотографий,

я каждый разобрал предмет

и в каждом отыскал приметы

особой жизни: длинный стол

казался выцветшим скелетом…

По краю скатерти прополз

паук и длинной паутиной

соединил ребро стола

с паркетом, вазою старинной

из итальянского стекла,

и ваза озером печальным

светилась тускло. Я взглянул

на непомерно вздутый чайник,

на выгнутый узорно стул,

на две пустующие рамы,

отдельно – на рулон холстов,

на гобелен: далёкий замок,

пейзаж, наездница с хлыстом,

на два изжёванных окурка

в стакане с мутною водой,

на книжку с видом Петербурга,

размером в детскую ладонь.

Затем прислушался: и угол

дышал с моим дыханьем в такт,

в потёмках ниши полукруглой

чуть слышно скрипнула тахта,

[комод] скулил тяжёлой дверцей,

вдруг гулко лопнула струна.

Я, будто медленно, разделся,

на спину лёг. Я точно знал,

что дом забыл своих хозяев:

владелец, пристрастясь к вину,

не наезжал сюда – зевая,

я потянулся и уснул…

Открыв глаза, я не увидел

предметов. В комнате был мрак.

Был ужас комнаты обыден.

Я вспомнил, что сегодня март,

что снег ещё сходить не думал,

хотя в холмах уже обмяк.

Пройдясь по комнате угрюмой,

я встал к окну. Ко мне, дымясь,

шёл длинный луч сквозь щель меж досок,

сколоченных одна к другой.

Луч освещал вершины сосен

и как бы наставлял: покой,

которому предел: «Мой милый,

который час?» – «Ещё темно?!»

«Тогда ложись!» – «Ты уходила?»

«Да!» Оглянулся. Предо мной

стояла женщина. – «Не стоит

казнить себя. Иди ложись».

Я не ответил. – «Ну, не то я…»

«Всему одна цена!» – «Ах, жизнь,

тебе идёт святая пошлость!»

«О, да!» – Снаружи билась дверь,

был дом как будто перекошен,

и сад теней тянулся вверх.

Рояль блестел крылом подъятым,

в луче луны сновала пыль.

Я за руку схватил: «Куда ты?»

Бесплотный сад как будто плыл

вверх по стене. – «Я буду мёртвой,

когда ты хочешь так!» – «Уйди!» —

«Ты всё не можешь без увёрток,

наверняка!» – «Так не один

я здесь!» – «Но так всё вдвое хуже.

Две смерти, одичанья два».

Был комнаты обыден ужас.

Чтоб не сорвалось: «Если б вас

я знал, как…», я сказал: «Сыграй мне!»

и сел на подоконник, свет

сверкал на глянце фотографий,

и сад теней тянулся вверх.

Она, присев к роялю, сонно

нажала клавишу, но звук

был между выдохом и стоном,

и дальше: «Как тебя зовут?

Зачем ты здесь? Всё бестолково:

разлад, развал. Полно вещей.

Мне кажется, из всех щелей

следят. Умру – мне будет вдоволь

растений, почвы. Дом мой пуст.

Всё в тишине: деревья, дом мой,

как в зеркале. Как ровен пульс!

Как снег спокоен! Как подробна

беседа!» – Я уже привык

в потёмках различать предметы,

всё то, что было незаметным,

теперь представилось: ковры,

в рулон накатанные, ваза,

нож для бумаг, будильник, дверь,

всё тот же сад тянулся вверх.

«Я виноват, но как-то сразу

мне…» – «Милый, всё ещё темно?

Там, на заливе, снег и ветер.

Мой дом не пуст, когда со мной

ты; слышишь, этот дом последний

недолог будет. Там – залив,

там – лес: опасное соседство.

Останься здесь из нелюбви

к другим местам. Из прочих бедствий

мы выбрали…» Был ровен свет,

просторна ночь и так подробна,

что сад теней, всплывая вверх,

казался бытием загробным,

ещё был шкаф, трюмо и стол.

«Смотри, как мы лежим под снегом,

и я покорна. Снег тяжёл.

Итак, мы выбрали ночлегом

забытый ненадолго дом.

Лежим в снегу. Тепло, блаженно.

Вот сад юродивый на стенах.

Пред нами поле и холмы.

Всё пусто. Для глухонемых

открыта истина; повсюду

безгласность, словно в зеркалах,

должно быть, на таких холмах

душа равна пространству. Буду

покорна. Повернись ко мне.

У твоего плеча, как в лодке.

И плотный снег, и сад бесплотный,

смотри, как освещает снег!

Смотри, в лесничестве итог

всей нашей жизни: холм и поле,

ты думал, что ещё темно,

ты всё откладывал на после,

теперь нас укрывает флаг

равнин, и я с тобой покорна,

но ты любовник, ты не ворон,

не уходи, останься, ляг

ближе…» – Я смотрел во тьму,

где сад, распластанный по стенам,

метался. – «Ладно, я оденусь,

уйдём отсюда. [Я

приму]

тебя, и сразу же уйдём.

Там, на заливе, снег и ветер.

Смотри, как он вершины вертит,

ещё смотри – забытый дом,

похожий на пейзаж души,

вглядись в него: ты как-то жил

до этой ночи». – Я поднялся,

зажёг свечу. – «Вот я. Прости».

«Я знала это. Ты был тих,

ты не похож. Вон там твой галстук.

Кинь мои вещи. Славный дом.

И ты не оборотень. Свечи

задуй. Мы, может быть, придём.

Там на заливе снег и ветер.

И холодно. Но я встаю».

Итак, утоптанной тропой

идём всё дальше. Лес редеет.

Затем вопрос: «Тебе тепло?»

Впотьмах юродствуют деревья.

Всё ниже дряхлые кусты,

на снег поставленные сосны

недвижны, близится пустырь.

Так вот что: сборища несносны

и даже так, вдвоём нельзя

подняться на высоты Бога,

когда по лесу сзади, сбоку

ночные лыжники скользят,

и, возникая (полночь, бор),

лицо вдруг к дому обращают,

полночный снег их освещает.

И за спиной угрюм, но добр,

луной и снегом освещённый,

чернеет дом. Полно вещей.

Вот просека узка, как щель.

Суки шевелятся со звоном.

Тропа окончилась. В снегу

купались лисы. Меж стволами

белело взморье. Мерный гул

от моря шёл. Чернели камни.

Был белый флаг равнин, пейзаж

души, уставшей быть гонимой,

и разговор: «Всё не одни мы,

и этот дом, как всё – не наш.

Он просто перенаселён,

как пустота. Прожить бы зиму.

Как в зеркалах, здесь воздух мнимый,

так, не дыша, взойдём (вот склон)

на этот холм. Он нас поднимет

над всем лесничеством. Пошли!»

Скользили лыжники, за ними

взрывался снег. Белел залив.

[Она вдруг крикнула: «Смотри!»

Я оглянулся. За спиною

был виден лес, один, два, три]

*

На вершине холма всё лесничество как на ладони.

Лес спускается вниз по камнями запруженным склонам.

На лесистых холмах вьются лисы, подобные дыму,

возле плоских озёр тебя, словно умершего душу, поднимут

молодые холмы, в молодую одетые зелень.

На вершине холма опускаешься вдруг на колени!

О пространство зеркал!

Я стою, отделённый, я вижу,

в лес впадает река,

о река!

Бор у озера выжжен.

У открытых озёр,

обращённых лицом своим к Богу,

я лежу, распростёрт,

я лежу, и шевелится сбоку

молодая трава, молодое ещё мелколесье,

и просветы его, как пролёты зауженных лестниц.

Всё пытаюсь я вспомнить лицо своё (вижу озёра), —

чтоб представить себя на вершине холмов этим мёртвым.

[Предо мною леса,

ледниковые глыбы Суоми,

я не помню лица

своего, но твоё мне знакомо.

Мнимый воздух зеркал

окружает тебя, ты кричишь мне:

я не слышу тебя, я зову тебя – рядом Всевышний!

Одинокий хозяин, родитель натуры, в сиротстве

пребывающий здесь и от века.

О ангельский отсвет

облаков, что спешат над глубокой лощиной лесничеств!

Ты встаёшь на колени, как я, – перед нами учитель!]

Не пройти в зеркала!

Но мы разом сбегаем по склонам,

мы спускаемся вниз по холмам молодым и зелёным!

Да, я помню тебя!

Ещё не наступившее утро,

сад теней на стене проступает, как тайнопись,

будто

я разжал его – сад расплескался по стенам до двери.

Всю бессонную ночь я петлял между плоских деревьев.

Но, к окну подойдя, отодвинув тяжёлую штору,

я увидел тебя,

да, тебя, как я вижу озёра!

Ты стоял за окном всю бессонную ночь, чтоб под утро

вдруг увидеть меня

vis-à-vis

перед комнатой утлой.

Ты стоял за окном, я увидел тебя в негативе.

О, ты не был мертвец, но смотрел, словно мёртвый противник!

Я отпрянул назад, за стволы отбежал я и вспомнил,

что не стоит бежать, что спасение – солнечный полдень.

1

пейзаж где времени нескор

на свеях Вытегры и Ладог

где шведов бледная ватага

в урусах каменных озёр

не задержала трепет стяга

2

ход лодок сдерживала брага

и бледный кружева узор

преследовал восторга взор

так зрела северная сага

в урусах каменных озёр

3

и взора бледного в упор

снести сил не было и шага

пока не прострочил мотор

широкий шов под узким флагом

в урусах каменных озёр

4

на листьях выступила влага

тумана высунув из нор

совы и мыши разговор

и кто-то сны узрев заплакал

в урусах каменных озёр

5

и в пень зарубленный топор

росой поблёскивал из мрака

и смелой птицей здешних гор

согбенный лось ступая мягко

дышал урусами озёр

6

и в чешуе плотвы русалка

стряхнула на берег убор

и убежав в прибрежный бор

пугала сон ночных рыбалок

в урусах каменных озёр

7

и затухающий костёр

я шевельнул высокой палкой

и после – руки распростёр,

и повернувшись тихо, встал так

чтоб видеть скопище озёр

*

Утратив задушевность слога,

я отношусь к писанью строго

и Бога светлые слова

связую, дабы тронуть Вас

не созерцаньем вечной пытки

иль тяжбы с властью и людьми:

примите си труды мои

как стародавную попытку

витыми тропами стиха,

приняв личину пастуха,

идти туда, где нет погоды,

где только Я передо мной,

внутри поэзии самой

открыть гармонию природы…

1

Было целый день сегодня,

перейти желая в завтра,

в завтра – утро, в завтра – пищу.

Был пейзаж какой-то нищий

старым дождиком приподнят

над пустым своим ландшафтом.

Не любя ни сна, ни бденья,

проклинал столь тусклый день я,

и тоска моя, как Дафна,

всё не снашивала зелень.

До того, не знаю, впрочем,

кем, но знаю, что гонимый

по ступеням дня и ночи,

что и названная нимфа,

я петлял внутри природы,

в глубь её свой щит забросив;

вдруг вошёл туда, где осень

не сменяют вехи года:

окружённый чьей-то волей,

парк был вытянут до боли,

в нём стоял высокий полдень,

наподобье старой оды,

и незримым крестным ходом

парк, казалось мне, заполнен.

Там, внутри, несли икону,

мне не видную отсюда;

и широкий свет оконный

создавал большое блюдо,

будто там, укрыв попоной,

поцелуй несли Иуды…

За спиной другая осень

из сетей ещё зелёных,

перепутывая кроны,

рвалась раненым лососем

Сидит Сальери со свечами

и сквозь тяжёлые очки,

неслышно двигая очами,

читает нотные значки:

Сальери

Он узнал трубу небес,

стаи ангелов дыханье

и в зловонными мехами

озвучаемой трубе

старца нищего, скопца!

Я рыдал, увидев слёзы,

что текли с его лица.

Он нежнее Чимарозы.

〈Сальери〉

О, столь ты, Моцарт, голубой,

что слился с небом за трубой!

С тобою рядом даже ангел —

〈извозчик〉 грубый, лесоруб!

Моцарт 〈 ………〉

〈Моцарт〉

Всему, что вижу я, двойник,

сижу и знаю, что погибну.

Ведь между Сциллой и Харибдой

кто угадает добрый миг.

Харибда – жизнь, музы́ка – Сцилла

〈….〉 то Моцарт 〈…〉иисс

〈Моцарт?〉

Мне вся вселенная – альков.

Трепещет стая мотыльков,

цветов летающих,

Сальери

От смерти я отсчитываю возраст.

Тот старше, кто скорее умер.

Сегодня ты моложе, Моцарт,

и гений, ибо ты безумен.

Оооо, Моцарт! Нет страшней проклятья

для нас, творцов, чем небезумье.

Я весь прикован к этой думе,

все остальные – свита знати,

и от кого-то жду прощенья,

ещё не зная преступленья!

Вот ты. Набрасывая звуки,

что ухо мира восхитят,

как ты красив! Но час разлуки

с музы́кой, Моцарт, ждёт тебя,

но тот же самый час вдвойне

с тобой разлукой страшен мне.

Моцарт, прекрасным вдохновеньем

я награжу тебя сейчас,

но, к сожалению, заказ

мой будет для тебя последним! —

сказал Сальери постепенно

и, чёрным заслонив лицо,

взошёл сначала на крыльцо

и через дверь прошёл сквозь стену

в то помещение, где Моцарт

сидел, используя свой дар:

〈Моцарт〉

Вот вся печаль – два-три листа

моих помарок