РОМАНЫ

ПИЛОН

АЭРОПОРТ. ПРАЗДНИК ОТКРЫТИЯ

Минуту, не меньше Джиггс простоял у витрины в отощало осевших, как отработанная пена, подвитринных наносах вчерашнего конфетти, легко утвердясь на носках своих заляпанных грязью теннисных туфель, глядя на сапоги. Безупречным и нерушимым воплощением лошади и шпоры, всадника в гордой позе, рекламирующего загородный клуб на журнальном снимке, покоились они в косых бликах отграничивающего стекла на деревянном пьедестале подле мольбертоподобной картонной афиши из тех, какими, наряду с пурпурно-золотыми бумажными гирляндами, затоптанным конфетти и рваным серпантином, город разукрасился за одну ночь, — один и тот же шрифт, одни и те же фотографии подтянуто-зловредно-хрупких самолетов и облокотившихся на них в несоразмерно гигантской безотносительности летчиков, словно самолеты принадлежали к некоему виду эзотерических и губительных зверей и не были ни выдрессированы, ни приручены, а лишь на мгновение замерли над аккуратным лаконичным текстом: имя, фамилия, достижение — или, может быть, никакого достижения, просто надежда.

Он вошел в магазин, с глухим увесистым шуршанием частя резиновыми подошвами сначала по тротуару, потом по железу порога, потом по кафельному полу этого музея стеклянных ящиков, освещенного некой неземной, дневного оттенка субстанцией, в которой шляпы, галстуки и рубашки, ременные пряжки, запонки и носовые платки, курительные трубки в форме клюшек для гольфа, питейные принадлежности в форме сапог и домашних птиц, побрякушки для ношения на галстуках и жилетных цепочках в форме лошадиных мундштуков и шпор напоминали биологические образцы, сразу — еще до первого вдоха — опущенные в девственно чистый формалин.

— Сапоги? — переспросил продавец. — Те, что на витрине?

— Да, — сказал Джиггс. — Сколько они?

Но продавец даже не пошевелился. Он стоял спиной к прилавку, прислонясь к нему поясницей и глядя сверху вниз на простецкое, крепкое, со скошенным подбородком, голубоватое от бритья, с длинной нитью едва переставшего кровоточить бритвенного пореза лицо, на котором сияли горячие карие вертучие глаза — глаза мальчугана, впервые в жизни увидевшего воздушные колеса, звезды и змей поздневечернего карнавала; на залихватски посаженную набекрень грязную кепку, на коренастое, непомерно мускулистое тело, напоминающее фотографию прошлогоднего или позапрошлогоднего чемпиона сухопутных или военно-морских сил в первом среднем весе; на дешевые бриджи, которые вообще-то должны сверху пузыриться, но на нем сидели в обтяжку, словно они, как и их обладатель, некоторое время назад безнадежно вымокли под сильным дождем; на короткие налитые быстрые, как у пони для поло, ноги, просунутые в отрезанные от всего остального сапожные голенища, которые снизу были упрятаны под подъемы теннисных туфель и держались на месте благодаря приклепанным штрипкам.

— Двадцать два пятьдесят, — сказал продавец.

— Годится. Я их беру. Когда вы вечером закрываетесь?

— В шесть.

— Черт. Я еще не вернусь из аэропорта. В городе буду в семь, раньше не получится. Вот тогда бы их и забрать.

Подошел еще один служащий магазина — дежурный администратор.

— То есть прямо сейчас они вам не нужны? — спросил продавец.

— Нет, — сказал Джиггс. — А вот в семь я бы их взял.

— О чем речь? — спросил администратор.

— Говорит, хочет купить сапоги. А из аэропорта сможет вернуться в семь, не раньше.

Администратор посмотрел на Джиггса.

— Летчик?

— Ага, — сказал Джиггс. — Слушайте, пусть он задержится. К семи я вернусь. Мне они понадобятся сегодня вечером.

Взгляд администратора спустился к ногам Джиггса.

— Может, стоило бы взять их сейчас?

На это Джиггс не ответил. Только сказал:

— Что ж, видно, придется обождать до завтра.

— Если не сможете вернуться до шести, — уточнил администратор.

— Ладно, — сказал Джиггс. — Так и быть, мистер. Сколько хотите задатка?

Теперь они посмотрели на него оба — на его лицо, в жаркие глаза, на всю его фигуру, красноречиво и отчетливо, как верительные грамоты, говорившую о беспечной и непоправимой несостоятельности.

— Чтобы вы их для меня попридержали. Ту пару, что на витрине.

Администратор перевел взгляд на продавца:

— Какой у него размер?

— Насчет этого не беспокойтесь, — сказал Джиггс. — Так сколько?

— Десять долларов, и мы оставим их для вас до завтра, — ответил администратор, опять посмотрев на Джиггса.

— Десять долларов? Шутите, мистер. Вы хотели сказать — десять процентов. Мне самолет продадут, если я десять процентов в задаток дам.

— Вы хотите заплатить десять процентов вперед?

— Да. Десять. Если успею из аэропорта — заберу их сегодня же.

— Это будет два двадцать пять, — сказал администратор.

Когда Джиггс засунул руку в карман бриджей, они смогли проследить, вплоть до суставов и ногтей, за ее движением вниз по всей длине кармана, словно это была не рука, а, скажем, будильник, заглатываемый страусом в рисованном фильме. Рука выползла наружу в виде кулака и, разжавшись, явила смятый доллар и монеты разного калибра. Джиггс положил купюру в ладонь продавца и начал отсчитывать мелочь в ту же ладонь.

— Пятьдесят, — сказал он. — Семьдесят пять. Еще пятнадцать — всего девяносто, еще двадцать пять… — Он осекся и застыл, в левой руке держа монету в двадцать пять центов, а на правой ладони — полдоллара и четыре пятицентовика. — Дайте сообразить. Я дал девяносто, если двадцать пять еще — это будет…

— Два доллара десять центов, — сказал администратор. — Заберите у него десять центов и дайте ему двадцать пять.

— Два десять, — сказал Джиггс. — Может, сойдемся на этом?

— Сами же предложили десять процентов.

— Ничего поделать не могу. Ну что, два десять — и по рукам?

— Возьми у него, — сказал администратор. Продавец взял деньги и ушел. И опять администратор смог проследить за движением Джиггсовой ладони вдоль ноги — а потом даже увидел на дне кармана очертания двух монет, выступивших двумя грязноматерчатыми кругляками.

— Откуда у вас тут идет автобус в аэропорт? — спросил Джиггс. Администратор объяснил. Вернулся продавец, держа квиток с загадочными письменами, и теперь вновь они оба глянули в жаркое вопрошание Джиггсовых глаз.

— Придете — будут ваши, — сказал администратор.

— Ясно. Но заберите их с витрины.

— Хотите пощупать?

— Нет. Просто хочу увидеть, как их оттуда заберут.

Опять снаружи, за витринным стеклом, — под резиновыми подошвами невесомый разбрызг конфетти, более бесприютный, чем разбрызганная краска, потому что ни тяжести нет, ни маслянистой цепкости, чтобы удержаться хоть где-то, истончавшийся все то время, что Джиггс провел в магазине, убывавший частица за частицей в небытие, как пена, — стоял он, пока по ту сторону стекла не появилась рука и не взяла сапоги. Потом пошел дальше, частя коротконогой своей, с подскоком, странно негнущейся в коленях походкой. Свернув на Гранльё-стрит, посмотрел на уличные часы — впрочем, он и так уже спешил или, скорее, просто равномерно перемещался на быстрых твердых ногах, как механическая игрушка, имеющая только одну скорость, — и заметил время, хотя часы были на теневой стороне улицы и весь солнечный свет, какой там имелся, по-прежнему висел высоко, мягко преломляясь и увязая в густом, тяжелом, насыщенном испарениями болот и речных рукавов воздухе. Здесь тоже было вдоволь и конфетти, и рваного серпантина — вдоль стен, аккуратными наметенными ветром валиками, повторявшими углы, и по краям сточных желобов, в слегка вулканизированном виде из-за рассветных извержений пожарных гидрантов; подхваченная наверху и пришпиленная шифрованно-символическими значками к дверям и фонарным столбам, пурпурно-золотая гирлянда змеилась над ним, пока он шел, не обрываясь, наподобие трамвайного провода. Наконец она повернула под прямым углом, чтобы пересечь улицу — точнее, встретиться посреди улицы с другой такой же гирляндой, идущей по противоположной стороне и тоже повернувшей под прямым углом к середине, образовав вместе с первой некий воздушный и дырявый, все тех же королевских цветов звериный парашют, подвешенный над землей на высоте второго этажа; к нему, в свою очередь, было подвешено глядящее наружу тканево-буквенное запрещение, которое Джиггс, чуть замедлив шаг и обернувшись, прочел на ходу:

«Гранльё-стрит ЗАКРЫТА для транспорта с 8 вечера до полуночи».

Теперь он уже видел у тротуара на остановке — там, куда ему было сказано идти, — автобус с прикрепленным всеми четырьмя углами к его широкому гузну полотнищем, чтобы полоскалось и хлопало во время езды, и рядом на тротуаре — деревянный двусторонний рекламный щит:

«Блюхаунд» в аэропорт Фейнмана — 75 центов».

Стоявший у открытой двери водитель, в свой черед, проводил взглядом костяшки Джиггсовых пальцев, проделавших путь вниз по карману.

— В аэропорт? — спросил Джиггс.

— Да, — сказал водитель. — Билет есть?

— Я плачу семьдесят пять центов. Что еще надо?

— Билет в аэропорт. Или рабочее удостоверение. Пассажирские ходят с двенадцати дня.

Джиггс посмотрел на водителя все с тем же жарким доброжелательным вопрошанием — а сам тем временем вытаскивал руку из кармана, придерживая бриджи другой рукой.

— Работаешь там? — спросил водитель.

— А как же, — сказал Джиггс. — Конечно. Я механик у Роджера Шумана. Лицензию показать?

— Да не надо. Залезай давай.

На водительском сиденье лежала сложенная газета — цветная бумага, один из тех розовых или зеленых экстренных выпусков, чья первая страница всегда полна картинок и густо, щедро, черно нашлепанных заголовков с восклицательными знаками. Джиггс замешкался, наклонился, обернулся.

— Можно, друг, на газету твою взглянуть? — спросил он. Но водитель не ответил. Джиггс взял газету, сел на ближайшее сиденье, вытащил из кармана рубашки сплющенную сигаретную пачку, поставил ее на ладонь стоймя, вытряс из нее два окурка, положил тот, что подлиннее, обратно в измятую пачку и вновь засунул ее в карман. Потом зажег короткий, отодвинув его губами подальше от лица и наклонив голову набок, чтобы не подпалить пламенем спички нос. В автобус вошли еще трое мужчин — двое в комбинезонах и один в фуражке, похожей на фуражку носильщика, обтянутой полосатой пурпурно-золотой тканью или попросту из нее сшитой. Потом вошел водитель и сел на свое сиденье боком.

— Твоя машина сегодня участвует? — спросил он.

— Да, — сказал Джиггс. — В классе триста семьдесят пять кубических дюймов.

— Ну и как? Думаешь, есть шанс?

— Был бы, если бы нам позволили с двухсоткубовыми, — сказал Джиггс. Он трижды быстро затянулся, словно тыкал палкой в змею, и выкинул окурок в еще не закрытую дверь, как будто это и вправду была змея или в лучшем случае паук; потом развернул газету. — Машина — старье. Два года назад еще быстрая считалась машина, но то было два года назад. Вот если бы, как нашу сделали, с тех пор перестали делать новые — все было бы в ажуре. Кроме Шумана, никто даже допуска не смог бы на ней получить.

— Шуман классный пилот, да?

— Они все классные, — ответил Джиггс, глядя в газету. На бледно-зеленой поверхности — тяжелым черным стаккато: «Экстренный выпуск. Торжественное открытие аэропорта». В самом центре полосы фотография: пухлое, вкрадчивое, невинно-чувственное лицо левантинца под сидящей чуть набок шляпой, мягкое толстое туловище в туго прилегающем, застегнутом на все пуговицы светло-сером двубортном костюме с гвоздикой в петлице; снимок оправлен на манер медальона символическим венком со вплетенными в него изображениями крыльев и пропеллеров, обрамляющим еще и некое воспроизведенное пером подобие герба, чей отлитый в металле рельефный оригинал явно был где-то вывешен, с надписью готическим шрифтом:

АВИАТОРАМ АМЕРИКИ
АЭРОПОРТ ФЕЙНМАНА
НЬЮ-ВАЛУА, ШТАТ ФРАНСИАНА
НАЗВАН В ЧЕСТЬ
ПОЛКОВНИКА X. А. ФЕЙНМАНА,
ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СОВЕТА ПО КАНАЛИЗАЦИИ,
человека, чьей безошибочной прозорливости, чьим неослабным усилиям обязан своим существованием этот сотворенный из бесплодности и запустения, отвоеванный у озера Рамбо аэропорт стоимостью в миллион долларов[1].

— Фейнман, значит, — сказал Джиггс. — Похоже, большой сукин сын.

— Сукин сын — это да, — сказал водитель. — И что большой, тоже, пожалуй, верно.

— Кто он там ни есть, ничего аэропорт он вам отгрохал, — сказал Джиггс.

— Отгрохал, — сказал водитель. — Кто-то отгрохал.

— Да, — сказал Джиггс. — Он, кто же еще. Там, я замечаю, на каждом шагу его фамилия.

— На каждом, — подтвердил водитель. — На обоих ангарах электрическими лампочками, на полу и на потолке зала, по четыре раза на всех фонарных столбах, и еще мне что один из тамошних сказал: маяк там тоже его фамилию высвечивает, но проверять я не проверял — азбуки Морзе не знаю.

— Дела, — сказал Джиггс.

Вдруг подвалила изрядная толпа мужчин, все либо в комбинезонах, либо в пурпурно-золотых фуражках, и люди дружно полезли в автобус, так что какое-то время происходящее напоминало комедию, когда целая армия погружается в одно такси и уезжает. Но места хватило для всех, и потом дверь захлопнулась, автобус тронулся и Джиггс, откинувшись на спинку сиденья, стал смотреть в окно. Автобус мигом свернул с Гранльё-стрит, и Джиггс теперь видел себя самого, летящего и ныряющего среди железных балконов, мимолетом заглядывающего в грязные мощеные дворы при жутком грохоте автобуса, который мчался, казалось, с неимоверной скоростью по булыжным улицам, выглядевшим узкими для такой машины, между низкими кирпичными стенами, словно бы источавшими плотный, тягучий, перенасыщенный запах рыбы, кофе и сахара, к которому примешивался еще и другой, глубокий, слабый и отчетливый, как от затхлой священнической сутаны, — некий миазматический спартанский дух средневековых монастырей.

Потом, вырвавшись из всего этого, автобус поехал еще скорей — теперь длинной аллеей между рощами бородатых виргинских дубов, обрамленными рядами пальм. И вдруг Джигтс увидел, что дубы стоят не на земле, а в воде, такой неподвижной и густой, что в ней ничего не отражалось и казалось, будто ее налили под стволами, как цементный раствор, и дали схватиться. Внезапно по краю дороги замелькали хлипкие домишки, передом опирающиеся на ракушечный грунт дорожного полотна, а задом — на сваи, к которым были привязаны лодки и промеж которых сушились рыболовные сети, а крыты они были, как он успел увидеть, той самой дымного цвета порослью, что свисала с деревьев, но они уже промахнули все это и опять неслись под сводами дубовых веток, с которых мох свисал вертикально и безветренно, как бороды стариков, греющихся на солнышке.

— Ничего себе, — сказал Джиггс. — Здесь без лодки и по нужде не сходить.

— В первый раз в наших краях? — спросил водитель. — Сам-то откуда?

— Да отовсюду, — ответил Джиггс. — Сейчас вот Канзас по мне плачет.

— Семья там?

— Семья. Двое детишек, а их мамаша мне жена пока еще, надо думать.

— А ты, значит, в бегах.

— Ага. Надо же, заначить ничего, считай, не смог, туфли починить и то не хватило. А попробуй заначь: где какая работа — я еще сказаться не успел, что кончил, а она или шериф уже хозяина нашли и денежки утащили; бывало, прыгаешь с парашютом, так он не раскрылся еще, а она либо он уже бежит в город с монетой.

— Дела, — сказал водитель.

— Это точно, — сказал Джиггс, глядя в окно на несущиеся вспять деревья. — Этому Фейнману еще бы маленько здесь потратиться на лесную стрижку.

Автобус вместе с дорожным полотном без подъема выскочил из болота — никаким всхолмлением тут и не пахло; теперь он ехал по плоской равнине, поросшей зубчатой осокой и утыканной пнями от кипарисов и дубов, — по крапчатому запустению некой жуткой, без всякой видимой пока что цели отвоеванной у озера земли, по которой ракушечная дорога бежала белесой обесцвеченной лентой к чему-то невысокому и неживому впереди — к чему-то невысокому и искусственному, чья химеричность не сразу позволяла догадаться, что это строение, возведенное людьми, и возведенное не бесцельно. Густой влажный воздух теперь наполнился запахом еще более густым и влажным, хотя воды еще не было видно; была только эта мягко-бледно-отчетливая химера, над которой на фоне некой более дальней дремотной безбрежности — скорее всего, водной, говорил ум — реяли остроконечные флажки, на взгляд отделенная от плоской земли некой миражной чертой, так что, теперь уже оформившаяся как двукрылое здание, она, казалось, легко парила в воздухе, как те сказочные города с башенками и зубчатыми стенами в цветных воскресных приложениях, где в сводчатых чертогах, лишенных порогов и полов, люди с желтой и голубой плотью ходят туда-сюда во множестве, в бесцельности и в невесомости. Автобус повернул, и взору во всю длину явилось невысокое раскидистое главное здание с двумя крыльями ангаров, модернистское, с зубчатыми орнаментами, с фасадом слегка мавританским или калифорнийским по стилю, поверх которого развевались на ветру, дувшем точно уже с воды, пурпурно-золотые флажки, придавая строению некое воздушно-водное качество, делая его гигантским вокзалом для неких еще невиданных завтрашних машин, которым что воздух, что земля, что вода — все будет едино. В окно автобуса была видна площадь перед фасадом, засаженная неправдоподобно красивой травой и расчерченная бетонными подъездными дорожками, в рисунке которых Джиггс лишь два-три дня спустя распознает миниатюрную копию рисунка бетонных взлетно-посадочных полос летного поля, образовывавших математическую монограмму из двух заглавных «F», которые располагались точно по сторонам света, взятым по компасу. Въехав на одну из этих миниатюрных «F», автобус затормозил между бескровными виноградинами фонарных шаров на бронзовых столбах; выйдя, Джиггс приостановился взглянуть на четыре «F», вделанные в основание столба по четырем сторонам, и пошел дальше.

Обойдя главное здание, он двинулся узким канавообразным проходом, кончавшимся слепой дверью без ручки; он толкнул ее, приложив среди разнообразных масляных отпечатков и свою руку, и оказался в узком помещении, отгороженном стеллажами с аккуратно рассортированными и пронумерованными инструментами от негромкого и глубокого, как под сводами пещеры, гула. Здесь были еще умывальная раковина и ряд крючков, на которых висела одежда — обычные рубашки и пиджаки, пара брюк с болтающимися подтяжками и рабочие комбинезоны с пятнами машинного масла; в один из них Джиггс, сняв его с крючка, шагнул и облачился весь единым легким движением, уже направляясь к следующей двери, сделанной главным образом из проволочной сетки, сквозь которую он уже видел стеклянно-стальной грот ангара и стоящие там гоночные самолеты. С осиными талиями, по-осиному легкие, спокойные, аккуратные, зловредные, маленькие и неподвижные, они, казалось, парили, лишенные всякого веса, словно были склеены из бумаги с единственной целью — покоиться на плечах у одетых в комбинезоны людей вокруг них. В фильтрованно-стальном свете ангара, умерявшем мягко-яркие тона их краски, окруженные механиками, чьи манипуляции носили столь технически частный и тонкий характер, что для непосвященных были незаметны, они все, казалось, пребывали в непорушенной целостности — все, кроме одного. Со снятым капотом, являя взгляду худощавое свое нутро коленчатой хрупкостью идущих поверху и понизу шатунов и клапанных коромысел, самой своей утонченной множественностью говоривших о невесомой и ужасающей скорости, любая мгновенная запинка в которой равнозначна непоправимому переходу движения в простую материю, он производил впечатление более глубокой заброшенности, чем полуобглоданный остов оленя в глухом лесу.

Джиггс помедлил, все еще застегивая горло комбинезона и глядя через ангар на тех троих, что занимались этой машиной; двое были одного роста, третий повыше и все в одинаковых комбинезонах, — правда, из менее рослой пары одна голова была увенчана свирепым ворохом волос цвета кукурузной муки, которые даже с такого расстояния нельзя было принять за мужские. Джиггс подошел не сразу; все еще возясь с пуговицами, поглядел по сторонам и наконец увидел у другого самолета маленького светловолосого мальчика в мешковатом комбинезоне защитного цвета, повторявшем одежду взрослых в миниатюре, вплоть до масляных пятен. «Надо же, — подумал Джиггс. — Замаслил уже. Лаверна шкуру с него спустит». Он приблизился на коротких своих подскакивающих ногах; еще издали ему был слышен голос мальчика — громкий, самонадеянный, далеко разносящийся голос не привыкшего скромничать неслуха со среднезападным выговором. Джиггс подошел и взъерошил волосы мальчика задубелой, тупой, темноватой от въевшегося масла ладонью.

— Не надо, — сказал мальчик. Потом поинтересовался: — Где ты пропадал? Лаверна и Роджер… — Джиггс взъерошил ему волосы еще раз и присел на корточки, подняв кулаки к лицу и втянув голову в плечи в шутовской пантомиме. Но мальчик посмотрел на него, и только. — Лаверна и Роджер… — повторил он.

— Кто твой папаша сегодня, дитятко? — спросил Джиггс. И тут мальчик зашевелился. Сохраняя абсолютно то же выражение лица, он пригнул голову, бросился на Джиггса и стал дубасить его кулаками. Джиггс мотал головой и делал нырки, принимая удары и уклоняясь от них, а мальчик лупил и лупил его с тщедушной и смертельной целеустремленностью; уже все повернулись и уставились на них, опустив руки с гаечными ключами и деталями моторов. — Кто твой папаша, а? — повторил Джиггс, руками удерживая мальчика на расстоянии, потом поднял его в воздух и подержал на весу подальше от себя, а он по-прежнему молотил кулаками, метя в голову Джиггса все с той же мрачной и тщедушной целеустремленностью. — Хватит, хорош! — крикнул Джиггс.

Он поставил мальчика, продолжая удерживать его на расстоянии, нырять и уклоняться, но уже вслепую, потому что кепка съехала ему на глаза и легкие твердые маленькие кулачки теперь барабанили по кепке.

— Хорош! Хорош! — крикнул Джиггс. — Сдаюсь! Беру слова назад! — Он отступил и поднял с глаз кепку, и тут ему стало ясно, почему мальчик перестал: и он, и все взрослые с пришедшими в неподвижность инструментами, с контровочной проволокой и частями моторов в руках теперь смотрели на нечто, явно выползшее из какого-то медицинского логова и, как есть, в казенной одежде усыпленного эфиром пациента из благотворительной палаты, проникшее в мир живых людей. Джиггс увидел существо, в котором, стой оно прямо, росту было бы шесть футов с лишним при весе всего около девяноста пяти фунтов, одетое в лишенный возраста и цвета, словно бы сотканный из воздуха и лишь пропитанный, как полотняное крыло самолета аэролаком, отверделыми выделениями, образовавшимися от соприкосновения жизни с мимо несущейся землей, костюм, который невесомо и беспрепятственно, как воздушный шар, колыхался вокруг скелетоподобного каркаса, словно костюм и его хозяин раскачивались на одной бельевой веревке; существо шарнирно-разболтанное, неуемное, натягивающее поводок, как невзрослый породистый сеттер, теперь присевшее перед мальчиком на корточки и тоже поднявшее кулаки к лицу с видом куда более шутовским, чем у Джиггса, потому что в данном случае шутовство явно было непреднамеренным.

— Ну, давай, Демпси[2], — сказал пришедший. — Кто — кого, ставка — порция мороженого. Ну?

Мальчик не двигался. Ему было не больше шести, но он смотрел на выросшее перед ним привидение с изумленной молчаливой неподвижностью взрослого.

— Ну так как? — спросил мужчина. Но мальчик по-прежнему не шевелился.

— Спроси, кто его папаша, — посоветовал Джиггс. Пришедший перевел на него взгляд.

— В смысле, где его папаша? — переспросил он.

— Нет. Кто его папаша.

Теперь уже привидение смотрело с некой потрясенной неподвижностью — смотрело на Джиггса. «Кто его папаша?» — повторил пришедший. Он все еще смотрел на Джиггса, когда мальчик кинулся на него и стал, как Джиггса, лупить его кулачками с выражением угрюмой, трезвой готовности убить на маленьком личике. Избиваемый продолжал смотреть на Джиггса, не вставая с корточек, и Джиггсу, как и остальным, послышалось, что кулачки мальчика выстукивают негромкую барабанную дробь словно бы по дереву, как будто и костюм, и кожа этого человека просто висели на спинке стула; а он все смотрел на Джиггса, делая нырки, уклоняясь вправо-влево и оберегая лицо, но при этом не спускал с Джиггса глаз, уставясь на него изумленным взором черепа и все повторяя: «Кто его папаша? Кто его папаша?»

Когда Джиггс наконец добрался до самолета со снятым капотом, двое мужчин уже отсоединили и вытащили нагнетатель.

— Где тебя носило? Прабабушку, что ли, хоронил? — спросил тот, что повыше.

— С Джеком играл, — сказал Джиггс. — Ты меня не увидел, потому что по сторонам не глядел, а не глядел потому, что здесь женщины ни одной нет.

— Ни одной? — спросил тот.

— Ага, — сказал Джиггс. — Где серповидный ключ, который мы в Канзас-сити купили?

Ключ был в руке у женщины; она дала его Джиггсу и провела по лбу тыльной стороной ладони, оставив полосу машинного масла, косо уходящую под бледные жесткие волосы цвета грубой кукурузной муки, цвета айовских початков. Он сразу ушел в работу, хоть и оглянулся чуть погодя и увидел мальчика теперь уже на плечах у привидения, увидел склонившимся над головами и промасленными спинами тех, кто опять вовсю колдовал над другим самолетом, а когда они с Шуманом вновь подсоединили нагнетатель к мотору, он опять оглянулся и увидел, как тот мужчина, по-прежнему держа мальчика на плечах, выходит из ворот ангара к бетонированной площадке. Потом они поставили на место капот, Шуман повернул пропеллер горизонтально, и Джиггс легко поднял хвост самолета, сразу поворачивая машину так, чтобы она прошла в ворота, а женщина, отступив, чтобы они не задели ее крылом, сама теперь окинула взглядом ангар.

— Куда Джек подевался? — спросила она.

— На предангарную пошел, — сказал Джиггс. — С тем типом.

— С каким типом?

— С длинным. Говорит, репортер. А посмотришь на него, кажется, что он с кладбища ночью встал и пошел гулять, да так загулялся, что не успел утром до закрытия ворот.

Самолет миновал ее, вновь поворачиваясь и выезжая на неяркое солнце, — высоко задранный и невесомый на вид хвост лежал на плече у Джиггса, его короткие ноги внизу двигались тугими плотными поршневыми толчками, Шуман и тот, что повыше, вели крылья.

— Подождите, — сказала женщина. Но ждать они не стали, поэтому она нагнала и обошла движущуюся хвостовую часть, затем, запустив руку в открытый люк кабины, достала оттуда сверток, туго замотанный в черный свитер, и отошла в сторону. Самолет двигался дальше; служители в пурпурно-золотых фуражках уже опускали канат, ограждавший предангарную площадку; заиграл оркестр, слышимый дважды: во-первых — слабым, легоньким, почти воздушным там-там-там самих духовых инструментов, блестевших раструбами на солнце на возвышении перед секцией зрительской трибуны с нумерованными местами, во-вторых — громким, резким, развоплощенным, металлическим наяриванием репродуктора, вещавшего в сторону заграждения. Она повернулась и вновь вошла в ангар, посторонившись, чтобы пропустить следующий самолет с командой; одного из мужчин она спросила:

— Этот, с кем Джек вышел, кто он такой — не знаешь, Арт?

— Скелет, что ли? — отозвался мужчина. — Они пошли покупать мороженое. Назвался репортером.

Она пересекла ангар и, открыв проволочную дверь, вошла в инструментальную, где на крючках висели пиджаки и рубашки, а теперь еще и жесткий льняной воротничок и галстук, какие можно видеть на крючке в парикмахерской, когда там бреют проповедника, и которые, она поняла, принадлежали похожему на разъездного священника человеку в стальных очках, два месяца назад выигравшему в Майами гонку на кубок Грейвза. Как и на второй двери, в которую вошел Джиггс, совершенно слепой и пустой, если не считать масляных отпечатков рук, на проволочной не было ни крючка, ни задвижки. Меньше секунды она стояла в неподвижности, глядя на вторую дверь, лишь ладонью быстро, поглаживающе провела по косяку там, где обычно бывает крючок или задвижка. Пауза длилась секунду, даже меньше; потом, перейдя в угол, где были раковина с подтеками машинного масла, с запекшимся подобием лавы и металлический ящик для бумажных полотенец, она аккуратно положила сверток на пол к стене, где было почище, выпрямилась и опять посмотрела на дверь, приостановившись меньше чем на секунду, — женщина не высокая и не тоненькая, выглядевшая в замасленном комбинезоне почти как мужчина, с бледными жесткими грубыми разлохматившимися волосами, более темными, а не более светлыми там, где на них чаще падало солнце, с крупным подбородком и загорелым лицом, в котором глаза казались фарфоровыми округлыми вставками. Остановки, можно считать, и не было вовсе; она закатала рукава, потрясла руками, чтобы складки стали свободнее и шире, расстегнула комбинезон на шее и повела плечами, чтобы он на них тоже висел свободнее, как вокруг рук, с очевидной целью — сделать так, чтобы как можно меньше пришлось касаться грязной ткани. Потом она потерла лицо, шею и руки ниже локтей грубым мылом, ополоснула их водой и вытерла, а после этого, наклонившись и держа руки на порядочном расстоянии от комбинезона, развернула на полу скатанный свитер. Внутри лежали расческа, дешевый косметический набор в металлическом футляре и чулки, завернутые, в свою очередь, в чистую белую мужскую рубашку и поношенную шерстяную юбку. Она причесалась перед зеркальцем косметического набора и еще раз наклонилась к раковине смыть со лба масляную полосу. Затем расстегнула рубашку, расправила юбку, расстелила на раковине бумажные полотенца, положила на них одежду открытой стороной вверх и к себе и, держа борта расстегнутого спереди комбинезона между двумя другими бумажными полотенцами, помедлила и опять посмотрела на дверь — взглядом, спокойным и холодным, в котором не было ни колебания, ни беспокойства, ни сожаления, в то время как слабые звуки оркестра доносились даже сюда приглушенными толчками и возгласами труб. Потом, став к двери чуть больше спиной, она взяла юбку и тем же движением высвободилась из комбинезона, после чего на мгновение осталась только в коричневых туфлях на низком каблуке, купленных давно и задешево, и тонких мужских хлопчатобумажных трусах.

Бухнула первая стартовая бомба — глухо-отрывистый хлопок, а за ним негромкое зловредное эхо, словно один взрыв породил в пустом теперь ангаре и в круглом зале другой, меньший. Единичный отзвук в стальном купольном вакууме раздробился под сводчатым потолком на множество верхних и вездесущих, подобных неземным крылатым существам пока еще невиданного завтра, механическим, а не костно-кроваво-мясным, сообщающимся между собой зловредными пронзительными восклицаниями, словно сговаривающимися о нападении на что-то внизу. В круглом зале тоже был установлен репродуктор, и благодаря ему в конце каждого витка гонки шум от самолетов, огибающих пилон[3] на поле аэродрома, наполнял и круглый зал, и ресторан, где женщина и репортер сидели, дожидаясь, пока мальчик доест вторую порцию мороженого. Поверх шороха шагов толпящихся, толкущихся, просачивающихся через ворота людей репродуктор наполнял круглый зал и ресторан низким, резким, развоплощенно-мужским голосом комментатора. Рык и рев самолетов, приближающихся, набирающих на подходе высоту, закладывающих вираж и вновь удаляющихся, накатывал в конце каждого витка, а затем утихал, вновь делая слышимыми стук каблуков по кафельному полу, шарканье подошв и голос комментатора, гулкий и звучный в этой перевернутой раковине из стекла и металла, — голос, чьего беспрерывного вещания о ходе событий не слушал, казалось, никто, как будто он был просто неким неизбежным и необъяснимым явлением природы, подобным ветру или эрозии. Потом снова вступал оркестр, хотя оттеснявший и подминавший его звуки комментаторский голос делал их слабыми и пустячными, словно голос и вправду был явлением природы, сдувавшим и сметавшим, точно листья, все шумы, чьим источником был человек. Потом опять бомба — несильное неистовое бах-бах-бах — и звук моторов, такой же пустячный и бессмысленный, как музыка оркестра, как будто и они, и оркестр были всего лишь несущественным подспорьем, которое голос использовал ради вящего эффекта, как фокусник использует платок или волшебную палочку:

— …завершился второй номер программы — гонка в классе двести кубических дюймов, точное время победителя я сообщу вам, как только поступят сведения от судей. Пока мы ждем этих сведений, я кратко пройдусь по программе второй половины дня ради тех, кто опоздал к началу или забыл приобрести программку, которую, кстати, можно купить за двадцать пять центов у любого из служителей в пурпурно-золотых праздничных фуражках, надетых по случаю Марди-Гра…[4]

— У меня она есть, — сказал репортер. Программку, наряду с большим количеством чистой желтоватой бумаги и сложенной утренней газетой, он извлек из необъятного кармана своего древнего пиджака; брошюрку явно уже открывали и складывали по-всякому, наружу смотрел бледно отпечатанный на мимеографе текст:

Четверг (День торжественного открытия)

14.30 Прыжок с парашютом на точность приземления. Призовая сумма — 25 долл.

15.00 200 куб. дюймов. Гонка. Квалификационная скорость — 100 миль в час. Призовая сумма — 150 долл.: (1) 45 %, (2) 30 %, (3) 15 %, (4) 10 %.

15.30 Воздушная акробатика. Жюль Деплен (Франция), лейтенант Фрэнк Горем (США).

16.30 375 куб. дюймов. Скоростная гонка. Квалификационная скорость — 160 миль в час. Призовая сумма — 325 долл.: (1) 45 %, (2) 30 %, (3) 15 %, (4) 10 %.

17.00 Затяжной прыжок с парашютом.

20.0 °Cпециальный вечерний праздничный номер. Самолет-ракета. Лейтенант Фрэнк Горем.

— Возьмите, — сказал репортер. — Мне она не нужна.

— Спасибо, — сказала женщина. — Не надо, я и так знаю, что когда. — Она посмотрела на мальчика. — Кончай давай. Много съел, сейчас давиться начнешь.

Репортер, в трупообразности своей по-прежнему неуемный и натягивающий поводок, тоже повернулся к мальчику, подавшись вперед на хрупком стуле в позе инертной и вместе с тем сомнительной и легковесной, словно бы намекающей на возможность мгновенного, неистового и безвозвратного отлета, — ни дать ни взять воронье пугало в зимнем поле.

— Кроме как угостить, я ничего для него не могу, — сказал он. — Идти с ним смотреть воздушные гонки — все равно что вести жеребчика на прогулку в Вашингтон-парк. Вы сами из Айовы, Шуман родился в Огайо, а он родился в Калифорнии и четыре раза уже пересек Соединенные Штаты с Канадой и Мексикой в придачу. Бог ты мой, это ему меня водить и все мне показывать.

Но женщина смотрела на мальчика; казалось, она не слушала вовсе.

— Закопался, — сказала она. — Доедай или оставляй.

— А заедим конфетиной, — сказал репортер. — Будешь, Демпси?

— Не надо, — сказала женщина. — Хватит ему уже.

— Но можно же взять про запас, — сказал репортер.

Теперь она посмотрела на него: бледный взгляд без любопытства, совершенно серьезный, совершенно пустой, в то время как он, сухой и порывистый, шарнирно-невесомо-внезапный и длинный как жердина, в древнем своем костюме, колышущемся даже в здешнем кондиционированном безветрии на манер воздушного шарика, встал и направился к кондитерскому прилавку. Поверх топота и шарканья по полу вестибюля, поверх стука ножей и вилок по ресторанной посуде усиленный репродуктором голос непрерывно вещал, нутряной и самодвижущийся, словно он был голосом самого этого хромированно-стального мавзолея, говоря о существах, наделенных даром движения, но лишенных жизни и непостижимых для хилого, еле ползущего, опаутиненного болью земного шарика, неспособных к страданию, выношенных и рожденных разом и в окончательном виде, во всей их хитросмертельной сложности, в некой слепой железной летучемышиной пещере земной первоосновы:

— …воздушный праздник по случаю торжественного открытия аэропорта Фейнмана стоимостью в миллион долларов близ Нью-Валуа, штат Франсиана, проводится под официальным патронажем Американской воздухоплавательной ассоциации. Вот официальное время победителей гонки в классе двести кубических дюймов, которую вы только что видели…

Теперь им надо было преодолевать медленное встречное течение; служители у входа (у них не только фуражки, но и кители были пурпурно-золотые) не пропустили их, потому что у женщины и мальчика не было билетов. Поэтому, чтобы добраться до предангарной площадки, им пришлось вернуться, выйти наружу, обогнуть здание и пройти через ангар. Там голос встретил их вновь, — точнее, он не переставал вещать; они просто вступили в него, не слыша его и не чувствуя, как в солнечную полосу из тени; в голос, почти так же разлитой и лишенный источника, как свет. На предангарной площадке бухнула третья бомба, и, посмотрев на дальний край площадки, Джиггс с того места, где он стоял вместе с другими механиками у самолетов, ожидавших следующей гонки, увидел всех троих — женщину в позе невнимательного, невосприимчивого слушания, мужчину, похожего на воронье пугало и, как Джиггс различал даже оттуда, говорившего не закрывая рта и даже время от времени принимавшегося жестикулировать, и, наконец, на плечах у него — маленькое, защитного цвета пятно комбинезончика и ладошку с едва надкушенной шоколадкой, застывшую в некой статической пресыщенности. Они двигались дальше, но Джиггс увидел их еще дважды; во второй раз тень, отбрасываемая головами мужчин и мальчика, протянулась по предангарной площадке на невообразимое расстояние с запада на восток. Но тут ему махнул рукой тот, что повыше, и пять самолетов, участвующих в очередной гонке, двинулись к стартовой линии с высоко задранными хвостами на плечах у людей.

Когда Джиггс и тот, что повыше, вернулись на площадку, оркестр еще играл. Репродукторы, установленные вдоль площадки через равные промежутки и направленные на ярко сияющие трибуны, которые окаймляла колышущаяся на фоне неба вереница пурпурно-золотых остроконечных флажков, издавали выхваченно-громкие, призрачно-вездесущие возгласы, которые, когда Джиггс и его товарищ шли от репродуктора к репродуктору, замирали и подхватывались без ощутимой потери ритма и без особого выигрыша по части смысла или мелодии. За репродукторами и предангарной площадкой лежал плоский насыпной треугольник изнасилованной земли, извлеченной с медленным механическим зверством в мир воздуха и чередующейся свето-темноты, — устрично-креветочно-ракушечная щербина в гладкой поверхности оскорбленного озера с двумя безупречными, сцепившимися в жестких объятиях заглавными «F» бетонных взлетно-посадочных полос, на одной из которых покоились, как пять неподвижных ос, пять самолетов, поблескивая в косых лучах солнца выкрашенными мягко-яркой краской боками и размытыми кругами вращающихся пропеллеров. Оркестр умолк; вновь расцвела на бледном небе бомба и сразу начала таять, еще до того, как послышались большой глухо-отрывистый хлопок и мелкая зловредная дробь отзвуков; и опять голос, усиленный и вездесущий, перекрывающий даже рокот и рев пяти самолетов, которые, рваной линией поднявшись в воздух, начали удаляться, сходясь, сбиваясь в стаю, в направлении дальнего пилона, стоящего в озере:

— …четвертый номер программы, скоростная гонка в классе триста семьдесят пять кубических дюймов, двадцать пять миль, пять раз туда и обратно, призовая сумма — триста двадцать пять долларов. Я перечислю участников в том порядке, в каком они, по мнению ребят — то есть других пилотов, стоящих здесь, рядом со мной, — должны финишировать. Первые два места займут Эл Майерс и Боб Буллит, номера соответственно тридцать второй и пятый. Кто из них победит — решайте сами, тут ваша догадка будет не хуже нашей; оба они прекрасные летчики — в декабре в Майами Буллит в яростной борьбе завоевал кубок Грейвза, — и оба летят на «Чанс-спешиалз». Все решит мастерство пилота, и я не намерен ни того, ни другого обижать своими предположениями…

Ты там был, Шарли?[5] Я хотел сказать — миссис Буллит. Другие пилоты тоже хороши, но у Майерса и Буллита более быстрые машины. Так что вот мой прогноз: Джимми Отт — третий, а Роджер Шуман и Джо Грант останутся позади, потому что, как я уже сказал, их машины уступают машинам соперников… Вот они уже, возвращаются после поворота, и… да, впереди либо Майерс, либо Буллит, Отт держится за ними вплотную, а Шуман и Грант уже изрядно отстали. Итак, лидеры приближаются к пилону на поле аэродрома…

Голос звучал твердо, приятно, уверенно; его обладатель славился по всей Америке комментированием воздушных праздников и соревнований, подобно обладателям других голосов, специализирующимся на футбольных матчах, музыкальных концертах или профессиональном боксе. Комментатор, сам пилот-профессионал, говорил в микрофон, стоя на оркестровой платформе перед нумерованными местами, возвышаясь над фуражками и трубами музыкантов на половину своего роста, с непокрытой головой, в чуть-чуть даже слишком щегольском твидовом пиджаке, ассоциирующемся скорее с образами Голливуда, чем с рекламными картинками Мэдисон-авеню[6], с крылышками неброского значка славной, солидной авиаторской организации на лацкане, немного повернувшись, чтобы зрители, сидевшие в ложах, видели его лицо, — а самолеты тем временем приблизились с нарастающим ревом, обогнули ближний пилон и вновь растаяли нестройной вереницей.

— Вон он, Фейнман, — сказал Джиггс. — За желто-голубым барьерчиком. В сером пиджаке, с цветком. С женщинами — видишь? А сала-то на нем, сала.

— Это точно, — сказал тот, что повыше. — Смотри. Роджер его обойдет на этом пилоне.

Хотя Джиггс повернулся не сразу, голос встрепенулся мгновенно, чуть ли не опередив слова Джиггсова собеседника, как будто обладал неким даром всеведения, превосходящим зрение:

— Ну-ка, ну-ка, друзья, события принимают неожиданный оборот. Кажется, Роджер Шуман собрался опровергнуть наши прогнозы. На вираже вокруг дальнего пилона он вышел на третье место; там, над озером, он обогнал Отта. Посмотрим, что будет сейчас; где-то здесь, среди зрителей, находится миссис Шуман; может быть, она знает, что за сюрприз приготовил нам всем сегодня Роджер. После первого пилона он было всего лишь четвертым и, казалось, безнадежно отстал, но вот на третьем витке он уже третий — так, так, так, видели, как он взял этот пилон? Были бы мы на ферме, я бы не удержался и сказал, что кто-то ему подложил колючку под… ну, сами понимаете, подо что; может быть, миссис Шуман ее подложила? Молодчина, Роджер! Надо только не пропустить вперед Отта, потому что у Отта, друзья, не буду скрывать, машина более быстроходная… Ну-ка; э-э-э-э… Друзья, он пытается достать Буллита — ну же, ну — ох, как он взял этот пилон! На этом вираже он отыграл у Буллита добрых триста футов… Так, посмотрим, он, думаю, попытается обойти Буллита на следующем пилоне — так, так, так — смотрите, СМОТРИТЕ на него. Он делает их на виражах, друзья, ведь он знает, что на прямых участках у него нет шансов, — ну же, ну же — вот, смотрите на него, четыре с половиной витка позади, был четвертым, а теперь он обойдет Буллита, если только не своротит себе крыло о последний пилон… Приближаются — ну же, ну же — где-то здесь в толпе миссис Шуман; похоже, она строго-настрого запретила Роджеру возвращаться домой без призовых денег… Вот она, развязка, друзья, вот она: Майерс первый, но кто же второй — Шуман или Буллит, Шуман или… Шуман, друзья, занимает второе место, великолепно проведя гонку…

— Отлегло, — сказал Джиггс. — Вовремя он денежки хватанул. А то сидеть бы нам сегодня вечером на вокзале и брюхами тосковать: где там жратва, горло, что ли, перерезано? Ладно, пошли. Помогу тебе с парашютами.

Но тот, что повыше, смотрел на предангарную площадку. Джиггс тоже приостановился и увидел детский защитный комбинезон, плывущий высоко над людскими головами под оркестровой платформой, хотя женщины видно не было. Пять самолетов, которые в течение шести минут летали вперед-назад друг за другом на одной высоте и в почти неизменном порядке, похожие на бусины на нитке, теперь рассредоточились по ближнему небу в радиусе двух-трех миль, заходя на посадку, как будто последний пилон развеял их, словно клочки бумаги.

— Кто этот тип? — спросил тот, что повыше. — Который около Лаверны вьется.

— Лазарь, что ли? — отозвался Джиггс. — Боже ты мой, я бы на его месте боялся себя употреблять. Из постели бы и то вылезать боялся, как вот если бы я был разводным ключом из чистого хрусталя. Пошли, слушай. Твой уже разогрелся и бьет копытом.

Тот, что повыше, еще секунду хмуро смотрел через площадку, потом повернулся:

— Сходи за парашютами и найди кого-нибудь принести мешок; встретимся…

— Они у машины уже, — сказал Джиггс. — Я их притащил. Идем, что ли.

Тот уже двигался, но теперь остановился как вкопанный. Посмотрел на Джиггса сверху вниз, обратив к нему хмурое красивое лицо с правильными, брутально-отважными чертами, выражавшее смышленость без особенного ума, без особенной силы. Легкие потемнения под глазами, намекавшие на разгульную жизнь, были, казалось, нанесены гримером. Губы под узенькими усиками выглядели гораздо более нежными и даже женскими, чем губы женщины, которую они с Джиггсом называли Лаверной.

— Что? — спросил он. — Ты принес к машине парашюты и мешок с мукой? Ты лично?

Но Джиггс не стал останавливаться.

— Твоя ведь очередь. Ты прыгать будешь, нет? Тебе не кажется, что уже вечереет? Чего ты телишься? Ждешь, чтобы зажгли пограничные огни, а то и прожекторы? Или, может, ты по маяку собрался приземляться?

Тот двинулся дальше вслед за Джиггсом по предангарной площадке к самолету обычного, негоночного типа, который стоял у самого заграждения с работающим мотором.

— Надо думать, ты и в контору уже сбегал и мои двадцать пять долларов забрал, чтобы побольше сберечь моего времени, — сказал он.

— Хорошо, я их заберу, — сказал Джиггс. — Ну давай, давай. Он жжет без толку горючее; шевелись, а то он шесть долларов с тебя слупит вместо пяти.

Пилот дожидавшегося их самолета уже сидел в своей кабине; свет довольно низко опустившегося солнца, преломляемый невидимыми лопастями пропеллера, мерцал вокруг носа машины размытым, медного цвета нимбом. Рядом лежали на бетоне два парашюта и мешок с мукой. Джиггс поднимал парашюты по одному и держал их, пока его товарищ, стоя спиной, продевал руки в лямки; потом Джиггс наклонился и белкой засуетился среди ремней и застежек, не переставая болтать:

— Хватанул, хватанул. Я, выходит, тоже сегодня разживусь маленько. Боже ты мой, я дальше двух долларов и считать уже разучился.

— Только не вздумай учиться на моих двадцати пяти, — сказал тот. — Просто возьми и держи, пока я не вернусь.

— Да на кой мне они, твои двадцать пять? — сказал Джиггс. — Роджер только что выиграл тридцать процентов от трехсот двадцати пяти, леший знает, сколько там это в точности, но все равно сравни: его выигрыш — и твои двадцать пять.

— И сравнивать нечего, — заметил второй. — Выигрыш Роджера — его деньги, а эти двадцать пять — мои. Знаешь-ка что, не бери их лучше. Я сам их возьму.

— Ага, — сказал Джиггс, вовсю трудясь над застежками запасного парашюта, чуть не подпрыгивая на коротких сильных ногах. — Да, у нас теперь полный порядочек. Пошамаем сегодня, поспим… готово.

Он отступил на шаг, и его товарищ вразвалку, на деревянных ногах двинулся к самолету. Появился учетчик с блокнотом, записал фамилии и номер самолета, затем отошел.

— Где будешь приземляться? — спросил пилот.

— Без разницы, — ответил парашютист. — В любом месте Соединенных Штатов, кроме этого озера.

— Если увидишь, что падаешь в озеро, — сказал Джиггс, — сразу разворачивайся, вертайся в самолет и прыгай заново.

Но они его не слушали. Они оба смотрели назад и вверх — туда, где в высокой сонной лазури уже отчетливо обозначался вечер.

— Думаю, там безветрие или почти, — сказал пилот. — Давай кину тебя на крыши ангаров, а там выруливай куда хочешь.

— Хорошо, — сказал парашютист. — Давай, пора уже.

С помощью Джиггса, толкавшего его снизу, он залез на крыло, а оттуда в переднюю кабину. Джиггс подал ему мешок с мукой, и парашютист, приняв его, положил его себе на колени, как младенца. С его нахмуренным, красивым, лишенным даже намека на смех лицом он выглядел в точности как молодой холостяк из комического фильма, которому соблазненная им юная особа, поймав его на перекрестке, только что вручила неведомый сверток. Самолет двинулся вперед; Джиггс отступил, а парашютист, высунувшись из кабины, крикнул ему:

— Не бери эти деньги, понял меня?!

— Понял, понял, — сказал Джиггс. Самолет вырулил на взлетно-посадочную полосу, повернул и остановился; и опять бомба, мягкий медленный луковицеобразный ком ваты, расцветший на фоне нежной, неочерченной озерной дымки, в которой, казалось, ждал чего-то, не спеша опускаться, вечер. И опять звук — толчок-хлопок, отдавшийся от трибун дважды, словно звуку нужен был один лишний рикошет, чтобы стать эхом. Джиггс повернулся, как будто и он ждал этого сигнала, и почти одновременно он и самолет начали двигаться — мужчина, коренастый и целеустремленный, и машина, уже задирающая носовую часть, затем отрывающаяся от полосы и закладывающая длинный взлетный вираж. Самолет уже поднялся на две тысячи футов, когда Джиггс протолкнулся мимо пурпурно-золотых служителей у главного входа и сквозь толпу, забившую проход под нумерованными местами трибуны. Кто-то дернул его за рукав комбинезона.

— Когда он из парашюта выпрыгнет?

— Когда приземлится, не раньше, — ответил Джиггс, прокладывая себе путь мимо очередных пурпурно-золотых людей в круглый зал, но нельзя сказать, что еще и в репродукторный голос, потому что он не выходил из этого голоса ни на секунду:

— …все еще набирает высоту; ему еще долго ее набирать. А потом вы увидите, как живой человек, похожий на вас, — я бы сказал, на половину из вас отдаленно похожий, а на взгляд другой половины, очень-очень пригожий — кинется в бездну и пролетит без малого четыре мили, прежде чем дернуть кольцо парашюта; это кольцо находится на конце вытяжного троса, который…

Войдя, Джиггс приостановился и стал торопливо оглядываться по сторонам, теперь уже неподвижностью рассекая сравнительно слабый сейчас, но по-прежнему ощутимый поток в сторону предангарной площадки, переговаривающийся сам с собой голосами растерянными, озадаченными, изумленными:

— Что там теперь? Что у них там происходит?

— Там человек собрался выпрыгнуть из парашюта и пролететь десять миль.

— Вам бы поторопиться, — заметил Джиггс. — Он может открыться до того, как человек выпрыгнет.

Круглый зал, наполнившийся сумерками, был теперь освещен мягкой, лишенной источника, размытой субстанцией, неземной по цвету и по составу, не отбрасывавшей теней; всеохватной, вкрадчивой, звучной, монастырской субстанцией, в которой стенной рельеф — фреска — нечто из бронзы и хрома, искусно изборожденное тенями, — являло неистово-неподвижную легендарную повесть о том, что человек стал называть покорением безгранично-непроницаемого воздуха. Высоко над головой на лазурно-стеклянном куполе мозаичное двойное «F», повторяя рисунок взлетно-посадочных полос, откликалось на ярко отполированное, сияющее, вделанное в кафельный пол латунное двойное «F», которое, казалось, многократно отражалось по всему залу, находя последовательное беззвучно замирающее эхо в монограмме, украшающей бронзовую решетку над окошками касс и справочных и во фризоподобных вставках в плинтусы и карнизы из искусственного камня.

— Да-а, — сказал Джиггс. — Миллион запросто… А вы, случаем, не знаете, где здесь администрация?

Служитель сказал ему; он направился к маленькой неприметной двери, притаившейся в нише, и, войдя, на короткое время оказался вне голоса, который, однако, был тут как тут, когда минуту спустя он вышел:

— …по-прежнему набирает высоту. Стоящие здесь летчики не могут сказать совершенно точно, на какой он высоте, но мне кажется, что уже вот-вот. Это может произойти в любую секунду; вначале вы увидите муку, а потом живого человека на конце мучной ленты, живого человека, летящего сквозь пространство со скоростью четыреста футов в секунду…

Когда Джиггс опять вышел на предангарную площадку (у него тоже не было билета, и поэтому, хотя он мог беспрепятственно проходить с площадки в круглый зал, обратно на площадку он мог вернуться только кружным путем, через ангар), самолет был всего-навсего малозаметным, незначительным пятнышком, висевшим, казалось, без всякого звука и движения на небе, теперь уже определенно вечернем. Но Джиггс на небо не смотрел. Он проталкивался сквозь гущу неподвижных тел с задранными головами и добрался до заграждения как раз в тот момент, когда с поля вкатывали один из гоночных самолетов. Он остановил одного из обслуживающей команды, уже держа в руке купюру:

— Монк, будь другом, отдай Джексону. За полет с парашютистом. Увидит — поймет.

Он вернулся в ангар, двигаясь уже очень быстро, и начал расстегивать комбинезон, еще даже не доходя до проволочной двери. Сняв комбинезон, он повесил его на крючок и лишь секунду помедлил, глядя на свои руки. «Ладно, в городе вымою», — решил он. Уже зажглись первые огни аэропорта; он пересек площадь перед фасадом, минуя бескровно расцветшие виноградины на литых столбах, на чьих квадратных основаниях учетверенные «F» были хорошо видны даже в сумерки. Автобус тоже был освещен, но пассажиры, которых уже набрался полный комплект, не сидели в салоне. Все они — и водитель тоже — стояли рядом с машиной и смотрели в небо, а голос репродуктора, апокрифический, лишенный источника, нечеловеческий, вездесущий, не ведающий усталости, вещал и вещал:

— …высота набрана; теперь в любой момент… Так. Так. Крыло идет вниз; он уменьшил скорость… ну, ну, ну… Вот он, друзья; мука, мука…

Мука была бледным пятном на небе, начавшим разматываться, как легкая ленивая лента, а потом они увидели в голове у нее падающую точку, еле заметную, растущую, становящуюся крохотным тельцем, которое недвижно-стремительно двигалось к единому долгому замершему вдоху всей человеческой массы, разрешившемуся наконец при виде парашютного цветка. Колыхаясь, он распускался на фоне полноценного уже, неистребимого вечера; под куполом парашютист медленно раскачивался, неспешно приближаясь к полю аэродрома. Пограничные огни и огни на сооружениях теперь тоже уже горели; он плыл вниз словно бы из беззвучной и бездыханной пустоты к яркому ожерелью аэродромных огней и к высвеченному электричеством на крышах ангаров имени. В этот миг зеленый огонь над маяком на сигнальной башне тоже начал мигать и вспыхивать: точка-точка-тире-точка[7]. Точка-точка-тире-точка, точка-точка-тире-точка поверх окаймленного темнотой озера. Джиггс тронул водителя за рукав.

— Ну что, друг, погнали? — сказал он. — Мне к шести успеть бы на Гранльё-стрит.

НЬЮ-ВАЛУА. ВЕЧЕР

В круг подабажурного света настольной лампы попали ноги и бедра репортера; редактору, сидящему за столом в отделе городских новостей, остальная часть туловища показалась смутной каланчой, уходящей в невозможную высь, где в пыльном верховом мраке комнаты плавало, испуская зеленоватую мертвенность, настолько же сродную своему источнику, как рыбе — вода, трупное лицо. Он разглядел шляпу, сдвинутую набок и древнюю, как и костюм, в котором кто-то посторонний, казалось, только что выспался, с осевшим от листов желтоватой бумаги одним карманом, с торчащим из другого холодным, сложенным, яростным, не просохшим еще

НИК: ПЕРВАЯ

СГОРЕЛ ЗА

Весь его облик, вся повадка ассоциировались с последней бодрой стадией того, что люди постарше называют скоротечной чахоткой. Редактор полагал (и уж точно надеялся), что этот человек не женат, — полагал не благодаря каким-либо сведениям, а лишь на основании неких эманации его, репортера, живого бытия; родителей у этого существа, по всей видимости, тоже никогда не было, как не было детства и не будет старости, словно оно в готовом, бесповоротно зрелом виде возникло в результате какой-то яростно-мгновенной эволюции. Если бы, к примеру, выяснилось, что у него есть брат, удивления или тепла это породило бы не больше, чем обнаружение пары к выброшенному в мусорный бак ботинку. Редактору передавали слова девицы из борделя на Баррикейд-стрит, сказавшей о нем, что это было бы все равно как взять входную плату с призрака, который явился на спиритическом сеансе в арендованном зале ресторана.

На редакторском столе, под прямым прицелом настольной лампы, оно тоже лежало — черное, жирное, непросохшее -

ВОЗДУШНЫЙ ПРАЗДНИК:

ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

АВИАТОР СГОРЕЛ ЗАЖИВО

Редактор в одной рубашке, откинувшийся на спинку кресла, лысый и тоже мертвенно подсвеченный выше зеленого надглазного козырька, смотрел на репортера с раздражением.

— У вас нюх, что ли, какой-то на события, — сказал он. — Очутись вы в зале, где набилась сотня незнакомых людей, из которых одному суждено застрелить другого, вы кинулись бы к ним, как ворона к падали, вы были бы на месте заблаговременно; да чего там, вы побежали бы на угол к полицейскому и позаимствовали бы у него пистолет для этой их перестрелки. А приносить не приносите ничегошеньки — информацию, и только. Ну, с ней-то порядок — от других газет мы вроде бы не отстаем, что они печатают, то и мы, и в суд нас никто пока что не тягал, и конечно же большего за пять центов никто от нас не ждет, да и не заслуживает. Но живое-то дыхание новостей — где оно, где? Одна информация. Вы и добраться сюда с ней не успели, а она уже померла и протухла.

Репортер неподвижно высился над жестким световым радиусом лампы, глядя на редактора внимательно и напряженно, с видом собаки, натягивающей поводок.

— Как будто на чужом языке читаешь. Да, вы чувствуете: здесь, на этом месте. Может, даже точно знаете и место, и время. Но — и только. Как будто по несчастной какой-то случайности вы, сами того не сознавая, слушать и смотреть приучились на одном языке, а писать, если это можно назвать писанием, на другом. Вы перечитывать-то пробовали? Как это вам?

— Перечитывать что? — спросил репортер. Потом со стула напротив дослушивал редакторскую ругань. На стул этот он рухнул с шарнирно разболтанным грохотом вороньего пугала, сухим — точно костями по дереву, — после чего сидел, подавшись вперед через стол, неуемный, по виду не только находящийся на пороге могилы, но и вглядывающийся уже в то, что делается по другую сторону Стикса, — в кабаки, где никогда не трещал кассовый аппарат и не щелкал выдвижной денежный ящичек, в тот золочено-злачный район, где благовонно блещут и лоснятся от душистых масел безымянные небесные груди вечного и дармового блаженства. — Почему вы раньше мне не сказали? — вскинулся он. — Почему раньше не сказали, что нужно именно это? Я зайцем ношусь восемь дней кряду каждую неделю, ищу материал, нахожу, пишу — а рекламодателей и подписчиков даже восьми тысяч нет. Но не важно. Потому что слушайте.

Он сдернул с головы шляпу и кинул на стол, но редактор мигом смахнул ее репортеру на колени, как на пикнике смахивают со скатерти облепленную муравьями хлебную корку.

— Слушайте, — сказал репортер. — Она там, в аэропорту. У нее мальчонка, но только вот двое их у нее — этих, что водят махонькие машины, на комаров похожие. Нет — водит один, другой совершает затяжные прыжки с парашютом — ну, вы поняли, пятидесятифунтовый мешок муки в руках, и падает с неба, как рождественское или не знаю там какое привидение. Да, да — у них пацаненок маленький, с этот телефон, не больше, но в комбинезончике в точности как у…

— Стойте! — крикнул редактор. — У кого пацаненок?

— Вот-вот. Не знают они. В комбинезончике точь-в-точь как у взрослых; сегодня утром, когда я пришел в ангар, он был у малыша еще чистенький, — может, потому, что первый день воздушного праздника у них за понедельник идет; но он возил палкой по полу, где разлилось машинное масло, и мазал комбинезон, чтобы выглядеть как они… Да, двое их: этот ее Шуман взял сегодня второй приз, поднявшись с четвертого места на развалюхе, про которую там все, кто вроде бы понимает что к чему, в один голос сказали, что ей не место даже в четверке. Она жена его — то есть ее фамилия Шуман, и малец тоже считается Шуман; сегодня утром в ангаре на ней был комбинезон как на всех, в руках тьма ключей и всяких деталей, в губах пучком зажаты чеки таким же манером, каким в старину, говорят, женщины зажимали булавки, пока за шитье дамских нарядов не взялась фирма «Дженерал моторс»; волосы как у Джин Харлоу[8], за них в Голливуде ей отвалили бы денег, и полоса машинного масла на лбу, где она отвела их рукой. Она жена его; жена, считай, с тех пор, как шесть лет тому в калифорнийском ангаре родился мальчонка. Ну вот, а Шуман тогда сел у какого-то там городишки в Айове, или в Индиане, или где там она училась в десятом классе, пока не изобрели авиапочту, чтобы фермеры переставали пахать и принимались глазеть на небо; она вышла прогуляться на переменке и, наверно, поэтому была без головного убора, и в таком вот виде она забралась на переднее сиденье одной из этих «дженни»[9], какие армия распродавала за гашеные марки или не знаю там за что. Может, она и отправила открытку со следующего коровьего выгона, где они сели, тетушке или еще кому, кто ждал ее домой к обеду, если у таких вообще есть родня, если они рождаются от людей. В общем, он стал учить ее прыгать с парашютом. Потому что они не нашего племени, не людского; будь у них человеческая кровь и нормальные органы чувств, они не могли бы так облетать эти пилоны.

Они не хотели бы или не смели бы этого, имей они просто человеческие мозги. Жгите их, как этого сегодняшнего, и они из огня даже голоса не подадут; шмякнись такой на всем лету, и вы даже крови не увидите, когда его вытащат, — одно цилиндровое масло, как в картере мотора. И слушайте: двое их, двое; сегодня утром вхожу в ангар, где они готовят машины, и вижу мальчонку с каким-то типом, на лошадь маленькую похожим, — в боксерской стойке оба, кулаки подняты, а остальные глазеют на них со всякими там ключами в опущенных руках, потом вижу — малец на него кидается, кулачонками машет, а тот уклоняется, поднимает его в воздух, держит от себя подальше, другие смотрят, он ставит его, я подхожу, сам тоже в стойку с поднятыми кулаками и говорю: «Ну что, Демпси, давай — я на новенького», но пацаненок не реагирует, только смотрит на меня, а лошадиный тогда говорит: «Спроси его, кто его папаша», но мне почудилось, он сказал: «Где его папаша», и я переспросил: «Где его папаша?», но он мне: «Нет. Кто его папаша», и я спросил мальца, и тогда он уже на меня летит с кулаками, и будь он хотя бы вполовину такой большой, каким хотел тогда быть, он точно измордовал бы меня как миленького. Ну, я тогда спросил их, и они мне рассказали.

Он умолк — иссякли слова или, возможно, дыхание, но не так, как иссякает жидкость в сосуде, а мгновенной чуткой приостановкой наподобие невесомой движимой ветром игрушки, скажем целлулоидной детской вертушки на палочке. Через стол, по-прежнему откинувшись назад, сжимая подлокотники кресла, редактор глазел на него с гневным изумлением.

— Что?! — вскричал он. — Одна жена с ребенком на двоих?

— Точно. Третий, лошадиный, у них за механика, он не муж даже и, само собой, не пилот. Да, Шуман, значит, приземлился где-то там в Айове или Индиане, а она тут как раз выходит из школы и книжки даже не удосужилась отправить с кем-нибудь из подружек домой, и они лёту оттуда, может, только с открывалкой для консервов да одеялом, чтобы спать под крылом, когда очень уж сильный дождь; а потом второй нагрянул, парашютист, с неба, видно, упал со своим мучным мешком, пролетев мили две-три, прежде чем дернуть кольцо. Не люди они, понятно вам? Уз никаких; нет на земле такого места, где бы ты родился и куда бы возвращался время от времени хотя бы для того только, чтобы денек-другой вволю и всласть поненавидеть чертову эту дыру. От одного побережья к другому, летом — Канада, зимой — Мексика, с одним чемоданом на всех и с одной открывалкой, потому что трое могут обходиться одной с таким же успехом, как один человек или дюжина… В любое место, где только достаточно наберется людей, чтобы авансом оплатить перелет, а потом додать на бензин. Потому что деньги-то им без надобности; не за деньгами они гонятся, не за деньгами и не за славой, ведь слава хорошо если длится до следующей гонки, а то и до завтра не дотягивает. Не нужны им деньги, разве только изредка, когда приходится якшаться с человеческим племенем, — ну, в гостинице иногда, чтобы поесть-поспать, или в магазине купить юбку да штаны, чтобы полиция не приставала. Потому что деньги куда проще добываются, денег там и нет вообще — в четырнадцати с половиной футах от земли, когда ты с почти девяностоградусным креном идешь на вираж вокруг стального столба на скорости двести или триста миль в час в треклятой мошке летучей, собранной как швейцарские часики, у которой потолок скорости — это не просто цифирки под круглым стеклышком, а такая штука, когда ты сжигаешь мотор или у тебя отваливаются к чертовой матери крылья и шасси. Пируэт вокруг ближнего пилона на кончике крыла, полотно трепещет как невеста, драндулет стоимостью в четыре тысячи хорош, может, всего часов пятьдесят, хотя протянул ли так долго хоть один из них — большой вопрос, в гонке их участвует пять штук, главный приз аж двести тридцать восемь долларов пятьдесят два центика минус штрафы, взносы комиссионные и взятки. А прочие все — жены там, дети, механики — замерли на предангарной площадке, как будто их выкрали из магазинной витрины и одели в промасленные защитные робы, и смотрят, и даже думать не думают ни про счет в городской гостинице, ни про то, как мы прокормимся, если не выиграем, ни про то, как будем добираться до места следующего воздушного праздника, если мотор расплавится и вытечет ко всем чертям в выхлопную трубу. А Шуман даже не владелец машины; она сказала мне, что Вик Чанс хочет собрать для него машину и они тоже хотят, чтобы он ее собрал, да только ни у Вика Чанса, ни у них нет пока на это денег. Так что он просто летает на всем подряд, на чем только может получить допуск. На котором он сегодня схватил приз, он летает по соглашению с хозяином; по скорости этот самолет был предпоследним в сегодняшней гонке, и все говорили, что шансов у него никаких, но Шуман наверстывал на пилонах. А когда он не выигрывает, они живут за счет парашютиста — у этого-то как раз дела ничего, он получает почти столько же, сколько говорун-микрофонщик, причем тот полдня должен распинаться, а парашютист подышит всего несколько секунд, пока промахнет свои десять — двенадцать тысяч футов, летящей в лицо мукой, потом дернет за кольцо, и привет. А малец, значит, родился на раскатанном парашюте в ангаре где-то в Калифорнии; можно сказать, вывалился из фюзеляжа и сразу побежал, как жеребчик или теленок, хорошо еще, было на что вывалиться, потому что нашлось место, где приземлиться и откуда снова потом взлететь. Попробовал я представить его себе по-обычному: линия предков, всякие там рай и ады, как у всех у нас, родовые муки, из которых мы произрастаем, чтобы идти по земле, обжав голову согнутой в локте рукой и уворачиваясь вправо-влево, пока наконец не выбьем очко и не ляжем обратно, откуда встали… Вдруг я вообразил его оснащенным парой-тройкой выводков дедов-бабок, дядюшек-тетушек, двоюродных братишек-сестричек — и вроде как помер на месте. Пришлось остановиться, прислониться к стене ангара и вдоволь высмеяться. Что там непорочные ваши зачатия; родился на раскатанном парашюте в калифорнийском ангаре — и все дела; врач потом подходит к двери, подзывает Шумана с парашютистом. Парашютист вынимает игральные кости и говорит ей: «Ну что, кинешь?» А она ему: «Кидай сам». Он кинул, и выпало Шуману, и в тот же день доставили мирового судью, подбросили на бензовозе, и ее фамилия, как и ребенка, стала Шуман. И еще мне тамошние сказали, что не они начали мальца спрашивать: «Кто твой папаша?» Это она начала, а когда пацаненок кидается на нее с кулаками, она крепкое свое мальчишеское лицо, голову, которая так выглядит, словно волосы ей, когда нужно, первый попавшийся из четверых подрезает карманным ножичком, наклоняет к нему, чтобы он мог достать, и только приговаривает: «Вмажь мне. А ну вмажь. Еще сильней. Вмажь как следует». Ну, и что вы об этом думаете?

Он снова умолк. Редактор опять откинулся на спинку вращающегося кресла и глубоко, полновесно, неспешно вздохнул, глядя на репортера, подавшегося вперед над столом и похожего на беспутный и неуемный скелет или на изможденно-мечтательно-яростного Дон-Кихота.

— Думаю — пишите об этом, — сказал редактор. Репортер почти полминуты смотрел на него, не шевелясь.

— Думаю — пишите… — пробормотал он. — Думаю — пишите…

Его голос самозабвенно сошел на нет; он взирал на редактора сверху вниз в бестелесной экзальтации, а тот отвечал взглядом, полным холодного и мстительного ожидания.

— Да. Валите домой и пишите.

— Валите домой и… Домой, где меня никто не… где я смогу… О Господи, Господи, Господи! Шеф, где я был всю вашу жизнь, где вы были всю мою?

— Да, — сказал редактор. Он так и не шевельнулся. — Валите домой, там запритесь, ключ выбросьте в окно и пишите. — Он смотрел на изможденное экстатическое лицо, маячившее перед ним в тускло-мертвенном свечении зеленого абажура. — А потом подожгите комнату.

Лицо репортера медленно отплыло назад, как неторопливо отводимая маска на палке у мальчугана на Хэллоуин. После этого довольно долго он тоже не двигался, только губы слегка пошевеливались, как будто он пробовал что-то очень вкусное или очень невкусное. Затем он встал — медленно, под пристальным взглядом редактора; казалось, он собирает и вновь составляет себя кость за костью, сустав за суставом. На столе лежала пачка сигарет. Он потянулся к ней; не сводя глаз с репортера, редактор схватил пачку таким же быстрым движением, каким он кинул обратно шляпу. Репортер поднял древнюю свою шляпу с пола и теперь стоял, глядя на нее в задумчивой сосредоточенности, словно собирался тянуть из нее жребий.

— Послушайте меня, — сказал редактор; в голосе его зазвучало терпение, почти ласковость. — Люди, которые владеют этой газетой, которые определяют ее линию, в общем, люди, которые платят нам с вами деньги, не зачислили в штат — не возьмусь сказать, к счастью или к несчастью, — ни одного Льюиса, ни одного Хемингуэя и даже ни одного Чехова; причина, и весьма серьезная, заключается, без сомнения, в том, что они им без надобности, поскольку им нужны не романы, пусть даже достойные Нобелевской премии, а новости.

— Вы хотите сказать, вы не верите? — спросил репортер. — Об этой… об этих людях?

— Я вам больше скажу: мне дела никакого нет. Если предполагаемые постельные обычаи этой женщины даже для ее законного, как вы говорите, мужа отнюдь не новость, какие в них новости для газеты?

— Я думал, постельные обычаи женщин — это всегда новости для газеты, — сказал репортер.

— Вы думали? Вы думали? Да вы послушайте меня минуту! Если один или другой сядет в свой самолет или наденет свой парашют и прикончит ее вместе с ребенком на глазах у зрителей — тогда это будут новости. Но пока этого не случилось, я не за то вам плачу, что вы там думаете о ком-то, и не за то, что вы слышали, и даже не за то, что вы видели; завтра вечером вы должны явиться сюда с точным отчетом обо всем случившемся там за день, что вызовет какую бы то ни было реакцию — возбуждение, раздражение — на сетчатке какого бы то ни было человеческого глаза; если вам тогда надо будет раздвоиться, растроиться или даже превратиться в полк, сделайте это. Теперь марш домой и ложитесь спать. И запомните. Зарубите себе на носу. Там будет человек, которого я попрошу сообщить домой мне лично точное время, когда вы войдете в ворота. И если это будет хоть на минуту позже десяти, вам, чтобы поймать в понедельник утром свое рабочее место, понадобится гоночный самолет. Идите домой. Слышите меня?

Репортер смотрел на него взглядом, лишенным всякого жара, совершенно пустым, как будто он несколько секунд назад не только перестал слушать, но и утратил самый дар слуха и теперь просто из вежливости наблюдал за губами редактора, чтобы увидеть по ним, когда он кончит.

— Ладно, шеф, — сказал он. — Раз вы такого мнения об этом.

— Да, я именно такого мнения об этом. Вам ясно?

— Да, конечно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил редактор. Репортер повернулся к выходу — повернулся молча, нахлобучивая шляпу в точности таким же движением, каким он кинул ее на редакторский стол, с которого она была затем сброшена, и вынимая из кармана, откуда торчала сложенная газета, смятую сигаретную пачку. Редактор смотрел, как он засовывает сигарету в рот, затем тянет шляпу набок, придавая ей этакий беспутный наклон, и выходит, чиркая по дороге спичкой о дверной косяк. Но первая спичка сломалась; второй он чиркнул о пластинку с кнопкой звонка, пока ждал лифта. Дверь открылась, затем с лязгом захлопнулась у него за спиной; он уже засовывал одну руку в карман, беря другой из тощей стопки на второй табуретке рядом с той, на которой сидел лифтер, верхнюю газету и заставляя при этом лежавшие сверху для веса циферблатом вниз дешевые часы съехать на следующую такую же, идентичную. Грубая, сдержанная чернота:

ВОЗДУШНЫЙ ПРАЗДНИК:

ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

АВИАТОР СГОРЕЛ ЗАЖИВО

Лейтенант Фрэнк Горем погиб в аварии самолета-ракеты

Он держал газету перед собой, склонив голову набок и щуря из-за сигаретного дыма глаза.

— «Шуман удивил зрителей, отодвинув Буллита на третье место», — прочел он. — Что вы насчет этого думаете?

— Что психи они все, — ответил лифтер. Он не смотрел больше на репортера. Не глядя взял у него монету той же рукой, которой держал потухшую пятнистую кукурузную трубку. — И те, что это вытворяют, и те, что за свои деньги на них пялятся.

Репортер тоже не смотрел на собеседника.

— Удивил, это точно, — сказал он, не сводя глаз с газеты. Потом сложил ее и попытался запихнуть в карман, где уже лежала одна такая же и точно так же сложенная. — Это точно. А будь там у них на виток больше, он еще пуще бы их удивил, отодвинув Майерса на второе место. — Кабина остановилась. — Да уж, удивил… Который час?

Рукой, в которой, помимо трубки, теперь была еще и монета, лифтер взял лежавшие циферблатом вниз часы и показал репортеру. Он не произнес ни слова и даже не поднял на него глаз; просто сидел, держал часы и ждал с терпеливо-усталым видом гостя, демонстрирующего свой карманный хронометр последнему из нескольких детей.

— Две минуты одиннадцатого? — спросил репортер. — Только две одиннадцатого? Черт.

— Не стойте в дверях, — сказал лифтер. — Сквозняк.

Дверь позади репортера снова лязгнула; пересекая вестибюль, он опять попытался засунуть газету в карман к той, первой. Шутовское, обезьянничающее, его отражение в стеклянных уличных дверях глянуло и тут же исчезло. Улица была пуста, но даже здесь, в четырнадцати минутах ходьбы от Гранльё-стрит февральский мрак ослабленно рокотал отголосками приглушенного и упорядоченного столпотворения. Вверху, над кронами пальм, подернутое тучами небо слегка светилось, отражая этот заповедный сейчас, сияющий огнями каньон, заполненный дрейфующей взвесью конфетти и серпантина, сквозь которую карнавальные платформы с шутовски гримасничающими, кривляющимися ряжеными, карликообразными, мучнисто-белыми и бесприютными, проплывали, как сквозь ровно сеющийся дождь, под изумленными взглядами лицевой тротуарной массы, неподвижной и усыпанной конфетти. Он шел не то чтобы быстро, но с неким отвязанным и бесцельным проворством, словно стремясь к этим лицам, но не ради них самих, а лишь ради избавления от одиночества, или даже словно он действительно, как велел редактор, направлялся домой и уже помышлял о Гранльё-стрит, которую должен был каким-то образом пересечь. «М-да, — подумал он, — ему надо было отправить меня домой авиапочтой». Когда он переходил от фонаря к фонарю, его тень посреди шага переметнулась, увлекая его за собой, на тротуар и стену. В темной витрине, глядя вбок, он шел, сопровождаемый двойником; остановившись и повернувшись в тот момент, когда тень и отражение наложились друг на друга, он посмотрел на себя в упор, словно бы на подлинные плечи, согнувшиеся под призрачной ношей умершего дня, а сбоку увидел отраженные в той же витрине свитер, юбку и жесткие бледные волосы беспамятной архипрелюбодейки, рядом с которой он шел, неся на плечах архизачатого.

«Ну конечно, — подумал он, — проклятущая маленькая желтоголовая дрянь… Теперь как раз, наверно, укладываются в постель — трое в одну, или, может, у них через ночь, или же ты просто кладешь на постель шляпу, занимая место, как в парикмахерской. — Он видел себя в темном стекле, длиннющего, шаткого и неопрятного, похожего на связку реек, обряженную в человеческую одежду. — Ну-ну, — подумал он, — поганая ты маленькая светловолосая сучонка».

Двинувшись было дальше, он отпрянул, едва не сбив с ног старика — лицо, палка, древний пиджак грязней, чем даже его собственный. Он дал ему монету и обе сложенные газеты.

— На, дядя, — сказал он. — Может, выручишь за них десять центов. Купишь тогда себе большую пивка.

Добравшись до Гранльё-стрит, он увидел, что пересечь ее можно разве по воздуху; впрочем, он до сих пор не сделал еще необходимой паузы, чтобы решить, идет он домой или нет. Пусть бы даже не было полицейского запрета, достаточно было самой этой плечеголовой тротуарной массы, которая хаотически колышущимся темным силуэтом вырисовывалась на фоне ярких огней, конфетти-серпантинного дрейфа и проплывающих шутовских платформ. Но, не успев еще дойти до угла, он, как порывом ветра, был атакован кричащими подростками-газетчиками, настолько же, казалось, безразличными к смыслу и значению минуты, как птицы, чуткие и в то же время безразличные к человечеству, которое они задевают крыльями и на которое валится их помет. Крича, они завертелись вокруг него; в отсветах проплывающих факелов знакомый черножирный шрифт и сиплые вопли, чередуясь, вспыхивали быстрей, чем сознание могло определить орган чувств, воспринявший одно или другое:

— Гойем сгойел! ВОЗДУШНЫЙ ПРАЗДНИК: ПЕРВАЯ Почитайте, почитайте! Пейвая жейтва Майди-Гйа! ЛЕЙТЕНАНТ ГОРЕМ ПОГИБ В АВИАКАТАСТРОФЕ Гойем сгойел!

— А ну! — крикнул репортер. — Кыш отсюда! Если еще один идиот изжарился, стану я из-за этого бросать пятак в океан!..

«Ну конечно, — подумал он зловредно, свирепо, — даже им приходится сколько-то спать, просто чтобы провести равный отрезок темной половины того времени, что они живы. Не потому отдых, что завтра снова гонка, а потому, что воздух и пространство, как сейчас, летят мимо них недостаточно быстро, но время, наоборот, летит для них слишком быстро, чтобы они могли позволить себе отдых, кроме тех шести с половиной минут, за какие он покрывает двадцать пять миль, когда остальные стоят на предангарной площадке, точно магазинные манекены, потому что их, остальных, даже и нет там, словно это девчоночья школа, откуда одну, первую, только что умыкнули со всей элегантной одеждой в придачу. Да, живы только шесть с половиной минут в день, все в одном самолете. И каждую ночь спят в одной постели — так почему кому-нибудь из двоих или обоим сразу не войти дремотно, непробужденно в одну женскую дрему, да так, что ни одному из троих не ведомо кто, да и безразлично?.. Ладно, — подумал он, — может, и вправду домой».

Тут он увидел человека-пони, пони-человека из прошедшего дня — Джиггса, который, резко отпрянув, угодил в сердцевину маленькой яростной периферийной заводи неподвижных обернувшихся лиц.

— По своим ногам топай, а не по чужим! — зарычал Джиггс.

— Виноват, — сказало одно из лиц. — Я не нарочно…

— Кто смотреть будет? — не унимался Джиггс. — Мне на моих до конца жизни надо доходить. А может, и там придется пехом чесать, пока добрая какая-нибудь душа не подвезет.

Репортер наблюдал, как он, поднимая сперва одну, потом другую ногу, по очереди вытирал обутые ступни кепкой, подставив дымному свету проплывающих факелов аккуратную, точно тонзура, плешь цвета седельной кожи. Затем, стоя бок о бок и глядя друг на друга, они стали напоминать пресловутую неразлучную комическую пару — жердину и коротышку; один был похож на труп из университетской анатомички, временно облаченный в костюм со склада вещей для пострадавших от наводнения, другой заполнял одежду туго-натуго, с аккуратно-зловредной экономией, как борец трико, не оставляя даже того небольшого избытка ткани, какой можно было бы защипнуть двумя пальцами. И опять Джиггс подумал, потому что ему в тот еще раз понравилось: «Надо же. У них тут что, кладбища тоже только в полночь открываются?» Газетчики вились теперь вокруг обоих, крича:

— «Глоб-стейтсмен»! Гойем сгойел!

— Точно, — сказал Джиггс. — Либо живьем горишь в четверг вечером, либо с голодухи мрешь в пятницу поутру. Значит, это и есть Модди-Гроу? Что я здесь забыл, ума не приложу.

Репортер по-прежнему таращился на него в ярком изумлении.

— В отеле «Тербон»? — спросил он. — Она же сказала мне сегодня, что вы сняли какую-то комнатушку во французском квартале. Вы что хотите сказать — что, выиграв сегодня капельку денег, он по этому случаю должен был срочно собраться и переселиться в отель в такую поздноту, когда ему уже час как надо бы лежать в постели и отсыпаться перед завтрашней гонкой?

— Да ничего я не хочу сказать, мистер, — отозвался Джиггс. — Я только сказал, что пять минут назад видел, как Роджер и Лаверна входили в этот самый отель — чуть по улице отсюда. Почему, я не спрашивал… Можно сигаретку?

Репортер дал ему одну из смятой пачки. За баррикадой голов и плеч, под непрекращающимся дождем конфетти платформы плыли с видом эзотерическим, почти сказочным, неподвижные в своей подвижности, как густонаселенный архипелаг, который подняло приливом и влечет в океан. Теперь другой газетчик — новое лицо, юное, лишенное возраста, зубы торчат вкривь и вкось, как будто он подбирал их на улицах по одному и прилаживал на протяжении лет, — швырнул им, как туза последней, отчаянной надежды, новый выкрик:

— Смеющийся Майчик — пятый в Вашингтон-пайке!

— Точно! — вскричал репортер, сияя глазами на Джиггса. — Потому что таким, как вы, и спать-то не надо. Вы же не люди. Для него самая лучшая подготовка к завтрашней гонке — развлекаться ночь напролет. К тому же — сколько это выходит? — тридцать процентов от трехсот двадцати пяти долларов, которые он сегодня выиграл… Пойдем, — сказал он. — Тут улицу переходить не надо.

— Я думал, вы домой шли — так торопились, — заметил Джиггс.

— Да! — крикнул ему репортер через плечо; он не вклинивался в инертную людскую массу, а, казалось, просачивался сквозь нее, как призрак, нигде не деформируясь и не ужимаясь. Повернувшись теперь боком, чтобы Джиггсу было его слышно, гладко проходя между человеческими телами, как игральная карта, он кричал: — Мне надо ночью спать — я не воздушный гонщик; у меня нет самолета, чтобы в нем выспаться; я не могу двадцать пять миль при скорости три мили в час спрессовать в шесть с половиной минут. Пошли, пошли.

Отель был недалеко, и хорошо освещенный боковой подъезд под учтивым навесом с надписью «Тербон» по загнутому вниз бордюру был сравнительно свободен. Выше с флагштока свисал клеенчатый четырехугольник, на котором краской было выведено: «Штаб-квартира Американской воздухоплавательной ассоциации. Воздушный праздник по случаю торжественного открытия аэропорта».

— Точно, — крикнул репортер, — здесь, где же еще. Сюда сходятся те, кто не собирается спать в отеле. Точно; одинаковые, нагроможденные ярусами клетушки, тысяча наемных единиц спанья. И если у тебя в кармане достаточно, чтобы продержаться ночь, можно даже и не ложиться.

— Что? — спросил Джиггс, уже выкарабкавшись к стене сбоку от входа. — А… Нагроможденные ярусами б…ушки. Это да; тысяча наемных ягодиц, если у тебя в кармане достаточно. Было бы в моем кармане достаточно — я бы ночь продержался. Хватило бы и на тысячу. Может, еще сигаретка найдется?

Репортер дал ему из смятой пачки еще одну. Джиггс прислонился к стене.

— Я здесь побуду, — сказал он.

— Пошли вместе, — сказал репортер. — Они должны быть тут. Небось только потом узнают, что Гранльё-стрит до полуночи была закрыта… Залихватские у вас сапожищи однако.

— Ага, — сказал Джиггс. Он снова посмотрел на свою правую ступню. — Хорошо, хоть не футболист в бутсах и не грузовик… Я здесь побуду. Кликните меня, если я Роджеру понадоблюсь.

Репортер двинулся дальше; Джиггс опять поднял правую ногу и, стоя на левой, стал тереть кепкой подъем сапога. «Городок, однако, — подумал он. — Здесь ходить — надо знак на спине носить, что улица закрыта».

«Потому что я еще репортер — по крайней мере, до одной минуты одиннадцатого завтрашнего утра, — размышлял репортер, поднимаясь по пологой лестнице к вестибюлю. — И, думается, надо мне им оставаться вплоть до этого времени. Потому что даже если сейчас, в эту минуту, я уже уволен, все равно там нет и до полудня не будет никого, кому он мог бы дать поручение вычеркнуть меня из платежной ведомости. Поэтому можно будет ему сказать, что это совесть была. Позвонить ему отсюда и сказать, что совесть не позволила мне пойти домой и лечь спать». Он отпрянул, и здесь не застрахованный от столкновения с попугайской маской и бумажным оперением, и проводил взглядом компанию гуляк обоего пола, изрядно пропахших виски и джином и оставивших за собой уплотненные замызганные всхолмления затоптанного конфетти, рассредоточившиеся по кафельному полу перед снующими совками и метлами по-обезьяньи рукастых и гибких уборщиков, которым три ночи, считай, только этим и заниматься; весельчаки исчезли, на мгновение притиснув репортера к одной из тех афиш-мольбертов, какими разукрасился город. Снимки летчиков у машин, а ниже — аккуратные подписи:

Мэтт Орд, Нью-Валуа. Обладатель мирового рекорда скорости для самолетов, действующих с сухопутных аэродромов.

Эл Майерс. Калекско.

Джимми Отт. Калекско.

Р. К. Буллит. Победитель гонки на кубок Грейвза, Майами, Флорида.

Лейтенант Фрэнк Горем.

И здесь же подхваченные шифрованными значками (i n r i)[10] петли гирлянд, что придавали некую временность ненадолго разбитой палатки бесконечному, отделанному искусственным плюшем и синтетическим алебастром с позолотой коридору, идущему сквозь всю Америку от океана до океана меж анонимно-наемных помещений, альковов, меж безымянно-фаянсовых женских лиц за фаллическими шеренгами сигар, меж мягких стульев с личной охраной у каждого в виде плевательницы и пальмы в горшке, — коридору, стелющемуся сообразной всему остальному красноковерной полосой под только что вычищенной и бездомной обувью и ведущему в зону неумолимой осмотрительности, где безмолвно, неявно и осторожно присутствуют, подразумеваются лизол и ванна; здесь — и афиша, и сцена, и декорации для тех, кто в старые развеселые деньки называл себя «барабанщиками», для символически-бездомного среди латунно-элегантных плевательниц и почтенно-укорененных пальм племени коммивояжеров — летучих незапамятных опор десяти миллионов субботних американских ночек, тех, чьи сметливые головы полны космических перемен завтрашнего дня в форме новых прейскурантов и телефонных номеров неудовлетворенных жен и старшеклассниц. «А потом на лифте наверх и дзинь коридорному насчет девочек, — подумал репортер. — Да, тысяча нагроможденных ярусами истертых, многажды бравшихся феникс-бастионов наемной женской межножности».

Но в тот вечер вестибюль полнился и другой публикой, которая в его глазах уже четко разделилась на две категории. Из обладателей медисон-авенюшных костюмов, что принадлежали к первой, кое-кто, возможно, имел в прошлом звание транспортного служащего такого-то разряда, а может быть, даже сохранил его за собой по сей день подобно тому, как промышленник, некогда бывший механиком или клерком, бережет в новом своем хромированно-геддесовском[11] святилище древний достопамятный клупп или мимеограф, с которого он начинал; у иных же имелись сейчас только скромные крылышки с буквами Q. В.[12], посредством которых к пахучему лацкану была приколота неброская шелковая ленточка с надписью «Судья» или «Официальный представитель» без всякого намека на транспортный разряд, а у некоторых и крылышек не было, только ленточка да твид дорогого костюма; другая категория состояла из людей трезвых и молчаливых — трезвых потому, что нельзя пить сегодня и лететь завтра, молчаливых потому, что к разговору надо иметь навык, — в костюмах из синего сержа, которые, казалось, были не просто выкроены из одного рулона, но еще и заутюжены одной машиной и взяты с одной полки, людей с четкими признаками транспортного разряда, находившихся здесь после выматывающего грохота чартерных перелетов с сотни мелких безымянных баз, известных только федеральному министерству торговли, людей, снаряжение каждого из которых составлял он сам, механик и видавший виды самолет. Репортер двигался среди них, опять не столько проталкиваясь, сколько просачиваясь. «М-да, — думал он, — тут и глядеть не надо. Запаха достаточно — шельмецы пахнут не харрисовским твидом, а утюжной машиной».

Потом он увидел ее, стоящую около посудины в испанском стиле, наполненной песком и усеянной окурками, обгорелыми спичками и сгустками жевательной резинки, в старой коричневой шляпке и грязноватом тренчкоте[13], из кармана которого торчала сложенная газета. «Ну конечно, — подумал он, — ведь тренчкот сгодится кому угодно, так что они могут обойтись двумя — кто-то все равно должен сидеть дома с мальцом». Когда он двигался к ней, она миг смотрела на него в упор взглядом пустым и бледным, совершенно неузнающим, потом отвела глаза, так что, пока он добирался до нее сквозь забитый людьми вестибюль и все последующие три часа, когда вначале он, она, Шуман и Джиггс, а затем те же плюс мальчик и парашютист теснились в такси и он следил за неумолимым цифровым нарастанием счетчика, он, казалось, шел, не перемещаясь, в холодном безлюдье некоего стального коридора, напоминая мошку, попавшую в ружейный ствол, думая: «Вишь ты, Хагуд велел мне идти домой, а я все в толк не мог взять, домой я иду или нет. Но Джиггс сказал мне, что она в отеле, а я не поверил этому вовсе»; думая (пока бесповоротные цифирки щелкали и щелкали под тусклой настырной лампочкой, пока малыш спал у него на жестких коленях, пока остальные четверо курили сигареты, которые он им купил, и такси катило по темной, пахнущей болотом ракушечной дороге сначала в аэропорт, потом обратно в город) — думая, что он ведь не рассчитывал увидеть ее опять, потому что завтра не в счет и новое завтра тоже не в счет[14], ведь то будет на поле, где воздух и земля полнятся рыком и ревом, где они даже не живы, потому что не людского племени. Но только не так, не в теперешней приодетой благопристойности, на которую полиция даже не взглянет, не в ночном людском мире половины одиннадцатого, затем одиннадцати, затем двенадцати; а затем за миллионом отдельных секретных закрытых дверок мы расслабимся глубоко и беззащитно на спинах, отверстые для глубокого неспанья, для неотвратимой и повелительной плоти. Здесь, в двадцать две минуты одиннадцатого стоит она подле ночной посудины в пиренейском стиле, потому что один из ее мужей летал сегодня на развалюхе, которая три года назад была ничего, которая три года назад была настолько ничего, что потом всем остальным надо было действовать сообща, чтобы понятие «состязаться» сохраняло хоть какой-то смысл, так что теперь они не могут остановиться, ведь если они просто даже замедлят ход, собственное их потомство мигом настигнет их и уничтожит подобно тому, как на Борнео что-то там должно размножаться на бегу, чтобы не стать пищей для своего же отродья. «Ага, — думал он, — стоит и ждет, чтобы он мог повращаться здесь в своем синем сержевом и во втором тренчкоте среди виски и твида, когда ему полагается быть дома, если это слово здесь уместно, и лежать в постели, — правда, они не людского племени и могут обходиться без сна»; размышляя дальше, что, кажется, способен вынести из них хоть кого, если только один на один. «Точно, — подумал он, — нагроможденные клетушки тысячи пустых безъягодичных ночей. Им поторопиться бы, чтобы хоть тот, хоть другой мог лечь с ней в постель», идя напрямик в бледный холодный пустой взгляд, пробудившийся лишь после того, как он протянул руку к карману ее пальто и вытащил сложенную газету.

— Демпси бай-бай уже, наверно? — спросил он, разворачивая газету на странице, чьи заголовки он мог бы продекламировать не читая:

ГОРЕМ СГОРЕЛ

ЖИТЕЛЬ НЬЮ-ВАЛУА ОТВЕРГАЕТ ОБВИНЕНИЕ В АДЮЛЬТЕРЕ

МАЙЕРС ЛЕГКО ВЫИГРЫВАЕТ ГОНКУ В АЭРОПОРТУ ФЕЙНМАНА

СМЕЮЩИЙСЯ МАЛЬЧИК — ПЯТЫЙ НА СКАЧКАХ В ВАШИНГТОН-ПАРКЕ

— Самые лучшие газетные новости — это когда новостей нет вообще, — сказал он, вновь складывая газету. — Демпси спит, поди?

— Да, — ответила она. — Оставьте себе. Я видела уже. — Его лицо все-таки, видимо, на нее подействовало. — А, вспомнила. Вы же сами из газеты. Из этой? Или вы мне говорили, а я забыла?

— Да, — сказал он. — Я вам говорил. Нет, не из этой.

Потом он тоже повернулся; она тем временем уже успела окончить фразу.

— Это тот самый, кто кормил сегодня Джека мороженым, — сказала она.

Шуман был в синем серже, но без тренчкота. На нем была новая серая фетровая шляпа, сдвинутая на затылок и сидевшая не набекрень, как на магазинных рекламных снимках, а ровно, так что (невысокий, с голубыми глазами на простом, худощавом, предельно трезвом лице) он глядел не из-под нее, а из ее круга с откровенной и фатальной серьезностью, лишенной всякого юмора, как древний бритт, которому было сказано, что римский наместник примет его лишь в том случае, если он раздобудет и наденет центурионский шлем. Один немигающий миг он смотрел на репортера взглядом еще более пустым, чем только что женщина.

— Здорово вы сегодня отлетали, — сказал репортер.

— Да? — отозвался Шуман. Потом перевел взгляд на женщину. Репортер тоже посмотрел на нее. Она стояла как стояла, не пошевелясь, но в более полной теперь и какой-то ужасающей неподвижности, в покрытом пятнами тренчкоте, с дымящейся сигаретой в задубелых пальцах с черной подноготной каймой, глядя на Шумана с оголенной, настойчивой сосредоточенностью. — Все, — сказал Шуман. — Пошли. — Но она не двинулась с места.

— Ты их не получил, — сказала она. — Тебе не…

— Нет. Выплата только в субботу вечером, — сказал Шуман. («М-да, — думал репортер в тот момент, когда за ним с герметическим щелчком, одновременно с которым автоматически вспыхнул плафон, захлопнулась дверь, — выстроенные шеренгой гробовые клетушки пустой породы; Великий Американец из миллиарда печатных экземпляров, прикованный к невольничьему столбу, борзо расписанный и растиражированный: заметки о бессмертном гальваническом зуде и о вечно последней надежде».)

— Опустите, пожалуйста, пять центов за три минуты, — пропел нежный автоматический голос. Сжимая липко припотевший металлический стебель, получая обратно свое дыхание из гуттаперчевой чашечки, он нашаривал, отсчитывал, опускал — и слушал, как скромный щелк и дзинь поглощается глухим кабельным гудом.

— Пять, — проревел он. — Чуете их там? Пять по пять. А теперь не отключайте меня через триста восемьдесят одну секунду, а скажите… алло! — проревел он, горбясь, стискивая трубку, как будто висел, уцепившись за нее, на краю бассейна. — Слушайте меня. Это… Да. В отеле «Тербон»… Да, почти час ночи; я знаю. Слушайте. Шанс для газеты, будь она трижды, сделать что-то в конце концов, а не просто гонять нас как зайцев, чтобы в той половине, которая принадлежит евреям с Гранльё-стрит, печатать то, что они хотят видеть, а в нашей половине не печатать того, чего они не хотят видеть, да еще чтобы пустые места под девизом «Истолкователь мировых дел и ваятель народных помыслов» чем-то заполнять, ха-ха-ха-ха…

— Что? — вскричал редактор. — В отеле «Тербон»? Я же три часа назад, когда вы уходили, велел вам…

— Да, — сказал репортер, — почти три часа, только и всего. Всего-навсего поездка на такси сперва на ту сторону Гранльё-стрит, потом в аэропорт и обратно, потому что у них только сто спальных мест для иногородних летчиков и все эти места позарез нужны генералу Брюхману для торжественного приема. Так что мы опять сюда, в отель, потому что здесь они все собрались, чтобы дружно его отшить до субботнего вечера, если только паразит не убьется завтра или в субботу днем. И скажите спасибо небесному за…нцу, какой там заседает и властвует над судьбами и прегрешениями этой конторы, за то, что я или хоть кто-то случайно забрел сюда в десять вечера, ведь здесь, где накачивается половина хозяев воздушного праздника и где уже накачался весь карнавал, довольно-таки смешное место, чтобы искать так называемые новости. А ему уже три часа как положено быть в постели, потому что завтра опять лететь, только он не может завтра лететь, потому что сейчас ему некуда лечь, а некуда потому, что у него нет постели, в которую лечь, потому что у них нет денег снять угол, где есть пол, потому что он всего-навсего выиграл сегодня тридцать процентов от трехсот двадцати пяти долларов, а это для хозяев воздушного праздника все равно что зонтик одолжить, не больше, а парашютист помочь ничем не может, потому что Джиггс забрал его двадцать долларов и…

— Что? К чему это все? Пьяный вы, что ли?

— Нет. Слушайте. Просто минуту помолчите и послушайте. Когда я увидел ее в аэропорту сегодня, они были на ночь устроены, я вам пытался это втолковать, но вы сказали, это не новости; в общем, сказали, спит человек или нет и если не спит, то почему, это не новости, а новости только то, что он делает, когда не спит, если, конечно, люди, которые поставлены выбирать и решать, скажут, что это новости. Да, я пытался втолковать, но я всего-навсего жалкая дрянь, которая лезет куда не надо со своей вшивой помощью; я, считается, не могу распознать новости, когда их вижу, иначе мне платили бы не тридцать пять в неделю, а больше… На чем бишь я остановился? А, да. Была комната переночевать, потому что они здесь со среды и какое-то место надо им было иметь, где дверь запирается и где хоть что-то из одежды можно снять, по крайней мере тренчкот подстелить и самим улечься, потому что где-то же они брились: у Джиггса такой порез на щеке, какого тебе не сделают даже в парикмахерском училище. Так что они были устроены, только я не спросил где, в какой гостинице, потому что знал, что у нее нет названия, только вывеска на столбе под балконом, которую старик сделал однажды в субботу, когда радикулит чуток отпустил и он намылился в центр прошвырнуться, но она не пускала его, пока он не сделает вывеску и не прибьет; поэтому какой толк мне был спрашивать: «Где вы остановились? На какой улице?» — ведь я репортер, а не воздушный гонщик, ха-ха-ха, и, следовательно, название все равно ничего бы мне не сказало. Значит, были устроены, и сегодня он выиграл эти деньги, а я стоял там, держал мальца на плечах, а она сказала: «Есть», одно это слово: «Есть». А потом я понял, что она не шевелилась все эти шесть с половиной минут или, может быть, шесть целых и четыре тысячи девятьсот пятьдесят две десятитысячных или сколько там вышло; больше ничего не сказала, только это «Есть», и все вроде как было в порядке, даже когда он подрулил с летного поля и мы не могли найти Джиггса, чтобы тот помог завести машину в ангар; он сказал только: «За юбкой, наверно, дернул за какой-нибудь», и мы закатили машину, и он пошел в контору получать свои сто семь пятьдесят, а потом мы ждали парашютиста, когда он приземлится, и первым, что он спросил, вытирая глаза от муки, было: «Где Джиггс?» Она ему: «А что?» А он отвечает: «Он за деньгами моими пошел, вот что». И тут она: «О Господи…»

— Послушайте! Послушайте меня! — закричал редактор. — Послушайте!

— Механик он, механик. В бриджах, которым на «молнии» следовало быть и сниматься, как кожура с двух бананов, иначе непонятно, как он их стаскивает на ночь, в теннисных туфлях и в отрезанных сапожных голенищах, которые держатся на приклепанных штрипках. Пока парашютист, так сказать, возвращался с работы, он забрал причитавшиеся ему двадцать долларов, потому что парашютист получает двадцать пять за несколько секунд полета минус те пять, что он отдает пилоту транспортного самолета за доставку к месту службы, да еще мука восемь центов фунт, но сегодня за муку уже было заплачено, так что чистыми вышла двадцатка. Джиггс ее забрал и ходу, потому что они сколько-то ему были должны и он решил, что раз Шуман выиграл гонку, он выиграл и живые деньги, как в программке сказано, и не только сможет заплатить за предыдущую ночевку в бардаке, где они…

— Вы слушать меня будете? Будете? А?

— Конечно, конечно. Я слушаю. Так что я выхожу на Гранльё-стрит, думая о том, что вы велели мне идти домой и пи… идти домой, и размышляя, каким, к чертовой матери, способом вы хотели перекинуть меня через Гранльё-стрит до полуночи, и тут вдруг слышу переполох и матюги, оказывается — Джиггсу кто-то наступил на ногу и оцарапал новенький сапог, только до меня не сразу дошло, что к чему. Он только сказал мне, что видел, как она и Шуман входят в отель «Тербон», потому что он сам только это и знал; думается, он не стал в аэропорту задерживаться, а как получил деньги парашютиста, так сразу с ними в город покупать сапоги, а потом, гуляя в них, дошел до того места, до отеля, куда они только-только добрались из аэропорта и где Шуман попытался получить свои сто семь пятьдесят, но получил шиш с маслом. А я все равно не мог перейти Гранльё-стрит, поэтому мы пошли с ним к отелю «Тербон», хотя это последнее место в городе, где репортеру может найтись дело после половины одиннадцатого вечера, потому что там весь воздушный праздник в это время наклюкивается, а половина Марди-Гра наклюкалась уже, — но не важно; это я повторяюсь. Приходим мы, но Джиггс внутрь не хочет, а я все еще не понимаю, что к чему, хотя сапоги-то приметил. Вхожу поэтому один и вижу ее — стоит около мексиканского ночного горшка в вестибюле, где полным-полно поддатых личностей с ленточками на лацканах сильно небритых пиджаков, и все они поздравляют друг друга с тем, что, надо же, аэропорт обошелся в миллион долларов, и с тем, что, может, дня через три они придумают, как потратить второй миллион, чтобы первому не было скучно. И тут он подходит, Шуман, и она делается неподвижней того горшка и глядит на него, а он говорит — нет, не хотят платить до субботы, а она ему: «Ты старался? Старался?» В смысле, получить хоть часть из ста семи долларов, чтобы они смогли лечь спать, а ребенок — тот уже спал на диване у бордельной мадам, а парашютист остался с ним на случай, если он проснется. И вот они с Амбуаз-стрит отправились пешком в этот отель, идти-то всего ничего, и то и другое в черте города, чтобы взять хоть что-то из денег, которые он вообразил, будто выиграл, а я переспросил: «Амбуаз-стрит?» — потому что днем она сказала только, что у них комната во французском квартале, а теперь она сказала: «Амбуаз-стрит», глядя на меня и даже не сморгнув, а, если вам невдомек, какого сорта заведения на Амбуаз-стрит, спросите вашего сынка или еще кого-нибудь; вам предоставляют кровать и два полотенца, а чем покрыться или кого покрыть — ваше личное дело. Так что они отправились на Амбуаз-стрит и сняли там комнату; они всегда так делают, потому что на таких вот Амбуаз-стрит можно, ночь переночевав, расплатиться назавтра и шлюха всегда найдет, куда приткнуть мальца в долг. Только вот они еще не рассчитались за прошлую ночь и поэтому с утра освободили комнату, чтобы не рисковать, а в городе ведь воздушный праздник, не говоря уже о Марди-Гра, желающих много. И вот они оставили ребенка спать на диване у мадам и пошли в отель, и Шуман сказал, деньги будут только в субботу, а я говорю: «Ничего страшного, со мной Джиггс, он у входа ждет», но они на меня даже не посмотрели. Потому что до меня еще не дошло, что Джиггс потратил деньги, вот какая штука; потом мы выходим брать такси, а Джиггс все стоит, подпирает стену, Шуман смотрит на него и говорит: «Ты тоже садись. Съесть я их все равно не съем, хоть и остался без обеда», и Джиггс идет к машине, но как-то странно, бочком, потом нырь в нее, точно в курятник, и примащивается на маленьком сиденьице, поджав под себя ноги, но я даже тогда еще не раскумекал, что к чему, даже когда Шуман ему сказал: «Ты там люк какой-нибудь присмотри и стой в нем, пока Джек не сядет в машину». Расселись мы, и Шуман говорит: «Мы и пешком могли бы», а я ему: «Как? На ту сторону Гранльё-стрит — это до самой Лэньер-авеню», и это были первые доллар восемьдесят, а, как мы приехали, расчистить себе выход из машины стоило труда; да, у них была там запарка; мы вошли и увидели мальца, он уже проснулся и ел сандвич, за которым мадам посылала девку, и там же сидели мадам, маленькая молоденькая шлюшка и шлюшкин толстяк в одной рубахе и штанах со спущенными подтяжками, сидели и играли с мальчиком, толстяк порывался купить ему пива, а пацаненок знай себе рассиживал и разглагольствовал про то, как его папаша лучше всех в Америке взял пилон, а Джиггс — тот застрял в коридоре и все не входил, потом стал дергать меня за рукав, пока наконец я не расслышал, что он мне шепчет: «Слушай, друг. Найди мой мешок, развяжи — там теннисные туфли и сверток бумажный, в нем, если пощупать, лежит вроде как… ну… штука такая сапоги снимать, передай мне — слышишь?», а я ему: «Что? Что там лежит?» — и тут парашютист, который был в комнате, спрашивает: «Кто там еще стоит? Джиггс?» — и никто не отвечает, и парашютист говорит: «Иди сюда», и Джиггс подвинулся чуть поближе, так что парашютист только лицо его и мог видеть, а парашютист опять: «Иди сюда», и Джиггс подвигается еще чуть-чуть, а парашютист: «Ну иди же сюда», и Джиггс наконец появляется на свету, подбородок уперт между карманами рубашки, голова повернута на сторону, а парашютист медленно так оглядывает его с ног до головы и обратно, потом говорит: «Ну сукин сын», а мадам: «Совершенно с вами согласна. На такой покупке сорок центов не захотели скостить, евреи поганые», а парашютист ей: «Сорок центов?» Да, так оно и было. Сапоги были двадцать два пятьдесят. Джиггс уплатил за них вперед два десять и должен был отдать пять долларов летчику парашютиста, так что у него осталось ровно двадцать долларов даже при том, что он на автобусе проехал бесплатно, и поэтому ему пришлось занять сорок центов у мадам; из аэропорта он, значит, выехал в пять тридцать и должен был успеть до шести, когда магазин закрывался; они уже дверь собирались захлопнуть, но он добежал и в последний момент туфлю свою теннисную поставил в проем. Мы расплатились с мадам, и это оказалось еще пять сорок, за комнату она взяла с них только трешку за прошлую ночь, потому что они перебрались в ее комнату и освободили ту, так что она смогла использовать ее для дела в самое горячее время перед полуночью, поэтому за ночлег она взяла только три доллара, а остальные два была плата за автобус. И теперь, значит, мы еще мальца посадили и парашютиста, но шофер был не против, потому что в аэропорт ехать долго и выгодно. В программке было сказано, что там имеется сто мест для иногородних летчиков, а в вестибюле отеля «Тербон» если даже двоих-троих из них не хватало, то потому только, что они заблудились и еще не дошли, и к тому же вы пообещали меня уволить, если меня завтра с утра пораньше там не будет… точней, сегодня уже… Было одиннадцать часов — считай, почти уже завтра, и к тому же для газеты экономия, за мой обратный путь на такси не платить. Вот, значит, как я рассудил, потому что, как и они, плохо понимал про воздушные праздники, и мы багаж весь вытащили, оба их чемодана и Джиггсов мешок, и вышли там, это встало еще в два доллара тридцать пять, а ребенок опять спал, так что один из долларов, может, был пульмановской надбавкой. Там толпища еще не рассосалась, все стояли и глазели в небо, туда, где пролетел этот Горем, и на жженую ямину на поле, где он врезался, и мы не могли там оставаться, потому что у них только для сотни иногородних летчиков были места и полковнику Фейнману они все понадобились для приема. Вот оно как — для приема. Аэропорт отгрохал и теперь баб приемистых туда навез, выпивку поставил, двери все на замок, окошки информационные и билетные кассы позакрывал, и если они не пихают себе деньги под чулки, то это уже называется — прием. Выходит, переночевать там негде, так что мы обратно в город, и это еще два шестьдесят пять, потому что ту машину мы отпустили, а новую вызывать пришлось по телефону, телефон — десять центов, а двадцать из-за того сверх набежало, что мы не на Амбуаз-стрит, мы сюда, в отель, потому что они еще здесь и он может по новой к ним обратиться за своими деньгами, по-прежнему думая, что воздушные гонки — это такой спорт, такое занятие, каким руководят люди, способные на секунду остановиться, пусть даже в первом часу ночи, высчитать, сколько это будет — тридцать процентов от трехсот двадцати пяти, — и дать их ему по той единственной причине, что обещали дать, если он совершит то-то и то-то. Так что теперь шанс для истолкователя мировых дел и ваятеля народных помыслов что-то…

— Опустите, пожалуйста, пять центов за три минуты, — сказал нежный автоматический голос. В безвоздушной каморке репортер, стискивая липкую припотевшую трубку, шарил в поисках пятака, затем вновь скромный щелк и дзинь был поглощен мертвым кабельным гудом.

— Алло! Алло! — проревел он. — Вы меня отключили; верните мне мои… — Но вот на редакторском столе опять зазвенело; затем промежуток осатанело-апоплексического ожидания; затем из глухого кабельного гуда донесся полнозвучный щелк, предваряя лавинное, прорывающее дамбы.

— Уволен! Уволен! Уволен! Уволен! — завопил редактор. Он сидел, сорокапятиградусно нависая над столом, зеленовато подсвеченный теперь уже ниже надглазного козырька, и прижимал к себе аппарат и трубку, словно он их поймал, словно он — сшибленный наземь крайний защитник, остановивший мяч у самой зачетной черты; тогда как предыдущие пять минут, аккуратно положив трубку на рычаги и ожидая повторного звонка, он просидел в кресле неподвижно и совершенно прямо, белея костяшками стиснувших подлокотники пальцев и поблескивая зубами из полуоткрытого рта в оцепенелой ярости ожидания. — Вы меня слышите?! — прокричал он.

— Да, — сказал репортер. — Слушайте. С этим сукиным сыном Фейнманом я бы связываться не стал; нужный человек здесь, в вестибюле, позвать его, и все. Или слушайте. Даже этого не надо. Им до завтра хватит нескольких долларов на еду и ночлег; позвоните завтра в редакцию и скажите, чтобы позволили мне расплатиться за счет газеты; я тогда просто добавлю к одиннадцати восьмидесяти, которые я уже…

— ВЫ намерены меня слушать? — спросил редактор. — Вы. Намерены?

— …потратил на поездку туда и… Что? Конечно. Конечно, шеф. Валяйте.

Редактор снова собрался с силами; он, казалось, вытянулся в длину и нависал теперь над столом еще дальше и площе подобно тому, как защитник, уже спасший команду от гола, сбитый на землю и придавленный, пытается выгадать еще дюйм-другой; теперь он даже перестал дрожать.

— Нет, — сказал он; медленно и отчетливо сказал: — Нет. Понимаете меня? НЕТ.

Теперь и он слышал только мертвый кабельный гуд, как будто другой конец провода лежал за пределами атмосферы, в холодном космосе; словно ему внятен был теперь глас из недр бесконечности, глас пустоты самой, наполненной холодным беспрестанным бормотанием негаснущих, обессиленных зонами звезд. Чья-то рука внесла в настольный круг света первый оттиск для завтрашнего номера — аккуратный непросохший ряд прямоугольников, лишенных, по обыкновению этой газеты, общей крупно набранной шапки и вследствие этого не несущих в себе, поскольку нового в них ничего не содержалось от века, ничего пугающе-сенсационного, — поперечный разрез пространства-времени, след светового луча, пойманного линзой лампы-вспышки на долю секунды меж бесконечностью и яростной тривиальностью праха:

ФЕРМЕРЫ ОТВЕРГАЮТ БАНКИРЫ ОТКАЗЫВАЮТ БАСТУЮЩИЕ ТРЕБУЮТ ПРЕЗИДЕНТСКАЯ ЯХТА ПОСЕВНЫЕ ПЛОЩАДИ СНИЖАЮТСЯ ПЯТЕРО БЛИЗНЕЦОВ ПРИБАВЛЯЮТ В ВЕСЕ БЫВШИЙ СЕНАТОР РЕНО ПРАЗДНУЕТ ДЕСЯТУЮ ГОДОВЩИНУ СВОЕГО РЕСТОРАННОГО БИЗНЕСА

Но вот кабельный гуд ожил.

— То есть вы не намерены… — сказал репортер. — Не хотите…

— Нет. Не хочу. И не буду даже пытаться объяснить вам, почему я не желаю или почему не могу. Теперь слушайте. Слушайте внимательно. Вы уволены. Вам понятно? Вы больше не работаете в этой газете. И вы не будете работать ни в одном из известных этой газете мест. Если я завтра узнаю, что вы в такое место устроились, я с Божьей помощью собственноручно выдеру из газеты их рекламу. У вас есть дома телефон?

— Нет. Но на углу есть будка; я…

— Тогда идите домой. И если вы в течение ночи еще хоть раз позвоните в этот отдел или в это здание, я позабочусь о том, чтобы вас привлекли за бродяжничество. Идите домой.

— Хорошо, шеф. Раз вы такого мнения об этом — ладно. Мы пойдем домой, завтра у нас гонка… Шеф! Шеф!

— Да?

— А мои одиннадцать восемьдесят? Я ведь еще работал у вас, когда их по…

НОЧЬ ВО ФРАНЦУЗСКОМ КВАРТАЛЕ

Теперь им можно было пересечь Гранльё-стрит. Транспорт по ней уже ходил; на перекрестке по сигнальному светозвонку трамваи и автомобили с лязгом и фырком устремлялись вперед, таращась фарами и взметая вялым дрейфокружением останки свирепо колесованного серпантина и затоптанного конфетти в руслах притротуарных желобов — этот ожидающий одетых в белое рассветных уборщиков мишурный навоз с проплывших, как вереница нильских ладей Мома[15], потешных гремучих катафалков. По команде светозвонка, клейменные им, нагруженные двумя чемоданами из искусственной кожи и парусиновым мешком из-под муки, они могли теперь идти через улицу, но репортер, на которого смотрели остальные четверо, стоял, по-прежнему держа сонно привалившегося к его плечу мальчика, на самой кромке притротуарного желоба в колеблющейся предполетной неподвижности, как воронье пугало, долгим воздействием ветров расшатанное настолько, что оно вовсе уже лишилось придававшей ему прямоту и устойчивость связи с землей и готово было при первом же случайном легком дуновении взмыть и развеяться без следа. Вдруг он пустился в некий размашистый галоп, мигом набрав перед остальными, не успели они двинуться с места, фору футов в пятнадцать — двадцать, двигаясь поперек слепящего противостояния автомобильных фар словно бы без всякого соприкосновения с землей, подобно одному из тех сказочных существ летучемышиной породы, чьих гнезд или жилищ никто никогда не видывал, которых можно лишь мгновенно засечь световым лучом посреди пикирующего броска из ниоткуда в никуда.

— Джека, кто-нибудь, у него возьмите, — сказала женщина. — Я бо…

— Ничего, ничего, — сказал парашютист, который нес один из чемоданов, другой рукой придерживая ее под локоть. — На него не скорей кто-нибудь наедет, чем на стеклянный столб. Или чем на бумажный пакет с пустыми пивными бутылками.

— Он, правда, может повалиться и ребенка собой надвое разрезать, — сказал Джиггс. Потом добавил (что хорошо, то хорошо, ему и на третий раз нравилось не меньше): — Или, как перейдет на ту сторону, смекнет, что кладбище, наверно, тоже открыли, а Джеку это зачем?

Передав свой мешок Шуману, он упруго и словно с подскоком, поблескивая сапогами в напряженной неподвижности параллельно выстроившихся фар, зачастил короткими ногами, опередил женщину с парашютистом и, догнав репортера, потянулся к мальчику снизу вверх.

— Дай-ка, — сказал он.

Репортер, не замедляя шага, уставился на него чудным тускло-остекленелым взглядом мало спавшего человека.

— Я держу, — сказал он. — Он не тяжелый.

— Это да, — сказал Джиггс, стаскивая, как рулон парусины с полки, спящего мальчика с плеча репортера в тот момент, когда они одновременно ступили на противоположный тротуар. — Но тебе, чтобы до дому дойти и не заблудиться, лучше башку ничем другим не занимать.

— Точно! — крикнул ему репортер.

Они приостановились, оборачиваясь, поджидая отставших; репортер все так же чудно, все так же ошеломленно пялился на Джиггса, который держал мальчика, прилагая не больше видимых усилий, чем когда нес хвост аэроплана, и теперь тоже полуобернувшись, пребывая в равновесии легонько воткнутых в стол коротких портновских ножниц, чуть подавшись вперед, как оброненный охотничий нож. Остальные все еще переходили проезжую часть — женщина, которая каким-то образом даже юбку ухитрялась носить под бесполым тренчкотом так, как носил бы ее любой из троих мужчин; высокий парашютист с подернутым теперь угрюмой задумчивостью красивым лицом; позади них Шуман в опрятном сержевом костюме и новой шляпе, которая даже сейчас казалась в точности такой же, какой ее сработала и снабдила клеймом машина, и нахлобученной не на голову, а на магазинную болванку; причем все трое видом своим выражали то самое, что, в случае Джиггса будучи лишь рассеянной и беззаботной несостоятельностью, в них приняло форму непоправимой бездомности троих иммигрантов, спускающихся по сходням с океанского судна в толпе пассажиров четвертого класса. Когда женщина и парашютист ступили на тротуар, светозвонок вновь просигналил и, не успев отзвучать, был поглощен вздымающимся механическим гулом трогающегося транспорта; Шуман вспрыгнул на тротуар с неожиданным и невероятным легкожестким негнущимся проворством, ни на йоту не изменив ни выражение лица, ни угол шляпы. И вновь, теперь позади них, из желобов одновременно с вяло тревожащими, подсасывающими порывами поднятого машинами ветра взметнулось дрейфокружение казненного серпантина и замученного конфетти. Репортер теперь уже на всех, собравшихся вместе, пялился ошеломленным своим, напряженным, требовательным взглядом.

— Ну сволочи! — крикнул он. — Ну сукины дети!

— Это точно, — сказал Джиггс. — Куда теперь?

Еще секунду репортер продолжал на них пялиться. Потом повернулся и направился, словно был приведен в движение не каким-либо произнесенным словом, а чистым тяготением их терпеливо-бездомной пассивности, в темное жерло улицы, чей тротуар был настолько узок, что им пришлось следовать за репортером гуськом под навесом балконов с невысокими железными решетками. Пустая и лишенная всякого освещения, если не считать отсветов с оставшейся позади Гранльё-стрит, улица пахла илистой слякотью и чем-то другим еще, насыщенно-безымянным, чем-то средним между кофейной гущей и бананами. Оглянувшись, Джиггс попытался разобрать название, истертой буквенной мозаикой впечатанное в тротуарную кромку, и не сразу понял, что беда не только в том, что он ни разу в жизни этого слова, этого имени не видал и не слыхал, но и в том, что он смотрел на него не с той стороны. «Да-а, — подумал он, — назвать это улицей, да еще дать ей имя — на это только француз галантный и мог сподобиться». За ним, несшим на плече сонного мальчика, следовали цепочкой трое других, и все четверо бесшумно поспешали за торопящимся репортером, словно Гранльё-стрит с ее светодвижением была Летой, через которую они только что переправились, а они — четверкой теней, уже выхваченных из мира, где живут живые, и в тихой сумеречной бестревожности ведомых в окончательное забвение провожатым, который, казалось, не только обитает здесь достаточно долго, чтобы стать полноправным гражданином, тенью среди теней, но и, судя по всем внешним признакам, здесь рожден. Репортер по-прежнему разглагольствовал, но они, казалось, не слышали его, как будто не успели еще отлепить от ушей человеческую речь и слова провожатого до них не долетали. Вот он опять остановился, опять повернул к ним ярое, требовательное лицо. Еще один перекресток — два узких беспотолочных туннеля, похожих на обвалившиеся штольни и помеченных двумя бледными стрелками одностороннего движения, которые, казалось, притянули к себе и удерживали в слабонасыщенно-взвешенном состоянии весь свет, какой там был. Потом Джиггс увидел на левой стороне улицы нечто наделенное светом и жизнью — вереницу машин, стоящих вдоль тротуара под электрической вывеской, названием, заставлявшим темную железную решетку вековечных балконов контрастно вырисовываться узкой невесомой кружевной лентой. На сей раз Джиггс сошел с тротуара и разобрал-таки название улицы. «Марсель-стрит, — прочел он. — Ага, точно, — подумал он. — Мамзель-стрит. Должно быть, наше вчерашнее жилье маленько заплутало по дороге домой». Поэтому поначалу он не слушал репортера, который теперь держал их в неподвижности живой картины, похожей (только шляпа Шумана мешала) на изображения городских анархистов в комиксах; подняв наконец глаза, Джиггс увидел, как он уже понесся к яркой вывеске. На худой длинный удаляющийся летучемышиный силуэт смотрели сейчас все четверо.

— Я не собираюсь ничего пить, — сказал Шуман. — Только спать.

Парашютист сунул руку к женщине в карман тренчкота и вытащил пачку сигарет, третью из тех, что репортер купил перед первым их выходом из отеля. Он зажег сигарету и с видом завзятого кутилы пустил дым из ноздрей.

— Ты и ему это говорил, — сказал он.

— Насчет выпивки, что ли? — спросил Джиггс. — Господи, так он об этом разорялся все время?

Они смотрели на репортера, на его долговязый разболтанный бег в хлопающем пиджаке к веренице стоящих машин. Увидели газетчика, появившегося невесть откуда и уже протягивающего свой товар репортеру, который, беря и платя, почти не замедлил движения.

— Вторую уже за ночь покупает с тех пор, как мы его встретили, — сказал Шуман. — Я думал, он в какой-то из них работает.

Парашютист затянулся еще раз и вновь пустил две разгульные струи дыма.

— Может, его с души воротит читать свою собственную писанину, — сказал он. Женщина резко двинулась с места; подойдя к Джиггсу, она потянулась к мальчику.

— Дай возьму его пока, — сказала она. — Ты и этот, как его, весь вечер с ним ходите.

Но не успел Джиггс отдать ей ребенка, подошедший парашютист тоже протянул к спящему руки. Женщина посмотрела на него.

— Не лезь, Джек, — сказала она.

— Сама не лезь, — сказал парашютист. Он взял мальчика у них обоих, не мягко и не грубо. — Подержу, ничего страшного. Кормлю-пою, так и поносить тоже могу.

Он и женщина посмотрели друг на друга мимо спящего мальчика.

— Лаверна, — сказал Шуман, — дай-ка мне сигарету одну.

Женщина и парашютист всё смотрели друг на друга.

— Чего ты хочешь, не пойму? — спросила она. — Всю ночь шататься по улицам? Или посадить Роджера на вокзале, а завтра давай, выигрывай гонку? Хочешь, чтобы Джек…

— Разве я что сказал? — спросил парашютист. — Просто мне морда его не нравится. Но это ладно, Бог с ним. Мое личное дело. Но сказал я что-нибудь разве? А?

— Лаверна, — повторил Шуман, — дай мне сигарету.

Но единственным, кто пошевелился, был Джиггс; он подошел к парашютисту и взял у него ребенка.

— Дай ты мне его, господи, — сказал он. — Так до сих пор и не научился носить.

Откуда-то из мертвой тьмы узких улиц внезапным взрывом донесся шум кутежа — резкий, набухший, приглушенный стенами, словно бы идущий из низкого дверного проема или из пещеры — из какого-то безвоздушного, наполненного одним дымом помещения. Потом они увидели репортера. Он вырисовался под электрической вывеской, возникнув из совершенно пустой каверны с кафельным полом и кафельными стенами, похожей на недоделанную душевую при спортивном зале и обрамленной двумя рядами укромных занавешенных кабинок. Из одной несколько раньше вышел официант с лицом фавна и несколькими пнями гниющих зубов во рту — вышел и узнал его.

— Слушай, — сказал ему репортер. — Мне нужен галлон абсента — сам знаешь какого. Это для знакомых моих, но я тоже буду пить, и они не из туристиков, что приезжают на Марди-Гра. Так Питу и скажи. Понял меня?

— А как же, — сказал официант.

Он повернулся и, двинувшись в глубь помещения, прошел на кухню, где на него поднял глаза-топазы, услышав от него фамилию репортера, мужчина в шелковой рубашке с копной курчавых черных волос, сидевший за оцинкованным железным столом и евший из громадного блюда.

— Говорит, ему настоящего, — сказал официант по-итальянски. — С ним друзья. Я думаю, я джину ему дам.

— Абсент? — спросил другой, тоже по-итальянски. — Ну, так сделай ему абсент. Почему нет?

— Он настоящего просил.

— Само собой. Дай ему. Позови мамашу.

Он вновь принялся за еду. Официант вышел в другую дверь и чуть погодя вернулся с галлоновой стеклянной бутылью чего-то бесцветного, сопровождаемый благопристойной увядшей старой дамой в безукоризненно чистом переднике. Официант поставил бутыль на край раковины, и старая дама вынула из кармана передника маленький флакон.

— Проверь — парегорик[16] это? — сказал сидевший за столом, не поднимая от еды глаз и не переставая жевать. Официант наклонился и посмотрел на флакон, из которого дама уже цедила жидкость в бутыль. Она налила примерно унцию; официант покачал бутыль и посмотрел на свет.

— Еще чуток, мадонна, — сказал он. — Цвет не совсем еще.

Он понес бутыль из кухни; затем репортер, держа ее в руках, возник под электрической вывеской; стоявшие на углу четверо смотрели, как он приближается разболтанным своим галопом, — казалось, на следующем шагу не упадет даже, а рассыплется совсем.

— Абсент! — вскричал он. — Настоящий нью-валуазийский абсент! Я же говорил — я с ними знаком. Абсент! Мы отправимся домой, я угощу вас настоящим нью-валуазийским, и к чертям собачьим всю ихнюю свору! — Он смотрел на них, сияя, жестикулируя теперь уже бутылью. — Ну гады! — воскликнул он. — Ну сукины дети!

— Осторожней! — крикнул ему Джиггс. — Чуть о столб не раскокал! — Он сунул мальчика Шуману. — На, понеси, — сказал он и, ринувшись вперед, протянул руку к бутыли. — Дай-ка я.

— Всё. Домой! — вскричал репортер. Держа бутыль с Джиггсом в две руки, он пялился на всех ярым, просветленным взглядом. — Хагуд не знал, что ему придется меня уволить, чтобы отправить домой. И вот что — слушайте! Я больше у него не работаю, поэтому он никогда не узнает, пошел я домой или нет!

Сам же редактор после того, как за ним лязгнула дверь лифта, нагнулся и взял часы, лежавшие циферблатом вниз на стопке газет, на этом таинственно-шифрованном и сухо-ритмично-отрывистом поперечном разрезе мига, кристаллизовавшегося и уже два часа как мертвого, хотя смерть коснулась лишь временной стороны этого мига, тогда как сама его субстанция мало того что не умерла, не приобрела завершенности, но еще и была исполнена, заключая в себе всю неразрешимую загадку глупостей и заблуждений людских, трагически-тщетного бессмертия:

ФЕРМЕРЫ БАНКИРЫ БАСТУЮЩИЕ

ПОСЕВНЫЕ ПЛОЩАДИ ПОГОДА НАСЕЛЕНИЕ

Теперь уже лифтер спросил время.

— Полтретьего, — сказал редактор. Кладя часы обратно, он без какой-либо зримой задержки или расчета поместил их точнехонько в середину строки заголовков, так что теперь таинственно-шифрованная полоса оказалась ровно пополам разделена дешевым металлическим диском, являвшим собой слепую изнанку самой великой и самой неотвратимой загадки из всех. Кабина остановилась, выдвижная дверь отъехала. — Спокойной ночи, — сказал редактор.

— Спокойной ночи, мистер Хагуд, — сказал лифтер. Дверь за вышедшим лязгнула еще раз. В стеклянных уличных дверях, где пять часов назад увидел себя репортер, теперь отразился редактор — невысокий сидячего склада мужчина в поношенных брюках гольф из дешевой ткани под твид, в туфлях для гольфа на резиновом ходу, но при этом в шелковом шарфе и в недвусмысленно говорившем о деньгах пиджаке из шотландской шерсти, из одного кармана которого выглядывали воротничок и галстук, снятые, вероятно, в некотором часу пополудни уже на второй или третьей метке для мяча; а поверх всего этого — лысая, как шар, голова, роговые очки, лицо умного аскетизма, обманутого в чаяниях и надеждах, лицо старшекурсника Йельского или, возможно, Корнеллского университета, застигнутого врасплох, возмущенного и ошеломленного внезапным и зловредным постарением; и человек этот ровным шагом шел теперь навстречу ему, пересекающему вестибюль, так что кто-то — он или отражение — должен был уступить дорогу, и в конце концов оно, как и перед репортером, метнулось в сторону и исчезло, а он спустился по двум пологим ступеням в холодок медлительного зимнего предрассвета. У тротуара стоял его «родстер», рядом ждал дежурный шофер-механик из работающего круглые сутки гаража, а из открытого кузова, слегка клонясь, аккуратно поблескивая и откликаясь на блеск хромированных частей, разбросанных по матово-серебристой поверхности машины, торчали клюшки для гольфа, отдаленно напоминающие акушерский инструментарий. Шофер открыл перед Хагудом дверцу, но редактор жестом пригласил его в машину.

— Мне надо во французский квартал, — сказал он. — Довезите меня до вашего угла.

Шофер скользнул, худощавый и быстрый, мимо мешка с клюшками и рукоятки скоростей к рулевому колесу. Хагуд негибко, по-стариковски опустился на низенькое сиденье, и тут мешок с клюшками без всякого предупреждения, без всякого предостерегающего окрика стукнул его по голове и плечу с затаившимся и, казалось, рассчитанным зловредством, издав краткий сухой челюстной перестук, как будто некий взятый в людское жилье, но недоприрученный хищник — скажем, домашняя акула — скрежетнул зубами полушутливо-полусмертельно. Хагуд отпихнул мешок обратно и секунду спустя едва успел поймать его, чуть не получив повторный удар.

— Почему его назад было не положить, на откидное? — спросил он.

— Сейчас положу, — сказал шофер, открывая дверь.

— Теперь уже не важно, — сказал Хагуд. — Поехали. Мне, чтобы попасть домой, еще через весь город шпарить.

— Да, когда кончится этот Модди-Гроу, нам всем полегчает, — сказал шофер.

Автомобиль тронулся; он мягко взял с места и, подвижно зависнув, поплыл по переулку с опадающим механическим подвывом; затем, выехав на авеню, рванул, набирая скорость, — машина дорогостоящая, сложная, тонко устроенная и до мозга костей бесполезная, сработанная для удовлетворения некой неясной психической потребности нашего вида, если не расы, из девственных ресурсов континента, чтобы новоявленное безногое племя обрело в ней индивидуальные мышцы, скелет и органы, — рванул, выехав на пустую авеню, обрамленную пурпурно-золотыми бумажными гирляндами, которые шли от столба к столбу, прикрепленные к ним шифрованными значками — символами смеха и веселья, теперь исчезнувших, сгинувших. Автомобиль мчался по темной безлюдной улице, концентрируя перемещение свое и выражаемую им денежную сумму в одном-единственном вкрадчиво освещенном маленьком круге, где, подбираясь к некоему еще не явленному крещендо окончательного триумфа, чьими единственными очевидцами суждено было стать бродягам, неуклонно росли ничего не значащие числа. Шофер сбавил скорость и затормозил так же мягко и мастерски, как тронулся с места; он выскользнул из машины еще до полной остановки.

— Ну вот, мистер Хагуд, — сказал он. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался Хагуд. Когда он пересаживался на водительское место, мешок с клюшками безмолвно изготовился ударить. На сей раз Хагуд с силой отшвырнул его подальше, в другой угол. Машина вновь поехала, но теперь это была другая машина. Она тронулась с яростным, принужденным, едва посильным креном, словно в момент остановки, помимо второго мужчины, более молодого, ее покинула какая-то важная часть механизма; затем покатила дальше и свернула на Гранльё-стрит, минуя бездействующий теперь светозвонок. На каждом из светофоров тускло и ровно маячил желтым средний глаз, и на четырех углах перекрестка теперь молочно били струи из пожарных гидрантов, подле которых высились, по одному у каждого, четверо неподвижных одинаковых мужчин в белом, похожих на пародийных врачей-интернов в комедиях, в то время как заплетенные косами потоки уносили по желобам мусорные конфетти-серпантинные останки скончавшегося вечера. Машина проплыла перекресток и углубилась в квартал узких каньонов, обвалившихся штолен, увешанных железным кружевом, теперь она пошла быстрее, теперь внизу был булыжник, вверху — низкое пасмурное небо, по сторонам — стены из густого, хриплого, невыносимого рева, как будто все былое эхо висело в этих узких улицах невидимым туманом и оглушительно, чудовищно пробуждалось даже этими пневматическими шинами и обтекаемым корпусом. Хагуд сбавил ход и остановился у жерла переулка, в котором сразу, едва выйдя из машины, увидел на плитах мостовой тень кружевного балкона в пятне падающего из окна второго этажа света, а затем в прямоугольнике окна тень руки, державшей, как ему было видно даже оттуда, тень стакана, — видно с первого же момента, когда он, хлопнув дверцей машины и наступив на впечатанное в тротуар выщербленное мозаичное слово «Утонувших», пошел по переулку, возмущенный, но не удивленный. Дойдя до окна, он увидел и саму руку, хотя задолго до этого ему уже стал слышен голос репортера. Теперь же ему только этот голос и был слышен, заглушая даже его собственный, когда он, стоя под балконом, кричал, потом вопил, пока вдруг, ни с того ни с сего, на балкон не выскочил и не перегнулся через перила щегольски обутый коротышка с простецким лицом и тонзурой как у священника, что отметил про себя таращившийся снизу Хагуд, думая с бессильным бешенством: «Да, он же мне говорил, что у них есть лошадка пони. Черт, черт, черт!»

— Ищете кого, дядя? — спросил вышедший на балкон.

— Да! — рявкнул Хагуд и вновь выкрикнул фамилию репортера.

— Как? — переспросил человек с балкона, чашечкой приложив ладонь к склоненному уху.

Хагуд проревел фамилию еще раз.

— Даже и не знаю такого, — проговорил стоявший на балконе; потом сказал: — Погодите. — Возможно, на него подействовало изумленное, возмущенное лицо Хагуда; он повернул голову и прокричал фамилию в комнату. — Есть такой? — спросил он. Голос репортера приумолк на секунду, не больше, потом грянул в прежнем тоне — в точности так, как он звучал в ушах Хагуда от самого устья переулка:

— Кому понадобилось? — Но еще до того, как человек с балкона смог ответить, голос зазвучал вновь: — Скажи, что его здесь нет. Что он переехал. Что женился. Что умер. — Потом голос взревел: — Скажи, что он ушел на работу!

Стоявший на балконе опять посмотрел вниз.

— Вот оно как, мистер, — сказал он. — Вы, наверно, слышали его не хуже, чем я.

— Не имеет значения, — сказал Хагуд. — Вниз спускайтесь.

— Я?

— Да! — крикнул Хагуд. — Вы, вы!

Стоя в переулке, он смотрел, как его собеседник возвращается с балкона в комнату, которой он, Хагуд, ни разу еще не видел. К тому, что репортер, работавший под его прямым началом уже двадцать месяцев, называл теперь своим домом, он никогда до сих пор не был ближе, чем стандартная анкета, которую тот заполнил при поступлении в газету. Выискав себе в этой части французского квартала Нью-Валуа жилье, комнату, которую он стал называть своей богемной берлогой, репортер затем с неуемной и извращенной увлеченностью мальчика, собирающего раскрашенные пасхальные яйца, предмет за предметом выискал и нагромоздил там всякую мебель. Помещение представляло собой длинную узкую полость, крытую так, как кроют амбар или сарай, с потертым, ободранным и местами даже гнилым дощатым полом, с чахоточными стенами, рассеченную на две неравные части — спальню и «студию» — старым театральным занавесом, забитую кое-как починенными и покрытыми крашеной тканью под батик бесполезными столами, на которых стояли сомнительного вида лампы, сделанные из бутылок, и разнообразные окислившиеся металлические предметы, чье исходное назначение вряд ли кому на свете было ведомо, и увешанную по стенам опять же батиком, фабричными «индейскими» одеялами и невнятными итало-религиозными барельефами-примитивами. Иссохшая и хрупкая никчемность всего этого была родственна физическому бытию жильца, как будто он и эти вещи были зачаты в одной утробе и рождены одним пометом, — вещи, напоминавшие пожилых проституток своей отягощенностью тенями множества безымянных хозяев, из-за которой нынешний номинальный владелец был лишь правообладателем, но никак не подлинным собственником, — вещи, наполнявшие комнату, которая, казалось, была эксгумирована из некоего театрального морга и так и снималась месяц за месяцем в неизменном виде.

Однажды — месяца через два после того, как репортер поступил в газету, не предъявив никаких свидетельств о своем прошлом, ни документальных, ни устных, производя впечатление существа, взращенного в лаборатории методом форсированного поддува, не нуждавшегося ни в какой подпитке, ни в каком искусственном вскармливании, да и неспособного, как некое перекати-поле, к получению этой подпитки, существа по-собачьи неуемного и по-детски умеющего оказаться не то чтобы в центре событий, а, скорее, там, где в данный момент сошлось больше всего народу; поступил и начал носиться по французскому кварталу в поисках мебели и убранства для своего жилья — одеял, батика и разнообразных предметов, которые он, купив, приносил в редакцию, где с неисправимым потрясенным изумлением выслушивал терпеливые разъяснения Хагуда, доказывавшего, что он переплатил вдвое или втрое, — так вот, однажды Хагуд поднял глаза и увидел, что в отдел городских новостей входит незнакомая ему женщина. «Она была похожа на локомотив, — с едким возмущением рассказывал он позднее владельцу газеты. — Ну, как бы вам объяснить: предположим, правление настолько измучено и затюкано разной там кинохроникой о новых дизельных поездах и вопросами репортеров о будущем железнодорожного транспорта, что наконец берет старый добрый паровой двигатель — тот, что в каком-то там году, девятьсот втором или девятьсот десятом, побил какой-то там рекорд, — отправляет его в цех и в один прекрасный день торжественно сдергивает с него покрывало в присутствии, конечно, все тех же репортеров и киношников, со всякими там венками из роз, конгрессменами и тридцатью шестью старшеклассницами в купальниках, отобранными на конкурсе красоты, и это, разумеется, новый двигатель только наружно, потому что все рады и горды сознавать, что внутри это все тот же испытанный рекордсмен девятьсот второго или девятьсот десятого года. Те же номера на тендере и на старых отличных, надежных, проверенных временем рабочих частях, только будка машиниста и паровой котел выкрашены в голубой цвет с прозеленью, шатуны и колокол выглядят золотее, чем само золото, и даже дизельный нагнетатель не слишком бросается в глаза, если свет не очень яркий, а номера теперь неоновые — первые в мире неоновые номера».

Он поднял глаза от стола и увидел, как ее вносит на взрывной волне аромата, от которого перехватило дух, как от иприта, в сопровождении репортера, больше обычного похожего на тень от проектора, потухшего не одну неделю назад, — роскошная грудь, похожая на башни укрепленных средневековых городов, чье происхождение уходит в дописьменную древность, городов, которые захватывались и перезахватывались бесчисленными бешеными штурмами, когда подступавшая сила овладевала ими в краткой ярости мига и бесследно исчезала, сходила на нет; широкий томатного цвета рот; глаза приятные, знающие, что почем, и мало сказать, что лишенные иллюзий; волосы, алмазной твердостью и непроницаемо-новеньким блеском напоминающие золоченый сервиз в магазинной витрине; квадратные, белые с золотом, крупные, как у лошади, зубы. Все это предстало перед ним под пышной густой развевающейся сенью розовых перьев, так что ему почудилось, будто он глядит на холст, принадлежащий к тому весеннему равноденствию красок, когда живописцы, случалось, не умели поставить свою подпись, — на холст, задуманный и исполненный в той великолепной невинности здорового сна и своевременной дефекации, что способна была увенчать тяжкую, попахивающую, нецеломудренную землю розовеющим облаком, где витают и резвятся беспечные и несообразные херувимы.

— Я просто решила заглянуть и посмотреть, что у него за работа, — сказала она. — Вы позволите?.. Спасибо. — Прежде чем он успел шевельнуться, она взяла сигарету из лежавшей на столе пачки, однако затем подождала, пока он зажжет и поднесет спичку. — И попросить вас, ну, присматривать за ним. Потому что он у нас глупенький, правда? Я не знаю, честно говоря, какой он газетчик. Может быть, вы и сами еще не знаете. Но он дитя.

Потом она удалилась со всем ароматом, со всеми перьями; комната, наполнившаяся было розоватой дымкой и золотыми зубами, вновь стала тусклой и бедной, и Хагуд подумал: «Дитя-то дитя, но откуда взявшееся?» — потому что репортер говорил ему раньше и теперь заверил его еще раз, что у него нет ни братьев, ни сестер, нет вообще никаких связей и уз, кроме женщины, проследовавшей не только сквозь помещение отдела, но и, казалось, сквозь весь город Нью-Валуа почти без задержки, подобно отшлюзовавшемуся крейсеру с его аурой массивной самодостаточности и низведенных до пустяка расстояний, — да еще кроме невероятной фамилии.

— Как ни странно, она настоящая, — сказал ему репортер. — Не все поначалу верят, но, насколько я знаю, фамилия у меня именно такая.

— Но она сказала, что она… — И Хагуд произнес фамилию, которой назвалась ему женщина.

— Да, — подтвердил репортер. — Но это теперь.

— То есть… — начал Хагуд.

— Да, — сказал репортер. — Она дважды ее меняла на моей памяти. Оба были в своем роде люди достойные.

И тогда Хагуду показалось, что картина более или менее ясна ему: женщина не то чтобы прожорливая или ненасытная — просто всеядная, как паровозная топка, если опять воспользоваться этой метафорой; с жестокой трезвостью он сказал себе: «Да. Явилась посмотреть, что у него за работа. В смысле — посмотреть, действительно ли у него есть работа, и если есть, то надолго ли». Ему показалось, что он понимает теперь, почему каждую субботу, прежде чем покинуть вечером здание, репортер переводит чек, которым ему выдается зарплата, в наличные; он чуть ли не видел внутренним взором, как репортер несется, спеша успеть до закрытия, на почту или на телеграф перевести деньги и получить квитанцию — в первом случае тоненькую голубенькую, во втором двойную желтую. Так что в тот первый вечер посреди рабочей недели, когда репортер робко поднял вопрос, Хагуд создал — можно сказать, извлек из собственного кармана — прецедент, которому он затем следовал почти целый год, кляня на чем свет стоит пышнотелую женщину, только раз им увиденную, пересекшую горизонт его жизни без остановки, но безнадежно расстроившую ее, подобно воздушной волне от забывшегося локомотива, который каким-то образом занесло на отдаленную и замусоренную пригородную улочку. Но он молчал — молчал, пока репортер не пришел и не попросил взаймы сумму, равную его двухнедельной зарплате, даже не объяснив сразу зачем. Лицо Хагуда — вот что заставило репортера сказать: на свадебный подарок.

— На свадебный подарок? — переспросил редактор.

— Да, — сказал репортер. — Я ей многим обязан. Хочу послать ей какую-нибудь вещицу, пусть даже она окажется ненужной.

— Ненужной?! — вскричал Хагуд.

— Да. То, что я в состоянии ей послать, скорее всего, будет ей без надобности. Ей всегда по этой части везло.

— Погодите, — сказал Хагуд. — Дайте-ка я прямо вас спрошу. Вы хотите купить свадебный подарок. Но вы говорили мне, что у вас нет ни братьев, ни се…

— Да нет, — сказал репортер. — Это маме.

— Так, — произнес Хагуд после паузы, которая, однако, скорее всего, не показалась репортеру очень уж долгой; возможно, она не казалась долгой до того, как Хагуд вновь заговорил: — Понимаю. Да. Вас, выходит, есть с чем поздравить?

— Спасибо, — сказал репортер. — Я его не знаю. Но те двое, которых я знал, были вполне ничего.

— Понимаю, — сказал Хагуд. — Да. Хорошо. Замуж, значит. А тех двоих вы знали. Один из них был вашим… Впрочем, не важно. Не говорите мне. Не говорите! — вскричал он. — По крайней мере, это хоть что-то. Что могла, она для вас сделала! — Теперь уже репортер смотрел на Хагуда с вежливым вопрошанием. — Это изменит как-то вашу жизнь теперь? — сказал Хагуд.

— Надеюсь, что нет, — сказал репортер. — Не думаю, что на этот раз у нее получилось хуже, чем обычно. Вы же сами видели — она внешне еще хоть куда, даром что не молоденькая, и в хорошей форме, пусть даже теперь уже не из тех, кто выдерживает танцевальный марафон до шести утра. Так что все, полагаю, у нее в ажуре. Ей всегда по этой части везло.

— Вы надеетесь… — сказал Хагуд. — Вы… погодите. — Он взял сигарету из лежавшей на столе пачки, но зажигать и подносить спичку пришлось в конце концов репортеру. — Дайте-ка я прямо вас спрошу. Вы хотите сказать, что вы не… что деньги, которые вы у меня занимали, которые посылали…

— Что посылал, куда посылал? — спросил репортер после секундной заминки. — А-а, ясно. Нет. Я не посылал ей денег. Это она мне их шлет. И я не думаю, что очередное замужество…

Хагуд даже не откинулся на спинку кресла.

— Вон отсюда! — завопил он. — Вон! Вон!

Репортер еще секунду смотрел на него сверху вниз все с тем же удивленным вопрошанием, затем повернулся и двинулся к выходу. Но не успел он еще перешагнуть окружавшее стол заграждение, как Хагуд уже звал его обратно голосом хриплым и обузданным. Репортер вернулся к столу и увидел, как редактор выхватывает из ящика книжечку с бланками векселей, пишет на верхнем, затем толкает к нему книжечку и ручку.

— Что это, шеф? — спросил репортер.

— Сто восемьдесят долларов, — сказал Хагуд тем же напряженным аккуратным голосом, каким он мог бы говорить с ребенком. — Под шесть процентов годовых, возврат в момент предъявления. Даже не по предъявлении, а в момент — ясно? Подпишите.

— Бог ты мой, — сказал репортер. — Так много уже?

— Подпишите, — сказал Хагуд.

— Конечно, шеф, — сказал репортер. — У меня и в мыслях не было на вас наживаться.

Но то было полтора года назад; теперь Хагуд и Джиггс стояли бок о бок на старых щербатых плитах, которые, как утверждают жители Нью-Валуа, топтал во время оно пират Лафит[17], смотрели вверх на освещенное окно и слушали гремевший оттуда пьяный голос.

— Вот, значит, как его кличут, — сказал Джиггс. — Ну и что?

— Да ничего, — сказал Хагуд. — Это фамилия у него такая. Или имя и фамилия вместе, потому что больше за ним ничего не значится, кроме одного-единственного инициала, насколько мне или кому бы то ни было в городе известно. Но похоже, это его фамилия, подлинная; я никогда не слышал, чтобы человек так звался, и, разумеется, никто, кому хватает умишка вести двойную жизнь, не станет такой фамилией прикрываться. Соображаете? Любой несмышленыш смекнет, что она фальшивая.

— Точно, — сказал Джиггс. — Даже ребенка этим не проведешь.

Они опять воззрились на окно.

— Я видел его мать, — сказал Хагуд. — Знаю я, знаю, что вы сейчас подумали. Я то же самое подумал, когда увидел его в первый раз; и всякий, наверно, если бы пришлось начать про него соображать, как про жука или червяка, где, когда и зачем он явился на свет, подумал бы: «Стоп! Стоп! Стоп, ради Христа!» А теперь примерно с половины первого он, по всему видно, изо всех сил старается нализаться, и, должен сказать, небезуспешно.

— Это да, — сказал Джиггс. — Тут ваша правда. Он Джеку объясняет, как водить самолет, рассказывает, как Мэтт Орд однажды на час взял его вторым в машину. Мол, когда ты взлетаешь там на аэродроме с этих бетонных «F» или садишься, это все равно что выпорхнуть или впорхнуть в… в организм, что ли. В организм или в органазм, да он сам толком не знает, во что; что-то там насчет двух комариков, которые вьются вокруг постели, где лежат муж-слон и жена-слониха, а им, говорят, чтобы закончить, нужны дни, дни, дни, а может, даже недели. Да, они с Джеком вдвоем там, потому что ребенок спит и Лаверна с Роджером улеглись в ту же постель, так что они с Джеком, похоже, пытаются накачаться настолько, чтобы уснуть на полу, потому что, ей-богу, он потратил на эти такси столько, что хватило бы устроить нас всех в гостинице. Но иди да иди к нему домой, куда денешься. Да, он это называет домом своим; а по дороге кидается в какую-то забегаловку, вылетает с галлоном зелья и кричит: «Абсент! Абсент!» — только вот я, хотя никогда не пил никакого абсента, могу сделать ему не хуже, если мне корыто дадут, спирту обычного и чуток настойки опия, камфарной или еще какой. Да чего там, сходите, отведайте сами. Мне, честно говоря, пора уже к ним туда: надо за ним и за Джеком смотреть.

— Смотреть? — переспросил Хагуд.

— Ага. Хотя драки-то не будет; это, я Джеку сказал, все равно что с бабушкой своей сражаться на кулачки. Джек, он все таращился сегодня на них с Лаверной, когда они стояли там у ангара и когда выходили из…

Тут Хагуд не выдержал.

— Что мне, — возопил он в малосильном гневе, — что мне, первые полжизни стоять тут и выслушивать его байки про вашу компанию, а вторые — ваши байки про его персону?

Рот Джиггса был еще открыт; теперь он медленно закрыл его. Он рассматривал Хагуда ровным, горячим и ярким взором, уперев руки в бедра, легко утвердясь на конских своих ногах и чуть подавшись вперед.

— Если не желаете, мистер, вам ничего моего выслушивать не придется, — сказал он. — Сами же меня сюда позвали. Я вас не звал. Что вам от меня, от него, не знаю от кого, надо?

— Ничего! — сказал Хагуд. — Я просто пришел сюда в слабой надежде, что он спит или по крайней мере достаточно трезв, чтобы завтра выйти на работу.

— Он говорит, он у вас больше не работает. Говорит, вы его выгнали.

— Врет! — воскликнул Хагуд. — Я велел ему завтра в десять утра явиться. Вот что я ему велел.

— И вы, стало быть, хотите, чтобы я ему это передал?

— Да! Но не сейчас. Не начинайте с ним об этом сейчас. Повремените до завтра, когда он… За ночлег можно ведь оказать такую услугу, правда?

И опять Джиггс уставился на него с ровной и жаркой думой в глазах.

— Хорошо. Я ему скажу. Но не только потому, что мы ему вроде как должны за сегодняшнее. Это понятно вам?

— Понятно. Простите, — сказал Хагуд. — Но передайте ему. Как передать — дело ваше, но дайте ему знать, сами или через кого-то еще, до того, как он завтра уйдет. Сделаете?

— Ладно, — сказал Джиггс. Он проводил Хагуда взглядом до конца переулка, потом повернулся, вошел в дом, миновал прихожую, поднялся по узкой, темной, ненадежной лестнице и вновь вступил в пьяный голос. Парашютист сидел на железной раскладушке, жиденько покрытой еще одним индейским одеялом и заваленной яркими выцветшими подушками, вокруг которых — даже с того края, который не был потревожен парашютистом, — негустым нимбом клубилась пыль. Репортер высился во весь рост у заплесканного стола, на котором стояли галлоновая бутыль со спиртным и лоханка для мытья посуды, содержавшая теперь уже в основном просто грязную воду, хотя несколько льдинок в ней еще плавало. Без пиджака, в рубашке с расстегнутым воротом, со спущенным на грудь узлом галстука, чьи концы мокро темнели, словно он макал их в лоханку, он напоминал на фоне яркого и пестрого, хоть и крашенного машинным способом, настенного одеяла некий диковинный охотничий трофей с Дальнего Запада, полунабитый чучельником, брошенный и затем вновь откуда-то извлеченный.

— Кто это был? — спросил он. — Что, вид такой, будто, если он тебе понадобится в пятницу после ужина, ищи его во флигеле при церкви, где бойскауты тормошат друг друга и ставят подножки?

— Что? — сказал Джиггс. — Наверно. — Потом, чуть помолчав: — Да, точно. Он самый.

Репортер смотрел на него, держа в руке стакан из-под магазинного джема.

— Ты ему втолковал, что я женился? Втолковал, что у меня два мужа теперь?

— Да, да, — сказал Джиггс. — Давай теперь баиньки.

— Баиньки?! — вскричал репортер. — Баиньки? Когда у меня в доме овдовевший гость и самое малое, что я могу для него, это наклюкаться с ним на пару, потому как что я еще могу, я в таком же пиковом, как и он, только я в этом пиковом на все времена, а не на одну эту ночь?

— Конечно, — сказал Джиггс. — Давай-ка укладываться.

Опираясь на стол, сияя на Джиггса бесшабашным ярым лицом, репортер смотрел, как он отправился в угол, где лежали их пожитки, вытащил из покрытого пятнами парусинового мешка бумажный сверток, развернул его и достал новехонькую длинную штуку для съема сапог; он смотрел, как Джиггс, сев на стул, пытается стащить правый; потом он повернулся на звук и с тем же ярым вниманием уставился на парашютиста, который, вытянув длинные перекрещенные ноги, сидел на раскладушке в полной расслабленности и смеялся над Джиггсом зловеще-ровно, без смеха. Джиггс тем временем сел на пол и протянул репортеру ногу.

— Дергани-ка, — сказал он.

— Это можно, — сказал парашютист. — Это мы запросто.

Репортер уже взялся за сапог; парашютист отмахнул его вбок, ударив тыльной стороной кулака. Остановленный стеной, репортер увидел, как парашютист с напряженным и зверским в свете потолочной лампы лицом, оскалив под узенькими усиками зубы, ухватился за сапог и внезапно, не успел Джиггс шевельнуться, занес ногу над его пахом. Репортер полу-повалился на парашютиста и пошатнул его, так что удар ноги пришелся по бедру вывернувшегося Джиггса.

— Эй! — крикнул он. — Да ты не шутишь!

— Как это? — сказал парашютист. — Шучу, конечно. Только и делаю, что шучу… оп-паа.

Как Джиггс поднялся, репортер не увидел, потому что не успел; он увидел Джиггса уже посреди броска, взлетевшего с пола словно бы без помощи ног, а затем — руку Джиггса и руку парашютиста, метнувшиеся и сцепившиеся ладонь в ладонь, в то время как другой рукой Джиггс отбрасывал репортера все к той же стене.

— Кончай, ну, — сказал Джиггс. — Да посмотри ты на него. Что смешного, не понимаю. — Через плечо он взглянул на репортера. — Спать, спать ложись, — сказал он. — Слышал? Тебе завтра на службу к десяти. Так что давай.

Репортер не пошевелился. Он стоял, прислонясь к стене, с мелкой и застывшей на лице, словно бы глазурованной гримасой улыбки. Джиггс уже опять сидел на полу, вновь подняв и поддерживая на весу руками правую ногу.

— Ну-ка, — сказал он. — Дергани-ка. Репортер взялся за сапог и потянул; внезапно он тоже оказался сидящим на полу, Джиггс напротив, в ушах — его собственный хохот.

— Цыц, — сказал Джиггс. — Роджера хочешь разбудить, Лаверну, ребенка? А ну цыц. Тихо.

— Ага, — шепотом сказал ему репортер. — Я пытаюсь перестать. Но не могу. Эк меня. Слышно тебе, да?

— Можешь перестать, еще как можешь, — сказал Джиггс. — Перестал ведь уже. Чувствуешь?

— Чувствую, — сказал репортер. — Это я просто сцепление выключил, мотор-то работает.

И он опять пустился хохотать; Джиггс тогда наклонился вперед и стал плашмя хлопать его по бедру сапожным съемником, пока он не перестал.

— Ну-ка, — сказал Джиггс, — тяни давай. Сапог подался, потому что к нему уже был приложен труд; Джиггс затем стащил его. А вот левый снялся так внезапно, что репортер повалился на спину, хотя на сей раз он не засмеялся; он лежал, говоря: «Порядок, порядок. Никакого смеха». Потом он смотрел на Джиггса, стоявшего над ним в хлопчатобумажных носках, которые, как и утренние его самодельные краги, закрывали только низ голени и подъем.

— Вставай, — сказал Джиггс, поднимая репортера.

— Сейчас, — сказал репортер. — Дай только комната остановится.

Встав против воли, он начал сопротивляться, но руки Джиггса не пускали его обратно на пол, и, перехваченный ими, он стал клониться верхней частью туловища в сторону раскладушки.

— Вертится еще, постой! — крикнул он; потом яростно рванулся, упал поперек раскладушки и, почувствовав, как его берут и переваливают вдоль, вновь забился и заговорил заплетающимся языком сквозь внезапно наполнившую рот горячую неистовую жижу: — Берегись! Берегись! Бьет через край. Пусти!

Потом он оказался свободен, хотя двигаться еще не мог. Потом увидел Джиггса, который лежал на полу у стены, повернувшись к ней лицом и положив голову на свой парусиновый мешок, и парашютиста у заплесканного стола, наливающего себе из бутыли. Репортер встал, покачнулся, но заговорил очень даже отчетливо:

— Ага. Самое оно. Хлопнуть маленько.

Старательными шагами он двинулся к столу с прежним выражением ярой и отчаянной удали на лице, произнося словно бы монолог, обращенный к пустой комнате:

— Но хлопнуть-то и не с кем. Джиггс лег дрыхнуть, Роджер лег дрыхнуть, Лаверна хлопнуть не может — Роджер не дает. Вот оно как.

Теперь он поверх стола, бутыли, банок из-под джема и лоханки смотрел на парашютиста с той же ярой разгульной бесшабашностью во взоре, но говорил, казалось, по-прежнему в пустую комнату:

— Да, точно. Роджер это был, Роджер. Вот кто пить ей сегодня не позволял и стакан, налитый рукою друга, у нее забрал. И потом они с Роджером улеглись. Вот оно как.

Они посмотрели друг на друга.

— Уж не хотел ли ты с ней сам улечься? — сказал парашютист. Пару секунд они продолжали смотреть друг на друга. Лицо репортера стало другим. Ярой бесшабашности в нем не убавилось, но ее перекрывала теперь та жалкая, та малодушная отчаянность, что за неимением лучшего сойдет за отвагу.

— Хотел! — рявкнул он. — Хотел! — пятясь и закрывая скрещенными руками лицо. Так что он только погодя понял, что ударил его всего-навсего пол, понял, когда опять лежал ничком, обжимая руками лицо и затылок и глядя промеж рук на обувь парашютиста, который сидел как сидел. Репортеру видно было, как парашютист замахнулся рукой и сшиб со стола лампу, а потом, когда грохот умолк, он уже не видел ничего и не слышал ничего, просто лежал на полу в полнейшем бездействии и ждал. — Боже правый, — сказал он вполголоса, — мне на секунду показалось, что ты хочешь смахнуть со стола бутыль.

Но ответа не последовало, и опять его внутренности взвинтили неистовый мальстрем, у которого спокойной точки не было нигде, даже внутри его тела. Он лежал в неподвижном ожидании и наконец почувствовал быстрое небольшое движение воздуха, потом ногу, ботинок, сильный единичный боковой удар, а потом услышал парашютиста, который сверху вниз откуда-то из мрака, из густого безостановочного кружения комнаты кидал ему таким же в точности тоном, как шесть часов назад Джиггсу в борделе, с такой же негромкой отрешенной бесстрастностью те же самые слова. Казалось, они летят и летят, говорятся и говорятся, несильно шлепаясь в него даже после того, как ему по звуку стало ясно, что парашютист пошел к раскладушке и вытянулся на ней; он слышал свирепые шорохи гостя, перекладывавшего пыльные подушки и натягивавшего одеяло.

«Двенадцать, наверно, раз, это как минимум, — думал репортер. — Минимум восемь раз назвал сукиным сыном уже после того, как лег спать… Да, — думал он, — как сказал, так и сделаю. Надо уйти — уйду, хорошо. Но подняться и двинуться — время мне дай на это… Да, — думал он, пока протяженный коловоротный мрак довершал более обширный, чем прежние, океанский круг; он почувствовал теперь, как из его пор стало сочиться густое холодное жидкое масло, которое, когда он мертвой ладонью отыскал мертвое лицо, не утиралось и не впитывалось рукой, а лишь удваивалось в количестве, как будто каждая капля была атомом, мгновенно делящимся не просто на две равные части, а на такие, из которых каждая равна прежнему целому, — вчера мой длинный язык оставил меня без работы, сегодня он, кажется, оставил меня без жилья».

Но в конце концов он что-то увидел: смутный абрис оконного переплета, внезапно возникший на фоне некой внешней светлоты или воздуха; видение было отчаянно и слепо перехвачено, зацеплено на лету, как детский передничек, падающий с забора или дерева. Двигаясь на четвереньках и по-прежнему цепляясь зрением за окно, он нащупал стол и встал на ноги. Он точно помнил, что аккуратно положил ключ под самую лампу, но теперь, когда лампы не было, его все еще онемелая ладонь, нечаянно смахнув ключ со стола, ничего не почувствовала — выручил слух: чужедальний слабый звяк. Он опустился, отыскал его в конце концов, осторожно встал, вытер ключ концом галстука, положил его в самый центр стола с бесконечным тщанием, словно устанавливал капсюль динамитного патрона, затем нашарил один из липких стаканов, налил туда из бутыли, ориентруясь по звуку и ощущению, и залпом выпил, чувствуя, как ледяной почти не разбавленный спирт яростно струится по подбородку, прожигает холодную мокрую рубашку, горит на коже и внедряется в плоть. Выпитое тут же захотело обратно; он ощупью выбрался на лестницу и спустился, сглатывая и сглатывая подступавшую рвоту.

Еще кое-что он намеревался сделать, о чем вспомнил только после того, как дверь бесповоротно захлопнулась за ним и его сырую рубашку, лишенную пиджачного тепла и защиты, овеял холодный, насыщенный влагой предрассвет. Он не сразу сумел сообразить, что же именно собирался сделать, куда пойти, как будто намерение и цель были некой теоретической точкой, скажем широтной или временной, которую он миновал в прихожей, или чем-то вроде проштемпелеванного письма в кармане пиджака, который он оставил в комнате. Потом он вспомнил; он стоял на холодных плитах и дрожал в мокрой рубашке от медленной и беспомощной ярости, сообразив, что решил пойти в редакцию и провести остаток ночи на полу в пустой теперь комнате отдела городских новостей (ему случалось уже так поступать), но упустил при этом из виду, что уволен. Будь он трезв, он подергал бы ручку двери, как люди обычно поступают не то чтобы из веры в возможность чуда, а, скорее, из смутной на него надежды. Пьяный, он, однако, не стал. Он только и сделал, что осторожно двинулся прочь, поначалу, пока не набрал ход, стабилизируя себя стеной, дожидаясь, когда же опять придется глотать вздымающуюся рвоту, и тихо думая в успокоенно-отрешенно-глубоком отчаянии и изумлении: «Четыре часа назад они были снаружи, я внутри, а теперь все наоборот. Словно космический закон какой существует для бедности, как для уровня воды, словно живой вес какой-то достаточный должен набраться на парковых скамейках и в вокзальных залах ожидания на ночное время, иначе мир кувырнется и всех нас вышвырнет дикими, орущими, барахтающимися метеорами в пустоту». Но вокзал должен быть, стены, хотя он давно уже сдался на милость дрожи и не чувствовал больше холода вообще. Вокзалов было два, но он ни на тот, ни на другой никогда не ходил пешком и не мог ни сообразить, ни припомнить, какой ближе, — и тут он резко остановился, вспомнив про рынок, подумав про кофе. «Кофе, — сказал он. — Кофе. Когда я выпью кофе, будет уже завтра. Точно. После кофе всегда бывает завтра, и ждать поэтому ничего не надо будет уже».

Он шел теперь довольно быстро, дыша широко открытым ртом, словно бы надеясь (может быть, и не напрасно) успокоить и умягчить желудок воздушной сыростью, тьмой и холодом.

Рынок уже был виден ему — широкая приземистая блестящая каверна без стен, наполненная яркими и непроницаемыми с виду, как искусственные цветы, рассортированными овощами, среди которых мужчины в свитерах и женщины в мужских свитерах, а порой даже в мужских шляпах, все с латинскими лицами, еще припухшими со сна, ходили, выдыхая из ноздрей и ртов легкие теплые облачка дремоты, и приостанавливались поглядеть на мужчину в одной рубашке с расстегнутым воротом, с лицом, еще больше обычного похожим на лицо трупа, силком поднятого и пробужденного от сна, которому положено быть беспробудным и вечным. Он двинулся к кофейной палатке; чувствовал себя теперь превосходно. «Ага, оклемался», — подумал он, потому что почти мигом дрожь и трясение унялись, а когда перед ним наконец поставили чашку с горячей бледной жидкостью, он опять сказал себе, что отменно себя чувствует; разумеется, одна уже эта настойчивость самовнушения должна была стать для него сигналом как раз неблагополучия. Потом он сидел совершенно неподвижно с тем сосредоточенным видом, с каким человек обычно слушает свое нутро. «Ах ты, — подумал он. — Может, я поспешил. Может, надо было еще походить-побродить». Но он был там, где был, кофе стоял перед ним и ждал; подавальщик уже холодно смотрел на него из-за прилавка. «Господи, да ведь правда же истинная: когда кофе выпит, уже, значит, настало завтра; так тому и быть!» — беззвучно крикнул он, пуская в ход детскую хитрую логику самообмана. «А завтра бывает только похмелье, завтра ты не пьян уже, завтра ты не можешь чувствовать себя настолько уж плохо».

И он поднял чашку так же, как последний стакан со спиртным перед уходом из дома; он опять почувствовал, как горячая жидкость льется по подбородку и, прожигая рубашку, язвит его плоть. Давясь, пытаясь запечатать вздымающееся горло, отчаянно цепляясь взглядом за низкий карниз над кофейником, он представил себе, как выпитая чашка выстреливает у него изо рта и взлетает в небо без предсказуемой траектории, как пробка от шампанского. Он поставил чашку, уже двигаясь, хотя и не вполне бегом, к выходу из кофейной палатки, потом устремился дальше, между светлых прилавков, перебираясь от одного к другому с помощью рук, как бегают обезьяны, пока наконец не наткнулся на прилавок с клубникой в коробках и не встал, держась за него и понятия не имея, как долго уже стоит и где, а из-за прилавка женщина в черной шали повторяла:

— Сколько, мистер?

Спустя некоторое время он услышал, как его рот что-то произносит, пытается.

— Qu'est-ce qu'il voulait[18]? — спросил мужской голос от конца прилавка.

— L'journal d'matin[19], — ответила женщина.

— Donne-t-il[20], — сказал мужчина. Женщина пошла и, вернувшись с газетой, развернутой на внутренней странице, дала ее репортеру.

— Да, — сказал он. — То, что надо.

Но, попытавшись взять газету, он промахнулся; она поплыла вниз, скользнув между его рукой и рукой женщины и открываясь на первой странице. Женщина сложила газету как надо, и он взял ее, пошатываясь, держась другой рукой за прилавок и громко декламируя заголовки с первой полосы:

— Банкиры бастуют! Фермерская яхта! Пятеро близнецов отвергают! Президент прибавляет в весе!.. Нет; погодите…

Он покачнулся, таращась на женщину в шали с изможденной сосредоточенностью. Порылся в кармане; монеты звякнули об пол точно так же, как тогда ключ, но теперь, когда он стал наклоняться, холодный пол зверски стукнул его по лицу, а потом его опять держали чужие руки, пока он бился и пытался встать сам. Он зигзагом двигался теперь к выходу; от последнего прилавка отскочил бесчувственно, как бильярдный шар, а горячий нехороший кофе подобрался между тем у него внутри, как большая тяжелая птица, готовящаяся взлететь; проломившись сквозь дверь, он врезался в фонарный столб и капитулировал, цепляясь за него и чувствуя, как бьют изо рта жизнь, ощущения и все остальное, как тело пытается в одном неистовом оргазме вывернуться наизнанку.

Тем временем рассвело. Это произошло незаметно: просто вдруг он понял, что может теперь с трудом читать газетный текст и что стоит теперь в серой осязаемой субстанции, лишенной веса и света, привалившись к стене, оторваться от которой он пока еще не пытался. «Потому что я не знаю, дойду или нет», — думал он со спокойным любопытством, как будто участвовал в галантной комнатной игре без денежных ставок. Когда он пришел наконец в движение, его, казалось, понесло вдоль сереющей стены, как невесомый лист, причем он не то чтобы за нее цеплялся, скорее, время от времени тормозился о нее из-за легкого замедляющего трения, как лист, которому не хватает ветра, чтобы нестись без остановки. Свет ровно нарастал, прибавляясь словно бы со всех сторон и не из одного источника; теперь он видел слова в газете совсем отчетливо, хотя, произносимые им вслух, они по-прежнему норовили перетекать с места на место, гладко теряя смысл и значение:

— Пятеро близнецов снижаются… Да нет, это же не гонки, там нет никакого пилона… Хотя постой… Пилон-то там был, только он торчал вниз и был тогда зарыт, а они еще не были близнецами, когда вокруг него вертелись… Фермеры требуют. Да. Фермерский сын, два фермерских сына, по крайней мере один из Огайо, так она мне сказала. Потребовали и взяли свое, вспахали айовскую землицу; точно, два фермера-землепашца; точно, два пилона зарытых, в одну айовскую дрему зарытых, в женскую дрему, в пилонную дрему… Нет, постой.

Он уже вошел в переулок и должен был теперь пересечь его, потому что его дверь была на другой стороне; держа газету в той руке, что ползла по стене, он словно из последних сил поднял лист навстречу серому рассвету, фокусируя взгляд, чистое зрение без рассудка и мысли, на симметричной строке заголовков:

ФЕРМЕРЫ ОТВЕРГАЮТ БАНКИРЫ ОТКАЗЫВАЮТ БАСТУЮЩИЕ ТРЕБУЮТ ПРЕЗИДЕНТСКАЯ ЯХТА ПОСЕВНЫЕ ПЛОЩАДИ СНИЖАЮТСЯ ПЯТЕРО БЛИЗНЕЦОВ ПРИБАВЛЯЮТ В ВЕСЕ БЫВШИЙ СЕНАТОР РЕНО ПРАЗДНУЕТ ДЕСЯТУЮ ГОДОВЩИНУ СВОЕГО РЕСТОРАННОГО БИЗНЕСА

— на непрочной, сотканной из бумаги и типографской краски паутине, навязчивой, настоятельной; на паутине, вечной и неустранимой пусть даже только лишь в силу своей вечной и неустранимой незначительности, — на плоде умершего мига, взращенном посредством сорока тонн машинерии и нелепого общенародного самообмана. Глаз — орган, неспособный ни к размышлению, ни к изумлению, — сбежал с последнего слова, и зрение, на миг вновь померкнув, двинулось затем дальше, нашло дверь под балконом, уцепилось и померкло окончательно. «Да, — подумал репортер. — Я почти уже на месте, но все-таки как не знал, так и не знаю, дойду или нет».

ЗАВТРА

Джиггс проснулся от ножного тычка в спину. Перекатившись навстречу комнате и утреннему свету, увидел стоящего над ним Шумана, одетого, если не считать рубашки, и парашютиста, который тоже уже не спал, хоть и лежал на боку на раскладушке, подтянув к подбородку индейское одеяло; ноги его укрывал коврик, чье первоначальное место было на полу перед койкой.

— Полдевятого, — сказал Шуман. — Где этот, как его?

— Этот — кто? — спросил Джиггс. Потом сел, одним подскоком приняв сидячее положение, и стал оглядывать комнату с удивленным узнаванием, выставив торчком ступни в лишенных подошв полуносках. — Мать честная, куда он делся-то? Я оставил его и Джека… В три начальник его приходил, сказал, что к десяти ему как штык на работу. — Он посмотрел на парашютиста, которого, если бы не открытые глаза, можно было принять за спящего. — Что с ним приключилось?

— Я откуда знаю, — сказал парашютист. — Он тут лежал, на полу, примерно где ты стоишь, — сказал он Шуману. Шуман тоже посмотрел на парашютиста.

— Ты цеплялся к нему опять? — спросил он.

— Само собой, — сказал Джиггс. — Вот, значит, почему ты не ложился, пока я не заснул.

Парашютист не ответил. Под их взглядами он поднялся, откинув одеяло и коврик, одетый, как был — пиджак, жилетка, галстук, — кроме обуви; под их взглядами надел ботинки, выпрямился опять, секунду-другую постоял в хмурой и свирепой неподвижности, разглядывая свои мятые теперь брюки, потом повернулся к выцветшему театральному занавесу.

— Умыться пойти, — сказал он.

Шуман смотрел, как Джиггс сидя роется в своем парусиновом мешке, достает оттуда теннисные туфли и сапожные голенища, которые он носил вчера, и сует ноги в туфли. Новые сапоги, чистенькие и опрятные, если не считать еле заметных складочек на щиколотках, ровно стояли у стены там, где ночью лежала Джиггсова голова. Шуман поглядел на сапоги, потом на поношенные теннисные туфли, которые Джиггс шнуровал, но ничего не сказал; кроме:

— Что ночью было? Джек его…

— Да нет, — сказал Джиггс. — Они нормально. Пили и пили. Джек иногда его маленько подкалывал, но я вступался. Начальник-то, Господи, сказал, что ему надо к десяти на работу. Ты под лестницей глядел? Под кроватью, где вы спали, глядел? Может, он…

— Нет, — сказал Шуман. — Здесь его нет. — Он смотрел, как Джиггс, кряхтя и чертыхаясь, медленно и жестоко пропихивает теннисные туфли сквозь голенища. — Думаешь, пролезут?

— А то. Не думал бы — не пустил бы штрипки с внешней стороны, — сказал Джиггс. — Тебе полагается знать, куда он подевался, кому же еще; ты же не пил, кажется, вчера ничего? Я сказал начальнику его, что я…

— Ладно, — сказал Шуман. — Иди умойся. Уже подтянув под себя ноги, чтобы вставать, Джиггс секунду помедлил, глядя на свои ладони.

— Я в гостинице вечерочком хорошо их помыл, — сказал он. Начав было подниматься, он приостановился взять с пола недокуренную сигарету, затем вскочил на ноги, глядя на стол и уже засовывая руку в карман рубашки. С окурком в зубах и спичкой в руке он помедлил. На столе среди окружавшего бутыли и лоханку грязного беспорядка — стаканов, пепла, горелых и целых спичек — лежала пачка сигарет из тех, что купил ночью репортер. Джиггс положил окурок в карман рубашки и потянулся за пачкой. — Надо же, — сказал он. — За пару месяцев до чего дойти: от целой сигареты вроде и радости никакой нет.

Потом его рука вновь замерла — на мгновение, не больше, — и Шуман смотрел, как она двинулась к горлышку бутыли, в то время как другая рука отрывала от липкого стола стакан, из которого репортер пил в темноте.

— А вот этого не надо, — сказал Шуман. Повернув к себе тыльной стороной обнаженное запястье, он посмотрел на незатейливые часы. — Без двадцати девять. Пора выкатываться.

— Это да, — сказал Джиггс, наливая в стакан. — Одежонку напяливай, и айда клапаны проверять. Боже ты мой, я ведь обещал его начальнику… Кстати, я узнал ночью фамилию этого нашего. Ты в жизни не…

Он умолк; они с Шуманом смотрели друг на друга.

— Что, опять двадцать пять? — спросил Шуман.

— Не двадцать пять, а только один глоток, который я с вечера перекинул на утро. Ты же сказал — сейчас едем в аэропорт. Как, скажи на милость, я могу там поддать, пусть даже я и хотел бы, когда единственные деньги, какие я, к чертям собачьим, имел за три месяца, и те я, говорят, стибрил? Когда единственный человек, который за три месяца поставил мне выпить, лишился из-за нас обеих кроватей и улегся на пол, а мы даже тем не могли ему отплатить, чтобы передать ему от начальника насчет работы…

— Только один, говоришь? — сказал Шуман. — Хорошо, вон у него ведро помойное — ну так давай, лей туда остальное и вали к умывальнику.

Он отвернулся. Джиггс смотрел, как он, отстранив рукой занавес, прошел за него. После этого Джиггс понес стакан ко рту, уже ощущая судорогу и гримасу предвкушения, — и вновь замер. На сей раз это был ключ в центре стола, куда его аккуратно положил репортер, — ключ, рядом с которым Шуман поставил разбитую лампу, подняв ее с пола. Джиггс коснулся ключа и почувствовал, что он тоже слегка приклеен к столу расплесканным спиртным.

— Значит, он туточки, — рассудил Джиггс. — Но где, скажите на милость? — Он снова огляделся по сторонам; затем вдруг подошел к раскладушке и заглянул под нее, приподняв смятое одеяло. «Где-то же он должен обретаться, — подумал он. — Может, за плинтусом. Ей-богу, ему там попросторней было бы, чем змее».

Он вернулся к столу и опять поднял стакан; но теперь ему помешали женщина и ребенок. Она была уже одета в тренчкот и подпоясана; окинув комнату одним кратким, бледным, исчерпывающим взглядом, она посмотрела на Джиггса — мгновенно, невыразительно.

— Завтракаю помаленьку, — сказал он.

— В смысле, ужинаешь, — сказала она. — Через два часа уже свалишься и уснешь.

— Сказал тебе Роджер, что мы хозяина куда-то задевали и не можем найти?

— Пей давай, — сказала она. — Уже почти девять. Нам сегодня снимать и мерить все клапаны.

Но он по-прежнему все не подносил стакан ко рту. Шуман тоже был теперь одет. Поверх замершего стакана Джиггс смотрел, как парашютист идет к чемоданам, рывком двигает их от стены к середине комнаты и швыряет вслед сапоги; затем он повернулся к Джиггсу и рявкнул:

— Да пей же ты, ну!

— Кто-нибудь из них знает, куда он делся? — спросила женщина.

— Поди их разбери, — сказал Шуман. — Говорят, что не знают.

— Я же ясно сказал: нет, — сказал парашютист. — Не сделал я ему ничего. Он хлопнулся на пол, я свет выключил и лег спать, потом Роджер будит меня, а он уже ушел, и нам тоже двигать пора, если мы до трех хотим успеть промерить клапаны и поставить обратно.

— Да, — сказал Шуман. — Надо ему будет — отыщет нас. Чем нам его искать, проще ему нас найти.

Он взял один из чемоданов; другой был уже в руке у парашютиста.

— Давай, — сказал он, не глядя на Джиггса. — Пей, и марш.

— Точно, — сказал Джиггс. — Отчаливаем.

Он наконец выпил и поставил стакан; остальные тем временем пошли к лестнице и начали спускаться. Потом он посмотрел на свои ладони — посмотрел так, словно только-только обнаружил, что они у него есть, и еще не разобрался, зачем они нужны.

— Мать честная, помыться бы все-таки, — сказал он. — Идите, не ждите, я до остановки вас догоню.

— Конечно; завтра только, — сказал парашютист. — И прихвати бутыль. Нет; лучше оставь. Если он собирается весь день пьяный валяться, лучше уж тут, чем где-нибудь по дороге. — Идя последним, он яростно отпихнул ногой стоявшие на пути сапоги. — Что ты собираешься с ними делать? В руках носить?

— Да, — сказал Джиггс. — Пока не расплачусь за них.

— Пока не расплатишься? Я думал, ты вчера уже за них расплатился, причем моими деньгами.

— Да, — сказал Джиггс. — Было дело.

— Ну чего вы там, — сказал Шуман с лестницы. — Пошли, Лаверна.

Парашютист двинулся дальше. Теперь последним шел Шуман, подгоняя всех троих, как стадо. Потом он остановился и посмотрел на Джиггса — аккуратно одетый, глубоко серьезный, в новой шляпе, которую Джиггс по-прежнему мог бы принять за выставленный на витрине образчик.

— Слушай, — сказал Шуман, — ты что, и правда решил сегодня во все тяжкие? Запрещать я тебе не буду, бесполезно, пробовал раньше. Ты просто скажи мне, я тогда найду еще кого-нибудь помочь нам с клапанами.

— Да не волнуйся ты из-за меня, — сказал Джиггс. — Господи, а то я не знаю, какое у нас положеньице. Знаю не хуже тебя. Идите, я умоюсь и вас догоню, вы еще до главной ихней улицы не успеете дойти.

Они пошли вниз; шляпа Шумана, опускаясь толчками, скрылась в лестничном проеме. Перемещения Джиггса на резиновом ходу приобрели теперь особое легкое проворство. Подхватив сапоги, он прошел с ними за занавес — в тесную отгороженную каморку, увешанную опять-таки одеялами и прочими кусками потертой и выцветшей, крашеной и размалеванной ткани, чья символика была темна, а назначение — непостижимо, где, помимо стула, стола, умывальника и комода, на котором лежали целлулоидная расческа и два галстука такого вида, что их можно было бы представить себе извлеченными из мусорного бака, если бы люди, которые там роются, носили галстуки, стояла кровать, своей опрятной застеленностью, своей аккуратной прибранностью криком кричавшая о том, что в ней совсем недавно лежала женщина, которая здесь не живет. Джиггс направился к умывальнику, но не для того, чтобы помыть руки и лицо. Сапоги — вот что он стал мыть, исследуя с угрюмой озабоченностью длинный шрам, пересекавший подъем правого, на котором, чудилось ему, можно было даже различить зеркальный отпечаток фирменного знака с чужой вредоносной набойки, и пытаясь оттереть метину мокрым полотенцем. «Может, не видно будет под гуталином, — думалось ему. — Так ли, сяк ли, хорошо, что не футболист, сволочь такая». От воды, однако, лучше не стало, так что он вытер голенища и подошвы обоих сапог, тщательно повесил на место грязное теперь полотенце и вернулся в первую комнату. Мимоходом он, возможно, и взглянул на бутыль, но вначале, прежде чем подойти к столу, он аккуратно положил сапоги в свой парусиновый мешок.

Из заоконного переулка он, если бы прислушивался, мог бы услышать звуки, даже возгласы. Но он не прислушивался. В ушах его звучала лишь та громовая тишина, то гулкое одиночество, в котором душа пересекает вновь и вновь возникающий перед человеком извечный Рубикон его порока в миг после ужаса, но до того, как триумф сменяется смятением, — в миг, когда пария морали и духа выкрикивает свое слабенькое «Я — это я» в пустыню шанса и катастрофы. Он поднял бутыль; его горячие яркие глаза смотрели, как липкий стакан наполняется почти до половины; он выпил залпом, не разбавляя, потом, вслепую черпнув из лоханки несвежей и нечистой воды, выпил ее опять-таки залпом; на протяжении одной неистовой и безжалостно казненной секунды он думал о поисках и нахождении небольшой бутылки, которую он мог бы наполнить и носить с собой в мешке наряду с сапогами, грязной рубашкой, свитером и коробкой из-под сигар, в которой лежали кусок хозяйственного мыла, дешевая опасная бритва, плоскогубцы и моток изолированного провода, — но он не стал давать себе волю. «Будь я проклят, если я так поступлю!» — возопил он мысленно, хотя его безжалостное теперь нутро говорило ему, что самое большее через час он пожалеет об этом. «Будь я проклят, если я за спиной у человека выкраду его виски!» — воскликнул он, схватил мешок и опрометью сбежал с лестницы, являя собой воплощение бегства от искушения, пусть даже демонстрируемая им добродетель скорее воспользовалась временным ослаблением желания, нежели прочно его нейтрализовала, поскольку в тот момент ему выпить не хотелось, а захотеться должно было позже, когда он был бы уже в пятнадцати милях от бутыли. Он бежал не от настоятельной нужды в новой порции спиртного. «Не от этого я бегу, — сказал он себе, проносясь сквозь прихожую и приближаясь к уличной двери. — Нет, просто, хоть я и урод, я не всякое дерьмо буду кушать!» — крикнул он, окруженный тихим белым сиянием чести и гордости, рывком распахивая дверь и затем прыгая вперед и вверх, в то время как репортер, их пропавший было ночной хозяин, медленно валился в прихожую ему под ноги, как пять минут назад, когда дверь открыл парашютист, под ноги остальным. Шуман тогда вытащил репортера наружу, и дверь захлопнулась за ними сама; после этого репортер вновь полулежал, прислонясь к ней, — трудноописуемые волосы клоками свисали на лоб, глаза были мирно закрыты, рубашка и съехавший набок галстук кисло задубели от блевотины. Когда Джиггс, в свой черед, распахнул дверь, репортер неторопливо стал падать боком в прихожую, Шуман, наклонясь, подхватил его, Джиггс перепрыгнул через обоих, а дверь своим ходом опять захлопнулась.

После этого с Джиггсом произошло нечто странное и непредвиденное. Не то чтобы его решимость ослабла, не то чтобы его цель, его намерение сменилось противоположным. Скорее весь его устойчивый мир, сквозь который он, уходя от искушения и ничего не подозревая, победно и чистосердечно пробегал, вдруг совершил зловредный поворот на сто восемьдесят градусов в тот самый момент, когда он, прыгнув, завис над двумя мужчинами в дверном проеме; и само его тело словно бы тоже стало тогда зловредным и, не спросясь его, совершило посреди прыжка этакий кошачий поворот и явило перед ним слепую и неумолимую теперь дверную гладь, на которой, как на киноэкране, он увидел настолько отчетливо, что мог, казалось, дотронуться рукой, пустую комнату, стол и бутыль.

— Лови дверь! — крикнул он; казалось, он отскочил к ней вспять, еще даже не коснувшись плит тротуара, и стал скрести пальцами ее слепую поверхность. — Почему никто ее не поймал? — заорал он. — Почему вы не крикнули мне, черт вас дери?!

Но они на него даже не взглянули; теперь, наряду с Шуманом, над репортером склонился и парашютист.

— Ну что, — сказал Джиггс, — завтрак наш явился?

Они даже не посмотрели в его сторону.

— Так, — сказал парашютист. — Проверяй давай, что у него там, или отойди и дай я проверю.

— Постой, — сказал Джиггс. — Сперва надо как-нибудь его в дом.

Он перегнулся через них и опять толкнул дверь. Он даже и ключ видел сейчас, лежащий на столе подле бутыли, — предмет столь незначительный по размерам, что его, вероятно, можно даже проглотить, не шибко навредив себе при этом, который теперь даже в большей степени, чем бутыль, символизировал одинокое, дразнящее и яростное сожаление, постулируя недостижимость соблазна, отстоящего не на мили, а на дюймы; гамбит, так сказать, сам себя отверг, что привело его в смятение и поставило в зависимость от идиота, который даже не может войти в собственный дом.

— Давай, ну, — сказал парашютист Шуману. — Проверяй, что там у него есть. Если, конечно, нас не опередили.

— Это да, — сказал Джиггс, ощупывая ладонью репортерский бок. — Но в дом бы его как-нибудь…

Парашютист взял его за плечо и резко отпихнул назад; попятившись, Джиггс вновь удержал равновесие и увидел, как женщина хватает парашютиста за руку, потянувшуюся уже к карману репортера.

— Ты отвали тоже, — сказала она. Парашютист выпрямился; они с женщиной посмотрели друг на друга — она холодно, твердо, спокойно, он напряженно, яростно, еле сдерживаясь. Шуман выпрямился еще раньше; Джиггс молча переводил пристальный взгляд с него на них и обратно.

— Хочешь, значит, собственноручно, — сказал парашютист.

— Вот-вот. Собственноручно.

Секунду они еще глядели друг на друга, потом начали переругиваться короткими, отрывистыми, односложными словами, которые звучали как шлепки, а Джиггс тем временем, уперев руки в бедра, легко утвердясь на резиновых подошвах туфель и подавшись немного вперед, смотрел то на них, то на Шумана.

— Так, — сказал Шуман. — Хватит, хорошего понемножку.

Он вклинился между ними, чуть отстранив парашютиста. После этого Джиггс повернул расслабленное тело репортера сначала на один бок, затем на другой, а женщина, наклонившись, обшарила его карманы и извлекла оттуда несколько мятых купюр и горстку монет.

— Пятерка и четыре по доллару, — сказал Джиггс. — Дай мелочь сосчитаю.

— На автобус нужно три, — сказал Шуман. — И еще три возьми, больше не надо.

— Да, — сказал Джиггс. — Семи или восьми нам хватит. Слушай. Оставь ему пятерку и оставь один бумажкой на мелкие траты.

Взяв у женщины пятерку и доллар, он сложил их и засунул репортеру в брючный кармашек для часов, после чего готов был уже подняться, как вдруг увидел, что приваленный к двери репортер смотрит на него широко открытыми, спокойными и абсолютно пустыми глазами, чистым зрением, никак пока что не связанным с рассудком и мыслью, словно двумя ввернутыми в череп и перегоревшими лампочками.

— Гляньте-ка, — сказал Джиггс, — он…

Он вскочил на ноги и увидел лицо парашютиста за секунду до того, как парашютист схватил женщину за запястье, выкрутил у нее из руки деньги, швырнул их, как горсть камешков, в безмятежное, глазастое, незрячее лицо репортера и с бессильной, отчаянной яростью проговорил:

— Я могу есть и спать за счет Роджера, могу даже за твой. Но не за счет твоего передка, ясно тебе?

Он взял свой чемодан, повернулся и быстро пошел; Джиггс и мальчик смотрели, как он идет к устью переулка и сворачивает за угол. Потом Джиггс перевел взгляд на женщину, которая стояла не шевелясь, и на Шумана, опустившегося на колени и собирающего рассыпанные вокруг неподвижных ног репортера монеты и купюры.

— Теперь нам бы в дом его как-нибудь, — сказал Джиггс. Они не ответили. Но он, казалось, и не ждал никакого ответа, не надеялся на него. Он тоже встал на колени и принялся подбирать с тротуара монеты. — Да, — сказал он. — Джек уж бросит так бросит. Хорошо, если половину найдем.

Но они по-прежнему не обращали на него никакого внимания.

— Сколько было? — спросил Шуман женщину, протягивая Джиггсу раскрытую ладонь.

— Шесть семьдесят, — ответила женщина.

Джиггс ссыпал деньги Шуману в ладонь; такие же неподвижные, как Шуман, горячие глаза Джиггса смотрели, как Шуман взглядом пересчитывает монеты.

— Так, — сказал Шуман. — Еще полдоллара.

— Я сигарет хотел купить, — сказал Джиггс. На это Шуман не ответил никак — просто продолжал стоять на коленях с протянутой рукой. Секунду помедлив, Джиггс положил в нее заначенную было монету. — Ладно, — сказал он. Выражение его горячих ярких глаз было теперь совершенно невозможно прочесть; он даже не смотрел, как Шуман кладет деньги в карман, — просто взял свой парусиновый мешок и сказал: — Плохо, что мы не можем его с улицы забрать.

— Да, — подтвердил Шуман и подхватил второй чемодан. — Но не можем — значит, не можем. Пошли. — Он двинулся вперед, даже не оглянувшись. — Стержень какого-то клапана вытянулся, — сказал он. — Даю голову на отсечение. Думаю, поэтому вчера мотор так разогрелся. Надо их все снимать и мерить.

— Да, — сказал Джиггс. Он со своим мешком шел позади остальных. Он тоже пока не оборачивался; он глядел Шуману в затылок с пристальным тайным размышлением, с видом невыразительным и даже, можно сказать, безмятежным; он обращался мысленно к самому себе с сардонической, почти юмористической сдержанностью: «А как же. Знал ведь, что пожалею. Господи, пора уже было научиться не давать честности разгуляться до воскресенья. Потому что все со мной было в порядке до… а теперь зависеть от идиота, который…» Он наконец оглянулся. Репортер по-прежнему полулежал, прислоненный к двери; спокойные глубокомысленные пустые глаза, казалось, смотрели на них с прежней серьезностью, без удивления и упрека.

— Боже мой, — произнес Джиггс вслух, — я же сказал ему ночью, что это не парегорик; это лауданум[21] или вроде того… — Потому что на какое-то время до этого момента он позабыл о бутыли, он думал про репортера и только сейчас вспомнил про бутыль. «Теперь скоро уже», — подумал он с неким отчаянным возмущением, сохраняя в лице абсолютное спокойствие, следуя за остальными тремя, при каждом шаге ощущая сквозь ткань мешка биение сапог по ногам, белея горячими, пустыми и мертвыми, как будто обращенными внутрь черепа глазами, выставившими наружу слепые изнанки, тогда как взгляд их был сосредоточен на горячих бешеных извивах спиртного, уловленного тенетами плоти и нервов, — непрочной сетью, в которой он пребывал, жил. — Позвонить в газету и сказать, что он заболел, — предложил Джиггс, впадая в то лицемерное помрачение тяги и желания, что даже в таком нерушимом одиночестве безжалостно отметает в сторону всякое помышление и понятие о правдивости и лживости. — Может, кто-нибудь из газетчиков сообразит, как войти. Им с Лаверной скажу, что меня попросили подождать и показать дорогу…

Они добрались до устья переулка. Не замедляя шага, Шуман вытянул шею и стал высматривать на улице парашютиста.

— Пошли, пошли, — сказал Джиггс. — Он на остановке автобуса, где ему еще быть? Хоть и обижен-разобижен, пешком он туда не потопает.

Но на остановке парашютиста не оказалось. Автобус вот-вот должен был отправиться, однако среди сидящих в нем он тоже отсутствовал. Предыдущий ушел десять минут назад; Шуман и женщина описали парашютиста диспетчеру, который сказал в ответ, что и там такого человека не было.

— Все-таки, значит, решил пешком, — сказал Джиггс, подвигаясь к подножке. — Ну что, залазим?

— Можно было бы сейчас поесть, — сказал Шуман. — Вдруг явится к следующему.

— Жди, — сказал Джиггс. — Попросить бы водителя, чтобы брал за проезд поменьше.

— Да, — внезапно сказала женщина. — Лучше там поедим.

— Мы могли его обогнать и не заметить, — сказал Шуман. — У него же нет…

— Кончай, — сказала она холодным и жестким тоном, не глядя пока на Джиггса. — Еще неизвестно, с кем у нас сегодня будет больше хлопот — с Джеком или вон с ним.

Теперь Джиггс почувствовал, что на него смотрит и Шуман — смотрит раздумчивым взглядом из машинносимметричного круга новой шляпы. Но он не пошевелился; неподвижно, как один из манекенов, что в восемь утра выкатываются наружу хозяевами магазинов и ломбардов в трущобных районах, он стоял в тихом и замершем ожидании, в глубокой задумчивости, глядя обращенным внутрь взором на нечто, не являющееся даже мыслью и кидающее ему из невообразимого вихря полувоспринятых образов, подобного колесу рулетки с напечатанными фразами вместо чисел, неистовые обрывки планов и альтернатив: сказать им, что слышал слова парашютиста о том, что он собирается вернуться на Амбуаз-стрит, и вызваться привести его; вырваться на пять минут, стрельнуть у первого встречного, у второго, у третьего и так набрать пятьдесят центов; и наконец, твердо и бесповоротно, с отчаянной убежденностью истины и раскаяния, что, если, к примеру, Шуман сейчас даст ему монету и велит пойти глотнуть, он не возьмет ее даже — или, хорошо, возьмет, но выпьет только одну и не больше, исключительно из благодарности за избавление от бессильной нужды, от лихорадочных помышлений и расчетов, заставлявших его и теперь придавать голосу невинную непринужденность.

— С кем, со мной? — спросил он. — Да брось ты, я от души ночью зарядился, теперь хватит надолго. Поехали; он, поди, зайцем уже дернул туда.

— Ладно, — сказал Шуман, глядя на него все с той же открытой и смертельной серьезностью. — Надо снимать и промерять микрометром клапаны. Слушай, что я скажу. Если сегодня все будет нормально, вечером получишь бутылку. Понял?

— Боже ты мой, Боже, — отозвался Джиггс. — Неужто опять надираться? Судьба. Пошли сядем наконец.

Они сели. Автобус тронулся. Теперь ему полегчало, потому что, имей он даже эти полдоллара, он все равно не смог бы ничего себе на них купить до остановки автобуса или до приезда в аэропорт и, с другой стороны, он двигался наконец к цели; он вновь подумал в громе и гуле одиночества в миг экзальтации между ужасом и смятением: «Им меня не остановить. Кишка тонка у них меня остановить. Выждать, только и всего».

— Да, — сказал он, подав вперед голову между головами Шумана и женщины над спинкой их сиденья, за которым расположились он и мальчик, — он, скорей всего, уже там, у машины. Я рвану прямо туда, начну с клапанами, а его отправлю к вам в ресторан.

В аэропорту, как они слезли, парашютиста опять-таки видно не было, хотя Шуман некоторое время стоял и вглядывался в пустую предполуденную площадь, как будто надеялся вернуть былую, истаявшую секунду, следующую за той, в которую парашютист скрылся из глаз, миновав устье переулка.

— Пойду начну, — сказал Джиггс. — Если он в ангаре, скажу, чтобы шел к вам в ресторан.

— Сперва поедим, — сказал Шуман. — Успеешь.

— Да я не хочу сейчас, — сказал Джиггс. — Потом пожую. Взяться бы уже…

— Нет, — сказала женщина. — Роджер, не…

— Пошли, позавтракаешь с нами, — сказал Шуман.

Джиггсу почудилось, что он долго-долго уже стоит в ярко дымчатом солнечном свете, ощущая легкое побаливание в челюстях и по контуру рта, хотя на самом деле, скорее всего, это длилось не так долго, и голос его, как бы то ни было, звучал нормально.

— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Клапаны, они же не мои, в конце-то концов. Не мне в три на них в воздух подыматься.

В круглом зале не было ни души, в ресторане тоже, если не считать их самих.

— Я только кофе, — сказал он.

— Позавтракай как полагается, — сказал Шуман. — Слышишь?

— Я не голодней сейчас, чем там, у столба фонарного, две минуты назад, — сказал Джиггс. Голос по-прежнему был в норме. — Я согласился зайти, только и всего. Что есть буду, не обещал.

Шуман смотрел на него сумрачно.

— Слушай меня, — сказал он. — Ты за утро сколько раз прикладывался — два, три? Поешь чего-нибудь. А вечером, если захочешь, я те же две-три порции тебе обеспечу. Захочешь — хоть в стельку можешь вечером. Но сейчас клапаны.

Джиггс сидел совершенно неподвижно, глядя сперва на свои лежащие на столе ладони, затем на руку официантки, упертую локтем в стол подле него и окольцованную по запястью четырьмя дешевыми вулвортовскими браслетами, на малиновый блеск ее ногтей, словно бы тоже купленных в магазине и со щелчком надвинутых на кончики пальцев.

— Понял, — сказал он. — А теперь ты меня слушай. Тебе какого надо механика? Который пособляет тебе с клапанами, пусть даже пару раз с утра приложился, или такого, который поверх выпивки набил брюхо жратвой и дрыхнет себе в углу? Ты просто скажи мне, какого тебе надо, и такой у тебя будет. Потому что послушай меня. Я хочу кофе, и все. Я даже не требую, я просто тебя прошу. Просьбу уважить надо.

— Хорошо, — сказал Шуман. — Тогда только три завтрака, — сказал он официантке. — И два кофе еще… Черт бы его взял, этого Джека, — сказал он. — Ему ведь тоже есть надо.

— Да в ангаре он, где же ему быть, — сказал Джиггс.

Они и правда нашли его в ангаре, хотя не сразу. Когда Шуман и Джиггс вышли в комбинезонах из инструментальной и встали за сетчатой дверью, чтобы дождаться женщину, которая переодевалась после них, первым, что они увидели, было пять или шесть фигур в таких же комбинезонах, толпящихся вокруг двойной доски, которой вчера еще здесь не было, установленной точно по центру ангарных ворот, — большой доски с крупно намалеванным от руки текстом, повелительным, в ощутимой мере шифрованным и на данный момент невнятным, как будто слова были произнесены через репродуктор:

УВЕДОМЛЕНИЕ

Всем участникам состязаний, всем пилотам, парашютистам и иным лицам, претендующим на денежные призы в ходе воздушного праздника, собраться сегодня в 12 часов дня в кабинете директора. Отсутствие будет сочтено выражением согласия с решениями организационного комитета соревнований.

Пока Шуман и женщина читали, другие молча смотрели на них.

— С какими решениями? — спросил один. — К чему это все? Знаешь, нет?

— Не знаю, — ответил Шуман. — Джек Холмс уже пришел? Кто-нибудь видел его сегодня?

— Вон он, — сказал Джиггс. — У машины, я же говорил. — Шуман посмотрел в дальнюю часть ангара. — Уже снял капот. Видишь?

— Вижу, — сказал Шуман и тут же двинулся к самолету. Джиггс, почти не шевеля губами, обратился к стоявшему ближе всех:

— Полдоллара можешь мне одолжить? Вечером отдам. Только быстро.

Он взял монету; схватил ее; когда Шуман дошел до самолета, Джиггс уже почти догнал его. Парашютист, сидевший на корточках под мотором, глянул на них коротко и не прерывая манипуляций, как мог посмотреть на тень от бегущего по небу облака.

— Завтракал? — спросил Шуман.

— Да, — сказал парашютист, больше не поднимая головы.

— На какие шиши? — спросил Шуман.

Парашютист как не слышал. Шуман вынул из кармана деньги — последнюю долларовую бумажку, три монеты по двадцать пять центов и несколько пятицентовиков — и положил две по двадцать пять на моторную раму у локтя парашютиста.

— Поди кофе выпей, — сказал Шуман. Но парашютист, копавшийся в моторе, будто не слышал. Шуман стоял, глядя ему в затылок. Потом локоть парашютиста задел моторную раму. Монеты зазвенели по бетонному полу, Джиггс живо нагнулся и вновь выпрямился, протягивая деньги, прежде чем Шуман успел шевельнуться или заговорить.

— Вот они они, — сказал Джиггс негромко. За десять футов его уже не было бы слышно: неистовство, триумф. — Вот они они. Считай. Считай и ту сторону, и эту, чтобы уж наверняка.

Больше они не разговаривали. Они работали тихо и споро, как цирковая группа, с той экономией движений, что присуща натренированным и слаженным командам, а женщина подавала им необходимые инструменты; им даже и не надо было обращаться к ней, называть инструмент. Теперь легко стало, как тогда в автобусе; только и дела, что ждать, а клапаны тем временем снимались один за другим и выкладывались на верстак длинной аккуратной цепочкой, а потом, само собой, настал тот самый момент.

— Уже, наверно, почти двенадцать, — сказала женщина. Шуман окончил манипуляцию, которую начал. После этого взглянул на часы и встал, разминая затекшую спину и ноги. Потом посмотрел на парашютиста.

— Готов? — спросил он.

— Умываться и переодеваться не будешь? — спросила женщина.

— Не буду, — сказал Шуман. — Вдвое больше времени уйдет. — Он опять вынул из кармана деньги и дал женщине три двадцатипятицентовика. — Когда Джиггс кончит снимать клапаны, сходите с ним перекусите. И не пытайся, — он посмотрел на Джиггса, — без меня орудовать микрометром. Вернусь — сам займусь. Можешь пока почистить нагнетатель, а там как раз мы и придем. — Он опять посмотрел на Джиггса. — Ты наверняка уже проголодался.

— Да, — сказал Джиггс. Он не прерывал работу и не смотрел, как они уходили. Он сидел под мотором на корточках враскоряку, напряженный, как спица зонтика, ощущая затылком взгляд женщины. Он говорил теперь без ярости, без триумфа, без звука: «Иди, проваливай. Тебе меня не остановить. Хоть промеж ног меня зажимай, остановишь на минуту разве, не больше». Он не называл женщину мысленно ни Лаверной, ни как бы то ни было еще; пока он снимал нагнетатель, она, глядящая ему в затылок и понятия не имеющая, что уже побеждена, была для него быстро блекнущим остатком от некоего обобщенного «они» или «оно».

— Так хочешь ты есть или не хочешь? — спросила она. Он не отвечал. — Давай сандвич принесу. — Он безмолвствовал. — Джиггс, — сказала она. Вскинув брови, которые ушли под козырек кепки, он посмотрел назад и вверх горячими яркими глазами — неподвижными, пустыми, вопрошающими.

— Что? Ты что-то сказала? Повтори, я не понял.

— Да. Ты есть пойдешь сейчас? Или мне сюда тебе принести что-нибудь?

— Нет. Я не голодный еще. Сперва кончу с нагнетателем и уж потом руки помою. Ты иди. — Но она не двигалась; стояла и смотрела на него.

— Я тебе денег тогда оставлю, кончишь — приходи.

— Денег? — сказал он. — Да на кой мне деньги, когда я по уши в этом моторе.

Вот тут-то она отвернулась и пошла. Он видел, как она приостановилась и позвала мальчика, который был в группе людей, работавших в другом конце ангара; услыхав, он двинулся к ней, и вместе они вышли за ворота и скрылись из виду. Тогда Джиггс встал; аккуратно положив инструмент, который был у него в руке, он сквозь ткань нащупал рукой лежавшую в кармане монету, хотя особой нужды в этом не было: он и так чувствовал ее все время. Он не о женщине сейчас думал и не с ней говорил; тихо, без триумфа, без экзальтации он произнес:

— Покедова, шпионочка.


Между тем в отношении репортера они не могли сказать, видел он их или нет, хотя, вполне возможно, он не в состоянии был ничего видеть и слышать вообще; во всяком случае, стройная и еще довольно молодая негритянка со светлой кожей, в пальто и шляпке хоть и не новых, но модных, с плетеной корзинкой, аккуратно накрытой чистой тряпочкой, в руке, подошедшая к двери примерно в полдесятого, почти сразу же решила, что не в состоянии. Секунд десять она смотрела на него сверху вниз, полностью погруженная в совершенно безличное размышление, потом помахала рукой у него перед глазами и обратилась к нему по фамилии; потом обшарила его карманы, никак не перемещая и не шевеля его тело; одним проворным, бескостным, мягко-хищным осьминожьим движением ее рука проникла внутрь и вынырнула с двумя сложенными бумажками, лежавшими там, где их оставил Джиггс, потом рука совершила второй мягкий и быстрый нырок, на сей раз к себе под пальто, и явилась наружу пустой. Природа расы и пола говорила ей, что надо взять только одну из купюр, сколько бы их там ни лежало, в данном случае либо пятерку, либо доллар в зависимости от ее конкретных нужд, от настроения минуты и от общей ситуации, но она взяла их обе и, выпрямившись, опять стала смотреть сверху вниз на прислоненного к двери человека с неким сумрачным и по-прежнему безличным ханжеским осуждением.

— Если он что отыщет потом у себя, урока тогда не будет, — сказала она вслух. — Надо же, разлегся на улице пьян-пьянешенек. Где он был, кто его знает, но какими же олухами надо быть — отпустили человека и не обчистили до конца.

Откуда-то из-под пальто она вытащила ключ, отперла дверь и, в свой черед, подхватила репортера, когда он начал неторопливо валиться в прихожую. Затем вошла, но, быстро вернувшись с лоханкой грязной воды, внезапно выплеснула ее всю разом ему в лицо; после чего вновь подхватила его, когда он, не найдя чем дышать, затрепыхался.

— Вы бумажник-то догадались дома оставить, когда укладывались тут передремнуть? — закричала она, тряся его. — Если нет, наверняка у вас только сам бумажник теперь и есть.

Она втащила его наверх по узкой лестнице почти волоком, как пожарный шланг, затем положила его, не подающего признаков жизни, все на ту же раскладушку и прошла в отгороженную занавесом спальню, где, бросив с совершенно непроницаемым видом один быстрый взгляд на аккуратно застеленную кровать, сразу поняла, что это не ее работа. Из корзинки она вынула передник и яркий платок; когда она вернулась к репортеру, платок и передник были на ней вместо шляпки и пальто, и она несла лоханку с теперь уже чистой водой, мыло и полотенца. По тому, как она стаскивала опоганенную рубашку с мужчины, который каждый день, кроме воскресений, в течение этого получаса был ее нанимателем, по тому, как обмывала его и одновременно шлепала, будя, по щекам, пока он вновь не обрел зрение и слух, видно было, что это ей не впервой.

— Уже одиннадцатый час, — сказала она. — Я газ зажгла, чтобы вам побриться.

— Побриться? Ты что, не знаешь? Мне теперь незачем бриться. Меня уволили.

— Тем более надо встать и привести себя в божеский вид.

Его намокшие волосы были приклеены к черепу, но они не плотней облегали черепные бугры, кряжи и стыки, чем облегала их плоть его лица, и глаза его поистине казались теперь дырами, прожженными кочергой в пергаментном дипломе, в некоем выпускном аттестате излишеств. Он был гол выше пояса, и казалось, что не только каждое его ребро видно и спереди, и с боков, и сзади, но и вся грудная клетка обозрима полностью и с какого угодно угла подобно тому, как основа и уток проволочной сетки просматриваются с любой стороны. Он расслабленно колыхался под ее проворными, мягкими и неделикатными руками, способный, впрочем, к членораздельной речи и даже, можно сказать, собранный, хотя некоторое время он еще перемещался в сумеречной зоне между фикцией опьянения и фикцией трезвости.

— Ушли они? — спросил он.

Ни лицо негритянки, ни движения ее не изменились.

— Кто? — спросила она.

— Да, — сказал он дремотно. — Она была здесь ночью. Она вон в той постели ночью лежала. И только один из них с ней лежал, а могли бы и оба. Но она здесь была. Он — вот кто пить ей не позволял, вот кто забрал у нее из руки стакан. Да. Мне через занавеску слышен был все время этот протяжный мягкий ожидающий голос плоти женской.

Поначалу — в первую секунду — негритянка даже не поняла, чту именно касается ее бедра, но затем, опустив глаза, увидела руку-палку, увидела ломкую, невесомую и, казалось, бесчувственную ладонь, похожую на пук сухих сучьев, которая слепо блуждала и тыкалась в ее бок, в то время как глаза смотрели из исхудалых глазниц, как пятнышки гаснущего дневного света, отраженного водой в глубине двух заброшенных колодцев. Негритянка не смутилась и не рассердилась; она избежала прикосновения слепой на вид или, возможно, просто пока еще онемелой руки одним гибким перемещением бедер, одновременно обращаясь к нему, называя его по фамилии, произнося слово «м-и-с-т-е-р» полностью и по-негритянски протяжно, как будто оно состоит из двух частей по два-три слога каждая.

— Знаете-ка что, — сказала она. — Если вы уже сами чего-то можете, вот, полотенце лучше держите. Или припомните, сколько у вас денег было, по-вашему, и сколько они вам оставили, когда кинули вас на улице отсыпаться.

— Денег? — переспросил он. Теперь он пробудился окончательно, в смысле — его разум, хотя руки все равно, прежде чем найти карман, сначала потыкались не туда под взглядом негритянки, стоявшей сейчас подбоченясь. Она ничего не добавила к сказанному, просто смотрела на его тихое озадаченно-сосредоточенное лицо, пока он обследовал один пустой карман за другим. Она больше не заговаривала о тех, кто с ним был; молчание нарушил он, крикнув:

— Я был за дверью, снаружи спал, в переулке! Тебе известно, ты же нашла меня. Отсюда ушел, заснул там, потому что ключ забыл и не мог войти; я задолго до света уже там был. Ты знаешь сама. — Она молчала и молчала, глядя на него. — Я все помню до момента, когда забылся!

— И сколько у вас денег было, когда вы забылись?

— Нисколько! — воскликнул он. — Нисколько. Все потратил. Понятно?

Когда он встал, она предложила довести его до спальни, но он отказался и пошел сам — пошатываясь, но более или менее сносно. Когда через некоторое время она двинулась за ним вслед, ей стало слышно сквозь фанерную перегородку, как он возится в нише чуть просторней стенного шкафа, куда она тоже вошла, чтобы поставить кофейник на газовую плиту, около которой он брился. Окинув безмятежную спальню еще одним холодным непроницаемым взором, она вернулась в переднюю комнату и застелила взбаламученную койку: расправила одеяло, разложила подушки. Подняла с пола грязную рубашку и полотенце, помедлила, положила рубашку на койку, но полотенце в руке оставила, подошла к столу и с тем же задумчиво-непроницаемым лицом перевела взгляд на бутыль. С изысканной аккуратностью обтерла полотенцем один из липких стаканов, налила в него из бутыли с наперсток или чуть побольше, деликатно отставила согнутый мизинчик и выпила чередой махоньких птичьих глоточков, всем видом своим выказывая глубочайшее отвращение. После этого собрала из ночного раскиданного хлама столько, сколько могла без больших неудобств отнести, и вернулась в спальню, причем, когда она подходила к стоявшей у стены корзинке, на которой лежали ее пальто и шляпа, ее шагов не было слышно вовсе, как не было слышно ни звука, когда она затем нагибалась и доставала из корзинки бутылку средних размеров, сверкающе-чистую, как стерилизованная бутылка из-под молока. Обычно ни в одном отдельно взятом помещении из тех, через которые пролегал маршрут ее утреннего обхода, она не наполняла бутылку разом; она наполняла ее мало-помалу со своего рода предусмотрительной бережливостью и экономией, чтобы во второй половине дня прийти домой с пинтой жидкости безымянной, таинственной, сильнодействующей и странной. Но на сей раз она опять сочла ситуацию стопроцентно надежной и, наполнив бутылку, вернулась и так же беззвучно положила ее в корзинку. Репортеру слышались время от времени только шорохи половой щетки и другие приглушенные звуки, словно комната посредством некой собственной призрачно-незримой силы прибирала себя сама, пока негритянка, вновь в пальто и шляпке, с корзинкой, надетой на руку и накрытой опрятной тряпочкой, не подошла наконец к нише, где он стоял, повязывая галстук.

— Я кончила, — сказала она. — Кофе сделала, но долго вам, может, не стоит за ним рассиживать.

— Хорошо, — сказал он. — Я бы еще деньжат у тебя занял.

— До газеты вам десяти центов хватит добраться. Что, неужели даже столечко не осталось?

— Мне не идти ни в какую газету. Я же говорю: я уволен. Мне два доллара.

— Я деньги не просто так получаю. В тот раз вот одолжила, а вы через три недели только начали отдавать.

— Я помню. Но мне кровь из носу нужно. Ну, не упрямься, Леонора. В субботу верну.

Она сунула руку под пальто; одна из купюр была его.

— Ключ на столе, — сказала она. — Я его тоже помыла.

Стол был чисто вытерт и пуст, если не считать ключа; он взял его и, опустив на него глаза, задумался, похожий уже не на ярко и радостно мертвого, как до нескольких ночных часов неистового разгула, а на того, кто вернулся или по крайней мере выглядывает из самой преисподней.

— Подумаешь, — сказал он. — Не имеет значения. Сущий пустяк. — Он стоял в чистой пустой комнате, где ни следа уже не было — ни окурка, ни обгорелой спички. — Да, — подумал он. — Даже шпильки одной не оставила. Хотя, наверно, она ими не пользуется. Или, может, я просто пьян был и сюда вообще никто не приходил, — глядя на ключ со слабенькой трагической гримаской, способной с натяжкой сойти за улыбку, говоря с самим собой, давая себе совет, которым, он знал, он не собирался воспользоваться, когда выпрашивал взаймы два доллара. — Потому что до того, как я потратил одиннадцать восемьдесят, а затем еще пять на абсент, у меня было тридцать. Значит, должно было остаться тринадцать с небольшим. — Тут он воскликнул, не шевелясь, негромко: — Помимо всего, может, она мне еще скажет. Может, она все время хотела сказать, но им некогда ждать было, пока я оклемаюсь, — даже не давая себе труда признаться в заведомой лжи, просто говоря самому себе с тихим упрямством: — Ладно, Что бы ни было, я отправляюсь. Даже если мне пешком топать придется, чтобы минуту всего постоять там, где она меня сможет увидеть.

Держа на сей раз ключ в руке, он захлопнул за собой дверь и, прислонясь к косяку той самой двери, у которой спал, постоял секунду-другую, сначала зажмурив глаза, в которые ударил свет худосочного солнца, затем открыв их и при этом вспомнив про кофе, который сварила ему негритянка, а он забыл выпить, — а переулок меж тем расплывался в миражах, покачиваясь, как морская или озерная гладь, на фоне которой конечный пункт предстоящей поездки с его мукой мученической, с его надеждой и ужасом насильственно отобразился на протестующей сетчатке в виде яркого и призрачного павильонного сияния под реющими пурпурно-золотыми остроконечными флажками.

— Подумаешь, — сказал он. — Деньги всего-навсего. Не имеет значения.

Когда он добрался до аэропорта, еще не было двух, но автомобильные стоянки вдоль бульвара уже полнились молодыми людьми, оплачиваемыми, несомненно, из того или иного нехотя одобренного наверху национального фонда, в пурпурно-золотых фуражках, взятых напрокат ради праздника или, возможно, вообще обязательных, липнущими к дверцам машин, движущимися, как некие отдельные от всего торсы, над сплошной линией, создаваемой верхними контурами уже припаркованных машин, как будто эти молодые люди состояли из одних голов и плеч, которые ездили туда-сюда на проволочках без видимой цели и без ясного смысла. По бетонным канавообразным проходам текли к зданию ровные людские потоки, однако репортер не пошел вместе со всеми. Налево был ангар, где почти наверняка находились сейчас они, но он и туда не стал сворачивать; он просто стоял в ярком дымчатом напоенном сыростью солнечном свете под хлопаньем реющих наверху остроконечных флажков из плотной ткани, причем полоскавший их ветер, казалось, продувал его насквозь, не холодный, не неприятный, — просто колыхал облекавшую его одежду, как будто только она и препятствовала движению воздуха, свободно проходившего сквозь его грудную клетку и меж прочих костей. «Надо поесть, — вспомнил он. — Надо», — еще не двигаясь никуда, словно зависнув в силовом поле данного кому-то обещания, которое ему не хватало духу нарушить. Ресторан был недалеко; ему слышался уже стук ножей и вилок, слышались голоса, чудился уже запах пищи, вспоминалось, как они втроем сидели там вчера, как мальчик из последних сил сражался со второй порцией мороженого. Затем он услышал настоящие звуки, шум, почуял запах подлинной еды, стоя в зале ресторана и глядя на их вчерашний стол, где теперь сидела семья, начиная с бабушки и кончая младенцем на руках. Он подошел к прилавку.

— Завтрак, — сказал он.

— Что вы будете? — спросила подавальщица.

— Что на завтрак едят? — сказал он, глядя на нее — на фарфороволицую женщину, чьи волосы и одежда были, казалось, сделаны из разновидностей того материала, из которого встарь шились нарукавники для бухгалтеров, — и улыбаясь или, скорее, считая, что улыбается. — А, верно, верно. Время завтрака ведь уже прошло.

— Что вы будете?

— Ростбиф, — вымолвил наконец его рассудок. — Картошку, — сказал он. — Да все равно что.

— Сандвич или ленч?

— Да, — сказал он.

— Что — да? Вы заказывать будете или не будете?

— Сандвич, — сказал он.

— Сандвич с картофельным пюре! — крикнула подавальщица.

«Так-то вот, — подумал он, словно уже исполнил обещание; словно, заказав еду, пойдя на это, он тем самым уже и съел ее. — А потом я…»

Но миражом был ресторан, не ангар; миражом были прилавок, стук столовых приборов, сопровождавшие еду звуки. Ему чудилось, будто он видит всю группу: самолет, четыре взрослые фигуры в комбинезонах, малыша в комбинезончике и себя самого, приближающегося к ним. Надеюсь, вы перед уходом нашли все, что искали? Да, спасибо. Тринадцать долларов. Только до субботы. — Само собой; сущие пустяки. Не о чем говорить. Внезапно он услышал репродуктор, установленный в круглом зале; он вещал уже некоторое время, но ему стал внятен только сейчас:

— …второй день воздушного праздника по случаю торжественного открытия аэропорта Фейнмана, проводимого по официальным правилам Американской воздухоплавательной ассоциации и при поддержке города Нью-Валуа и полковника Фейнмана, председателя совета по канализации города Нью-Валуа. Программа второй половины дня включает в себя…

В этот момент он перестал слушать и, вынув из кармана вчерашнюю программку-брошюрку, открыл ее на второй из бледно отпечатанных на мимеографе страниц:

Пятница

14.30 Прыжок с парашютом на точность приземления. Призовая сумма — 25 долл.

15.00 375 куб. дюймов. Скоростная гонка. Квалификационная скорость — 180 миль в час. Призовая сумма — 325 долл.: (1) 45 %, (2) 30 %, (3) 15 %, (4) 10 %.

15.30 Воздушная акробатика. Жюль Деплен (Франция), лейтенант Фрэнк Горем (США).

16.30 575 куб. дюймов. Скоростная гонка. Квалификационная скорость — 200 миль в час. Призовая сумма — 650 долл.: (1) 45 %, (2) 30 %, (3) 15 %, (4) 10 %.

17.00 Затяжной прыжок с парашютом.

20.0 °Cпециальный вечерний праздничный номер. Самолет-ракета. Лейтенант Фрэнк Горем.

Он смотрел на страницу еще долго после того, как предыдущий образ, вызванный оптическим сюрпризом, начал блекнуть.

— Только и всего, — сказал он. — Только это от нее и требуется. Просто сказать мне, что они… Да не в деньгах дело. Она знает это прекрасно. Деньги для меня не больше значат, чем для них.

Подошедшему мужчине пришлось обратиться к нему дважды, прежде чем репортер осознал, что перед ним кто-то стоит.

— Привет, — сказал он.

— А ты, значит, выбрался-таки сюда, — сказал подошедший. Позади него стоял еще один человек — небольшого роста, унылый лицом, с фотоаппаратом газетчика.

— Да, — ответил репортер. — Здорово, Стопарь, — сказал он второму. Первый посмотрел на него с любопытством.

— Тебя как будто через преисподнюю за ноги проволокли, — сказал он. — Что, будешь и сегодня праздник освещать?

— Нет, насколько я знаю, — сказал репортер, — меня вроде как уволили. А что такое?

— Я думал, ты мне это объяснишь. Хагуд звонит мне из постели в четыре утра, велит приехать и, если тебя тут не будет, освещать. Но главное — смотреть, появишься ты или нет, и, если появишься, сказать, чтобы ты позвонил ему по этому номеру. — Он вынул из жилетного кармана и дал репортеру сложенную бумажку. — Это загородный клуб. Он сказал, чтобы ты позвонил, как только я тебе передам.

— Спасибо, — отозвался репортер, не двигаясь с места. Первый подошедший посмотрел на него.

— Так ты что собираешься делать? Сам будешь освещать или я буду?

— Нет. В смысле, да. Ты освещай. Не имеет значения. Стопарь лучше понимает, чего хочет Хагуд, чем ты или я.

— Ладно, — сказал первый подошедший. — Но все равно Хагуду-то позвони.

— Позвоню, — сказал репортер.

Явилась еда — нерушимый холм на тарелке и намытая рука с порочными ногтями-кораллами, которая тоже выглядела так, будто ее задумали, вылепили и испекли на кухне либо здесь, либо, может быть, в городе, откуда легким и быстрым грузовичком доставили в аэропорт вместе с витыми выпечными изделиями, выставленными под стеклянным прилавком. Он бросил на еду и на руку взгляд с гребня волны чистого и почти физического бегства.

— Надо же, сестрица, — сказал он. — Я, оказывается, не знал, на что замахиваюсь.

Но он выпил кофе и что-то все-таки съел; ему казалось, что он медленно и жутко ползет по тарелке, как крот, слепой ко всему прочему и глухой даже к репродуктору; он съел даже вобщем-то немалую часть, обливаясь потом и, пока взятому в рот не приходило время быть проглоченным, жуя, казалось, годы и годы.

— Хватит, наверно, — сказал он в конце концов. — Бог ты мой, вот уж действительно хватит.

Он был теперь в круглом зале и двигался к воротам, ведущим на трибуны, но вдруг вспомнил, повернул назад и направился против людского потока к главному входу и наружу, в яркий мягкий дымчатый солнечный свет, недавно, казалось, извлеченный из воды и еще не до конца просохший, в мешанину людей и лиц, в хаос машин, которые подъезжали, освобождались от пассажиров и уезжали. По ту сторону площади ангарная пристройка колыхалась и подрагивала, как приземлившийся воздушный шар.

«Но мне же лучше сейчас, — думал он. — Не может не быть. Съесть все это и не почувствовать себя лучше мне бы не разрешили, ведь взаправду так плохо, как мне сейчас кажется, просто не бывает».

Он опять услышал голос, раздававшийся из репродуктора над входом:

— …должен объявить, что ввиду трагической гибели вчера вечером лейтенанта Фрэнка Горема организационный комитет соревнований отменил вечернюю часть программы… Итак, часы показывают час сорок две минуты. Первым номером сегодняшней программы будет…

Репортер остановился.

«Час сорок две», — подумал он. Чувствуя теперь, как что-то — должно быть, съеденная сейчас пища — медленно и ровно колотится о его череп, который до сего времени был пуст и не причинял ему никакого беспокойства, помимо ощущения, что голова вот-вот уплывет, подобно упущенному ребенком в цирке воздушному шарику, он пытался вспомнить, на который час, по программке, назначена гонка в классе триста семьдесят пять кубических дюймов, и думал, что, когда он перейдет в тень, ему, может быть, хватит сил взглянуть на программку еще раз.

«Потому что я должен дать ей шанс признаться, что они украли… да нет, не в деньгах дело. В другом. При чем тут деньги».

Теперь наконец ангарная тень накрыла его, и он опять мог читать программку — слабо отпечатанные на мимеографе буквы, которые, пульсируя, бились о его перепуганно съежившиеся глазные яблоки, но мало-помалу успокоились, так что он сумел по своим часам узнать время. Только через час он может рассчитывать на разговор с ней один на один.

Он повернул, пошел вдоль стены ангара и, когда она кончилась, двинулся дальше. Автомобильная стоянка на той стороне дороги была почти заполнена, и здесь тек еще один людской поток, направленный к дешевым местам. Хотя репортер стоял совсем рядом, глядя по-прежнему пульсирующими глазами на другой берег потока, где он замедлялся и сгущался перед одним из временных деревянных киосков с едой и напитками, вдруг выросших на периферии аэропорта подобно разукрасившим центр города фотографиям пилотов и аэропланов, ему не сразу стало ясно, что, помимо все еще сравнительно нового зрелища распития спиртных напитков под открытым небом, людей удерживает здесь и нечто другое. Потом ему показалось, что он узнаёт голос, а потом он и вправду узнал грязную, щегольски посаженную набекрень кепчонку и двинулся в толпу и сквозь нее, нажимая, просачиваясь и наконец втискиваясь между пьяной воинственной физиономией Джиггса и итальянским лицом владельца киоска, который, перегнувшись через прилавок, кричал:

— Сука, да? Ты меня сукой, да?

— Что случилось? — спросил репортер. Джиггс обернулся и секунду смотрел на него в горячей расплывчатой неузнающей сосредоточенности; ответил вместо него итальянец.

— Со мной — ничего! — закричал он. — Приходил сюда, пил первую, пил вторую; ему хватит, ему нельзя ни первую, ни вторую, но ладно — он плати, я наливай. Потом он говорит, ждет друга, просит наливать еще одну — другу сюрприз. Нехорошо, но жена моя, она ему наливай, и это уже три лишние ему, и я ему говорю: плати и пошел, хорошо? Уходи. Он говорит: ладно, пока, а я ему: а платить? А он мне: то другу был сюрприз и тебе заодно; тогда я его держать и полицию звать, потому что зачем мне пьянь всякая тут буянит? А он меня при жене сукой…

Но Джиггс не двигался с места. Хотя ему, чтобы не упасть, приходилось держаться за прилавок, он все равно производил впечатление туго взведенной стальной пружины, снабженной высокочувствительным спуском.

— Это точно, — сказал он. — Три порции, и смотри, как они меня! — на подъеме голоса, с верхней точки сорвавшегося в идиотский смех; после чего он все с той же расплывчатой серьезностью уставился на репортера, наблюдая, как он вынимает вторую из двух долларовых купюр, которые одолжила ему негритянка, и дает итальянцу.

— А вот и Колумб явился, — сказал Джиггс. — Ага. Я говорил ему. Господи Иисусе, я даже фамилию твою хотел назвать, но припомнить не мог. — Он воззрился на репортера горячо и пристально, как изумленный ребенок. — Слушай, мне тот тип ночью сказал твою фамилию. Она точно такая, без дураков? Честно?

— Да, — сказал репортер. Он положил ладонь Джиггсу на руку. — Давай. Надо идти. — Приостановившиеся ради зрелища люди уже двинулись дальше. За прилавком итальянец и его жена, казалось, потеряли к репортеру и Джиггсу всякий интерес. — Пошли, — сказал репортер. — Уже, наверно, третий час. Поможешь подготовить машину, а потом я куплю тебе еще выпить.

Но Джиггс по-прежнему не двигался с места, и вдруг репортер обнаружил, что Джиггс смотрит на него из-за ширмы горячих глаз чем-то пытливым, соображающим и расчетливым; глаза эти уже отнюдь не были расплывчатыми, и внезапно, прежде чем репортер мог поддержать его, Джиггс распрямился.

— А я тебя искал, — сказал он.

— Надо же, раз в жизни явился ко времени. Пошли в ангар. Небось они тебя там заждались. А потом я тебе…

— Да ладно, это я так, — сказал Джиггс. — Дразнил я его просто. У меня еще двадцать пять центов. Я принял сколько мне надо, больше не хочу. Пошли.

Он двинулся впереди шагом чуть более аккуратным, чем обычно, но все равно пружинистым и легким, упруго проталкиваясь сквозь поток людей, направлявшихся к воротам, — репортер за ним, — пока они не вышли на свободное пространство; кто бы теперь к ним ни приблизился, мог сделать это только намеренно, и они должны были бы заметить его еще ярдов за сто. Однако приближающегося парашютиста ни тот, ни другой почему-то не заметил.

— Машина что, готова? — спросил репортер.

— Конечно, — сказал Джиггс. — Роджера и Джека там даже и нет. Они пошли на собрание.

— На собрание?

— Ага. Участников. Бастовать будут, понятно? Но дело не в этом, слушай…

— Бастовать?

— А как же. Чтобы больше платили. Но не в деньгах дело, тут принцип. Господи, да на кой нам деньги? — Джиггс опять захохотал, сорвавшись с пронзительной верхней ноты ликующего голосового восхождения. — Но не в этом дело. Искал я тебя. — Репортер опять посмотрел в горячие нечитабельные глаза. — Меня Лаверна послала. Чтобы стрельнул у тебя для нее пятерку. — Лицо репортера не изменилось вовсе. Лицо Джиггса тоже: горячая непроницаемость глаз, мембрана и волокно паутинной сети, улавливающей беспечных и непугливых. — Роджер вчера обогатился — в субботу получишь свое обратно. Только я на твоем месте ждать бы не стал. Пусть рассчитается безналично, понял меня?

— Безналично?

— Ага. Тогда тебе и в карман ничего не класть, не трудиться. Вся забота — штаны потом застегнуть.

И сейчас лицо репортера не изменилось, голос тоже — негромкий, неизумленный.

— Думаешь, получится?

— Не знаю, — ответил Джиггс. — А ты что, никогда не пробовал? Говорят, этим каждую ночь кто-то где-то на свете занимается. Может, даже и здесь, в Нью-Валуа. Да ничего, не умеешь — она тебя научит.

Лицо репортера по-прежнему не менялось; он просто смотрел на Джиггса, и тут вдруг Джиггс зашевелился — мгновенно и весь; репортер, увидев, как горячие скрытные глаза бешено ожили, обернулся и тоже уперся взглядом в лицо парашютиста.

Это было в начале третьего; Шуман и парашютист пробыли в кабинете директора с двенадцати до двенадцати сорока пяти. Они вошли в полдень в ту же неприметную дверь, что и Джиггс накануне, и, миновав первую комнату, оказались в помещении, похожем на зал заседаний банковского совета директоров: длинный стол, за ним — шеренга удобных кресел, на которых расположилось примерно с дюжину мужчин, каких можно увидеть в городе за любым подобным столом, а напротив, поодаль, — ряды стульев, сделанных из стали и покрашенных под дерево, на которых с чудной серьезностью старших и лучше ведущих себя мальчиков в исправительном заведении в канун Рождества сидели другие мужчины, те, кому в это время дня полагалось бы заниматься в ангаре своими машинами, — летчики и парашютисты в замасленных комбинезонах или кожаных куртках, лишь немногим более чистых, — тихие трезвые лица, обернувшиеся, когда вошли Шуман с парашютистом. Как исчез синий серж прошлой ночи, так не было сейчас и твидовых пиджаков с почетными ленточками, за одним исключением, которое составлял персонифицированный репродукторный голос. Комментатор сидел обособленно от обеих групп, отодвинув свое кресло, которому полагалось быть с краю стола, на несколько футов, как будто намеревался откинуться вместе с креслом назад, прислониться к стенке и положить ноги на стол. Но лицом он был так же серьезен, как обе группы; мизансцена в точности изображала официальные переговоры между владельцами фабрики и делегацией из цехов, причем комментатор казался юристом, специализирующимся по трудовому праву, бывшим рабочим, с чьих рук, однако, уже успели сойти мозоли, так что, если бы не какая-то безымянная и неискоренимая особенность его одежды, нечто упрямо неортодоксальное и даже эксцентрическое, навеки отграничивающее его как от людей за столом, так и от людей перед ним, с которыми его притом навеки объединяет профсоюзный значок на лацкане, он вполне мог бы сидеть за столом вместе с владельцами. Но он сидел отдельно. Причем сама малость расстояния между ним и столом подразумевала разрыв, преодолимый труднее, чем даже разрыв между столом и другой группой, как если бы он, комментатор, был остановлен посреди неистового движения, выражавшего если не протест, то по меньшей мере несогласие, приходом именно тех, кого он заочно защищал. Он кивнул Шуману и парашютисту, которые нашли свободные стулья и сели, и обратился к пухлолицему мужчине в центре стола.

— Все собрались, — сказал он.

Люди за столом обменялись негромкими репликами.

— Надо его дождаться, — сказал пухлолицый. Затем он повысил голос: — Мы ожидаем полковника Фейнмана, друзья. — Он вынул из жилетного кармана часы; еще трое или четверо тоже посмотрели на часы. — Он распорядился созвать всех к двенадцати. Сам он пока задерживается. Если хотите, можете курить.

Во второй группе некоторые закурили, поднося друг другу зажженные спички и чинно переговариваясь, как школьники в классе, которым дали минуту-другую на тихие беседы с соседями по парте:

— В чем дело, не знаешь?

— Не знаю. Скорей всего, что-то насчет Горема.

— Пожалуй, да. Наверно.

— Черт, зачем они всех-то нас…

— Кстати, что, по-твоему, случилось?

— Ослепило, похоже.

— И я так думаю. Ослепило.

— Да. Может, вообще не видел высотометра. Или забыл посмотреть. И боданул землю.

— Ага. Вот ведь… Помню, я как-то раз…

Они пускали дым. Чтобы не рассыпать пепел, они держали сигареты так, словно это были капсюли динамитных патронов, молча поглядывая на чистый новенький пол; время от времени они аккуратно стряхивали пепел себе под ноги. Но в конце концов окурки стали жечь им пальцы. Тогда один поднялся; вся комната смотрела, как он идет к столу, берет с него пепельницу, декоративно уподобленную радиальному мотору, возвращается к стоящим в три ряда стульям и пускает ее по рукам, как церковное блюдо для пожертвований. Шуман посмотрел на часы: двадцать пять минут первого. Он тихо обратился к комментатору, словно они были в комнате одни:

— Хэнк, тут вот какое дело. Я снял все клапаны. Мне надо их промерить микрометром, прежде чем…

— Понял, — сказал комментатор. Он повернулся к столу. — Ну, так что же? Люди в сборе. Гонка в три, им надо готовить машины; у мистера Шумана, например, сняты все клапаны. Может быть, вы им объясните, в чем дело, не дожидаясь Фе… полковника Фейнмана? Они наверняка согласятся. Я говорил вам уже. Что, собственно, они могут… в общем, они согласятся.

— На что? — спросил сосед Шумана. Но пухлолицый председательствующий уже заговорил:

— Полковник Фейнман распорядился…

— Верно, — терпеливо сказал комментатор. — Но ребятам надо готовить машины. Так мы лишим тех, кто купил билеты, зрелища, за которое они заплатили.

Люди за столом вновь обменялись тихими фразами, сидевшие напротив молча смотрели на них.

— Мы, конечно, можем провести сейчас предварительное голосование, — сказал пухлолицый. Он перевел взгляд на ряды стульев и кашлянул. — Комитет, представляющий бизнесменов Нью-Валуа, которые финансируют этот воздушный праздник и дают вам возможность выигрывать денежные призы…

Комментатор повернулся к нему.

— Секунду, — сказал он. — Позвольте, я им объясню.

Он повернулся к серьезным, почти одинаковым лицам сидящих на жестких стульях и заговорил, как Шуман, негромко:

— О программках, вот о чем речь идет. О напечатанных, с расписанием на каждый день. Их изготовили на прошлой неделе, и на них значится имя Фрэнка…

Председательствующий перебил его:

— И комитет хочет выразить вам, его коллегам-пилотам, дру…

Его, в свою очередь, перебил один из сидящих за столом:

— И от имени полковника Фейнмана.

— Да, и от имени полковника Фейнмана вам, друзьям и товарищам лейтенанта Горема, свое искреннее соболезнование по поводу вчерашнего несчастного случая.

— Да, — сказал комментатор; он даже не бросил взгляда в сторону говорящего, просто ждал, когда он кончит. — И теперь получается, что они — члены комитета — обещают зрителям то, чего не могут предоставить. Они считают, что имя Фрэнка надо убрать из программок. В этом я с ними согласен, и вы, думаю, тоже.

— Так уберите, — раздался голос из второй группы.

— Да, — сказал комментатор. — Они хотят это сделать. Но единственный способ, как вы понимаете, — напечатать новые программки.

Но они пока еще не понимали. Просто смотрели на него и ждали. Председательствующий снова кашлянул, хотя перебивать ему было некого — никто не говорил.

— Мы организовали выпуск этих программок для пользы и удобства участников, то есть вас, как и для пользы и удобства зрителей, без которых, конечно же, никаких денежных призов не было бы вовсе. Поэтому в некотором смысле именно вы, участники, представляете собой подлинных заказчиков этих программок. Вы, а не мы; расписание номеров не является для нас ни полезной информацией, ни неожиданностью, поскольку мы причастны к их организации, хоть и непричастны к победам — ведь нам было объяснено (и, добавлю, мы увидели это сами), что воздушные гонки не достигли еще, м-м-м, научных высот лошадиных бегов… — Он вновь кашлянул; из-за стола раздались негромкие вежливые смешки. — Печатание этих программок было сопряжено с ощутимыми расходами, которые всецело легли на нас, хотя они, эти программки, были разработаны и изготовлены ради вашей… не скажу, выгоды, но, во всяком случае, ради вашей пользы и удобства. Мы заказали их, полагая, что все обещанное в них будет представлено зрителям; мы, как и вы, не могли предвидеть этого несчастного слу…

— Да, — сказал комментатор, — вот, значит, что выходит. Кто-то должен заплатить за новые программки. Эти ребя… то есть… они говорят, мы… участники, комментаторы, в общем, все, кто получает с праздника доход, должны на это потратиться.

Они не проронили ни звука, и выражение неподвижных лиц не изменилось; изменился тон комментатора, заговорившего теперь и просительно, и настойчиво, без какого-либо протеста или несогласия, явного или скрытого:

— Речь идет всего о двух с половиной процента. Со всех нас — с меня тоже. Только два с половиной процента; их вычтут из призовых денег, и вы этого, можно сказать, не заметите, так они говорят, потому что выигрыши все равно еще вам не выплачены. Только два с половиной процента, и…

Человек из второй группы подал голос еще раз.

— А иначе? — спросил он.

Комментатор не ответил. Чуть погодя Шуман спросил:

— Это все?

— Да, — сказал комментатор.

Шуман встал.

— Пойду клапанами займусь, — сказал он.

Когда они с парашютистом шли теперь через круглый зал, толпа равномерно текла сквозь ворота. Встав в очередь и дошаркав до ворот, они поняли, что не пройдут, поскольку у них нет билетов на трибуну. Так что они повернули обратно, протолкались сквозь толпу и кружным путем двинулись к ангару, идя теперь посреди тихого басовитого гуда, плывущего откуда-то сверху, со стороны солнца; поначалу оно мешало им увидеть звено военных одноместных истребителей, которые, не нарушая строя, заходили на посадку дугой вокруг летного поля и затем приземлялись — быстрые, тупоносые, яростно набычившиеся, мощно-зловредные.

— Они опасно форсированы, — сказал Шуман. — Расслабишься — убьешься. Не хотел бы я за двести пятьдесят шесть в месяц на таком вот летать.

— Там, по крайней мере, у тебя не вычтут никакие два с половиной процента, когда ты отлучишься на ленч, — свирепо сказал парашютист. — Сколько это — два с половиной процента от двадцати пяти?

— Не все двадцать пять, не волнуйся, — сказал Шуман. — Надеюсь, Джиггс подготовил нагнетатель, можно обратно уже ставить.

Так что лишь почти у самого самолета они обнаружили, что женщина работает одна, без Джиггса, и что она уже поставила на место нагнетатель при все еще снятой крышке мотора и при снятых клапанах. Она поднялась и отвела со лба волосы тыльной стороной запястья, хотя они ни о чем еще не успели спросить.

— Да, — сказала она. — Я решила, что он в норме. Пошла поесть и оставила его тут одного.

— А потом ты его видела? — спросил Шуман. — Где он сейчас, знаешь, нет?

— Какая, к черту, разница? — проговорил парашютист сдавленным неистовым голосом. — Надо снимать этот сволочной нагнетатель и ставить клапаны. — Он посмотрел на женщину, сдерживая ярость. — Что он в тебя такое впрыснул, скажи на милость? Похоже, верой в человечество тебя одарил, как другой мог сифилисом, чахоткой или что там бывает. Джиггсу доверие оказала — это же надо!

— Заканчивай, — сказал Шуман. — Снимаем нагнетатель. Клапанные стержни он, догадываюсь, не проверял?

— Не знаю, — сказала она.

— Ладно, не важно. Вчера они выдержали, а сейчас все равно некогда. Если не будем тратить время на проверку, к трем, может, управимся.

Они управились раньше; до трех вывели самолет на предангарную площадку и запустили мотор, после чего парашютист, на протяжении всей работы пребывавший в угрюмой ярости, повернулся и быстро двинулся прочь, хоть Шуман его и окликнул. Он пошел прямиком туда, где находились Джиггс с репортером. Он не мог знать, где их искать, и тем не менее направился именно к этому месту, словно бы ведомый неким слепым инстинктом ярости. Появившись в поле зрения Джиггса, он немедленно ударил его в челюсть, так что удивление, тревога и шок, сменяя друг друга, пришли почти одновременно, и, пока Джиггс падал после первого удара, парашютист врезал ему еще раз, после чего развернулся лицом к репортеру, поймавшему его за руку.

— Спокойно! Спокойно! — кричал репортер. — Он же пьян! Как можно бить…

Парашютист не произнес ни слова; репортер увидел его разворот, завершившийся кулачным ударом, которого он не почувствовал вовсе.

«Я слишком легкий, чтобы меня свалить, чтобы даже ушибить как следует», — подумал он; он все еще втолковывал себе это, когда его поднимали и ставили, когда руки держали его, не позволяя бескостным ногам подогнуться, когда он смотрел на Джиггса, теперь уже сидящего в небольшом частоколе ног, и на трясущего его полицейского.

— Здорово, Леблан, — сказал репортер. Полицейский перевел на него взгляд.

— Ты, что ли? — проговорил полицейский. — Вот и новостями разжился, поздравляю. Как раз для газеты, такое прочтут за милую душу. «Репортер сбит с ног разгневанным пострадавшим», звучит? Вот уж новости так новости. — Он начал несильно пинать Джиггса боком ботинка. — Кто это? Твой сменщик? Вставай. На ноги, на ноги.

— Погоди, — сказал репортер. — Он ни при чем. Подвернулся случайно. Он здесь по механической части. Авиатор.

— Ясно, — сказал полицейский, дергая Джиггса за руку. — Говоришь, авиатор? Что-то не мягко он приземлился, надо сказать. А по морде его небось туча хряснула.

— Авиатор. Он пьяный был, и только. Я все беру на себя. Еще раз тебе говорю: он ни при чем. Ему вмазали по ошибке. Оставь его в покое, Леблан.

— Да на кой он мне сдался, — сказал полицейский. — Берешь на себя, ну и ладно, бери. Веди его тогда в помещение. — Он повернулся и начал расталкивать людское кольцо. — Проходите, нашли тоже зрелище. Гонка сейчас начнется, не стойте тут.

Так что теперь они опять остались вдвоем, и репортер, старательно балансируя на невесомых ногах («Надо же, — подумал он. — Хорошо, что я такой легкий и могу парить») и с опаской ощупывая челюсть, думал с мирным изумлением: «Ничего не почувствовал вообще. Надо же, мне казалось, я не настолько массивный, чтобы меня можно было так сильно стукнуть, но, выходит, я ошибался». Он нагнулся, по-прежнему с опаской, и стал тянуть Джиггса за руку, пока тот наконец не уставился на него пустым взглядом.

— Поднимайся, — сказал репортер. — Идти надо.

— Да, — сказал Джиггс. — Точно. Идти.

— Ну, — сказал репортер, — вставай.

С помощью репортера Джиггс медленно поднялся на ноги; он стоял, глядя на него часто моргающими глазами.

— Мать честная, — сказал он. — Что случилось-то?

— Оно самое, — сказал репортер. — Но теперь все в порядке. Кончено с этим. Пошли. Куда ты хочешь идти?

Джиггс двинулся, репортер рядом, поддерживая его. Вдруг Джиггс отпрянул; подняв глаза, репортер тоже увидел невдалеке ворота ангара.

— Не туда, — сказал Джиггс.

— Хорошо, — сказал репортер. — Не туда, так не туда.

Они повернули; теперь репортер вел Джиггса, опять преодолевая поток людей, направлявшихся к трибунам. Он чувствовал, что челюсть разбаливается, и, оглядываясь и задирая голову, видел, как самолеты один за другим достигали над заданной точкой заданной высоты и как под каждым из них падающее тело расцветало парашютом.

«А бомбу-то я не услыхал, — подумал он. — Или может, ее хлопок меня и свалил».

Он посмотрел на Джиггса, который шел рядом на негибких ногах, так что казалось, будто рессорная сталь в них по мановению волшебной палочки лишилась упругости и была теперь всего-навсего мертвым железом.

— Слушай, — сказал он. Он остановился сам и остановил Джиггса, после чего, глядя на него, заговорил нудно и аккуратно, словно втолковывая что-то ребенку. — Мне надо в город. В газету. Меня начальник вызвал, понятно? Так что скажи мне, куда тебя отвести. Может, тебе где-нибудь полежать? Я могу найти машину, в которой ты…

— Нет, — сказал Джиггс. — Я на ходу. Пошли.

— Да. Конечно. Но тебе хорошо бы…

Теперь уже все парашюты раскрылись; солнечное послеполуденное небо наполнилось опрокинутыми чашами, похожими на перевернутые водяные гиацинты. Репортер легонько потряс Джиггса:

— Слушай, проснись. Что там у них теперь? После прыжков.

— Что? — спросил Джиггс. — После прыжков? Теперь?

— Да, да. Что? Не помнишь?

— Ага, — сказал Джиггс. — Теперь.

Довольно-таки долго репортер смотрел на Джиггса сверху вниз, слегка приподняв, словно бы от боли в челюсти, один угол рта, смотрел не то чтобы с озабоченностью, или сожалением, или даже безнадежностью, а, скорее, со смутным и насмешливым предвидением.

— Ладно, — сказал он и вынул из кармана ключ. — Это-то хоть помнишь?

Джиггс, моргая, уставился на ключ. Потом перестал моргать.

— Ага, — сказал он. — Лежал на столе около бутыли. А потом от идиота пришлось зависеть, который разлегся там за дверью, а я дал ей захлопнуться…

Он перевел взгляд на репортера, уставился на него, опять заморгал.

— Боже праведный, — сказал он. — Принес ее, что ли?

— Нет, — сказал репортер.

— Черт. Дай мне ключ; я пойду и…

— Нет, — сказал репортер. Он положил ключ обратно в карман и вынул сдачу, которую дал ему итальянец, — три монеты по двадцать пять центов. — Ты сказал, пятерка. Но столько у меня нет. Это все, что есть. Ну и ладно, ведь пусть даже у меня было бы сто долларов, это ничего бы не изменило; все равно не хватило бы, потому что всего, что у меня есть, никогда не хватает, понимаешь? Держи.

Он положил три монеты Джиггсу в руку. Секунду Джиггс смотрел на свою ладонь, не шевелясь. Потом ладонь закрылась; он перевел взгляд на репортера, и лицо его стало разумным, осмысленным.

— Ага, — сказал он. — Спасибочки. Не волнуйся. В субботу получишь свое обратно. Мы же теперь богатенькие; а Роджер, Джек и другие ребята сегодня бастуют. Не ради денег, тут принцип, понятно?

— Понятно, — сказал репортер. Он повернулся и пошел. Челюсть уже вполне отчетливо давала себя знать сквозь слабенькую гримасу улыбки, гримасу жалкую, горькую и кривую. «Верно. Не в деньгах дело. Подумаешь, деньги. Не имеет значения». Он услыхал на этот раз бомбу и, двигаясь к предангарной площадке, видел, как пять самолетов взмывают в воздух и уменьшаются под слышный теперь ему звучный голос из установленных с равными промежутками репродукторов:

— …второй номер программы. Класс — триста семьдесят пять кубических дюймов. Некоторые из тех, что показали нам вчера хорошую гонку, участвуют и сегодня, но нет Майерса, который готовится лететь в классе пятьсот семьдесят пять. Однако Отт и Буллит вышли на старт, как и Роджер Шуман, который всех нас вчера удивил, взяв второй приз в яростной борьбе…

Он нашел ее почти сразу; сегодня она не переодевалась, осталась в комбинезоне. Он протянул ей ключ, все сильней и сильней ощущая челюсть сквозь исказившую лицо гримасу.

— Располагайтесь как дома, — сказал он. — Сколько хотите, столько и живите. Я на некоторое время уезжаю, так что мы, возможно, не увидимся. Положите тогда ключ в конверт и отправьте на адрес газеты. И располагайтесь как дома; по утрам, кроме воскресений, приходит женщина делать уборку…

Пять самолетов пошли на первый виток: рык и рев, переходящие в дробь торопливо убегающих хлопков с наветренной стороны, когда машины по очереди огибали пилон и удалялись.

— То есть вам квартира вообще не понадобится?

— Нет. Меня в городе не будет. Я отправляюсь в командировку.

— Понимаю. Что ж, спасибо. Я хотела вас за ночлег поблагодарить, но…

— Ага, — сказал он. — Ну, мне пора. Передайте всем остальным от меня привет.

— Хорошо. Но вы уверены, что…

— Конечно. Все нормально. Располагайтесь как дома.

Он повернулся; быстро пошел, быстро думая: «Если бы я мог хотя бы…» Он слышал, как она дважды его окликнула; подумал, не попробовать ли побежать на бескостных ногах, и почувствовал, что тогда упадет, слыша ее шаги уже совсем рядом, думая: «Нет. Нет. Не надо. Больше ни о чем не прошу. Нет. Нет». Вот она уже с ним поравнялась; он остановился, повернулся и посмотрел на нее.

— Вы знаете, — сказала она, — мы взяли некоторую сумму у вас из…

— Да. Знаю. Все нормально. Вы можете вернуть. Положите в конверт вместе с…

— Я собиралась сказать вам сразу, как только сегодня вас увидела. Дело в том…

— Ага, конечно. — Теперь он говорил громко, вновь отворачиваясь, бросаясь в бегство еще до того, как начал двигаться. — Когда угодно. Ну, до свидания.

— Мы взяли шесть семьдесят. Осталось… — Она приумолкла; она смотрела на него, на жалкую застывшую гримасу, которую трудно было назвать улыбкой, но невозможно было назвать как-либо еще. — Сколько денег вы обнаружили утром у себя в кармане?

— Деньги были на месте, — сказал он. — За вычетом тех шести семидесяти. Так что все в порядке.

Он двинулся дальше. Самолеты вернулись и, пока он шел к зданию и входил в круглый зал, вновь обогнули пилон на поле аэродрома. Первым, кого он увидел, войдя в бар, был фоторепортер, которого он звал Стопарем.

— Угощать тебя выпивкой я не собираюсь, — сказал фоторепортер, — потому что я никого не угощаю. Даже Хагуда не угостил бы.

— Выпивка мне без надобности, — сказал репортер. — Мне нужно десять центов.

— Десять центов? Да это почти столько же, сколько порция.

— Чтобы позвонить Хагуду. Это будет лучше выглядеть в твоем отчете о расходах, чем выпивка.

В углу была телефонная будка; он набрал номер по бумажке, которую дал ему сменщик. Хагуд поднял трубку.

— Да, я на месте, — сказал репортер. — Да, чувствую себя нормально… Хочу приехать. Взять что-нибудь еще, другое задание… За пределами города, если это возможно, на день или на два, если вы… Хорошо. Спасибо, шеф. Еду немедленно.

Чтобы миновать круглый зал, ему надо было вновь пройти через голос, и тот же голос встретил его снаружи, хотя какое-то время он не прислушивался к нему, потому что слушал себя самого: «Ведь то же самое! Я точно так же сам поступал! Я тоже не собираюсь возвращать долг Хагуду! Я тоже лгал ему насчет денег!» — и ответ, не менее громкий: «Врешь, сволочь. Врешь, сукин сын». Так что он слышал репродуктор еще до того, как осознал, что слышит, и точно так же он остановился и полуобернулся еще до того, как осознал, что остановился, в ярком худосочном солнечном свете, полном миражных фигур, чью пульсацию болезненно ощущали его веки; так что, когда из-за угла ангара появились двое полицейских, а между ними — сопротивляющийся Джиггс с кепкой в руке, с полностью закрытым одним глазом и с длинным кровавым потеком на щеке, репортер его даже не узнал; он уставился на репродуктор над входом, как будто мог видеть в нем то, о чем только лишь слышал:

— У Шумана неполадки; он прекратил борьбу; он, по-видимому… он переложил рукоятку и собирается сесть; не знаю, в чем дело, но он резко уходит вбок; он старается держаться подальше от других машин, уже здорово отклонился, а озеро очень-очень мокрое, и лучше ему не летать над ним с неработающим мотором… Ну же, Роджер! К дому, к дому, браток!.. Он вернулся; пытается зайти на посадку, и, кажется, это получится, но солнце бьет ему в глаза, он очень сильно уходит в сторону, чтобы избежать… Не понимаю, в чем… Не по… Выше носовую часть, Роджер! Выше! Вы…

Репортер бросился бежать; не грохот падения услышал он, а общий долгий выдох толпы, словно микрофон успел выдвинуться и уловить из всего воздуха, которым когда-либо дышали люди, именно это движение атмосферы. Он побежал обратно, через круглый зал и через внезапно загудевшую толпу у входа, уже вытаскивая удостоверение; все лица последних суток, все победы, поражения, надежды, отречения и отчаяния этих двадцати четырех часов словно вымело из его жизни начисто единым махом, как если бы они были случайными страничками печатного органа, где он служил, нанесенными ветром на одну бесчувственную конечность вороньего пугала, которому он был подобен, а затем сдутыми прочь. Секундой позже за головами людей, бегущих по предангарной площадке, за «скорой помощью» и пожарной машиной, за мотоциклетной командой, несущейся по летному полю, он увидел лежащий перевернутый самолет с задранным кверху застывшим хрупким шасси, похожим на лапки мертвой птицы.

Через два часа на автобусной остановке на углу Гранльё-стрит женщина, стоявшая с Шуманом чуть поодаль, наблюдала за репортером, который, выйдя из автобуса и отдав купленные им четыре билета, стоял неподвижно. Она не могла определить, на кого он смотрит или на что; его лицо было просто спокойным, ожидающим и, на посторонний взгляд, рассеянным, даже когда к нему, свирепо волоча негнущуюся, неуклюжую и явно раздавшуюся под брючиной ногу, приковылял парашютист, которому оказали первую помощь в аэропорту после того, как перед самым приземлением его неожиданным порывом ветра пронесло над трибунами и шмякнуло об один из наспех возведенных киосков.

— Слушай, это самое, — сказал он. — Насчет мордобоя сегодняшнего. Это я на Джиггса взъярился. Тебе я зря вмазал. Просто я злющий был. Я подумал, это Джиггса харя, а потом уж было поздно.

— Все в порядке, — сказал репортер. Он не улыбался — просто был умиротворен и спокоен. — Я некстати под руку подвернулся, только и всего.

— Я не хотел тебя бить. Если ты компенсацию какую хочешь получить…

— Все в порядке, — повторил репортер. Рук пожимать друг другу они не стали; просто секунду-другую спустя парашютист повернул назад и приволок больную ногу к тому месту, где он стоял раньше, оставив репортера все в той же позе умиротворенного ожидания. Женщина опять посмотрела на Шумана.

— Если машина хорошая, почему Орд сам на ней не гоняет? — спросила она.

— А зачем ему? — сказал Шуман. — Если бы у меня был его «девяносто второй», эта машина мне тоже была бы не нужна. Скорее всего, Орд так и рассуждает. К тому же я… мы еще ее не получили, так что о чем беспокоиться? Потому что если машина дерьмо, Орд нам ее не даст. Поняла? Если мы ее получим, этим будет доказано, что она хорошая, потому что Орд не стал бы…

Она теперь смотрела вниз, неподвижная, если не считать запястья одной из рук, которым она легонько постукивала по ладони Шумана. Голос ее был ровным, твердым и тихим, слышным самое большее за три фута:

— Всё «мы, мы». Вот, смотри: он поселил нас у себя и кормит уже, считай, сутки, а теперь собирается добыть нам другую машину. А я-то хочу другого, я жилье хочу, комнату; хибара даже сойдет, сарай угольный, где я буду знать, что в этот понедельник, и в следующий, и в следующий… Что-нибудь в этом роде он мне может, как по-твоему? — Она повернулась и сказала: — Нам бы идти уже, надо покупать лекарство для ноги Джека.

Репортер не услышал ее, потому что не слушал; теперь он обнаружил, что даже не смотрел. Он очнулся, только когда увидел, что она идет к нему.

— Мы к вам на квартиру, — сказала она. — Как я понимаю, вы и Роджер вернетесь вместе. Вы, видно, передумали теперь и не собираетесь уезжать из города?

— Да, — сказал репортер. — В смысле, нет, не передумал. Я пойду ночевать к сослуживцу из газеты. Обо мне не волнуйтесь. — Он смотрел на нее, изможденное лицо его было спокойным, умиротворенным. — Не переживайте. Со мной будет полный порядок.

— Да, — сказала она. — Насчет тех денег. Это была правда. Можете спросить Роджера и Джека.

— Все хорошо, — сказал он. — Я поверил бы, даже если бы знал, что вы лжете.

И НОВОЕ ЗАВТРА

— Так что картина вам ясна уже, наверно, — сказал репортер. Он и на Орда смотрел сверху вниз, как ему, видно, вообще суждено было смотреть на тех, кого он был принужден, казалось, беспрерывно и вечно либо просить о чем-то, либо просто терпеть — возможно, в ожидании того дня, когда время и возраст сделают кровь, какая в нем есть, еще более жидкой и тем самым позволят ему ощущать себя всего-навсего дружелюбным и одиноким призраком, мирно поглядывающим с сеновала на детские игры внизу. — Что-то там с клапанами было не так, а потом им с Холмсом пришлось пойти на собрание, где заявляли о том, что ихние тридцать процентов противоречат трудовому кодексу, или о чем-то подобном; а потом Джиггс смылся, а потом им уже некогда было проверять клапанные стержни и заменять вышедшие из строя, а потом весь двигатель отказал, и ось руля направления, и два лонжерона, а завтра последний день. Невезение в чистом виде.

— Да, — сказал Орд.

Все трое по-прежнему стояли. Когда они только вошли, Орд, возможно, предложил им сесть из любезности, по привычке, хотя теперь он, видимо, уже не помнил об этом, как репортер и Шуман не помнили, что отказались, если они отказались. Но возможно, ни приглашения, ни отказа не было вовсе. Репортер принес с собой в дом, в комнату атмосферу пьесы из флорентийской жизни пятнадцатого века: вечерний визит с формально-вежливыми словами на устах и обнаженными рапирами под покровом плащей. В безукоризненно-новеньком сиянии двух ламп под розовыми абажурами, подобных тем, что ежевечерне горят по три часа в образцах обстановки гостиной на магазинных витринах, все трое стояли, как приехали из аэропорта, — репортер в костюме, которым, видимо, исчерпывался его гардероб, Шуман и Орд в замшевых куртках с пятнами машинного масла, на посторонний взгляд неотличимых одна от другой, — в гостиной нового маленького опрятного, изобилующего цветами в вазах и горшках, дома Орда, построенного, как аэроплан, экономно и компактно, где новые, в тон друг другу софа, стулья, столы и лампы были расположены с концентрированной компактностью шкал и ручек на приборном щитке. Где-то за кулисами, судя по звукам, накрывали обеденный стол, женщина напевала, явно обращаясь к маленькому ребенку. — Ну хорошо, — сказал Орд. Он не двигался; его глаза, казалось, следили за обоими, не глядя впрямую ни на того, ни на другого, словно эти люди действительно вторглись к нему в дом с оружием. — Так чем я могу помочь?

— Речь вот о чем, — сказал репортер. — Не в деньгах дело и не в кубке; вы сами знаете это прекрасно. Вы недавно сами были из их числа, пока не встретили Аткинсона и вам не подфартило. Да что там, даже и сейчас, даже с Аткинсоном, когда вам только и заботы, что клепать их, и пилон вам незачем видеть ближе, чем его видно с трибуны, и ноги от земли надо отрывать только раз в сутки, когда укладываетесь баиньки. И что же? Может, не вы, а кто-то другой носился в «девяносто втором» как угорелый вокруг пилонов прошлым летом в Чикаго? Может, это был не Мэтт Орд? Так что кому-кому, а вам известно, что сволочной желтый металл тут ни при чем; Бог ты мой, ему даже не выдали еще то, что он вчера выиграл. Потому что, если бы это были просто деньги, если бы он просто пришел к вам и сказал, что нуждается, вы одолжили бы ему без звука. Я же знаю. Да вы и так все понимаете. Господи Иисусе, этого только дурак набитый не понимает после сегодняшнего, после того, как они в полдень в кабинете этом сидели. Ага, вот представьте-ка себе. Предположим, на этих чертовых жестких стульях сидели бы не они, а бригада, которую наняли спуститься, скажем, в шахту не для чего-то там такого особенного, а просто посмотреть, обвалится она им на головы или нет, и за пять минут до спуска толстобрюхие хозяева шахты сказали бы им, что плата всем уменьшается на два с половиной процента, потому что надо напечатать объявление о гибели одного из них вчера вечером, когда его придавило лифтом или чем-нибудь там другим тяжелым. Спустились бы они? Да навряд ли. А эти ребята — отказались они лететь? Кстати, может, машина Шумана не собственный клапан сглотнула, а скорлупку от арахиса, которую кто-то бросил с трибуны. Конечно, они запросто могли бы девяносто семь с половиной удержать и два с половиной им оставить, и все равно…

— Нет, — отрезал Орд. Он заговорил жестко, непререкаемо. — Я не позволил бы на нем Шуману даже пробный взлет и посадку на прямой полосе, и никому бы не позволил, не говоря уже о полете по кольцу. Даже если бы машина получила допуск.

Этим коротким словесным выпадом Орд словно бы прорвал наброшенную на него тонкую многоречивую сеть, но репортер, не мешкая, последовал за ним на новую территорию, суровую и оголенную, как боксерский ринг:

— Но вы же на нем летали. Я не в том смысле, что Шуман летает так же хорошо, как вы; я думаю, никто так хорошо не летает, хотя мое мнение — это не мнение даже, просто впечатление от часового полета, в который вы меня взяли. Но Шуман может летать на всем, что вообще способно подняться в воздух. Я в это верю. А допуск мы получим; лицензия-то еще действует.

— Да, действует. Но она только потому еще не аннулирована, что министерство знает: я не позволю ему оторваться от земли. Мало ее аннулировать, эту лицензию; ее надо разорвать на клочки и сжечь, уничтожить, как бешеную собаку. Нет-нет. Не дам я эту машину. Мне жаль Шумана, но не так жаль, как было бы завтра вечером, если бы завтра днем он гробанулся в этой машине у Фейнмана на аэродроме.

— Но послушайте, Мэтт… — сказал репортер, затем умолк. Он говорил негромко и не сказать, чтобы очень уж настойчиво; однако при этом создавалось впечатление, что, хотя он давно уже окончательно обессилел, в невесомости своей он все еще цел, как летучее семя одуванчика, движущееся без ветра. В мягком розовом комнатном свете его лицо выглядело изможденней обычного, как будто после излишеств прошедшей ночи внутреннее пламя его жизни за неимением иного топлива питалось уже изнанкой его кожи, истончая ее и делая все более и более прозрачной, как изготовляют пергамент. Что его лицо выражало, было теперь совершенно невозможно понять. — Выходит, даже если бы мы могли получить допуск, вы все равно не позволили бы Шуману лететь.

— Точно, — сказал Орд. — Да, конечно, я жестко с ним поступаю. Это так. Но не самоубийца же он все-таки.

— Пожалуй, — сказал репортер. — До той точки, когда человек ничем, кроме смерти, не довольствуется, он еще не дошел. Ладно, поедем-ка мы обратно в город.

— Оставайтесь ужинать, — предложил Орд. — Я сказал жене, что вы…

— Нет, двинемся, пора, — сказал репортер. — Похоже, завтра нам весь день только завтракать, обедать да ужинать.

— Мы можем поесть, а потом поехать в ангар, там я покажу вам машину и попытаюсь объяснить…

— Это все прекрасно, — сказал репортер вежливым тоном. — Но нас интересует только такая машина, какую Шуман мог бы видеть изнутри кабины завтра в три часа дня. В общем, извините за беспокойство.

Железнодорожная станция была недалеко; по тихой усыпанной гравием сельской улице они шли в темноте франсианского февраля, уже напоенного весной — франсианской весной, которая возникает почти что из бабьего лета наподобие чересчур поспешного театрального воскресения, вышедшего на аплодисменты еще до того, как трупное окоченение успело отвесить поклон; весной, когда случающийся раз в десятилетие мороз бьет по распустившимся цветам и раскрывающимся почкам. Они шли молча — даже репортер перестал разглагольствовать, — два человека, у которых трудно было найти что-либо общее, кроме дарованного репортером кратковременного безмолвия, — один летучий, иррациональный, призрачно проникающий сквозь все границы, сквозь все рамки плоти и времени и лишенный, как призрак, всякого собственного веса и объема, вследствие чего он мог оказаться где угодно, примазаться к чему угодно и стать для того или иного предсказуемого в его отсутствие круга предсказуемых людей последней каплей нежданного сдвига, а то и катастрофы; другой фатально и сумрачно устремленный всегда в одном направлении без малейшей интроверсии, без малейшей способности к объективации и рациональному рассуждению, как если бы, подобно мотору, машине, ради которой он, казалось, существовал, он мог двигаться, функционировать только в парах бензина и под пленкой масла, — два человека, действующие сейчас заодно и могущие именно благодаря своему несходству достичь почти что любой цели. Они шли и, казалось, через некую неясную сокровенную среду сообщались друг с другом, излучая предощущение бедственного итога, к которому они бессознательно близились.

— Ладно, — сказал репортер. — Примерно этого мы и ждали.

— Да, — сказал Шуман. Потом они опять шли в безмолвии; словно молчание было их диалогом, а произносимые слова — монологом, общим ходом выстраивающейся мысли.

— Так боишься ты или нет? — поинтересовался репортер. — Давай разберемся, чего мы хотим; лучше разобраться прямо сейчас.

— Расскажи-ка мне еще раз, — попросил Шуман.

— Хорошо. Какой-то тип пригнал машину сюда из Сент-Луиса, чтобы Мэтт ее переделал; ему хотелось, чтобы она летала быстрее. У него был готовый план в голове: мол, надо вытащить мотор, немного изменить форму фюзеляжа и поставить другой двигатель, более мощный, но Мэтт сказал ему, что он этот план не одобряет, что мотор, который стоит в машине, как раз по ней, а владелец тогда спросил Мэтта, чья это машина, и Мэтт сказал — его, владельца; потом он спросил, кто деньги платит, и Мэтту пришлось согласиться. Но Мэтт считал, что фюзеляж надо переделывать сильней, чем хотел владелец, и в конце концов Мэтт заявил, что откажется совсем, если они не придут к компромиссу, и все равно Мэтт не шибко рад был этому заказу, он не хотел кромсать хорошую машину, а она и вправду хорошая, даже мне это было видно. Ну, и они пришли-таки к компромиссу, потому что Мэтт сказал ему, что иначе не станет испытывать самолет, не говоря уже о том, чтобы получать на него новую лицензию, а владелец сказал в ответ, что его, видать, ввели в заблуждение насчет Мэтта, и Мэтт тогда сказал ему — ладно, мол, если он хочет передать машину кому-то другому, он соберет ее в прежнем виде и даже не возьмет с владельца за место в ангаре. Так что в конце концов владелец согласился на изменения, которые Мэтт считал абсолютно необходимыми, но он захотел, чтобы Мэтт дал на машину гарантию, а Мэтт сказал ему, что его гарантией будет то, что он сядет в кабину и поднимется в воздух, а владелец сказал, что он имеет в виду облететь пилон, а Мэтт ответил, что его, похоже, действительно ввели в заблуждение и, может, лучше бы ему все-таки обратиться к кому-нибудь другому, и тогда владелец немного остыл, и Мэтт внес в конструкцию изменения, какие хотел, и поставил большой мотор, и пригласил Сейлза, инспектора, и они рассчитали машину на прочность, и Сейлз принял его работу, и тогда Мэтт сказал владельцу, что готов испытывать самолет. Владелец к тому времени уже поутих и сказал — хорошо, он, мол, поедет в город за деньгами, а Мэтт пусть пока испытывает, и вот Мэтт полетел.

Все это время они шли; репортер негромко рассказывал:

— В общем-то, я плохо в этом разбираюсь; всего-то навсего Мэтт взял меня однажды на час вторым к себе в машину; не знаю, почему он это сделал, и он сам, думаю, тоже не знает. Так что я не шибко понимаю подробности; из того, что сказал мне Мэтт, я понял только, что в полете все было в порядке, иначе Сейлз не дал бы «добро». Машина летала нормально, и планировала нормально, и все, что полагается делать в воздухе, делала, так что, когда это произошло, Мэтт ничего такого не ожидал: он заходил на посадку, рукоятку, говорит, подал на себя, машина слушалась отлично, и вдруг ни с того ни с сего он виснет на ремнях безопасности и землю видит вверху, перед самой носовой частью, а не под ней, где ей надлежит быть, и раздумывать, он сказал, времени не было, он просто пихнул рукоятку от себя что было силы, как будто хотел всадить ее в землю, и едва успел задрать носовую часть; он сказал, что на хвостовом оперении произошел…

— Срыв потока, — сказал Шуман.

— Вот-вот. Срыв потока. Он не знает, что именно повлияло на поток от винта, — то ли замедление перед посадкой, то ли близость земли; так или иначе, он выправил машину, держа рукоятку прижатой к теплозащитной перегородке, пока скорость не упала и поток не отрегулировался, и тогда он взял рукоятку на себя, вздернул носовую часть педалью газа и сумел остаться в пределах летного поля, сделав петлю по земле. Потом они дождались владельца, который ездил в город за деньгами, и чуть погодя Мэтт поставил машину обратно в ангар, где она стоит и сейчас. Так что решай — связываться или не связываться.

— Гм, — сказал Шуман. — Возможно, все дело в распределении веса.

— Да. Возможно. Может, ты сразу это поймешь, как только увидишь машину.

Они подошли к маленькой, освещенной одним фонарем, тихой станции, едва видимой в гуще олеандров, пальметто и вьющихся растений. И с той, и с другой стороны от платформы немигающий зеленый свет стрелочного фонаря в темном каньоне увешанных мхом виргинских дубов бледно отражали рельсы, на которые были реденько нанизаны огоньки домов. На юге по низкой вечерней облачности разливалось свечение города. До поезда оставалось минут десять.

— Где будешь ночевать? — спросил Шуман.

— Мне надо ненадолго зайти в газету. Оттуда с одним сослуживцем к нему домой.

— Лучше не к нему, а к себе домой. У тебя достаточно всяких ковриков и прочего тряпья, чтобы нам всем улечься. Нам с Джиггсом и Джеком не привыкать спать на полу.

— Это да, — сказал репортер. Он посмотрел на собеседника сверху вниз; друг другу они были видимы лишь немногим отчетливей расплывчатых пятен. Репортер заговорил с приглушенным, спокойным изумлением: — Пойми, где я буду — не имеет значения. Я могу быть в десяти милях, могу в одном шаге, по ту сторону занавески — разницы никакой. А смешно, правда: Холмс-то как раз на ней не женат, но если бы я ему что-нибудь подобное сказал, мне пришлось бы уворачиваться, если бы у меня хватило на это расторопности. А ты вот женат на ней, и я запросто могу, поди ж ты… Да. А то давай, врежь мне. Потому что, наверно, даже если бы я спал с ней, разницы все равно не было бы. Я порой думаю, как это у вас: и ты с ней, и он, и, может быть, она не всегда даже различает, и мне иной раз кажется, что если бы еще и я был, она бы этого даже не почувствовала.

— Хватит, ради Христа, — сказал Шуман. — Чего доброго, я подумаю, ты для того подначиваешь меня лететь в драндулете Орда, чтобы самому на ней жениться.

— Это верно, — сказал репортер, — да. Я бы женился, если бы с тобой что… Да. Потому что… слушай. Мне ничего не надо. Может быть, потому, что я просто-напросто хочу того, что так и так было бы мое, но вряд ли дело только в этом. Да, я был бы тогда всего-навсего фамилией, моей фамилией, понятно? Домом, постелью, едой и так далее. Потому что, Боже ты мой, я все равно ходил бы, и только; это ничего бы не изменило: ты и он, а я бы только топал по земле; я бы, может, разве что с Джиггсом сравнялся, не более того. Потому что мне все равно думать про завтра, и про новое завтра, и так далее, вдыхать все те же запахи горелого кофе, дохлых креветок и дохлых устриц, ждать все у того же светофора в одно и то же время, как будто я и светофор работаем от одних и тех же часов, чтобы перейти улицу и попасть домой, а дома лечь спать, чтобы наутро встать, вдохнуть запах кофе и рыбы и опять ждать у светофора; плюс запах типографии и газеты, где говорится, что среди победителей или побежденных в Омахе, или в Майами, или в Кливленде, или в Лос-Анджелесе был Роджер Шуман с семьей. Да. Я был бы фамилией; я мог бы, однако, трусы и ночные рубашки ей покупать, и постельные принадлежности были бы мои, даже полотенца… Ну что? Бить меня будешь, нет?

По коридору виргинских дубов, зародившись в дальней его части, побежал головной огонь поезда, делая этот коридор, этот каньон еще более глухим и непроницаемым. Теперь Шуман мог видеть лицо собеседника.

— Ты сослуживца, у которого сегодня собрался ночевать, предупредил об этом? — спросил он.

— Да. Обо мне не беспокойся. И вот что. Завтра надо ехать сюда поездом восемь двадцать.

— Хорошо, — сказал Шуман. — Послушай. Насчет денег этих…

— Все в порядке, — сказал репортер. — Деньги были на месте.

— Мы пятерку и доллар положили обратно тебе в карман. Если они пропали, я возмещу в субботу, как и то, что мы взяли. Это наша вина; мы не должны были их оставлять. Но дверь захлопнулась, и мы не могли войти.

— Не имеет значения, — сказал репортер. — Деньги всего-навсего. Могли бы вообще их не отдавать.

Поезд приблизился, замедлил ход, освещенные окна содрогнулись и замерли. Вагон был изрядно набит, потому что еще не было восьми, но в конце концов они нашли два места, расположенные одно за другим, так что разговаривать в пути они не могли. У репортера еще оставался доллар из позаимствованной пятерки; они взяли такси.

— Заедем сначала в газету, — сказал репортер. — Джиггс, должно быть, уже почти протрезвел.

Машина даже у самого вокзала мигом въехала в конфетти, двигаясь под грязными сгустками пурпурно-золотых бумажных гирлянд трехдневной уже давности, прибитых схлынувшим приливом, как плавучий мусор, к прокопченному вокзальному фасаду и по сю пору шепчущих о мучнисто-белых и бесприютных, о ярких огнях и пульсации Гранльё-стрит в милях отсюда. Дальше такси поехало между гирляндами, протянутыми от фонарного столба к фонарному столбу; затем — между высокими благопристойными пальмами; замедлило ход, повернуло и остановилось у двойной стеклянной двери.

— Я только на минутку, — сказал репортер. — Ты подожди в машине.

— Можно и пешком отсюда, — сказал Шуман. — Полицейский участок недалеко.

— Машина нужна, чтобы объехать Гранльё-стрит, — сказал репортер. — Я совсем ненадолго.

Он вошел без всякого отражения, потому что теперь темно было позади него; дверь за ним захлопнулась сама. Дверь лифта была слегка приоткрыта, и он увидел стопку газет, прижатых лежащими циферблатом вниз часами, и почувствовал резкий запах трубочного дыма, но не стал тратить время и, шагая через ступеньку, взбежал по лестнице в отдел городских новостей. Хагуд увидел его, подняв от стола глаза, прикрытые зеленым козырьком. Но на этот раз репортер не стал садиться и не стал снимать шляпу; он возник, вырисовался в зеленой полумгле над настольной лампой, откуда уставился на Хагуда сверху вниз в изможденно-спокойной неподвижности, как будто его на секунду прибило к столу ветром и в следующую секунду понесет дальше.

— Идите домой и ложитесь спать, — сказал Хагуд. — Материал, который вы передали по телефону, уже набран.

— Хорошо, — сказал репортер. — Мне позарез нужно пятьдесят долларов, шеф.

Через некоторое время Хагуд переспросил:

— Позарез? — Он сидел неподвижно. — Позарез?

Репортер тоже не шевелился.

— Ничего не могу поделать. Я знаю, что я… вчера, или когда это было. Когда я решил, что уволен. Я получил сообщение, получил. Я наткнулся на Купера примерно в двенадцать, а вам позвонил только в четвертом часу. И сюда не приехал, хотя обещал. Но я передал материал по телефону; через час примерно вернусь и выправлю… Но мне надо пятьдесят долларов, как хотите.

— Это потому, что вы знаете, что я вас не уволю, — сказал Хагуд. — Ведь так?

Репортер ничего не ответил.

— Хорошо. Валяйте, рассказывайте. Что на этот раз? Я и сам знаю, что, но хочу услышать от вас — или вы по-прежнему то ли женились, то ли переехали, то ли умерли?

Репортер так и не пошевелился; он заговорил тихим голосом, казалось — в зеленый абажур лампы, как в микрофон:

— Его полицейские повязали. Примерно тогда же, когда Шуман кувырнулся через носовую часть, так что я… В общем, он в кутузке. Кроме того, им нужны какие-то деньги до завтрашнего вечера, когда Шуман получит свой выигрыш.

— Ясно, — сказал Хагуд. Он поднял глаза на неподвижно нависшее над ним лицо, которое на время приобрело спокойную незрячую созерцательность скульптуры. — Может, все-таки вам пора оставить их в покое?

Пустые глаза наконец очнулись; репортер смотрел на Хагуда минуту, не меньше. Голос его звучал так же тихо, как голос Хагуда.

— Не могу, — сказал он.

— Не можете? — спросил Хагуд. — А пробовали?

— Да, — сказал репортер мертвым бесцветным голосом, вновь переведя взгляд на лампу; во всяком случае, Хагуд знал, что на него репортер не смотрит. — Пробовал.

Секунду спустя Хагуд грузно повернулся. Его пиджак висел на спинке кресла у него за спиной. Он вынул бумажник, отсчитал на стол пятьдесят долларов, толкнул их к репортеру и увидел, как костлявая когтистая рука вдвигается в ламповый свет и берет деньги.

— Мне подписать что-нибудь опять? — спросил репортер.

— Не надо, — сказал Хагуд, не поднимая глаз. — Идите домой и ложитесь спать. Больше ничего от вас не требуется.

— Я приду позже и выправлю материал.

— Он уже сверстан, — сказал Хагуд. — Идите домой.

Репортер отплыл от стола довольно медленно, но в коридоре ветер, которым его прибило на время к столу Хагуда, опять подхватил его. Взглянув мельком на дверь лифта, он проследовал мимо, к лестнице, но вдруг эта дверь лязгнула позади него и кто-то вышел; тогда он вернулся и, войдя в кабину, одной рукой полез к себе в карман, а другой вытащил из-под съезжающих часов верхнюю газету. Но теперь он на нее даже не взглянул; он запихнул ее, как была, в сложенном виде, в карман, а кабина тем временем остановилась внизу, и дверь с лязгом открылась.

— Вот еще один в заголовок захотел попасть, — сказал лифтер.

— Да что вы говорите, — отозвался репортер. — Слушайте, закройте-ка дверь; мне кажется, тут сквозняк.

В качающееся дверное отражение он на сей раз вбежал, неся на длинных разболтанных ногах длинное разболтанное тело, с полудня не получавшее пищи совсем и не слишком много получавшее ее раньше, но ставшее тем подвижнее, тем невесомее. Шуман открыл перед ним дверцу такси.

— Полицейский участок на Бейю-стрит, — сказал репортер водителю. — И пошустрее бы.

— Можно было бы и пешком, — сказал Шуман.

— С какой стати? У меня пятьдесят долларов, — сказал репортер.

Им надо было пересечь центр города; они ехали длинной узкой улицей, стремительно минуя квартал за кварталом и замедляясь только на перекрестках, где с правой стороны шум Гранльё-стрит, сдерживаемый берегами каньонов, взбухал и опадал краткими, повторяющимися, неразборчивыми бушеваниями, как будто машина двигалась вдоль периферии громадного, призрачного, лишенного обода колеса со светозвуковыми спицами.

— Да, — сказал репортер. — Похоже, Джиггса упрятали в единственный тихий уголок Нью-Валуа, где только и можно проспаться человеку. Наверно, он уж трезвый теперь.

Он и правда был трезвый; полицейский привел его к столу, где ждали репортер и Шуман. Глаз у Джиггса был закрыт, губа распухла, но кровь смыли всюду, кроме рубашки, где она запеклась.

— Доволен? — спросил Шуман.

— Ага, — сказал Джиггс. — Сигарету бы мне, очень прошу.

Репортер дал ему сигарету и держал спичку, пока Джиггс пытался свести ходивший ходуном кончик сигареты с язычком огня; наконец репортер схватил Джиггсову руку и, прекратив дрожь, совместил табак с пламенем.

— Мы купим сырой бифштекс и положим тебе на глаз, — сказал репортер.

— Лучше бы жареный и внутрь, — сказал полицейский за столом.

— Кстати, как насчет? — спросил репортер. — Есть хочешь?

Джиггс держал сигарету обеими трясущимися руками.

— Ладно, — сказал Джиггс.

— Что ладно? — спросил репортер. — Лучше тебе будет, если ты поешь?

— Ладно, — сказал Джиггс. — Ну что, едем или мне обратно в камеру?

— Едем, едем, — сказал репортер. Он обратился к Шуману: — Отведи его в машину; я сейчас. — Он повернулся к столу. — Как, значит, он проходит? За пьянство или за бродяжничество?

— Ты его забираешь или газета?

— Я.

— Напишем тогда — бродяжничество, — сказал полицейский за столом. Репортер вынул деньги Хагуда и положил на стол десять долларов.

— Вот, — сказал он. — Передай пять Леблану. Я стрельнул у него пятерку сегодня в аэропорту.

Он вышел. Шуман и Джиггс ждали у машины. Теперь репортер увидел кепку, прежде залихватски сдвинутую набекрень, а сейчас смятую и засунутую в набедренный карман Джиггса, и отсутствие в его облике этого грязного, косо посаженного элемента приводило на ум поникший хвост подстреленного оленя: тело пока бежит, пока сохраняет подобие силы и даже скорости, пробежит еще не один ярд и, может быть, даже не одну милю, а потом будет бежать еще годы и годы в разъедающем копошении червей, но то, что вкушало ветер и упивалось солнцем, было мертво.

«Вот бедолага, сукин сын», — подумал репортер; он все еще держал купюры, которые в редакции сунул в карман, а в полиции вытащил.

— Вижу, ты оклемался, — сердечно сказал он вслух. — Пусть Роджер где-нибудь притормозит и покормит тебя — тогда совсем будешь молодец. Вот.

Его рука, державшая деньги, ткнулась в Шумана.

— Обойдусь, — сказал Шуман. — Джек получил свои восемнадцать пятьдесят за сегодняшний прыжок.

— Верно; я и забыл, — сказал репортер. Потом спохватился: — Но завтра-то как же? Ведь нас целый день не будет. Слушай, возьми; оставь ей на случай… Бери всё, что есть, потом рассчитаемся.

— Хорошо, — сказал Шуман. — Спасибо. Он взял мятые деньги не глядя, положил в карман и втолкнул Джиггса в машину.

— Кстати, и за такси расплатишься, — сказал репортер. — Мы про это с тобой забыли… Я сказал ему, куда ехать. Ну, до завтрашнего утра.

Он наклонился к окну; Джиггс сидел в дальнем углу, за Шуманом, и курил, держа сигарету обеими трясущимися руками. Приглушенным, заговорщическим голосом репортер произнес:

— Поездом восемь двадцать две. Запомнил?

— Запомнил, — сказал Шуман.

— Я все сделаю и буду ждать тебя на вокзале.

— Хорошо, — сказал Шуман. Машина тронулась. В заднее окно Шуман видел репортера, стоящего на краю тротуара в гибло-зеленом свете двух безошибочно указывающих на характер учреждения фонарных шаров по сторонам от входа, — неподвижную худую фигуру в свисающей со скелетообразного тела одежде, которая, казалось, даже без всякого ветра слабо и безостановочно колыхалась. Словно нарочно выбрав это место из всего расползшегося, необъятного города, он стоял там, не выказывая ни нетерпения, ни какого-либо намерения, — ни дать ни взять ангел-покровитель (хоть и не хранитель) всех бродяг, всех бездомных, всех отчаявшихся, всех голодных. Машина стала удаляться от Гранльё-стрит, но затем повернула и двинулась параллельно ей или, скорей, ее продолжению, потому что теперь не было слышно шума толпы, лишь отсветы огней виднелись на небе все время с правой стороны, даже когда они опять повернули и поехали туда, где предполагалась улица. Шуман не знал, что они миновали ее, пока вдруг они не въехали в район узких межбалконных переулков-прорезей и перекрестков, помеченных призрачными стрелками одностороннего движения.

— Кажется, почти у цели, — сказал Шуман. — Хочешь, остановимся, перекусишь?

— Ладно, — сказал Джиггс.

— Скажи толком, хочешь или не хочешь?

— Да, — сказал Джиггс. — Что ты скажешь, то я и сделаю.

Шуман посмотрел на него и увидел, что он обеими руками старается удержать сигарету во рту и что сигарета потухла.

— Сам-то ты чего хочешь? — спросил Шуман.

— Выпить, — тихо сказал Джиггс.

— Обойтись никак не получится?

— Если нельзя — обойдусь.

Шуман смотрел, как он поддерживает падающую мертвую сигарету, как пытается затянуться.

— Если выпить дам, съешь что-нибудь?

— Да. Я все сделаю.

Шуман наклонился вперед и постучал по стеклу. Водитель повернул голову.

— Где тут можно взять поесть? — спросил Шуман. — Тарелку супу, скажем?

— Надо тогда вертаться к Гранльё-стрит.

— А здесь нигде ничего?

— Можно сандвич с ветчиной у итальяшек, если найдете открытый магазин.

— Хорошо. Остановитесь у первого, какой увидите.

Ехали недолго; Шуман узнал угол, хотя для верности, когда они выходили, спросил:

— Наяд-стрит близко здесь?

— Нуайяд?[22] — переспросил водитель. — Следующий квартал. Прямо и направо.

— Тогда здесь выходим, — сказал Шуман. Он вытащил мятые деньги, которые дал ему репортер, и бросил взгляд на аккуратную округлую цифру «5» в углу. «Получается одиннадцать семьдесят», — подумал он, но затем обнаружил в первой мятой купюре вторую; он дал ее водителю, все еще глядя на компактную цифру, виднеющуюся на той, что осталась в руке.

«Черт, — подумал он, — семнадцать долларов». А водитель тем временем говорил ему:

— С вас только два пятнадцать. Меньше ничего нет?

— Меньше? — переспросил Шуман. Он посмотрел на купюру, которую водитель держал так, что на нее светила лампочка счетчика. Это была десятка. «О Господи, — подумал он; на этот раз даже не стал поминать черта. — Двадцать два доллара».

Магазин располагался в помещении, которое размерами, габаритами и температурой напоминало банковское подвальное хранилище. Здесь горела единственная керосиновая лампа, создававшая, казалось, не свет, а одни лишь тени, коричневый рембрандтовский мрак, где животы выстроенных шеренгами консервных банок тихо поблескивали за прилавком, в невероятном количестве заставленным плохо распознаваемыми товарами, которые владелец различал, вероятно, на ощупь, причем не только один товар от другого, но и товар от светотени. Пахло здесь сыром, чесноком и нагретым металлом; сидевшие по обе стороны от маленькой, яростно горящей керосиновой печки мужчина и женщина, которых Шуман видел впервые, оба закутанные в платки и различимые в отношении пола только по кепке на голове у мужчины, подняли на него глаза. Сандвич был черствым куском французской булки с ветчиной и сыром. Шуман дал его Джиггсу и вышел вслед за ним на улицу, где Джиггс остановился и в каком-то бычьем отчаянии уставился на предмет, который держала его рука.

— А можно все-таки сперва выпить? — спросил он.

— Ешь, пока мы идем домой, — сказал Шуман. — Выпить потом.

— Лучше бы сначала хлебнуть, потом поесть, — сказал Джиггс.

— Само собой, — сказал Шуман. — Ты и утром так думал.

— Да, — сказал Джиггс. — Верно.

Поглядев на сандвич, он опять замер.

— Давай, — сказал Шуман. — Приступай.

— Хорошо, — сказал Джиггс. Он начал есть; Шуман смотрел, как он двумя руками подносит сандвич ко рту и, чтобы откусить, поворачивается к еде в профиль; он видел, как Джиггса затрясло и задергало, когда он наконец оторвал измочаленный кусок и начал жевать. Джиггс работал челюстями, глядя Шуману в глаза и держа, как распятие, у груди надкушенный сандвич обеими неотмываемыми руками; он жевал, не закрывая рта и таращась на Шумана, который в какой-то момент сообразил, что Джиггс не глядит на него вовсе, что его единственный зрячий глаз просто открыт и преисполнен глубокого и безнадежного самоотречения, как будто отчаяние, обычно распределяемое между обоими глазами поровну, теперь сосредоточилось в нем одном; Шуман увидел, что лицо Джиггса покрылось субстанцией, в слабом свете напоминающей машинное масло, и мгновение спустя Джиггс начал блевать. Шуман поддерживал его одной рукой, другой спасая сандвич, а желудок Джиггса проходил тем временем через все стадии отказа, длившиеся и длившиеся, хотя отказываться было уже не от чего.

— Прекрати, постарайся, — сказал Шуман.

— Ага, — сказал Джиггс. Он провел вдоль губ рукавом рубашки.

— На, — сказал Шуман. Он протянул Джиггсу свой платок.

Джиггс взял его, но тут же стал слепо искать что-то рукой.

— Что? — спросил Шуман.

— Сандвич.

— Выпьешь, сможешь его внутри удержать?

— Выпью, я все смогу, — сказал Джиггс.

— Пошли, — сказал Шуман.

Вступив в переулок, они увидели пятно света из окна за балконной решеткой, какое увидел прошлой ночью Хагуд, хотя теперь не было тени от руки и не было голоса. Под балконом Шуман остановился.

— Джек, — позвал он. — Лаверна. — Но видно ничего по-прежнему не было; только из-за окна послышался голос парашютиста:

— Дверь снята с защелки. Войдешь — запри.

Они поднялись по лестнице и увидели парашютиста, сидящего на раскладушке в одном белье; его одежда была аккуратно положена на стул, и на этот же стул опиралась пяткой его поднятая нога, а он, держа в руке потемневший комок ваты, обрабатывал содержимым аптечной склянки длинную свежую ссадину, протянувшуюся, как полоса краски, от щиколотки до бедра. На полу лежали бинт и пластырь из кабинета первой помощи аэропорта. Он уже приготовил себе спальное место: одеяло было ровно отвернуто, коврик с пола был расстелен в ногах.

— Лучше в кровать сегодня ложись, — сказал Шуман. — Этим одеялом да по ободранному месту — ты взвоешь.

Парашютист не ответил; наклонившись над своей ногой, он со свирепой сосредоточенностью обрабатывал ее лекарством. Шуман повернулся; казалось, он только-только ощутил у себя в руке сандвич и после этого вспомнил о Джиггсе, который неподвижно стоял теперь у своего парусинового мешка, тихо и терпеливо глядя неподбитым глазом на Шумана с кроткой бессловесностью собаки.

— Ах да, — сказал Шуман, оборачиваясь к столу. Бутыль все еще на нем стояла, хотя ни стаканов, ни лоханки уже не было; сама бутыль, судя по ее виду, была вымыта снаружи. — Принеси стакан и воду, — сказал он. Когда Джиггс ушел за занавес, Шуман положил сандвич на стол и опять посмотрел на парашютиста. Секунду спустя парашютист поднял на него глаза.

— Ну что? — спросил он. — Как?

— Есть шанс получить машину, — сказал Шуман.

— Шанс? Ты что, не виделся с Ордом?

— Почему? Мы нашли его.

— Ладно, предположим, тебе ее дадут. Как ты успеешь до завтрашней гонки получить допуск?

— Не знаю, — сказал Шуман. Он зажег сигарету. — Он сказал, что берет это на себя. Но я лично не знаю.

— Но как? Что, комитет тоже считает его Иисусом Христом? Я думал, только ты и она.

— Я же сказал — не знаю. Не получим допуска, значит, не о чем и говорить. Но если получим… — Он закурил. Парашютист аккуратно и зло обрабатывал ногу. — Тогда два варианта, — сказал Шуман. — Машина попадает в класс до пятисот семидесяти пяти кубических дюймов. Я могу полететь в этом классе, прошвырнуться на половинных оборотах и спокойно взять третье место без всяких там отвесных виражей, а призовая сумма завтра восемьсот девяносто. Или я могу побороться за главный приз, за кубок. Орду, кроме него, там и глядеть не на что. Да и в гонке на кубок он только ради того участвует, чтобы земляки увидали его в деле; вряд ли он захочет выжимать из «девяносто второго» все до последнего, просто чтобы выиграть две тысячи долларов. На пятимильных-то отрезках. А та машина, похоже, ничего, быстрая. Тогда у нас полный ажур.

— Как же, ажур. Мы будем должны Орду пять тысяч за драндулет и мотор. А что с машиной не так?

— Не знаю. Я Орда не спрашивал. Знаю только то, что он ему сказал… — Шуман коротко и неопределенно мотнул головой, словно бы указывая на комнату, но фактически указал этим движением на репортера с такой же ясностью, как если бы произнес его фамилию. — Сказал, при приземлении руль действует противоположным образом. То ли из-за замедления, то ли из-за воздушного потока от земли. Потому что Орд, он сказал, уже выключил двигатель, когда… А может, распределение веса неправильное, нужна пара мешков с песком в…

— Ясно. Похоже, он не только допуск завтра берет на себя, но и уговорит их как-нибудь поставить пилоны на высоте четыре тысячи футов и проводить гонку там, а не в загородном клубе генерала Брюхмана.

Он умолк и опять склонился над больной ногой, и только тогда Шуман увидел Джиггса. Он явно находился в комнате уже некоторое время — стоял у стола с двумя стаканами в руках, в одном из которых была вода. Шуман подошел к столу, налил из бутыли в пустой стакан и поглядел на Джиггса, который теперь задумчиво созерцал спиртное.

— Мало? — спросил Шуман.

— Нет, — встрепенулся Джиггс. — Нет.

Когда он стал лить в спиртное воду, две стеклянные кромки, придя в соприкосновение, дробно звякнули. Шуман смотрел, как он ставит стакан из-под воды на стол опять-таки с дробным стуком, длившимся, пока он не отнял руку, и как он затем двумя руками пытается поднести питье к губам. При приближении стакана голова Джиггса задергалась, не давая ему приладиться ртом к стеклу, стучавшему о зубы, как он ни старался унять дрожь.

— Гадство, — сказал он негромко. — Гадство. Я два часа там на койке сидел-мучился, потому что, если встанешь и начнешь ходить, подбегает этот тип и орать начинает через решетку.

— Дай помогу, — сказал Шуман. Он положил руку на стакан, утихомирил его и наклонил; он увидел, как горло Джиггса задвигалось и как жидкость из обоих углов рта потекла по голубоватой щетине подбородка и стала расплываться по рубашке темными пятнами. Чуть погодя Джиггс оттолкнул стакан, тяжело дыша.

— Постой, — сказал он. — Перевод добра. Может, если ты смотреть не будешь, у меня лучше получится.

— А потом принимайся опять за сандвич, — сказал Шуман. Он взял со стола бутыль и вновь посмотрел на парашютиста. — Слушай, ложился бы ты сегодня в кровать. Под этим одеялом запросто занесешь себе в ногу инфекцию. И я бы на твоем месте забинтовал ее опять.

— В постель рогоносца я лягу, в постель сводника — нетушки, — сказал парашютист. — Иди сам ложись. Урви себе еще кусочек, чтобы побольше в ад завтра унести.

— Я запросто возьму третий приз в классе пятьсот семьдесят пять, даже не пролетая над аэродромом, — сказал Шуман. — Кстати, что бы там ни было, если машина получит допуск, я к этому времени буду уже знать, могу я ее посадить или нет… Забинтуй все-таки ногу.

Но парашютист не удостоил его ответом и даже не взглянул на него. Одеяло уже было откинуто; единым слитным движением он, размашисто перенеся выпрямленную больную ногу, повернулся на ягодицах, растянулся на раскладушке и укрылся одеялом. Шуман смотрел на него еще несколько секунд, держа бутыль в опущенной руке. Потом он понял, что уже некоторое время слышит чавканье Джиггса, и, переведя на него взгляд, увидел, что тот сидит на корточках у своего парусинового мешка и ест сандвич, держа его обеими руками.

— Ну, а ты-то, — сказал Шуман, — спать будешь, нет?

Джиггс посмотрел на него снизу вверх одним глазом. Теперь уже все лицо его опухло и отекло; он жевал медленно и осторожно, глядя на Шумана взором, по-собачьи приниженным, печальным и смирным.

— Давай, — сказал Шуман. — Устраивайся. Я выключаю свет.

Не переставая жевать, Джиггс отнял от бутерброда одну руку, подтянул к себе мешок и лег, положив на него голову. Ощупью добираясь в темноте до занавеса, поднимая его и проходя в спальню, Шуман слышал чавканье Джиггса. Нащупав прикроватную лампу, двигаясь теперь тихо, он зажег ее и увидел женщину, которая смотрела на него из-под одеяла, и спящего мальчика. Она лежала посреди кровати, мальчик — между ней и стеной.

Ее одежда была аккуратно, как одежда парашютиста, положена на стул, и на том же стуле Шуман увидел ее ночную рубашку, единственную шелковую, какая у нее была. Нагнувшись поставить бутыль под кровать, он на секунду замешкался, затем поднял с пола, куда они были уронены или брошены, хлопчатобумажные трусы, которые она носила сегодня или вчера, и положил их на стул. Он снял пиджак и начал расстегивать рубашку, а она смотрела на него, подтянув одеяло к подбородку.

— Получил, значит, машину, — сказала она.

— Не знаю. Попробуем получить.

Он снял с запястья часы, аккуратно завел и положил на стол; когда тихое механическое потрескивание умолкло, ему опять стало слышно из-за занавеса, как Джиггс жует. Шуман расшнуровал ботинки, поочередно ставя ноги на угол стула, чувствуя ее взгляд.

— Я могу взять самое меньшее третий приз в классе пятьсот семьдесят пять и при этом держаться от пилонов в такой дали, что с них даже номера моей машины не будет видно. И это мне даст пятнадцать процентов от восьмисот девяноста. Или бороться за главный приз, за две тысячи, и я не думаю, что Орд захочет…

— Да. Я слышала, как ты ему говорил. Но чего ради?

Он аккуратно поставил ботинки один к другому, затем, сняв брюки, потряс их за манжеты, чтобы легли в складку, сложил и пристроил на комоде подле целлулоидной расчески, щетки и галстука, сам оставшись в трусах.

— А машина-то в порядке, — сказала она, — в полном порядке, только вот на земле ты не будешь знать, взлетишь или нет, пока не взлетел, а в воздухе не будешь знать, сядешь или нет, пока не сел.

— Сяду я, куда она денется.

Он зажег сигарету и поднес руку к выключателю, но медлил, глядя на нее. Она лежала не двигаясь, по-монашески гладко подтянув одеяло к подбородку. И опять из-за занавеса до него донеслось равномерное, терпеливое чавканье Джиггса, тяжко одолевавшего зачерствелый сандвич.

— Не ври, — сказала она. — Чего ради, мы же тогда справились.

— Тогда выхода не было. Теперь есть.

— Семь месяцев еще.

— Вот именно. Всего семь месяцев. А впереди один только воздушный праздник, и на руках машина с дохлым мотором и двумя покореженными лонжеронами.

Он смотрел на нее еще секунду-другую; наконец она откинула одеяло; он выключил свет, и сетчатка его глаз унесла во тьму образ обнаженного плеча и одной груди.

— Джека на середину? — спросил он.

Она не ответила, и, только когда он лег и укрылся сам, он почувствовал, что она вся напряжена, что ее мышцы там, где он, устраиваясь, касался ее бока, тверды и скованны. Он вынул изо рта сигарету и держал ее на весу чуть выше губ, слыша чавканье Джиггса за занавесом, а затем голос парашютиста: «Да перестань ты, Господи, жрать! Хлюпаешь как собака!»

— Раньше смерти не умирай, — сказал Шуман. — Я еще даже допуска на нем не получил.

— Погань ты, — сказала она отверделым напряженным шепотом. — Дрянь ты летчик, дрянной поганый летчик. Мотор заглох, а он круги рисует, чтобы не мешать их паршивой гонке, а потом кувыркается через этот чертов волнолом — и даже не смог удержать носовую часть! Даже не смог…

Ее рука, метнувшись, выхватила у него сигарету; он почувствовал, как его пальцы сами собой дернулись и сжались, а потом увидел во тьме дугообразный полет красного огонька, окончившийся ударом о невидимый пол.

— Тихо, — прошептал он. — Дай я подниму ее с…

Но жесткая рука теперь ударила его по щеке, скребанула ногтями по подбородку, шее, плечу, после чего он наконец поймал эту руку и задержал, дергающуюся, выворачивающуюся.

— Дрянь ты, погань ты, дрянь… — задыхалась она.

— Ладно, — сказал он. — Хватит, успокаивайся. — Она умолкла, часто и жестко дыша. Но он все не отпускал ее запястье, недоверчивый и тоже не ахти какой ласковый. — Хватит, хватит… Трусы снимешь?

— Сняла уже.

— А, да, — сказал он. — Я и забыл.

До того дня, когда она совершила свой первый прыжок с парашютом, они пробыли вместе совсем недолго. Чтобы он научил ее прыгать, предложила она, а парашют для показательных прыжков у него уже был; когда он пускал его в ход, он либо вел машину, либо прыгал в зависимости от того, был или не был летчиком случайный партнер, с которым он сговорился на день, на неделю или на сезон. Она предложила это сама, и он показал ей что и как, научил ее всей нехитрой механике прыжка: вылезаешь на крыло с пристегнутой парашютной упряжью, потом падаешь и весом своим выталкиваешь парашют из короба на крыле.

Показ в маленьком канзасском городке был назначен на послеполуденное время в субботу, и они уже поднялись в воздух, деньги были собраны, толпа ждала, и она начала двигаться вдоль крыла, когда он увидел, что она боится. Она была в юбке; они решили, что выглядывающие из-под нее ноги будут главной изюминкой и приманкой номера и, кроме того, что юбка рассеет все сомнения насчет пола парашютиста. И вот теперь она ухватилась за ближнюю стойку и оглянулась на него, выражая лицом, как он понял позднее, вовсе не страх смерти, а яростное и теперь уже безрассудное, безумное нежелание сиротеть, как будто рисковал жизнью он, а не она. Из задней кабины он управлял аэропланом, который уже находился над полем, в точке прыжка; уравновешивая ее давление на крыло, он в то же время жестами чуть ли не злобно гнал ее к концу крыла — и вдруг увидел, как она отрывается от стойки и с тем самым выражением слепого и совершенно иррационального протеста и яростного отрицания, с выбившимся из-под ремней парашюта, завернувшимся и хлещущим по бедрам подолом юбки карабкается обратно, причем не к переднему сиденью, откуда она вылезла на крыло, а к заднему, где он теперь сидел и выравнивал самолет, пока она добиралась до кабины и переваливалась внутрь (ему бросились в глаза абсолютно белые костяшки ее пальцев, уцепившихся за борт кабины), после чего она, обратившись к нему лицом, оседлала его колени.

Когда он понял (а она тем временем судорожно освобождала одной рукой подол юбки от проволоки, которой они закрепили ткань вокруг ног на манер шаровар), что она слепо и неистово ухватилась вовсе не за ремень безопасности, шедший поперек его бедер, а за ширинку его брюк, он в тот же миг понял еще, что на ней нет нижнего белья, трусов. Как она объяснила ему позже, она боялась, что от страха запачкает одну из немногих смен белья, какие у нее тогда имелись. Некоторое время он отталкивал ее, пытался бороться, но ему надо было вести машину, кружить над полем, и вдобавок (они были вместе всего несколько месяцев) противников у него вскоре стало двое; его превзошли числом, между ним и ее бешеным, яростным телом вырос всепобеждающий, вырос вечный триумфатор. Из долгого забытья, когда Шуман ждал, пока вновь затвердеет расплавленный мозг его хребта, вывел его некий слепой инстинкт, заставивший его приподнять крыло, на котором был укреплен парашютный короб, и следующим, что он почувствовал, был рывок перехватившего ноги ремня, и, выглянув наружу, он увидел между собой и землей купол парашюта, а посмотрев вниз, увидел осиротевшего и вздыбленного, увидел стебель и раскаленный ненасытный сердцевидный красный бутон.

Ему надо было сажать самолет, так что остальное он узнал позже: как она приземлилась в задранном до подмышек платье, которое то ли ветром, то ли зацепившись за что-то было вырвано из ремней парашюта, как ее протащило по земле и как ее затем настигла крикливая толпа мужчин и юнцов, посреди которой она теперь лежала, голая ниже пояса, если не считать одеждой грязь, чулки и парашютные стропы. Когда он пробился к ней сквозь людское кольцо, ее уже успели арестовать трое местных полицейских, лицо одного из которых Шуман уже тогда с недобрым предчувствием выделил. Это был красивый мужчина моложе, остальных с лицом жестким и скорее садистским, чем порочным, который держал толпу на отдалении с помощью рукоятки пистолета и ударил ею Шумана, на миг обратив на него свою слепую ярость. Они повели ее в местную тюрьму, и по пути молодой уже ей принялся угрожать пистолетом. Увиденного Шуману было достаточно, чтобы понять, что, имея дело с двумя другими полицейскими, он должен будет преодолевать только их ограниченность и жадность. А вот молодого следовало бояться: одурманенный и пресыщенный победами над униженной человеческой плотью, которой его обеспечивала подлая и ничтожная должность, он внезапно и без всякого предупреждения узрел первообраз своих притупившихся было желаний, спускающийся к нему прямо с неба, — не просто наготу, но наготу, частично прикрытую в духе весьма традиционной и древней символики порванным платьем, которым Лаверна отчаянно пыталась окутать бедра, и упряжью парашюта — зримыми знаками женской неволи.

Они не арестовали Шумана, но и не допустили его к ней. После того как молодой, замахиваясь пистолетной рукояткой, оттеснил его вместе со всей толпой от дверей тюрьмы — это было квадратное строение из неистово-красного нового кирпича, куда он видел, как ее загоняли, все еще сопротивляющуюся, — он ухватил взглядом поверх плеча молодого полицейского, в то время как старшие полицейские, теперь уже изрядно встревоженные, торопливо вталкивали ее внутрь, лишь мгновенный промельк ее неукротимого и смертельно испуганного лица. На какое-то время он стал одним из толпы, хотя даже тогда, обезумевший от гнева и страха, он понимал, что совпадает у него с толпой всего-навсего первоочередная, ближайшая цель — увидеть ее, коснуться ее еще раз. Он понимал, кроме того, что двое трусоватых старших полицейских в душе по меньшей мере нейтральны, что их толкает на сторону младшего лишь физический страх перед толпой и что фактически младший опирается только на свое право безнаказанно насильничать, которым наделил его полуразложившийся труп закона. Но этого, казалось, было достаточно. Так или иначе, в течение следующего часа, сопровождаемый неказистой свитой местных мальчишек, юнцов и нетрезвых мужчин, Шуман совершил кошмарный свой обход города по орбите — от мэра к адвокату, от него еще к одному адвокату, от него еще к одному адвокату, и так далее, и обратно. Кто ужинал, кто собирался сесть за ужин, кто как раз кончал; раз за разом он рассказывал о случившемся под взглядами округлившихся детских глаз и сумрачных неумолимых глаз жен и родственниц, в то время как мужчины, наделенные властью, от которых он ждал того, что искренне считал справедливостью, и не более, последовательно, шаг за шагом вынуждали его сказать прямо, чего именно он боится; после этого один из них пригрозил ему арестом за преступную клевету на городские органы правопорядка.

Уже два часа как стемнело, когда наконец священник позвонил мэру. По услышанным обрывкам телефонного разговора Шуман понял только, что власти, по-видимому, теперь уже сами в нем нуждаются. Через пять минут за ним заехала машина, в которой сидели один из двоих полицейских постарше и еще двое, которых он до сей поры не видел.

— Я что, тоже арестован? — спросил он.

— Можешь попробовать сбежать, если хочешь, — сказал знакомый полицейский. Дальше молчали. Машина остановилась у тюрьмы, и полицейский с одним из двоих новых вышел.

— Держи его, — сказал полицейский.

— Держу, держу, — сказал оставшийся с ним помощник шерифа. Так что Шуман сидел в машине, чувствуя крепко притиснутое плечо помощника и глядя на тех двоих, что торопливо шли по мощенной кирпичом дорожке. Дверь тюрьмы открылась перед ними и закрылась; затем она открылась еще раз, и он увидел ее. Она была теперь в плаще; он видел ее только в течение какой-то секунды, пока двое мужчин быстро выводили ее и дверь не успела захлопнуться. Лишь на следующий день она показала ему изорванное в клочья платье, царапины и синяки на внутренних сторонах ног, на подбородке и на щеках, рассеченную губу. Они затолкали ее в машину и посадили рядом с ним. Полицейский полез было следом, но другой помощник шерифа бесцеремонно оттеснил его.

— Ты вперед, — сказал помощник. — Тут я сяду.

Теперь на заднем сиденье их стало четверо; Шуман был зажат между давившим на его плечо плечом первого из помощников и жестко напрягшимся боком притиснутой к нему Лаверны, так что ему казалось, будто он чувствует сквозь ее твердую оцепенелость бок второго из помощников, ерзавшего и напиравшего на нее с другой стороны.

— Порядок, — сказал полицейский. — Поехали, пока еще можно.

— Куда мы едем? — спросил Шуман. Полицейский не ответил. Высунув голову из окна, он смотрел назад, на тюрьму, а машина тем временем набирала скорость; вот уже она двигалась довольно резво.

— Пошустрей бы, — сказал полицейский. — Парни могут его и не удержать, а здесь уже такое творилось, что хватит с нас.

Машина на полном ходу выехала из городка; Шуман понял, что их везут к полю, к аэродрому. Машина свернула с дороги; свет ее фар упал на самолет, стоявший там, где он выпрыгнул из него днем, начав бежать еще до того, как его ноги коснулись земли. Когда машина остановилась, сзади показались фары другой, быстро ехавшей по дороге. Полицейский начал ругаться:

— Ну сволочуга. Ну поганцы. Так и знал, что не удержат… — Он повернулся к Шуману. — Вот он, аэроплан твой. Мотай давай отсюда с бабой вместе.

— Что от нас требуется? — спросил Шуман.

— Что? Мотор заводи, и чтоб духу вашего тут не было. И живенько, живенько; я ведь чувствовал, что парни с ним не сладят.

— Ночью? — спросил Шуман. — У меня нет бортовых огней.

— Во что ты там можешь врезаться, интересно, — возразил полицейский. — В общем, сажай ее туда, и дуйте отсюда, чтоб вас тут больше не видели.

Уже и вторая машина свернула с дороги, направив свет фар прямо на них; стремительно подкатив, она еще раз повернула, и люди полезли из нее, не успела она остановиться.

— Скорей! — крикнул полицейский. — Мы попробуем его задержать.

— В самолет, — приказал ей Шуман. В первый момент он подумал, что молодой полицейский пьян. Шуману видно было, как Лаверна, придерживая плащ, бежит длинным световым туннелем, созданным фарами обеих машин, лезет в аэроплан и исчезает в кабине; затем он повернулся и увидел мужчину, боровшегося с теми, кто его держал. Но он был безумен, а не пьян, он на время лишился рассудка; он рвался к Шуману, который видел в его лице не ярость и даже не похоть, а почти что такой же ужас и яростный протест против сиротства и разлуки, какой выражало лицо Лаверны, когда она цеплялась за стойку, скрепляющую крылья биплана, и оглядывалась на него.

— Я вам заплачу! — орал молодой полицейский. — Ей заплачу! Всем заплачу! Любые деньги! Дайте мне ее… всего один раз, и режьте меня, если хотите!

— Уматывай, говорят тебе! — одышливо крикнул ему полицейский постарше.

Шуман тоже побежал; на мгновение молодой перестал биться, — возможно, ему почудилось на это мгновение, что Шуман отправился за ней и сейчас приведет ее. Потом он начал вырываться и кричать с новой силой, изрыгать ругань, клясть Лаверну на чем свет стоит, честить ее шлюхой, сукой и извращенкой; его дикий, искаженный отчаянием голос был слышен, пока его не заглушил шум мотора. Но Шуман, сидя в кабине и прогревая мотор, сколько ему достало выдержки, все время видел контрастно высвеченную сзади фарами двух машин темную группу: одного борющегося и нескольких, которые его держали. И все-таки ему пришлось взлетать с непрогретым двигателем; вот он опять услышал крики и в свете фар увидел мужчину, бегущего к нему, к его самолету; он пошел на взлет как стоял, никуда не выруливая, видя впереди на фоне безлунной тьмы только голубые огоньки, вырывающиеся из выхлопных отверстий. Через полчаса, используя для контроля высоты смутно видимую ветряную мельницу, он совершил скоростную слепую посадку на поле люцерны и ударился обо что-то, утром оказавшееся коровой, которая лежала футах в пятидесяти от перевернувшегося самолета.


Было примерно полдесятого. Решив вначале, что надо сперва дойти до Гранльё-стрит с ее шумом и конфетти-целлулоидным дождем, затем добраться по ней до Сен-Жюль-авеню и так попасть обратно в редакцию, репортер тем не менее остался стоять. Потом наконец двинулся, но обратно, по темной поперечной улице, из которой полчаса назад вынырнуло их такси. Доводов в пользу такого решения у него было не больше, чем для возвращения на Гранльё-стрит; можно подумать, не кто иной, как сам суровый Наблюдатель, устроил все таким образом, что, когда репортер, дойдя, миновал двойную стеклянную дверь и за ним опять лязгнула дверь лифта, он, наклонившись, но на этот раз не за газетой, а взять часы, повернуть их циферблатом вверх и посмотреть время, невольно и непреднамеренно узрел лик последнего мирного моратория, предложенного ему в миг точного завершения цикла, когда прошедшие полные сутки с их необъяснимой и сходящей на нет яростью, проделав круг, вернулись к исходной точке и, обретя целостность, нерушимость и объективность, уже начали медленно исчезать, истаивать, как мокрый отпечаток поднятого с барной стойки стакана. Он-то сам размышлял не о времени, не о каком-либо заданном, определенном положении стрелок на циферблате; причин для этого у него было не больше, чем для выбора какого-либо из двух маршрутов, потому что до единственного мига из всего видимого ему будущего, когда его тело должно было совпасть со временем, с циферблатом, оставалось без малого двенадцать часов. Он даже не сразу обратил внимание на близящееся аккуратное завершение цикла, двигаясь размеренным шагом, не быстро, по узкой поперечной улице, вырубленной в невнятных и дремлющих теперь торгово-складских задах, минуя квартал за кварталом и на каждом перекрестке, где приходилось пережидать движущийся транспорт, улавливая, как и раньше в такси, слабый шум Гранльё-стрит, звук скорее ощутимый, нежели слышимый, исходящий от гремучих нильских катафалков нынешнего вечера — яростные и жалкие яйца бабочек, бесплотные, беспамятные и обреченные, на которые вскоре обрушится массированный десант ждущих своего часа рассветных уборщиков, — и наконец Сен-Жюльавеню, широкая и учтивая, обсаженная строгими пальмами, которые неподвижно и чудовищно вырастали перед глазами, напоминая высокие корявые чесоточные шесты, шутливо и по-деревенски увенчанные разлапистыми пучками травы, идущей на метлы; затем двойная дверь и кабина лифта, где лифтер, посмотрев на него из-под густых седоватых бровей, выглядевших так, словно его усы вдруг обзавелись близнецами, сказал с мрачным и мстительным смаком:

— Нынче, похоже, еще один там захотел попасть на первую страницу, да только вот…

— Правда? — вежливо спросил репортер, кладя часы на место. — Две минуты одиннадцатого? Самое время не иметь до завтра никаких дел, кроме работы. Как по-вашему?

— Не такая уж тягота для человека, который берется за работу не иначе как если больше дел никаких нет, — отозвался лифтер.

— Интересная мысль, — вежливо сказал репортер. — Может, стоило бы закрыть дверь; мне кажется, я ощущаю… — Дверь за ним лязгнула. «Две одиннадцатого, — подумал он. — Значит, остается…»

Но это мелькнуло и исчезло, не успев обратиться в мысль; он повис в неспешной застойной периферийной заводи мирного и безмятежного ожидания, думая: сейчас она… Чуть выше кнопки звонка он увидел слегка окислившуюся черту от вчерашней спички; нынешняя спичка без всякого расчета, без всякой нарочитости почти повторила движение той. Дверь уборной была последней: лист матового стекла с надписью: «Для джентльменов», деревянная рама без ручки-защелки («Наверно, поэтому только для джентльменов», — подумал репортер), а дальше — царство вечного креозота. Для умыванья он снял даже рубашку и осторожно принялся ощупывать левую сторону лица, приблизив к мутному волнистому зеркалу пробную гримасу, двигая туда-сюда челюстью, созерцая синеватый автограф свирепости, подобный татуировке на его дипломно-пергаментной коже, и тихо думая: «Да. Сейчас она…»

Комната отдела городских новостей (теперь он чиркнул спичкой о саму дверь) сумрачно вырисовалась, подобная внутренности амбара; редакторский стол, похожий на заросший и загроможденный остров, и другие столы под зелеными абажурами ламп глубинной своей одинокой обособленностью напоминали помеченные буями отмели в позабытом море, куда не заходят суда, — и среди них его собственный. Он не видел его только двадцать четыре часа, но теперь, стоя рядом, глядел на его загроможденную поверхность — на жженые метины по краю от бесчисленных погибших сигарет, на полузаполненную страницу желтоватой бумаги в пишущей машинке — и медленно, тихо изумлялся не только наличию на столе прежних примет своего бытия, но и самому присутствию стола на старом месте, думая, что это просто невероятно — так напиться и так протрезветь за такое короткое время. Когда он проходил мимо стола Хагуда, там кто-то стоял, и поэтому Хагуд его еще не видел. Он просидел за своим столом почти час, равномерно пропуская через машинку одну желтоватую страницу за другой, когда подошел рассыльный.

— Зовет вас, — сказал он.

— Спасибо, — сказал репортер.

Без пиджака, с приспущенным, как раньше, галстуком, но по-прежнему в шляпе, он остановился у редакторского стола и вежливо-вопросительно посмотрел на Хагуда сверху вниз.

— Хотели меня видеть, шеф? — спросил он.

— Я думал, вы пошли домой. Уже одиннадцать часов. Чем вы заняты?

— Варганю статейку воскресную для Смитти. Он меня попросил.

— Попросил?

— Ага. Я уже вошел в курс дела. Свое я раньше закончил.

— Что за статейка?

— Да ничего такого. Про то, что египетская архитектура всех эпох была полна пророческих предсказаний насчет любви Антония и Клеопатры, только вот сами они ни бельмеса в этом не понимали; им, видно, пришлось дожидаться римских газет. В общем, ничего такого. Смитти дал мне кой-какие книги и отметил уже там места, так что мне всего-навсего надо эти книги пересказать, чтобы любой, кто раскошелится на десять центов, мог допереть до смысла, а если мне этот смысл самому неясен, можно перекатать в точности как в книге, и это даже лучше, потому что никакой цензор тогда не поймет, чем там они якобы занимались.

Но Хагуд не слушал.

— Вы хотите сказать, что не идете ночевать домой? — Репортер серьезно и тихо смотрел на Хагуда. — Они все еще у вас обретаются, да? — Репортер смотрел на него. — Что вы сегодня ночью намерены делать?

— Я иду к Смитти. Буду спать у него на диване.

— Его же нет здесь, — сказал Хагуд.

— Конечно. Он дома. Я сказал ему, что сперва кончу за него эту работу.

— Ладно, — сказал Хагуд.

Репортер вернулся за свой стол.

«Сейчас, значит, одиннадцать, — думал он. — То есть остается… Да. Она будет…» За некоторыми столами еще сидели люди, в общей сложности трое или четверо, но к полуночи они погасили свои лампы и ушли; осталась только группа у редакторского стола, и все здание задрожало от дальней работы типографских машин. У редакторского стола шесть или семь человек без пиджаков и воротничков, все с зелеными козырьками, словно этого требовал некий военный устав, казалось, сосредоточили внимание на разрешении какого-то подземного кризиса — крохотные людишки, принимающие роды у самки мастодонта. Сам Хагуд ушел в полвторого; он бросил взгляд через комнату на письменный стол, за которым репортер сидел теперь неподвижно, держа по-прежнему руки на клавиатуре и опустив лицо, затеняемое полями шляпы и поэтому невидимое. В два часа один из корректоров, подойдя к столу репортера, обнаружил, что он вовсе не задумался, а спит, сидя очень прямо и далеко высунув из обтрепанных, чистых, слишком коротких ему рукавов костлявые запястья и худые кисти рук, которые умиротворенно покоились на клавишах машинки.

— А мы дернуть идем. К Джо, — сказал корректор. — Давай с нами.

— Я завязал, — сказал репортер. — К тому же я еще тут не доделал.

— Это я вижу, — отозвался корректор. — Но ты бы лучше доделывал в постели… В каком смысле завязал? В таком, что начинаешь за свою выпивку сам платить? Если так, с нами и начни; боюсь только, Джо хлопнется в обморок.

— Да нет, — сказал репортер. — Я на самом деле завязал.

— С каких это пор, скажи на милость?

— С утра сегодняшнего, а с которого часа — не помню… Мне правда тут надо кончить. Вы, ребята, меня не ждите.

Они вышли, надевая на ходу пиджаки, но почти тут же явились две уборщицы. Однако репортер не обратил на них внимания. Он вынул из машинки страницу, положил ее на другие страницы и аккуратно выровнял стопку, не изменяя мирного выражения лица. «Да, — думалось ему. — Не деньги, нет. Они тут ни при чем… Да. И сейчас она…» Уборщицы, когда он подошел к столу Хагуда и зажег над ним свет, тоже не посмотрели в его сторону. Он безошибочно выдвинул нужный ящик, достал оттуда книжечку незаполненных векселей, оторвал верхний бланк и положил книжечку обратно в ящик. Он не стал возвращаться за свой стол и не стал задерживаться у ближайшего стола, потому что одна из женщин была занята там уборкой. Он зажег лампу на следующем после ближайшего, сел, вставил в пишущую машинку чистый бланк и принялся методично его заполнять — аккуратный удобный листок тоненькой бумаги, благодаря небольшому числу пометок превращавшийся теперь в инструмент острей стального и долговечней каменного, в инструмент, посредством которого последний и роковой шаг был словно неким обезболивающим средством изъят из сферы не только страха, но и самого разума и помещен в сферу самообмана и безоглядной надежды, подобно надписыванию адреса на любовном письме: …16 февраля 1935 г. …16 февраля 1936 г. мы… авиационная корпорация «Орд — Аткинсон», Блейзделл, Франсиана… Он не приостановился ни на секунду, пальцы его не дрогнули и не замерли; он впечатал сумму, как короткий, из двух-трех слов, заголовок колонки: пять тысяч долларов ($ 5000)… А вот теперь он приостановился, держа на весу замершие пальцы, быстро соображая, пока уборщица выбрасывала что-то в мусорную корзину у стола прямо перед ним, при этом издавая нарочитый приглушенный царапающий звук, как огромная крыса: «Если одна только, этого по закону мало, но, если я дорисую вторую, могут возникнуть подозрения». Он опять стал печатать, ударяя по клавишам четко и твердо: в-о-с-е-м-ь п-р-о-ц-е-н-т-о-в, — и выкрутил вексель из машинки. Затем, поскольку у него не было авторучки, подошел к редакторскому столу, включил там свет, расписался на первой линии подписей, промокнул листок и какое-то время тихо посидел, глядя на него и думая: «Да. В постели сейчас. И вот он…»

— Да, — негромко произнес он вслух, — выглядит нормально. — Он повернулся и спросил, обращаясь к обеим уборщицам: — Не знаете случайно, который час?

Одна из них прислонила швабру к письменному столу и принялась вытягивать из переднего кармана платья обувной шнурок невероятной длины, на конце которого в какой-то момент все-таки показались часы — тяжелые, старомодные, золотые, подходящие скорее мужчине, чем женщине.

— Два тридцать четыре, — сообщила она.

— Спасибо, — сказал репортер. — Может, кто-нибудь из вас курит сигареты?

— Вот одна, я ее на полу нашла, — сказала другая. — Правда, она не очень. На нее наступили.

Сколько-то табаку в ней все же было, но горела она быстро; каждая затяжка давала репортеру ощущение чего-то преходящего и рискованного, как будто стоит ему сделать еще один вдох, как табак вместе с огнем и всем остальным покинет бумажную трубочку, полетит и задержится только у него в гортани или в глубине его легких; три затяжки — и с сигаретой было покончено.

— Спасибо, — сказал он. — Если еще найдете, положите, пожалуйста, на тот стол, где пиджак, хорошо? Спасибо…

«Без двадцати двух три, — подумал он. — То есть даже меньше шести часов осталось». Да, подумал он, но потом это вылетело из его сознания, вновь растворилось в длительной безмятежной вялой ненадежде, нерадости — просто в ожидании с мыслью о том, что ему следовало бы поесть. Потом он подумал, что лифт, конечно, сейчас не работает, и это решает вопрос о еде. «Зря я сигаретами не запасся, — подумал он. — Поесть бы, Господи». В коридоре теперь свет не горел, но должен был гореть в уборной. Он вернулся к своему столу, вынул из пиджачного кармана сложенную газету и опять вышел в коридор; прислонясь к пропахшей карболкой стене уборной, он развернул газету на первой странице все с теми же, день ото дня неизменными заголовками в рамках — банкиры, фермеры бастующие, одни глупые, другие невезучие, третьи попросту преступники, причем все их сегодняшнее отличие от вчерашнего состояния заключено не в чем-то, что они сделали, а всего-навсего в короткой строке отпечатанных букв под официальным названием газеты. Стоять так ему было легко, и он не чувствовал необходимости перераспределять вес, опираясь то на одну, то на другую ногу; ему не силу тяготения надо было теперь преодолевать, а лишь инерцию, и объема, массы в нем было сейчас еще меньше, чем в восемь часов, когда он взбегал по лестнице, так что шевельнулся он лишь после того, как сказал себе: «Уже, наверно, четвертый час».

Аккуратно сложив газету и выйдя в коридор, он бросил взгляд в темное помещение своего отдела, и понял, что уборщицы кончили работу. «Так-так. Дело идет к четырем», — подумал он, задаваясь вопросом, что именно он ощущает — настоящий рассвет или поворот темного шара, на котором живут люди, — за мертвую точку, когда больные и обессиленные имеют, как считается, больше всего шансов умереть, и постепенное начало вращения, медленное раскручивание, преодолевающее последнюю вязкую неохоту тьмы, города, который составляли разрозненные элементы — корявые чесоточные шесты с растрепанными пальмовыми кронами наверху, похожими на чудовищные травяные пучки стародавних деревенских метел, пустая использованная сцена гремучих нильских ладей-катафалков прошедшего вечера, теперь безразлично распластавшаяся под башмаками сегодняшних утренних уборщиков, затоптанный мишурный звездный навоз в желобах, где косами заплетаются извергаемые гидрантами потоки. «А у Альфонса и у Рено официанты не только понимают французский язык долины Миссисипи, но и могут принести из кухни то, что ты сам не уверен, заказал или нет», — подумал он, ощупью лавируя между столами, затем набивая пиджак бумагой, чтобы подложить под голову, и растягиваясь на полу. «Да, — подумал он, — в постели сейчас, и вот он войдет, и она спросит: «Ну что, получил?» — а он: «Получил? Что получил? А, ты про машину. Да, наша она, наша. Иначе зачем было туда мотаться».

Разбудило его не солнце и не то, что было бы солнцем, если бы не обычная зимняя утренняя хмарь; он, хотя в последние сорок восемь часов спал лишь немногим больше, чем ел, просто проснулся, и все, подобно тем людям, что, живя вне механической регламентации времени суток, способны благодаря некоему безошибочному инстинктивному дару совпасть с любым заданным моментом. Однако поезд-то будет отправлен механическим распоряжением, а часов в здании, где находился репортер, пока еще не было. Худой, изможденный (он даже не умыл лицо, не стал тратить время), он сбежал по лестнице и понесся по улице; не замедляя бега, он завернул туда, где каждое утро в тот самый миг, когда гасли уличные фонари, в витрине между бумажными пойнсеттиями[23] и сменными металлическими полосками с названиями блюд выставлялись неизменные половинки грейпфрута, проверенные временем, непроницаемые и невредимые, как извлеченные из земли сосуды древнегреческих и древнеримских крестьян. В отделе городских новостей это заведение окрестили «тошниловкой»; то был один из десяти тысяч узких туннельчиков, в каждом из которых имеются прилавок, череда отполированных ягодицами табуреток, электрический кофейник и хозяин-грек, похожий на бывшего циркового борца. Каждое подобное заведение соседствует с редакцией той или иной из десяти тысяч газет и повторяется по всей стране в десяти тысячах вариаций; точно такой же толстомясый грек в точно такой же грязной хлопчатобумажной куртке мог бы пялиться на него где угодно поверх точно такого же стеклянного гроба, наполненного злаковыми хлопьями в мисках, апельсинами и булочками, которые явно были эксгумированы там же, где и витринный грейпфрут, и только-только покрыты лаком. Чуть погодя репортер смог увидеть, что показывают часы на дальней стене: всего-навсего четверть восьмого.

— Ах ты, Господи, — сказал он.

— Кофе? — спросил грек.

— Да, — сказал репортер. «И поесть бы чего», — подумал он, глядя на желоб со стеклянными стенками и крышкой, на котором лежали его ладони, не с отвращением теперь уже, а с некой деликатной неодобрительной воздержанностью, как старые дамы в романах. И без всякого нетерпения, без всякой спешки; как прошлым вечером он увидел неумолимое возвращение слепой яростной кривой, по которой он двигался, в точку, где он потерял управление, — некое духовное подобие петли, описываемой аэропланом на земле после аварийной посадки, — так сейчас он чувствовал, что его траектория наконец выпрямляется и уже сама несет его вперед и ввысь, ровно и без отклонений, не требуя от него никаких усилий; ему надо было позаботиться только о том, чтобы взять с собой все необходимое, потому что на сей раз возврата не будет.

— Дайте мне такую, — сказал он, постучав пальцами одной руки по стеклу, в то время как другой рукой трогал, осязал сложенный листок бумаги в кармашке для часов. Он съел булочку и выпил кофе, не ощутив вкуса ни того, ни другого, почувствовав только теплоту кофе; часы показывали двадцать пять минут восьмого. «Можно пешком», — подумал он.

Позже хмарь должна была развеяться, но, когда он вошел в здание вокзала и увидел встающего со скамьи Шумана, небо было еще пасмурным.

— Позавтракал уже? — спросил репортер.

— Да, — сказал Шуман.

Репортер посмотрел на него ярко-серьезно-пристальным взглядом.

— Пошли, — сказал он. — Можно уже садиться.

Под вокзальным навесом все еще горели огни; стеклянный потолок был такого же цвета, как небо снаружи.

— Скоро рассеется, — сказал репортер. — Может, уже к тому времени, как мы туда доберемся; обратно, скорее всего, будешь лететь по солнышку. Благодать, правда?

Но хмарь рассеялась раньше — к тому моменту, как они выехали из города; вагон (целый большой кусок его был в их распоряжении) почти в тот же миг осветился жиденьким солнцем.

— Я же говорил, назад при ясном небе будешь лететь, — сказал репортер. — Ну что, надо бы дооформить документ.

Он вынул из кармана вексель; все с той же яркой и серьезной пристальностью он смотрел, как Шуман сначала читает бумагу, потом с трезвым видом обдумывает ее.

— Пять тысяч, — сказал Шуман. — Это…

— Внушительная цена? — спросил репортер. — Да. Я хочу, чтобы не было никаких заминок, до того как мы не взлетим на нем и пока не приземлимся в аэропорту. Чтобы цена была такой, что даже Маршан не посмеет…

Он смотрел на Шумана ярким, спокойным, серьезным взглядом.

— Да, — сказал Шуман. — Я понимаю.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака за авторучкой; репортер по-прежнему не двигался, яркость, пристальность и серьезность в его взгляде были все теми же, когда он наблюдал за сознательным, неторопливым, чуть неуклюжим движением пера, выводившего на строчке для подписи пониже той, где он расписался сам, буквы: Роджер Шуман. Но даже в этот момент он не пошевелился; лишь когда перо, не останавливаясь, перескочило еще ниже, на третью строчку, и вновь задвигалось, он наклонился и задержал руку Шумана прикосновением своей, глядя на недописанное третье имя: за доктора Карла Ш…

— Погоди, — сказал он. — Что ты делаешь?

— Расписываюсь за отца.

— А он признает подпись?

— Придется постфактум. Да. Он в случае чего поможет тебе выкрутиться.

— Мне выкрутиться?

— Я даже пяти сотен не буду стоить, если не финиширую в этой гонке первым.

Появился кондуктор; двигаясь между сиденьями враскачку, над ними он на миг приостановился.

— Блейзделл, — объявил он. — Блейзделл.

— Постой, — сказал репортер. — Может, я чего не понимаю. Я ведь не летчик; весь мой опыт — это часовой полет с Мэттом. Я ведь как Мэтта понял: что он опасается поломки шасси, или что пропеллер погнется, или там конец крыла как-нибудь…

Он смотрел на Шумана ярко-серьезно, не снимая руки с его запястья.

— Я думаю, я нормально его посажу, — сказал Шуман. Но репортер все глядел на Шумана, не шевелясь.

— Значит, что — полный порядок? Дело только в том, чтобы его хорошо посадить? Как Мэтт рассказывал про свой полет и посадку?

— Думаю, да, — сказал Шуман. Поезд начал замедлять ход; за окном плыли заросли олеандра и увешанные мхом виргинские дубы, солнце вспыхивало на каплях росы, уловленных легкими нитями висящей на кронах паутины; возникло оплетенное диким виноградником здание вокзала, замедляясь, готовясь остановиться.

— Потому что это просто денежный приз, больше ничего; всего-навсего один полет. И Мэтт поможет тебе починить твой самолет, и к следующему воздушному празднику ты будешь в полной готовности…

Они посмотрели друг на друга.

— Я думаю, я смогу его посадить, — сказал Шуман.

— Да. Но слушай…

— Смогу посадить, — сказал Шуман.

— Хорошо, — сказал репортер и отнял руку от запястья Шумана; перо вновь задвигалось, уверенно и четко завершая подпись: за доктора Карла Шумана — Роджер Шуман. Репортер, поднимаясь, взял вексель. — Хорошо, — повторил он. — Пошли.

Они двинулись тем же путем, что и вчера; идти было около мили. Вскоре дорога пошла краем поля, за которым виднелись здания — стоящая особняком контора, мастерская и ангар с крупной надписью поверх открытых ворот:

АВИАЦИОННАЯ КОРПОРАЦИЯ

«ОРД — АТКИНСОН», —

все из бледного кирпича, такие же аккуратные, как новый дом Орда, и явно построенные одновременно с ним. Сидя на земле чуть поодаль от дороги, они видели, как двое механиков выкатывают красно-белый моноплан, в котором Орд установил свой рекорд, как они запускают и прогревают мотор, как затем Орд выходит из конторы, садится в самолет, выруливает к концу поля, поворачивает и взлетает прямо у них над головами, уже опережая свой собственный звук футов на сто.

— Отсюда до аэропорта Фейнмана сорок миль, — сказал репортер. — Лету ему десять минут. Пошли. Позволь, я уж сам буду вести переговоры. Боже ты мой! — воскликнул он изумленно, с легкой экзальтацией. — Я же ни разу в жизни еще не солгал так, чтобы мне поверили; может, это-то мне всегда и было нужно!

Когда они дошли до ангара, ворота уже были закрыты, оставалась только щель, в которую едва мог войти человек. Шуман вошел, уже оглядываясь по сторонам, пока не увидел самолет — низкоплан с толстой носовой частью и трубчатым фюзеляжем, оканчивающимся диковинно уплощенным хвостовым оперением, из-за чего машина казалась непринужденно и неуклонно протащенной сквозь огромную, полусжатую в кулак, одетую в перчатку руку.

— Вот он, — сказал репортер.

— Ага, — сказал Шуман. — Вижу…

«М-да, — подумал он, молча разглядывая странное хвостовое оперение и тупоносый короткий цилиндрический корпус. — Орд, наверно, не так удивился, когда впервые на это посмотрел».

Потом он услышал, как репортер с кем-то разговаривает, и, повернувшись, увидел одетого в безукоризненно чистый комбинезон коренастого мужчину со сметливым лицом кейджана[24].

— Это мистер Шуман, — сказал репортер и продолжил в тоне бодрого, яркого изумления: — Вы что, хотите сказать, что Мэтт вам не сообщил? Мы купили эту машину.

Шуман не стал ждать. Он всего секунду смотрел на Маршана, который, держа вексель двумя руками, разглядывал его, преисполненный той озадаченной неподвижности, позади которой рассудок мечется туда-сюда, как терьер за ограждением.

«Да, — подумал Шуман не мрачно, не сурово, — он, как и я, не обошел вниманием пять тысяч. О таких суммах предупреждать надо…»

Он двинулся к самолету, но по дороге раз или два оглянулся на Маршана и репортера; кейджан по-прежнему излучал упрямую и медленно твердеющую, кристаллизующуюся ошеломленность, тогда как репортер разглагольствовал, колыхался перед ним и, казалось, только благодаря одежде не разлетался на части; Шуман даже уловил его слова:

— Конечно, вы можете позвонить в аэропорт и попытаться поймать его. Но только, Бога ради, не говорите никому, что Мэтт содрал с нас за чертов драндулет пять тысяч. Он обещал держать язык за зубами.

Но звонить никто явно не собирался: почти тут же (во всяком случае, так показалось Шуману) репортер и Маршан очутились с ним рядом; репортер молчал теперь и смотрел на него с прежним ярким вниманием.

— Давайте выведем его наружу и взглянем на него, — сказал Шуман.

Они выкатили самолет на предангарную площадку, где он стал еще приземистей и ширококостней на вид. Ничего похожего на подтянутость тех, с осиными талиями, что стояли в аэропорту. Этот был тупорылый, толстоватый, внешне чуть ли не медлительный; легкость его, когда они двигали его вручную, была парадоксальной, диковинной. Добрую минуту репортер и Маршан смотрели на Шумана, стоявшего у машины и разглядывавшего ее с глубокомысленной серьезностью.

— Годится, — сказал он наконец. — Давайте запустим двигатель.

Тут репортер заговорил, чуть отклоняясь от вертикали легонько и тщедушно, как ободранное гусиное перо, упавшее острием на бетонное покрытие площадки:

— Слушай. Ты сказал вчера вечером, что это, может быть, распределение веса; ты сказал, что если бы мы могли как-то сдвинуть центр тяжести, пока машина в воздухе, то ты, возможно…

Позднее (как только Шуман скрылся из виду, репортер и Маршан сели в машину Маршана и поехали к городку, где репортер забрался в такси, даже не спрашивая цены, сияя исхудалым, застывшим в блеске лицом и крича: «Нет, черт возьми! Не Нью-Валуа! Аэропорт Фейнмана!») он снова и снова переживал тот слепой, лишенный времени промежуток, когда он лежал животом на днище фюзеляжа, держась за две части конструкции, не видя ничего, кроме ног Шумана на педалях и перемещения тяги управления элероном, не ощущая ничего, кроме ужасающего движения — не скорости и не изменения пространственных координат, а просто слепого яростного движения, некой запечатанной силы, стремившейся разорвать фюзеляж-монокок, на днище которого он лежал животом и ногами, и оставить его летящим в воздухе, цепляющимся в пустоте за два стальных стержня. Он все еще думал: «Господи, может быть, мы погибнем сейчас, и, оказывается, всего-то навсего это вкус кислой горячей соли во рту», даже когда смотрел в окно машины на проносящиеся мимо болота, сквозь которые они ехали, огибая город, и думал еще, яростно и торжественно уверенный в бессмертии: «Как миленький он у нас! Как миленький!» И вот аэропорт; сорок миль промелькнули он не почувствовал как, потому что в голове его всю дорогу было мутно от легких обрывков стремления и скорости, подобных плывущим по воздуху перьям подстреленной птицы, из-за чего он не мог сосредоточить внимание на пустой инерции того пространства, того измерения, того промежутка, сквозь которые ему пришлось перемещаться. Не успела машина выехать на площадь перед фасадом, как он уже сунул водителю пятидолларовую бумажку, и не успела она остановиться, как он уже выскочил и побежал к ангару, возможно даже не зная, что уже идет первая гонка. Изможденный, с диким лицом, с запавшими от бессонницы и волнения глазами, в свободно полощущейся одежде, он вбежал в ангар и устремился к тому месту, где Джиггс, поставив перед собой на верстак едва початую бутылку жидкости для чистки обуви и едва початую жестянку ваксы, с нудной целеустремленностью работал над шрамом на подъеме правого сапога.

— Ну как… — закричал репортер.

— Сел, сел нормально, — сказал Джиггс. — Правда, раскатился на всю длину поля. Черт, я уж подумал, что он выскочит с аэродрома ко всем чертям, а он знай себе шпарит; когда он встал, между пропеллером и волноломом ножичка нельзя было просунуть. Они наверху теперь все, совещаются.

— Он получит допуск! — крикнул репортер. — Я ему уже это сказал. Может, я не разбираюсь в самолетах, но в пархатых из совета по канализации я разбираюсь неплохо!

— Это да, — сказал Джиггс. — И ему два раза только на нем садиться, причем один раз он уже сел.

— Два раза? — вскричал репортер; теперь он сиял на Джиггса глазами не в восторге даже — в настоящем экстазе. — Он уже сел два раза! Мы с ним сели еще до того, как он вылетел от Орда!

— Мы? — переспросил Джиггс. Он замер с сапогом в одной руке и тряпочкой в другой; глядя на репортера, он болезненно мигнул неподбитым глазом, горячим и ярким. — Мы?

— Да! Он и я! Он сказал, что это, видимо, вес, что, может быть, если бы нам удалось как-то этот вес перераспределить, когда машина уже в воздухе… и он спросил: «Боишься?» А я ему: «Еще как. Но если ты не боишься, то и я не должен, потому что у меня за плечами только часовой полет с Мэттом, — или, может, если бы я полетал побольше, я и сам не боялся бы». Так что Маршан помог нам снять одно сиденье, а другое мы приподняли, и под ним для меня образовался лаз, и я протиснулся ближе к хвосту, в фюзеляж, там ведь нет поперечин, он мо… моно…

— Монококовый, — сказал Джиггс. — Господи Иисусе, так ты что же…

— Да. Потом они с Маршаном опустили сиденье, и он показал мне, за что держаться, и я видел только его пятки, больше ничего; я не знал, что происходит; ну, я понял, конечно, через некоторое время, что мы летим, но я не знал даже, вперед или назад, я ничего не знал, потому что, Господи, я всего час до этого полетал с Мэттом, а потом он сбросил скорость, а потом я его услышал — Боже ты мой, мы все равно как на земле стояли, — он тихо сказал: «Теперь отъезжай назад. Не торопись. Но держись крепко». А потом я, считай, повис на руках; пола я не касался вовсе. Господи Боже, и я подумал: «Ну вот; а во время гонки-то что сегодня будет твориться». Я даже не понимал, что мы сели, пока не увидел, как они с Маршаном поднимают сиденье, а Маршан только повторял: «Ну дела. Ну дела. Ну дела», а он, Шуман, смотрел на меня, а сволочной драндулет стоял тихий такой, прямо как те, на фотографиях, на Гранльё-стрит, а потом он говорит: «Ну что, вылезай», а я ему: «Вылезаю. Уже летишь, да?» А он отвечает: «Надо перекинуть машину на аэродром и получить допуск».

— Да-а, — сказал Джиггс.

— Да! — воскликнул репортер. — Это было просто распределение веса; они с Маршаном набили песком автомобильную камеру и соорудили блок, чтобы Шуман мог… И поставили сиденье на место, и даже если они там увидят конец троса, они не… Потому что единственная машина, которая может его обогнать, это машина Орда, а приз всего две тысячи, и Орду они без надобности, он только для того участвует, чтобы жители Нью-Валуа разок увидели, как он летает в своем «девяносто втором», и он не будет выжимать из машины стоимостью в пятнадцать тысяч все до последнего лишь ради того, чтобы…

— Спокойно, спокойно, — сказал Джиггс. — Ты все тут сейчас на куски разнесешь. Курни. Сигареты есть у тебя?

Репортер в конце концов нашарил в кармане сигареты, но не он, а Джиггс вытащил две из пачки и чиркнул спичкой; репортер нагнулся к ней, дрожа. Лицо его по-прежнему было ошеломленным, изнуренным и диким, но теперь он слегка приутих.

— Так они что же, все вышли его встречать?

— Еще бы, — сказал Джиггс. — А самым первым, конечно, Орд. Он узнал машину, как только она показалась в небе; точно тебе говорю, он еще до того ее узнал, как Роджер увидел аэропорт, а когда он садился, можно было подумать, что это Линдберг. Он, значит, сидит в кабине и глядит на них, Орд орет на него, а потом они все чешут обратно, к ангару, как будто Роджер — похититель ребенка или вроде того[25], и идут в административное здание, а минуту спустя микрофонщик начал звать инспектора, как его там…

— Сейлз, — сказал репортер. — Машина лицензирована; они не могут ничего сделать.

— Сейлз может взлет запретить, — сказал Джиггс.

— Да. — Репортер уже поворачивался, уже двигался. — Но Сейлз всего-навсего федеральный чиновник, а Фейнман, наоборот, еврей и член совета по канализациии…

— При чем тут это?

— При чем?! — воскликнул репортер, сияющий, исхудалый, явно уже вырвавшийся из ненадежного тела, так что на Джиггса исступленно пялилась только оболочка. — При чем? А зачем, спрашивается, он проводит этот воздушный праздник? Зачем он, по-твоему… Ты думаешь, он только для того построил этот аэропорт, чтобы самолетам было гладко садиться?

Он двинулся хоть и не бегом, но быстро. Пока он торопливо пересекал предангарную площадку, самолеты нагнали и обогнали его, круто облетели пилон на поле аэродрома и уменьшились, растворились; он на них даже не посмотрел. Потом внезапно он увидел ее: держа мальчика за руку, она, чтобы перехватить его, отделилась от толпы у ворот, теперь в чистом льняном платье под тренчкотом и в шляпке — в той же коричневой, что и в первый вечер. Он остановился. Рука полезла в карман, лицо сделалось ярким, тихим, почти улыбающимся — а она быстро шла к нему, глядя на него бледно, настоятельно.

— В чем дело? — спросила она. — Во что вы его втравили, а?

Он посмотрел на нее сверху вниз с видом не жаждущим и не отчаянным, а глубоко-спокойно-трагическим, какими бывают глаза легавых собак.

— Все в порядке, — сказал он. — Моя подпись на векселе тоже есть. Он действителен. Я прямо сейчас иду подтверждать подпись; их только это и задерживает; больше ничего Орд не…

Он вынул из кармана пятицентовик и дал мальчику.

— Что? — сказала она. — Вексель? Какой еще вексель? Я про машину, кретин!

— А-а, — улыбнулся он ей сверху вниз. — Про машину. Мы на ней летали, мы проверили ее там. Мы совершили пробный взлет и посадку, и только потом…

— Мы?

— Да. Я с ним полетел. Я лежал на днище в хвосте, потому что мы хотели выяснить, как должен быть распределен вес, чтобы не было срыва потока. Вот и все. Мы сунули туда балласт и подсоединили трос, чтобы он мог двигать груз туда-сюда. С этим полный порядок.

— Полный порядок? — переспросила она. — Что вы можете об этом знать, Господи! Он-то сам что сказал — что все в норме?

— Да. Он еще вчера вечером сказал, что сможет его посадить. Я знал, что он сможет. И теперь ему надо будет только один раз…

Она смотрела на него — бледные, холодные, настоятельные глаза, — на его изможденно-мечтательно-мирное лицо под мягким и ярким солнцем; аэропланы вновь приблизились и с хриплым рыком умчались. Его разглагольствования перебил репродуктор; все репродукторы вдоль предангарной площадки начали повторять его фамилию, объявляя трибунам, летному полю, земле, озерной воде и воздуху, что его просят немедленно пройти в кабинет директора.

— Ага, — сказал он. — Конечно. Я знал, что вексель будет единственным, что Орд попытается… Вот почему я тоже его подписал. Не беспокойтесь; мне надо просто прийти туда и сказать: «Да, это моя подпись». Не беспокойтесь. Он может на нем летать. Он на чем угодно может летать. Я раньше думал, что лучший летчик на свете — Мэтт Орд, но теперь…

Репродуктор принялся повторять сказанное еще раз. Он воздвигся прямо перед репортером и, казалось, смотрел на него в упор, нарочито выревывая его фамилию, словно бы вызывая ее обладателя не из мира живых людей, а из самого воздуха — вызывая повелительно, многократно. Когда репортер входил в круглый зал, репродуктор, который был установлен там, как раз начал; звук последовал за репортером через дверь и первую комнату, но дальше — во вчерашний зал заседаний, где теперь на жестких стульях сидели только Орд и Шуман, — не проник. Войдя сюда полчаса назад, они сели напротив тех, кто находился за столом; Шуман впервые увидел Фейнмана, который занимал место не в центре стола, а с краю, где вчера сидел комментатор; костюм на Фейнмане был не серый, как на фотографии в газете, а коричневый, но тоже двубортный, с яркой кляксой гвоздики. Единственный из всех он был в шляпе, казавшейся самым миниатюрным элементом его облика; ниже шляпы его смуглое гладкое лицо мгновенно расплывалось щедрыми волнами плоти, которая, на мгновение обузданная воротником, пухло и раскатисто отыгрывалась под строгими линиями пиджака. Лежавшая на столе рука с рубином, оправленным в золото, держала дымящуюся сигару. На Шумана и Орда он даже не взглянул; он смотрел на инспектора Сейлза — на лысого коренастого человека с грубовато вылепленным лицом, которое, обычно вполне приятное, сейчас таковым не было. Сейлз говорил:

— Потому что я могу наложить запрет на использование этой машины.

— То есть запретить летать на ней кому угодно, любому летчику? — спросил Фейнман.

— Можно и так выразиться, если хотите, — согласился Сейлз.

— Скажем так: воспользуемся этой формулировкой для протокола, — произнес еще один голос, принадлежавший элегантному и холеному молодому человеку в роговых очках, который сидел чуть позади Фейнмана. Это был его секретарь; он продолжил вкрадчиво-оскорбительным тоном изнеженного, умного, пропитанного ненавистью евнуха-прихлебателя при дворе восточного деспота: — Полковник Фейнман — не только общественный деятель, но и, прежде всего, юрист.

— Да, юрист, — сказал Фейнман. — Для людей из Вашингтона, видимо, сельский юрист. Позвольте, я буду говорить без обиняков. Вы — правительственный чиновник. Прекрасно. Посевные площади у нас регулируются, рыболовные промыслы регулируются, даже наши деньги в банке регулируются[26]. Прекрасно. Я по-прежнему не понимаю, как это у них так вышло, но у них так вышло, и нам приходится привыкать. Если бы он пытался жить за счет земельных угодий и Вашингтон пришел бы его регулировать — ладно, пускай. Понять это нам было бы так же трудно, как ему самому, но мы сказали бы — ладно, пускай. И если бы он пытался жить за счет реки и правительство взялось бы его регулировать — мы тоже смирились бы. Но вы мне что хотите сказать — что Вашингтон может прийти и начать регулировать человека, который пытается жить за счет воздуха? В воздухе у нас тоже, что ли, снижение посевных площадей?

Сидящие за столом (трое из них были репортеры) засмеялись. В их смехе прозвучало внезапное и громкое облегчение, как будто они до этого все время выжидали, пытаясь понять, как им слушать, как реагировать, и теперь наконец поняли. Не смеялись только Сейлз, Шуман и Орд; потом они заметили, что секретарь тоже не смеется и что он уже говорит, словно бы мягко вводя свой вкрадчивый голос в общий смех и прекращая его с такой же неумолимой внезапностью, с какой кокаиновая игла нейтрализует нерв:

— Да. Полковник Фейнман — в достаточной мере юрист (и мистер Сейлз, возможно, добавит — в достаточной мере сельский), чтобы даже правительственного чиновника попросить привести аргументы. Насколько известно полковнику, этот аэроплан лицензирован и лицензия одобрена самим мистером Сейлзом. Это правда, мистер Сейлз?

Какое-то время Сейлз сумрачно смотрел на секретаря, затем ответил:

— Летать на этой машине небезопасно. Вот вам аргумент.

— А, — отозвался секретарь. — Я испугался было, что мистер Сейлз заявит нам, что она и вовсе не полетит; что она добрела сюда из Блейзделла пешком. Тогда нам оставалось бы только сказать: «Хорошо-хорошо; мы и не требуем, чтобы она летала; пусть она идет себе вокруг пилонов пешочком во время сегодняшней гонки…»

Опять грянул смех; три репортера яростно строчили в блокнотах. Но смех был адресован не секретарю, а Фейнману. Секретарь, видимо, это понимал; пока он ждал тишины, его неулыбающееся оскорбительное презрение коснулось всех лиц по очереди. Затем он опять обратился к Сейлзу:

— Вы не будете отрицать, что самолет лицензирован, что вы сами удостоверили его исправность — иначе говоря, что он зарегистрирован в Вашингтоне как летательный аппарат, способный исполнять свои функции, то бишь летать. И вдруг вы заявляете, что не позволите машине соревноваться, поскольку она якобы не может делать то, к чему вы сами признали ее годной, — то есть не может летать, если из снисхождения к нам, юристам, выразиться попросту. Однако мистер Орд только что сказал нам, что летал на ней в вашем присутствии. И мистер… — он опустил взгляд; это была не пауза даже, а нечто меньшее, — Шуман утверждает, что совершил на ней полет в Блейзделле в присутствии свидетелей, и мы знаем, что он прилетел на этом самолете сюда, мы все это видели. Хорошо известно, что мистер Орд — один из лучших пилотов в мире (а мы, жители Нью-Валуа, считаем, что самый лучший), и все же не допускаете ли вы маленькую возможность — подчеркиваю, маленькую — того, что пилот, летавший на нем дважды, тогда как мистер Орд всего однажды… Не наводит ли это нас на мысль, что у мистера Орда, может быть, есть другая, личная причина для нежелания допустить этот самолет к участию в гонке…

— Вот-вот, — сказал Фейнман. Он повернулся к Орду. — В чем дело, я не пойму? Что, аэродром недостаточно хорош для ваших машин? Или гонка недостаточно для вас важна? Или вы просто боитесь, что он вас обгонит? Но разве вы не в том самолете будете сидеть, в котором побили рекорд? Тогда чего вам опасаться?

Орд обвел взглядом лица сидящих за столом, потом опять посмотрел на Фейнмана:

— Почему вы хотите, чтобы эта машина непременно сегодня участвовала? Не могу взять в толк. Я бы одолжил ему денег, если дело только в этом.

— Почему? — переспросил Фейнман. — Разве мы не обещали людям, которые там собрались, — он резко взмахнул рукой, державшей сигару, — серию гонок? Разве они не заплатили за то, чтобы эти гонки увидеть? И разве не верно, что чем больше самолетов они увидят, тем лучше, с их точки зрения, потраченные ими деньги окупятся? И с какой стати он должен хотеть занять деньги у вас, — может, он предпочитает их заработать, делая то, что он умеет, и не возвращать их потом, и проценты не платить? Ладно, хватит, давайте решать вопрос. — Он повернулся к Сейлзу. — Машина лицензирована, так?

— Так, — сказал Сейлз после паузы.

Фейнман повернулся к Орду.

— И она может летать, не так ли?

Орд тоже помолчал, глядя на него.

— Да, — сказал он.

Наконец Фейнман повернулся к Шуману.

— Опасно на ней летать? — спросил он.

— На них на всех опасно, — ответил Шуман.

— Но этого полета вы боитесь? — Шуман молча смотрел на него. — Ожидаете ли вы, что самолет упадет сегодня с вами вместе?

— Ожидал бы — не взял бы его, — сказал Шуман. Внезапно Орд встал; он смотрел на Сейлза.

— Знаешь что, дружище, — сказал он, — так дело не пойдет. Я сам запрещу этот полет. — Он повернулся к Шуману. — Послушайте, Роджер…

— На каком основании, мистер Орд? — спросил секретарь.

— На том, что машина моя. Какие вам еще нужны основания?

— Но ведь уполномоченный сотрудник вашей корпорации принял за самолет законный платежный эквивалент и передал машину покупателю.

— Вексель липовый, они не смогут по нему заплатить. Я знаю, о чем говорю. Я сам катался верхом на палке, пока мне не повезло. Да чего там, всем же все ясно: подпись одного из должников не им проставлена. И еще. Я даже не знаю, расписывался ли вообще там Шуман; тот или те, кто подписал эту бумагу, подписали ее до того, как я ее увидел, и даже до того, как ее увидел Маршан. Я понятно говорю?

Он пристально смотрел на секретаря, который, в свою очередь, смотрел на него взглядом лениво-презрительно-затуманенным.

— Вполне, — вежливо сказал секретарь. — Я ожидал, что вы выдвинете эти аргументы. Но вы, кажется, забыли, что вексель подписан еще одним человеком.

Орд смотрел на него довольно долго.

— Но он тоже неплатежеспособен, — сказал он.

— В одиночку — возможно. Но мистер Шуман заявляет, что его отец платежеспособен и что он признает свои обязательства по векселю. Так что, если следовать вашей же логике, вопрос сводится к тому, действительно ли мистер Шуман расписался на этом векселе за себя и за отца. Но у нас есть свидетель, готовый подтвердить подлинность подписи. Это, я допускаю, не вполне соответствует букве закона. Но со вторым из подписавших некоторые из находящихся здесь знакомы; вы сами, мистер Орд, его конечно же знаете как безукоризненно правдивого человека. Мы пригласим его сюда.

Именно в этот момент репродукторы начали выкликать фамилию репортера. Войдя, он приблизился к столу под взглядами всех присутствующих. Секретарь протянул ему вексель. («Боже мой, — подумал репортер, — они, должно быть, послали самолет за Маршаном».)

— Взгляните на этот документ, — сказал секретарь.

— Я знаком с ним, — сказал репортер.

— Действительно ли вы и мистер Шуман подписали его в присутствии друг друга и с честными намерениями?

Репортер огляделся вокруг — посмотрел на сидящих за столом, на Шумана, чуть склонившего голову, и на Орда, который, привстав, буравил его взглядом. Несколько секунд спустя Шуман поднял голову и спокойно посмотрел на него.

— Да, — сказал репортер. — Мы подписали эту бумагу.

— Что и требовалось доказать, — сказал Фейнман, вставая. — Все. Шуман — владелец машины; если Орд намерен упорствовать, пусть едет в город и привозит до начала гонки судебный приказ о возврате имущества. Думаю, он не успеет.

— Но он не имеет права садиться в машину, — сказал Орд. — Она не получила допуска.

Фейнман выдержал короткую паузу, в течение которой он смотрел на Орда с бесстрастной непроницаемостью.

— Действуя от лица жителей штата Франсиана, безвозмездно предоставивших территорию, и от лица горожан Нью-Валуа, построивших аэропорт, где проводится гонка, я отменяю процедуру допуска.

— Но вы не можете отменить Американскую воздухоплавательную ассоциацию, — сказал Орд. — Пусть даже он выиграет эту чертову гонку, победа не будет официально признана.

— Что ж, тогда ему не придется нестись сломя голову в город и закладывать там в ломбард серебряный кубок, — сказал Фейнман. Он вышел; другие встали из-за стола и последовали за ним. Чуть погодя Орд тихо повернулся к Шуману.

— Пошли, — сказал он. — Проверим вместе машину.

Потом репортер потерял их из виду. Он следовал за ними через круглый зал, через репродукторный голос и через толпу у ворот — точнее, так ему думалось, пока он не вспомнил, что у них, в отличие от него, нет пропусков и им поэтому надо идти на предангарную площадку в обход. Но самолет, плотно окруженный людьми, был ему виден. Женщина тоже забыла, что Шуман и Орд не могут идти напрямик, а должны через ангар; она вновь отделилась от толпы под возвышением для оркестра.

— Решено, значит, — сказала она. — Они ему позволили.

— Да. Все прошло нормально. Я же вам говорил.

— Решено, — сказала она, глядя на него, но словно бы говоря в пустоту. — Да. Вы это обеспечили.

— Да. Я знал, что ничего другого не потребуется. Я был совершенно спокоен. И вы тоже не…

Какое-то время она стояла неподвижно; ничего привлекающего внимание не происходило вовсе; он, казалось, бесплотно повис в протяженной мирной заводи ожидания, посылая из мечтательной сонной улыбки тихие слова:

— Да. Орд пустился рассуждать, что ему, мол, кубок не дадут, как будто это его остановит, как будто он ради этого… — даже не чувствуя, что негромко говорит с ним, спрашивает, не присмотрит ли он за мальчиком, лишь ее оболочка:

— Ведь вы, кажется, все равно никуда пока отсюда не собираетесь.

— Да, — сказал он. — Конечно.

И она ушла, белое платье и тренчкот затерялись в толпе на предангарной площадке, где почетные ленточки соседствовали с промасленными комбинезонами, — в толпе, которая дружно повалила к темной лошадке, к сенсации. Пока он там стоял, держа мальчика за влажную липкую руку, француз Деплен опять промчался на одном колесе по взлетно-посадочной дорожке, параллельной трибунам; репортер видел, как он взлетел и, сделав полубочку и перевернувшись вниз головой, начал в таком положении набирать высоту. Теперь ему стал слышен репродуктор; он не слышал этого голоса с тех пор, как он выкликнул его по фамилии, хотя голос звучал непрерывно — а может быть, как раз поэтому.

— …Ох, ох, ох, мистер, не надо, не надо! Ох, мистер! Прошу вас, поднимитесь чуток повыше, чтобы в случае чего ваш парашют успел раскрыться! Ну, ну; ну, ну… О Господи! Мистер Сейлз! Заставьте его прекратить!

Репортер посмотрел на мальчика.

— Держу пари на десять центов, что ты еще не потратил те пять, — сказал он.

— Не потратил, — сказал мальчик. — Потратишь тут. Она не позволяет.

— Бог ты мой! — сказал репортер. — Это значит, что я должен тебе двадцать центов. Вот…

Он умолк, обернулся; за ним стоял фотограф, которого он звал Стопарем, вновь отягощенный загадочными и слегка зловещими орудиями своего ремесла, что придавало ему некое сходство с ученой собакой, принадлежащей сельскому врачу.

— Где пропадал, черт тебя возьми? — спросил фотограф. — Хагуд велел мне найти тебя в десять часов.

— Ну вот ты меня и нашел, — сказал репортер. — Мы как раз собираемся зайти в помещение, чтобы потратить двадцать центов. Пошли с нами.

Теперь француз летел над дорожкой вниз головой на высоте примерно в двадцать футов; его голова и лицо под бортом кабины были настороженно-неподвижны, как голова таракана или крысы, высунувшаяся из щели между стенными панелями; ни один волос в его аккуратной маленькой бородке не трепетал, словно весь его облик был отлит в цельном куске бронзы.

— Дудки, — сказал фотограф; возможно, взыграл желчный аспект перевернутой Вселенной, которая видна сквозь прикрытый козырьком объектив или проступает в гримасничающей, нелепо позирующей миниатюре на дне зловонной кюветки в адской аскетической келье, освещаемой красной лампой. — Сейчас этот тип шмякнется бороденкой своей, а ты хочешь лишить меня снимка?

— Вольному воля, — сказал репортер. — Стой, снимай, пожалуйста.

Он повернулся, чтобы идти.

— Погоди, слушай, Хагуд ведь мне велел… — сказал фотограф. Репортер оглянулся.

— Ладно, согласен, — сказал он. — Но быстренько.

— Что быстренько?

— Снимай меня. Покажешь потом Хагуду, когда к нему явишься.

Они с мальчиком пошли дальше; он не вступил в голос, потому что и так все время был в нем.

— …об-рат-ный штопор, друзья; он входит в него по-прежнему вниз головой… ох-ох-ох…

Репортер внезапно остановился и посадил мальчика себе на плечи.

— Так будет быстрее, — сказал он. — Через несколько минут нам обратно.

Они миновали ворота, протиснувшись среди задранных лиц с разинутыми ртами, запрудивших проход. «Вот-вот, — спокойно думал он со слабенькой тихой гримаской, похожей на улыбку, — они же не людского племени. Это не прелюбодеяние; представить себе их совокупляющимися не легче, чем два самолета где-нибудь в темном углу ангара». Одной рукой он придерживал сидящего у него на плечах мальчика, ощущая сквозь жесткое хаки юную недолговечную живую плоть. «Да, разрежь его — и там будет цилиндровое масло; анатомируй его — и окажется, что это не кости, это маленькие клапанные коромысла и шатуны…» Ресторан был переполнен; они не стали тратить время на то, чтобы есть мороженое с блюдца; мальчик взял в руку одну порцию и положил в карман две шоколадки, репортер взял другую, и они стали протискиваться обратно сквозь запруженный людьми проход. Тут ударила бомба, и вновь голос:

— …четвертый номер: гонка без ограничения объема двигателя на кубок Бона, денежный приз — две тысячи долларов. Вы получите возможность увидеть Мэтта Орда в его знаменитой девяносто второй модели «Орд — Аткинсон», в которой он установил рекорд скорости для самолетов, действующих с сухопутных аэродромов; но мало того — в последний момент благодаря содействию Американской воздухоплавательной ассоциации и администрации аэропорта Фейнмана к числу участников присоединился Роджер Шуман, чей самолет вчера при вынужденной посадке перевернулся через носовую часть. Теперь он летит в специально переоборудованной машине, причем переоборудованной самим Мэттом Ордом. Два жеребенка из одной конюшни, друзья, и два пилота такого высокого класса, что мы от души радуемся возможности показать жителям Нью-Валуа и штата Франсиана их захватывающую борьбу…

Они с мальчиком посмотрели на взлет и двинулись дальше. Вскоре он увидел ее — коричневая шляпка, пальто, — подошел и встал чуть позади, одной рукой придерживая мальчика у себя на плечах, в другой держа вторую тающую порцию мороженого, а четыре самолета тем временем вернулись после первого витка: впереди красно-белый моноплан, за ним, немного отстав, еще две машины бок о бок, а Шумана он поначалу вообще не увидел. Потом наконец увидел, выше остальных и сильно в стороне, а слышный ему голос принадлежал теперь какому-то механику и доносился не из репродуктора:

— А Шуман-то, Шуман! Машинка-то у него, видно, резвая; он вдвое в сторону ушел против остальных, — может, конечно, Орд не слишком старается… Черт, почему он так далеко?

Тут голос утонул в реве и рыке: самолеты облетели ближний пилон и, сопровождаемые дружным поворотом словно бы жестко прикрепленных к звуку голов от одного края предангарной площадки к другому, удалились в сторону озера, уменьшились, соблюдая очередность; Шуман, выполнив поворот со скольжением на крыло, но сохранив позицию, все так же летел изрядно в стороне. На подходе ко второму пилону, высившемуся посреди озера, машины сблизились; выстроившиеся не совсем ровной линией, крохотные теперь из-за дальности — Шуман, соблюдая прежнюю осторожность, держался выше и сбоку, — они, набирая перед поворотом высоту, легко порхнули вверх и обогнули пилон. Репортер опять услышал голос механика:

— Вот, смотрите, ускоряется. Мать честная, он уже второй! Ну дает, чуть не пикирует! Надо же, он на ближнем пилоне будет за Ордом вплотную; значит, просто выжидал, прощупывал…

Шум был теперь слабым и рассеянным; сонный послеполуденный мир был накрыт им, как куполом, и четыре машины, казалось, беззвучно зависли в вакууме, как стрекозы, являя глазу различные смягченные расстоянием пастельные тона на невообразимо голубом фоне; когда солнце блеснуло на каждой из машин и погасло, в этих вспышках было нечто незначительное и случайное, как в четырех музыкальных нотах, взятых кем-то, скажем, на арфе. Наклонившись к женщине, которая не подозревала о его присутствии, репортер закричал:

— Смотрите, смотрите! Нет, но каков летчик! Каков летчик! А Орд не будет выжимать из «девяносто второго»… Второй приз в четверг, и, если Орд не будет… Смотрите, Господи! Смотрите!

Она повернулась к нему: подбородок, бледные глаза, голос, сказанного которым он даже не воспринял:

— Да. Деньги — это всегда хорошо.

Потом он даже перестал на нее смотреть, устремив взгляд вдоль взлетно-посадочной полосы, потому что четыре самолета, теперь отчетливо разбившиеся на две пары, приближались к полю аэродрома, быстро увеличиваясь. Опять раздался голос механика:

— Ну шпарит! Посмотрим, как Орд будет с ним тягаться! Глядите, Орд ему уступает…

Двое лидеров начали вираж одновременно, идя бок о бок; гулкий рев словно бы опускался и втягивался, как будто машины не производили его сами, а засасывали из неба. Рот репортера был по-прежнему открыт; он знал это по игольчатому покалыванию в больной челюсти. Позднее он вспомнит, как опустил глаза и увидел, что раздавленное мороженое течет меж его пальцев, как поставил мальчика на землю и взял его за руку. Но тогда он этого не сознавал; тогда два самолета бок о бок, Шуман с внешней стороны и чуть выше, пошли на вираж вокруг пилона, будто свинченные воедино, — и вдруг репортер увидел в воздухе над верхушкой пилона некую плывущую невесомую россыпь, похожую на клочки горелой бумаги или на перья. Он смотрел на эти клочки, все еще не закрыв рта, и внезапно услышал чье-то «Ааааа!» — и увидел, как Шуман взмывает вверх почти отвесно и как из его машины вылетает целый ворох легкого мусора.

На площадке потом говорили, что он использовал последние секунды управляемости до того, как фюзеляж разломился надвое, чтобы резко набрать высоту и освободить путь двум летевшим сзади самолетам, глядя при этом вниз на многолюдную сушу и на пустое озеро и делая быстрый выбор, пока хвостовая часть не отвалилась совсем. Но большая часть толков была о том, как повела себя его жена, о том, что она не закричала и не упала в обморок (она стояла близко к комментатору, достаточно близко, чтобы микрофон уловил ее крик), а просто смотрела, не сходя с места, как разламывается фюзеляж, а потом со словами: «Чтоб тебя, Роджер! Чтоб тебя! Чтоб тебя!» — повернулась, схватила мальчика за руку и бросилась к волнолому; мальчик беспомощно мотался на коротеньких ножках между ней и репортером, который, держа его за другую руку, издавая телом легкий стук и щелк, напоминая воронье пугало в бурю, бежал развинченным своим галопом за ярким отчетливым образом любви. Возможно, он тормозил ее движение своей массой, потому что она на бегу обернулась и, метнув в него короткий бледный холодный ужасный взгляд, крикнула:

— Да будь ты проклят! Провались! Сгинь ко всем чертям!

ПЕСНЬ ЛЮБВИ ДЖ. А. ПРУФРОКА[27]

На ракушечном берегу между бульваром и слипом[28] для гидропланов стоял один из грузовиков электрической компании, а приехавшие на нем электрики устанавливали у кромки воды прожектор. Репортер, когда его увидел фотограф по кличке Стопарь, высился у пустого грузовика в окружавшей машину зоне затишья между физиономиями зевак, глядевших из-за полицейского оцепления, и всеми теми — полицейскими, газетчиками, служащими аэропорта и иными личностями, не имеющими ни полномочий, ни ясной цели, которые ухитряются проникать сквозь полицейские кордоны всюду, где произошло прилюдное несчастье, — что толпились вдоль берега. Фотограф подбежал к репортеру вялой, поникшей трусцой, аппарат вихлялся у него на боку.

— Ну дела, Боже ты мой, — сказал он. — Снял я все это, снял. Только вот чуть не вытошнило меня к чертям собачьим прямо туда, в ящик, когда я пластинки менял.

За фигурами тех, кто стоял у воды, и чуть подальше буев, ограничивающих снаружи бассейн для гидропланов, полицейский катер, чтобы к предполагаемому месту падения самолета могла беспрепятственно подойти землечерпалка, разгонял воронью стаю лодчонок, налетевших неким волшебным образом, подобно большинству собравшихся на берегу, неизвестно откуда. Слип для гидропланов, дно около которого было искусственно углублено, защищала от тихого наступления илистого озерного дна подводная баррикада, на сооружение которой пошли отходы городской физиологии (куски старой мостовой, обломки разрушенных стен и даже остовы отслуживших свое автомобилей — всевозможные отбросы двадцатого столетия, извергаемые человеческими скоплениями, достаточно крупными, чтобы платить жалованье мэру), сваленные в озеро. Согласно показаниям трех добытчиков устриц, промышлявших в тот момент в плоскодонке ярдов за двести, самолет упал в воду то ли прямо над этим мусорным барьером, то ли рядом, чуть подальше от берега. Хотя оба крыла всплыли почти тотчас же и сразу были отбуксированы на берег, три версии несколько разнились в отношении точного места; один из сборщиков устриц (с поля аэродрома, с предангарной площадки видели, что Шуман пытается открыть люк кабины, словно желая выпрыгнуть, словно надеясь на парашют, несмотря на малую высоту) утверждал, что пилот, то ли сумев выбраться из машины, то ли будучи из нее выброшен, падал отдельно. Однако все трое сходились в том, что и тело, и аэроплан лежат либо на самом подводном завале, от которого полицейский катер теперь отгонял маленькие лодки, либо около него.

Солнце только что село. На зеркально-гладкой воде даже поганенькие эти суденышки — видавшие виды вонючие плоскодонки и ялики устричников и креветочников — казались чем-то волшебно-воздушным и безглубинным, казались бабочками или мотыльками, врассыпную упархивающими от механической сенокосилки — от ладного низенького полицейского катерка защитного цвета, принявшего на борт с одной из лодчонок женщину и мальчика, в которых фотограф узнал жену и сына погибшего летчика. Среди этой плавучей мелкоты землечерпалка выглядела неким впервые выбравшимся на свет Божий допотопным чудищем, которое разбудил, но не встревожил одушевленный или неодушевленный предмет из свето-воздушного царства, внезапно вторгшийся в водную цитадель, где оно спало.

— Мать честная, — сказал фотограф, — почему, спрашивается, я прямо тут не стоял? Хагуду, хочешь не хочешь, пришлось бы меня повысить. Боже праведный, — сказал он хриплым голосом, полным приглушенного и не желающего верить изумления, — а иному недотепе вроде меня даже на роликовых коньках не дано было научиться.

Репортер наконец перевел на него взгляд. Лицо репортера было абсолютно спокойно; повернувшись с осторожностью, как будто он был стеклянный и знал это, он обратил взор на фотографа, легонько сморгнул и произнес безмятежным, сонно-задумчивым голосом, какой можно услышать в доме, где болен ребенок — болен не день и не два, а так долго, что даже изнурительная тревога успела выродиться в поверхностную привычку:

— Она велела мне провалиться. В смысле — убраться совсем, в другой город, скажем.

— Убраться? — переспросил фотограф. — В какой город?

— Ты не понял, — сказал репортер тем же безмятежным озадаченным голосом. — Сейчас я тебе объясню.

— Конечно, само собой, — сказал фотограф. — Меня вот тоже до сих пор тошнит. Но надо двигать, везти пластинки в редакцию. А ты, сдается мне, еще даже туда не звонил. Ведь не звонил?

— Что? — спросил репортер. — А… Нет, я звонил. Но послушай. Она не поняла. Она велела мне…

— Пошли, пошли, — сказал фотограф. — Тебе еще раз надо позвонить, сообщить о развитии событий. Господи, а мне, думаешь, хорошо? Слушай, курни, полегчает. Еще бы. Я тоже чуть не сблевал. Но собственно, какого черта? Он нам ни сват ни брат. Пошли, чего стоять.

Он достал у репортера из кармана пачку сигарет, вытянул из нее две и чиркнул спичкой. Репортер несколько приободрился; он взял у фотографа горящую спичку и сам поднес ее к обеим сигаретам. Но почти тут же фотограф увидел, как он вновь погружается в былое состояние безмятежной телесной анестезии, медленно утопает словно бы в чистой прозрачной жидкости, обратив к фотографу спокойное, слегка искаженное лучепреломлением лицо, смаргивая с близорукой серьезностью, глядя на него и терпеливо, неторопливо повторяя:

— Нет, ты не понял. Сейчас я тебе…

— Конечно, само собой, — сказал фотограф. — Ты Хагуду лучше объясни, пока мы будем ждать выпивки.

Репортер покорно двинулся следом. Но очень скоро фотограф увидел, что они вновь обрели ту обычную взаимную физическую дополнительность, что была им свойственна, когда они работали в паре: репортер крупно вышагивал впереди, он трусил за ним, стараясь не отстать.

«Вот чем он хорош, пожалуй, — подумал фотограф. — Ему не так-то уж далеко сходить с ума и поэтому не так-то уж далеко возвращаться».

— Точно, — сказал репортер. — Чего тут стоять. Нам надо пива и хлеба, а этим надо чтива и зрелищ. А если вдруг когда-нибудь отменят кровь и прелюбодеяние, где, черт возьми, мы все окажемся?.. Да. Ты дуй в редакцию с тем, что есть; даже если они сейчас его вытащат, снимать все равно уже будет темно. Я останусь, подежурю. Скажи об этом Хагуду.

— Само собой, — сказал фотограф, семеня трусцой с мотающимся у бедра аппаратом. — Хлебнем по одной, авось чуток воспрянем. Если подумать, мы ж не заставляли его на этой штуке лететь.

Они еще не добрались до круглого зала, а закатный свет уже померк; пока они шли вдоль предангарной площадки, зажглись пограничные огни, и вот уже плоский мечеподобный мах маячного луча описал по озеру широкую дугу и на мгновение, пока вращающееся око смотрело им прямо в глаза, исчез в протяженном «Пли!», а потом вновь появился, дополняя озерный полукруг сухопутным. Поле было пусто, как и предангарная площадка, но круглый зал был полон людей и глухих, гулких шепчущих звуков, которые, не спеша пропадать, казалось, мешкотно плавали не у произнесших их губ, а где-то высоко в спокойном подкупольном полумраке. Когда они вошли, подросток-газетчик встретил их криком и взмахнул газетой, заголовком:

ГИБЕЛЬ ПИЛОТА.

ШУМАН ПАДАЕТ В ОЗЕРО.

ВТОРАЯ ЖЕРТВА ВОЗДУШНОГО

ПРАЗДНИКА —

глянуло в упор, как луч маяка, и двинулось дальше. В баре, тоже забитом людьми, было тепло от ламп и человеческих тел. Здесь путь прокладывал фотограф, который, протолкнувшись за перила, дал возможность поместиться рядом и репортеру.

— Ну что, ржаненького? — спросил он, затем громко сказал бармену: — Два ржаных виски.

— Да, ржаного, — сказал репортер. Потом он молча подумал: «Не могу. Куда мне». Это не было отвращение, идущее из нутра; скорей похоже было на то, что его горло и весь глотательный аппарат претерпели некую бесповоротную смену назначения, не сулившую ему никаких неудобств, однако знаменовавшую замещение прежнего психофизического состояния новым, как при потере девственности. Он ощущал глубокую умиротворенную пустоту внутри, как будто его вырвало, и пустота эта рождала у него во рту, где-то в области нёба, нежный ненасыщенный вкус соли, вполне приятный: не отчаяние, а само Ничто. — Отойду, в редакцию позвоню, — сказал он.

— Погоди, — сказал фотограф. — Вот уже нам налили.

— Постереги мою порцию, — сказал репортер. — Я на минутку всего.

Будка была в углу — та самая, из которой он звонил Хагуду вчера. Опуская монету, он закрыл за собой дверь. Автоматически зажегся плафон; он открыл дверь, чтобы свет погас. Он заговорил, не повышая голоса, шепчущим эхом отдававшегося от тесных стен будки, и при необходимости повторяя с терпеливо-лаконичной аккуратностью, словно читал вслух по телефону книгу на иностранном языке:

— …Да, фю-зе-ляж. Корпус самолета; он переломился у хвостовой части… Нет, у него не было возможности сесть. Видевшие аварию летчики говорят, что он использовал последние секунды управляемости, чтобы дать дорогу другим машинам и направить свой самолет к озеру, а не к трибу… нет, они говорят, что не мог. Он летел слишком низко, чтобы парашют успел раскрыться, так что даже если бы он сумел выбраться из кабины… Да, землечерпалка как раз подходила к предполагаемому месту, когда я… Говорят — возможно, прямо на этот подводный завал; мог удариться о камни и съехать вниз… Да, если он лежит среди всей этой дряни, землечерпалка ничего не… Да, может быть, завтра водолаз, если за ночь не удастся. К тому времени крабы и прочие водные твари… Да, я здесь останусь, в полночь позвоню.

Когда он вышел из темной будки обратно на свет, он снова заморгал, как будто в глаза нанесло маленько песку, пытаясь поточней припомнить вкус глазной влаги и задаваясь вопросом, как слабосоленая жидкость могла перетечь к нему в рот оттуда, где ей полагалось быть. Фотограф все еще держал для него место за стойкой, и виски ждало, но он не стал пить, только поглядел на фотографа сверху вниз, моргая, почти что улыбаясь.

— Выпей сам, — сказал он. — Я и забыл, что вчера завязал.

Когда они вышли к стоянке такси, было уже темно; фотограф с болтающимся на ремне аппаратом нагнулся и торопливо залез в машину, поворачивая к репортеру лицо, где изумления и усталости было поровну.

— А холодно здесь, — сказал он. — Черт, приеду, дверь за собой запру, лампы красные обе зажгу, кюветку полную нацежу для запаха и просто буду сидеть там, отогреваться. Я скажу Хагуду, что ты остался работать.

Лицо исчезло, машина тронулась, направляясь по дуге к бульвару — туда, где за ровными шеренгами пальм, которыми он был обсажен, по пасмурному теперь небу разливалось, подступая, казалось, к пальмам вплотную, свечение города, хорошо видимое даже отсюда. По площади перед фасадом все еще слонялись люди, одни входили в круглый зал, другие выходили, и с озера уже набежала обычная ночная хмарь; на ее фоне размеренные, регулярные махи маячного клинка были очень отчетливы, и она, кроме того, принесла с собой ветер; как раз в этот миг он долгим дуновением прокатился поверх здания и через площадь, и пальмы бульвара издали сухой, дикий колотящийся шип. Репортер задышал ветровой холодящей теменью; ему почудился вкус воды, озера, и он начал пыхтеть, полными легкими судорожно втягивая, тут же выталкивая и снова втягивая воздух, как будто был заперт в комнате, где начался пожар, и пытался нашарить ключ, горсть за горстью перекапывая ватную массу, в которой этот ключ был упрятан. Пригнув голову, он торопливо миновал освещенный вход с его многоглазием; его лицо застряло, как застревает плохо смазанная часть механизма, в кривой гримасе, которая словно бы льдистыми иглами наполняла его больную челюсть, так что Орду пришлось дважды его окликнуть, прежде чем репортер повернулся и увидел летчика, выходящего из своего «родстера» и все еще одетого в замшевую куртку и кепку козырьком назад, в которых он летал.

— Я вас искал, — сказал Орд, вынимая из кармана узенькую бумажонку, опять сложенную так, как она была сложена, когда лежала у репортера в кармашке для часов, прежде чем он дал ее Маршану.

— Погодите, не рвите, — сказал Орд. — Подержите секунду.

Репортер взял листок; Орд зажег спичку.

— Так, — сказал он. — Теперь прочтите.

Свободной рукой он развернул вексель, освещая его спичкой, чтобы репортер мог прочесть документ, идентифицировать его; репортеру, стоявшему с векселем в руке, хватило времени пробежать взглядом по строчкам.

— Та бумага? — спросил Орд.

— Та, — сказал репортер.

— Хорошо. Суйте в огонь. Я хочу, чтобы вы самолично… Бросайте, вы что! Пальцы жарить зачем…

Плывя вниз вместе с листком, пламя словно бы стремилось вывернуться вспять, вскарабкаться вверх по падающей бумажке, взметнуться, исчезая, в пространство; затем обугленный черный клочок, кружась, продолжал падать невесомо, беззвучно, и в конце концов Орд, наступив на него, растер его подошвой.

— Сукин вы сын, — тихо сказал он. — Сукин вы сын.

— Да, конечно, — отозвался репортер таким же негромким голосом. — Завтра изготовлю новый. Там буду я один…

— Да подите вы… Что они сейчас собираются делать?

— Не знаю, — сказал репортер. Затем вдруг он заговорил, как с фотографом, безмятежно-задумчиво-невразумительно: — Дело в том, что она не поняла. Велела мне провалиться. В смысле — совсем. Сейчас я вам об…

Он осекся, тихо подумав: «Стоп, хватит. Не надо этого затевать. А то в другой раз начать начну, а кончить не смогу». Он сказал:

— Они не могут, конечно, знать наверняка, пока землечерпалка не… Я здесь останусь, понаблюдаю.

— Может, вам стоило бы отвезти ее домой. Но лучше сперва сходите глотните чего-нибудь. У вас у самого вид не ахти.

— Наверно, — сказал репортер. — Только вот я вчера завязал. Я тут попал по пьяни в историю и решил, что с меня хватит.

— Вот оно что, — сказал Орд. — Ладно, я еду домой. Все-таки постарайтесь ее найти прямо сейчас. Заберите ее отсюда. Просто посадите ее в машину и дуйте домой. Если он и правда там, где говорят, без водолаза его не вытащить.

Он пошел к своему «родстеру»; репортер тоже двинулся было, направляясь обратно, ко входу в здание, но потом опомнился, остановился; он не мог этого вынести — огней, лиц, пусть даже огни и человеческие выдохи сулили тепло, — и ему думалось: «Господи, войду — утону». Можно было обойти противоположный ангар, миновать предангарную площадку и так добраться до слипа для гидропланов. Но двинулся он не туда, а к первому ангару, к тому, где он, казалось ему, расточил столько усилий, столько непонятного и непредсказуемого исступления, что хватило бы родиться здесь и вырасти, прочь от огней, звуков и лиц, идя в одиночестве, где отчаяние и раскаяние могли вволю дуть, прокатываться поверх здания, через площадь и дальше, в тонко-жесткий пальмовый лиственный шип, так что ему можно было дышать хотя бы ими и благодаря этому существовать, длиться. Словно бы некое шестое чувство, некий исходящий из глубочайшей рассеянности промысел провел его сквозь слепую дверь и инструментальную в ангар, где в жестком свете потолочных ламп припавшие к полу неподвижные аэропланы, положа друг на друга чудовищные тени, вкушали яростный и лишенный глубины покой, туда, где на выступе тележки для транспортировки деталей сидел Джиггс, выбросив вперед ноги в негибких, безукоризненно начищенных и неистово высвеченных лампами сапогах, мучительно жуя сандвич одной стороной лица и держа наклоненную голову параллельно земле, как собаки во время еды; он вскинул на репортера болезненно-красный неподбитый глаз.

— Ну, и зачем я тебе понадобился? — спросил Джиггс. Репортер моргал на него сверху вниз с тихой и близорукой настоятельностью.

— Дело в том, что она не поняла, — сказал он. — Велела мне провалиться. Оставить ее в покое. И поэтому я не могу…

— Ага, — сказал Джиггс. Он подтянул под себя обутые в сапоги ноги и встал было, но передумал и секунду оставался в этом положении: голова опущена, в руке сандвич, взгляд репортер не успел понять, куда устремлен, потому что зрячий глаз тут же уставился на него опять. — Будь другом, пошарь там, в углу, в этой куче, достань мой мешок оттуда, — попросил он.

Репортер отыскал парусиновый мешок, тщательно спрятанный в нагромождении пустых жестянок из-под масла, пустых ящиков и тому подобного; когда он вернулся с ним, Джиггс уже протянул одну ногу.

— Не пособишь? — Репортер взялся за сапог. — Тащи помаленьку.

— Ноги стер, что ли? — спросил репортер.

— Нет. Тащи помаленьку.

Сапоги снялись легче, чем двое суток назад; репортер смотрел, как Джиггс достает из мешка рубашку уже даже не грязную, а грязнющую, аккуратно, с задумчиво-сосредоточенно-отрешенным видом вытирает ею сапоги — носки, подошвы и прочее, — затем заворачивает их в рубашку, убирает в мешок и, вновь обутый в теннисные туфли и самодельные краги, прячет мешок все в том же углу; репортер следовал за ним в угол и обратно как будто теперь настал его черед уподобиться собаке.

— Дело в том, — сказал он (он говорил еще, когда ему показалось, что слова произносит не он, а нечто внутри него, предъявляющее права на его язык), — дело в том, что я тут всем подряд пытаюсь внушить — мол, не поняла она. Да поняла, поняла прекрасно, чего там. Он в озере лежит, и понятнее ничего быть не может. Как по-твоему?

Ворота ангара были уже заперты, так что идти им пришлось через инструментальную — тем же путем, каким репортер попал сюда. Когда они вышли, маячный луч промахнул у них над головами, в очередной раз создавая иллюзию мощномедленного ускорения.

— Значит, сегодня они предоставили вам ночлег, — сказал репортер.

— Ага, — сказал Джиггс. — Мальца положили спать на полицейском катере. Джек его привел, и койка у них нашлась-таки. Она ложиться не стала, но уехать она отсюда не уедет сейчас. Могу, конечно, попробовать, если хочешь.

— Да, — сказал репортер. — Думаю, ты прав. Я вовсе не хотел заставлять… Я просто хотел…

Он подумал: вот, вот, ВОТ, и оно явилось: длинный туманный мечевой мах неуклонно вверх из-за дальнего ангара и, когда почти уже у них над головами, ускорение с иллюзией жуткой мощи и быстроты, которое должно было бы сопровождаться звуком, свистом, но было тихим.

— Ты понимаешь, я же ничего не смыслю в этих делах. Я вот думаю, может, так устроить, чтобы какая-нибудь женщина, другая…

— Ладно, — сказал Джиггс. — Я попытаюсь.

— Просто чтобы она могла позвать, если нужно… если захочет… если… Ей даже не обязательно знать, что я… Но если вдруг она…

— Хорошо. Что смогу — то сделаю.

Они пошли вокруг второго ангара. Теперь они могли видеть половину оборота луча; репортер наблюдал за его широким движением вдоль озера и за тем, как им рельефно высвечивались решетчатый скелет пустых дешевых трибун и парапет с флагштоками, на которых пурпурно-золотые флажки, теперь казавшиеся черными, жестко реяли в усиливающемся ветре с озера, выхватываемые один за другим в стремительной, ускоряющейся последовательности набегающим, промахивающим над головой и дальше лучом. Они могли видеть и извивы гирлянд, бьющихся и мечущихся, кое-где даже вырванных ветром оттуда, где они были три дня назад аккуратно закреплены, полощущихся бесприютными нескончаемыми лоскутьями, словно, способные мыслить и ощущать, они предчувствовали полуночный звон городских колоколов, который должен был возвестить начало поста.

А сейчас за черным барьером волнолома горел привезенный на грузовике, у которого фотограф нашел репортера, прожектор — неистовый белый наклоненный книзу луч, меньший маячного, но более яркий, — и чуть погодя они увидели еще один прожектор, светивший с землечерпалки. Пока они шли, им казалось, что, когда они достигнут волнолома и посмотрят вниз, их глазам откроется впадина, освещаемая не одним постоянным источником света, а некой рассредоточенной люминесценцией, исходящей словно бы от самих частиц воздуха — люминесценцией, за которой изогнутая береговая линия смутно маячила и мерцала, теряясь во тьме. Но, добравшись до волнолома, они увидели, что источник этого света — не прожектор на берегу, не прожектор на землечерпалке и не прожектор на медленно крейсирующем полицейском катере, все еще занятом разгоном мелких суденышек, из которых на иных мигали хилые сигнальные электрические огоньки, но большая часть довольствовалась слабосильным и водянистым пламенем керосина, — а шеренга стоящих по краю бульвара бок о бок автомобилей. Протянувшись вдоль берега почти на милю, согласное сияние их направленных на озеро фар, порой перебиваемое блеском пуговиц и блях на кителях полицейских, блеском оружия и краг национальной гвардии, прибывшей в составе одной роты, отражалось от нервно-беспокойной темной воды, которая беспрестанно взбухала и опадала, взбухала и опадала, словно бы вне себя от изумления и гнева.

К берегу подходил ялик с землечерпалки. Пока репортер ждал возвращения Джиггса, ветер, темный, ровный и холодный, налег на него, беспрепятственно проходя сквозь тонкую одежонку; казалось, что, пролетая сквозь огни, сквозь слабые людские звуки и движения, он не приобретает от них ничего, никакого тепла и света. Чуть погодя репортеру почудилось, что даже на фоне глубокого ровного гудения близкого прожектора он различает слабое свистящее стенание размолотых в порошок устричных раковин у него под ногами. Мимо прошли люди, приплывшие на ялике, Джиггс чуть поотстал.

— Как говорили, так и выходит, — сказал он. — Прямо на эти камни. Я спросил одного, выудили они что-нибудь или нет, а он мне говорит — выудишь, как же; они зацепили что-то с первого же заброса и до сих пор тот крюк не могут освободить. Но вторым крюком они выдрали клок этой треклятой фанерной монококовой обшивки, и он сказал, на ней было масло. — Он посмотрел на репортера. — Из брюха, стало быть.

— А, — сказал репортер.

— То есть он там валяется лапами вверх. Этот, кого я спросил, говорит, мол, они думают, что драндулет застрял в автомобилях ломаных, во всей этой свалке, которую там устроили… Да, — сказал он, хотя репортер только молча посмотрел на него. — Я спросил. Она там, в закусочной, проголо…

Репортер повернулся; как раньше фотографу, Джиггсу теперь пришлось, чтобы не отстать, бежать трусцой вверх по наклонному берегу к шеренге автомобилей, пока он вдруг не ткнулся в спину репортера, приостановившегося в сиянии фар, опустившего голову и поднявшего к лицу локоть.

— Вон там, — сказал Джиггс. — Я вижу.

Он взял репортера под руку и повел его к разрыву в строе машин, где от берега вверх шла лестница, и через этот разрыв туда, где на дальней стороне бульвара на фоне широкого и узкого, тускло освещенного окна виднелись людские головы и плечи. Джиггсу слышно было как репортер дышит, пыхтит, хотя подъем был не особенно крутой. Когда репортер нашел его руку своей слепо тыкающейся рукой, пальцы показались Джиггсу ледяными.

— Она же совсем без денег, — сказал репортер. — Скорей бы. Скорей.

Джиггс двинулся дальше. Репортер по-прежнему видел их — головы людей, прижавших лица к стеклу (на мгновение он стал одним из них, пока не подошел, протолкавшись сквозь их скопление, к маленькому окошку в торце) и глазеющих снаружи на женщину, которая сидела на одной из табуреток у стойки между полицейским и попадавшимся репортеру в ангаре или поблизости от него механиком. Тренчкот на ней был расстегнут, и по белому платью выше талии шла длинная то ли масляная, то ли просто грязная полоса; она ела сандвич — жадно вгрызалась в него — и одновременно что-то говорила мужчинам; репортер увидел, как она уронила изо рта на тарелку крошки, вытерла рот рукой, потом взяла массивную кружку с кофе и стала пить, глотая жидкость с той же торопливой жадностью, что и еду, из-за чего по подбородку у нее побежала кофейная струйка. В конце концов Джиггс нашел его там, у маленького окошка, хотя теперь у стойки стало свободно и глазеющих лиц тоже уже не было — их обладатели вернулись на берег.

— Хозяин хотел похерить уже счет, так что я поспел вовремя, — сказал Джиггс. — Да и она обрадовалась; ты был прав, у нее при себе не было ни гроша. Да. Она, как мужчина, насчет того, чтобы не одолжаться у первого встречного. Всегда такая была. Ну, теперь с этим порядок.

Но он все еще смотрел на репортера с неким выражением, которого человек более наблюдательный, чем репортер, как раз и не разглядел бы сейчас в грубо отесанном простецком лице с опухшими, синими губой и подглазьем, не добавлявшими лицу способности вызывать в людях сочувствие и теплоту, а, наоборот, лишь огрублявшими его еще больше. Когда Джиггс вновь заговорил, его речь показалась репортеру не то чтобы бессвязной, но как-то своеобразно встревоженной, словно бы наделенной некой неизбежной и бесповоротной рассеянностью; репортеру пришло в голову сравнение с человеком, старающимся прогнать полдюжины слепых овец через проход чуть более широкий, нежели размах его разведенных в стороны рук. Джиггс между тем держал теперь одну руку в кармане, но репортер этого не заметил.

— В общем, она всю ночь тут хочет пробыть, — сказал Джиггс, — на тот случай, если они начнут… А мальчонка, он спит уже, спит, и будить его вроде как незачем, а завтра, может, мы лучше сообразим что и как… Утро вечера, как говорится, мудренее, и мало ли что ты сейчас там плохого думаешь насчет… то есть…

Он осекся. («Не только овец не удержал, даже руки уже в стороны не расставляет», — подумал репортер.) Ладонь Джиггса покинула карман, раскрылась; на задубелой неотмываемой коже тускло блеснул дверной ключ.

— Велела отдать тебе, когда тебя увижу, — сказал Джиггс. — Зайди, поешь чего-нибудь сам.

— Да, — сказал репортер, — раз уж мы сюда явились. К тому же в тепле побыть.

— Конечно, — сказал Джиггс. — Пошли.

В закусочной и вправду было тепло; репортер перестал дрожать еще до того, как дали еду. В какой-то момент, съев немалую часть, он понял, что съест все, хотя почти не чувствовал вкуса и не испытывал особого удовлетворения — в нем лишь нарастала уверенность в неминуемости результата, как при безболезненной пломбировке зубной полости, которая никак особенно не давала о себе знать. Лица отлипли теперь от окна, последовав, ясное дело, за ней на берег или на такое от него расстояние, куда пускали полиция и гвардейцы, и уставившись конечно же на полицейское или другое там какое судно, на которое она опять взошла; так или иначе, они с Джиггсом все еще были окружены этим, наполняли этим, наряду со спертым нагретым воздухом и горячей, прогоркло пахнущей едой, легкие и желудки — дыханием, выдохами, всевозможными вариациями на тему слов, произнесенных фотографом, — десятью тысячами благодарных, самодовольных, глядящих вспять разновидностей того, что пусть я разгильдяй и скотина, но я-то здесь, а не там, не в озере. Но ее он больше не увидел. В течение последующих трех часов, с девяти до полуночи, он не уходил с берега; выстроившиеся шеренгой машины ровно светили фарами вниз, на воду, прожектора гудели, полицейский катер медленно кружил, распугивая лодчонки, которые пятились перед его носом и, стоило ему повернуться кормой, вновь подтягивались, подобно мелкой рыбешке, плавающей поблизости от вполне безобидного кита-вегетарианца. Размеренно, с неспешной точностью часового механизма с озера набегал длинный резак маяка, исчезая, когда желтое око целило сюда прямой наводкой и словно бы замирало на миг, претворив движение в медленный и жуткий центробежный напор внутри самого воспринимающего глаза, пока с великанским своим, беззвучным пли! луч с немыслимой силой не выстреливал в темное небо. Но ее он не видел, хотя вскоре к берегу подплыл ялик взять на борт очередную партию левых двадцатипятицентовых пассажиров; с него сошел Джиггс.

— Крюк сидит пока, — сказал он. — Вроде раз им показалось, пошло, но что-то там случилось внизу, и всего-навсего они выбрали маленько троса; даже крюк не освободили. Теперь они говорят, самолет, наверно, упал на один из этих больших блоков бетонных, блок повалился и придавил машину. Когда рассветет, думают спускать водолаза и тогда решат, как быть. Динамитом не хотят, потому что машину-то они, может, и высвободят, но заодно весь завал этот подводный разнесут на куски. Но решать будут завтра. Ну что, ты вроде хотел в двенадцать в газету звонить?

В закусочной на стене висел телефон-автомат. Поскольку не было будки, репортеру приходилось, прижимая трубку к уху, затыкать другое ухо пальцем от шума, и на сей раз он опять-таки по большей части отвечал на вопросы; когда он повернулся, он увидел, что Джиггс спит, сидя на табуретке и опустив голову на сложенные на стойке руки. В помещении было даже чересчур тепло от непрерывной жарки мяса и от человеческих тел, набившихся в изрядном количестве, несмотря на то, что обычное время закрытия давно прошло. Окно, выходившее на озеро, запотело, так что освещенный пейзаж за ним свелся к ровному рассеянному сиянию, словно пропущенному через пелену снегопада; обратив взгляд в ту сторону, репортер опять задрожал, неспешно и неуклонно, внутри пиджака, под которым явно не было и быть не могло жилетки, в то время как внутри него, в недрах его тела росло первое, насколько он мог вспомнить, действенное ощущение за все время с того момента, как Шуман у него на глазах начал свой последний вираж вокруг пилона, — глубочайшее нежелание выходить наружу, затрагивавшее не столько волю его, сколько самые мышцы. Он направился к стойке; увидев его, хозяин взялся за одну из массивных кружек.

— Кофе?

— Нет, — сказал репортер. — Мне одежда нужна. Пальто. Можете одолжить или дать напрокат за деньги? Я репортер, — добавил он. — Мне надо торчать тут на берегу, пока они не кончат.

— Пальто у меня нет, — сказал хозяин. — Есть брезент, которым я накрываю машину. Можете взять, если обещаете вернуть.

— Конечно, — сказал репортер. Он не стал будить Джиггса; вторично выходя в холод и темноту, он напоминал грязноватую, некрепко и косо поставленную палатку. Брезент был жесткий, его трудно было ухватывать и с ним тяжело было ходить, но, закутавшись в него, он перестал дрожать. Было уже сильно за полночь, и он думал, что машин, стоящих вдоль бульвара по береговой его стороне, поубавилось, — но, оказалось, ошибся. Индивидуально они, возможно, не все были те же, но шеренга как таковая оставалась непрерывной — череда четко высвеченных овальных задних окон с застывшими головами людей, чьи глаза с неподвижным и безропотным терпением смотрели, как и фары машин, вниз, на место событий, хотя как раз сейчас там ровно никаких событий не происходило — землечерпалка бездействовала, присоединенная одинокой стальной пуповиной не к отдельному несчастью, а к ней самой, к беспамятной праматери всех живущих и всех покинутых.

Равномерно и неуклонно длинная единичная спица луча мела озеро, описывая широкую дугу, на мгновение исчезала в прямом ударе желтого ока и, тут же выстреливая в пространство, двигалась дальше, тогда как рассудку, чувству оставался медленный жуткий вакуум, которому надлежало быть заполненным звуками — коротким «пли!» и протяженным свистящим «ссс», ожидаемыми, но не слышимыми. Ялик, бравший на борт охотников до зрелищ, перестал курсировать, то ли истощив запас желающих, то ли приструненный блюстителями порядка; лодка, подплывшая к берегу, пришла с самой землечерпалки, и в ней, среди прочих, сидел механик, которого репортер видел в закусочной рядом с женщиной. На сей раз репортер задал вопрос сам, а не через Джиггса.

— Нет, — ответил механик. — Она с час назад, когда решили ждать водолаза, отправилась обратно на аэродром. Я и сам намерен бай-бай. Ты тоже, наверно, отпахал уже свое на сегодня.

— Да, — сказал репортер. — Отпахал.

Вначале он подумал, что ему, видимо, надо зайти в помещение; он шел по сухой, легкой, ненадежной ракушечной пыли, держа грубый жесткий брезент обеими руками, чтобы облегчить его мертвый груз, давивший на шею и плечи; он только и чувствовал, что этот груз, его холодную шершавую силу на пальцах и ладонях. «Надо вернуть сперва, как обещал, — подумал он. — Не сделаю это сейчас — вообще не сделаю». Дорожное полотно бульвара здесь поднималось вверх, так что машины, светя фарами, проезжали у него над головой и он шел теперь в сравнительной темноте, направляясь туда, где волнолом подходил к бульвару под прямым углом. В этом укромном месте было безветренно, и, поскольку он мог сесть на брезент и накрыть им туловище и ноги, вскоре его тело нагрело воздух внутри, как в палатке. Теперь ему не видна была вся дуга, которую описывал, метя озеро, луч маяка; луч, материализуясь, рассекал через равные промежутки времени лишь ту, словно вырезанную ножом из пирога, четверть неба, что ограничивалась прямым углом между волноломом и земляным полотном бульвара. В тепле его разморило; вдруг оказалось, что уже некоторое время он втолковывает Шуману, что она не поняла. Но это, он знал, была фикция; втолковывая свое Шуману, он себе в то же время втолковывал, что это фикция. Его онемевший подбородок приподнялся над двойной костистой коленной вершиной; ступням тоже, по-видимому, было холодно, хотя наверняка знать было нельзя, потому что вначале он не чувствовал их вообще, а потом вдруг они наполнились холодными иглами. Прожектор на берегу погас, и только прожектор, установленный на землечерпалке, по-прежнему светил вниз, на воду; полицейский катер не двигался, мелких суденышек в поле зрения не было вообще, и он увидел, что стоящих машин на высоком участке бульвара у него над головой уже почти не осталось, хоть он и был убежден, что столько времени пройти не могло. Однако прошло; размеренное хронометрическое «ссс — пли! — ссс — ссс — пли! — ссс» маяка явно чего-то добилось, что-то отсекло, отбросило; когда он поднял глаза, над головой рельефно и резко вырисовался темный волнолом, а затем, увидев сияние словно бы от прожекторов, он услышал сдвиг воздуха, после чего показались навигационные огни транспортного самолета, заходившего на посадку, пересекавшего на малой высоте видимый ему темный небесный сектор. «Значит, пятый час, — подумал он. — Уже, значит, завтра». Хотя рассвета еще не было; в ожидании рассвета ему еще пришлось, как рукой, оттаскивать себя, потому что опять он говорил Шуману: «Ты пойми, я не могу иначе, мне кровь из носу кого-то надо найти, объяснить ему, что она…», а затем он дернулся вверх (голова на этот раз даже не лежала на коленях, поэтому вверх, а не назад, назад было некуда) — иглы уже были не иглы, а чистый лед, рот разинут так, словно то ли он был слишком мал для воздуха, которого требовали легкие, то ли легкие были слишком малы для воздуха, которого требовало тело, а длинная рука маяка мела поперек линии его взгляда движением повелительным, безжалостным, неторопливым и уже бледнеющим; но прошло еще некоторое время, прежде чем он понял, что бледнеет не луч маяка, а рассветное небо.


Солнце взошло до того, как водолаз спустился и поднялся, и большая часть машин вернулась к этому времени и выстроилась в протяженный сине-грязно-коричневый боевой порядок. Репортер отдал брезент; освобожденный от его жесткого и удушающего веса, он теперь размеренно дрожал в розовом холоде первого за четверо суток утра, начинавшегося при ясном небе. Но ее он опять не увидел. Народу на берегу было побольше, чем прошлым вечером (день был воскресный, и по озеру теперь курсировало два полицейских катера, и число яликов и плоскодонок утроилось, как будто те, первые, успели за ночь где-то отнереститься), зато ему помогал утренний свет. Но ее он не увидел. Джиггса видел издалека несколько раз, а ее — нет; о том, что она побывала на берегу, он узнал лишь после того, как водолаз всплыл на поверхность и доложил об увиденном, — узнал, когда, поднимаясь по наклонному берегу к бульвару и телефону, был окликнут парашютистом. Парашютист шел не вверх от воды, а вниз, со стороны летного поля, свирепыми рывками волоча поврежденную ногу, на которой он, приземляясь после вчерашнего прыжка, сбил повязку и содрал едва наросший струп.

— Тебя как раз ищу, — сказал он, вынимая из кармана небольшую пачку аккуратно сложенных купюр. — Роджер говорил, ты ему одолжил двадцать два доллара. Было?

— Да, — сказал репортер. Парашютист держал деньги двумя пальцами, перегибая пачку с помощью большого.

— Найдется у тебя время сделать для нас одно дело или будешь занят? — спросил он.

— Занят? — переспросил репортер.

— Да. Занят. Тогда скажи, я еще кого-нибудь попрошу.

— Нет, — сказал репортер. — Я сделаю.

— Уверен? Если нет, лучше сразу скажи. Это не такие уж великие хлопоты; всякий справится. Я только потому о тебе подумал, что, во-первых, ты с нами, как-никак, здорово повязался, а во-вторых, ты здесь живешь.

— Хорошо, — сказал репортер. — Я сделаю.

— Ну, тогда-ладно. Мы сегодня уезжаем. Какой резон тут болтаться. Парой канатов эти придурки, — он мотнул головой в сторону озера, где на розовой воде темнели суда, — не вытащат его из-под всей этой дряни. Так что мы уезжаем. Я чего хочу: оставить тебе сколько-то денег на случай, если они тут все же потом как-нибудь расстараются, задницу порвут и выпростают его наконец.

— Да, — сказал репортер. — Понимаю.

Парашютист смотрел на него хмурым своим, напряженно-спокойным взглядом.

— Не думай, что мне приятней тебя просить, чем тебе — меня слушать. Но ты, наверно, сам понимаешь: ни ты нас сюда не звал, ни мы не просили тебя к нам шиться. Хотя это уже дела прошлые; ничего все равно не поправишь.

Другая рука парашютиста двинулась к деньгам; репортер увидел, что пачка была загодя аккуратно разделена на две части и ту из них, которую парашютист протянул ему, две канцелярские скрепки соединяли с полоской бумаги, где ровными печатными буквами был выведен адрес с именем и фамилией; репортер ухватил их взглядом мгновенно, потому что видел их раньше, когда Шуман писал их на векселе.

— Здесь семьдесят пять долларов и адрес. Я не знаю, сколько будет стоить отправить тело. Если хватит и отправить, и тебе взять твои двадцать два, будем считать, что мы квиты. Если остаток будет меньше двадцати двух, все равно отправь и напиши мне. Я тогда пришлю тебе разницу.

Парашютист достал из кармана еще один листок, сложенный.

— Мой адрес. Я нарочно даю их раздельно, чтобы ты не перепутал. Понял меня, да? Отправь его по первому адресу — на том листке, что с деньгами. Если останется меньше двадцати двух, напиши мне по второму адресу, и я дошлю тебе, сколько нужно. Письмо, может, не сразу меня найдет там, где я буду, но рано или поздно его мне перешлют, и ты получишь деньги. Понятно?

— Да, — сказал репортер.

— Хорошо. Я спросил тебя, сделаешь или нет, и ты сказал, сделаешь. Но обещаний никаких я с тебя не брал. Так ведь?

— Я обещаю, — сказал репортер.

— Этого я не прошу тебя обещать. Пообещать ты должен другое. Не думай, что мне очень приятно обо всем этом тебя просить; я уже сказал: просить мне тебя хочется не больше, чем тебе — меня слушать. Пообещать ты должен вот что: не отправляй его наложенным платежом.

— Обещаю, — сказал репортер.

— Хорошо. Считай, если хочешь, свои двадцать два доллара ставкой в игре — но не отправляй наложенным. Может, семьдесят пять и мало будет. Но у нас сейчас только мои вчерашние девятнадцать пятьдесят и призовые от четверга.

Всего сто четыре. Поэтому больше чем семьдесят пять я дать не могу. Так что тебе придется пойти на риск. Если послать его к нему до… по адресу, который я дал, будет стоить больше семидесяти пяти, тогда одно из двух. Либо ты платишь разницу сам, пишешь мне, и я присылаю тебе разницу плюс твои двадцать два. Либо, если не хочешь риска, не хочешь на меня положиться, похорони его здесь на эти семьдесят пять; должен быть способ, как это сделать, чтобы его могли потом найти, если захотят. Только не посылай наложенным. Заметь, я не прошу тебя доплачивать за его отправку из своего кармана; я только прошу дать обещание, что им не придется выкупать его из товарняка или из транспортного агентства какого-нибудь. Ну?

— Да, — сказал репортер. — Обещаю.

— Хорошо, — сказал парашютист. Он вложил деньги в руку репортера. — Спасибо. Думаю, мы сегодня же и уедем. Так что, наверно, надо прощаться. — Он хмуро посмотрел на репортера, сам тоже осунувшийся от бессонницы, жестко уперший поврежденную ногу в ракушечную пыль. — Она выпила две большие, спит теперь. — Он посмотрел на репортера хмуро-задумчивым взглядом, который казался почти ясновидческим. — Ты слишком уж сильно не переживай. Заставить его сесть в этот фоб воздушный ты не мог, как не мог бы его от этого удержать, если бы хотел. Никто тебя в этом не упрекнет, а если она тебя в чем упрекает, это тебе без разницы, потому что ты никогда больше ее не увидишь, понятно?

— Да, — сказал репортер. — Твоя правда.

— Вот. Так что когда-нибудь, когда она слегка от всего этого отойдет, я растолкую ей, как ты согласился нам помочь, и она будет тебе благодарна за это, да и за все остальное тоже. Только послушай моего совета: держись теперь ближе к людям, которые твоего поля ягода.

— Хорошо, — сказал репортер.

— Ладно. — Парашютист двинулся было, поворачиваясь, жестко перемещая негнущуюся больную ногу, затем остановился, оглянулся. — Мой адрес у тебя есть; письмо, может, не сразу меня отыщет. Но деньги свои ты получишь, не сомневайся. Ну… — Он протянул руку — твердую, не холодную, не липкую, просто абсолютно без всякого тепла. — Спасибо, что согласился помочь с этим делом и что пытался нас выручить. Не мучь себя слишком уж.

Свирепо хромая, он ушел. Репортер не смотрел ему вслед; спустя какое-то время один из гвардейцев окликнул его и показал, где пройти.

— Спрятал бы ты это добро в карман, дружище, — посоветовал гвардец. — А то какой-нибудь шустрый малый возьмет да и оттяпает тебе всю кисть.

Машина — такси — ехала спиной к солнцу, однако маленький лучик проникал-таки сквозь заднее окно и блестел на хромированном металле откидного сиденья, и, хотя через некоторое время репортер, оставив попытки сдвинуть сиденье, положил на световое пятнышко шляпу, ему все равно приходилось часто моргать, борясь с ощущением забившегося под веки мелкого невесомого песка. Причем не имело значения, глядел он в окно на несущуюся назад стену мха и виргинских дубов над темными проблесками воды или пытался ограничить поле обзора внутренностью машины. Если же он закрывал глаза, он немедленно, вконец изнуренный бессонницей, принимался путать живых людей с мертвецами без всякого уже разбора и беспокойства, глубоко убежденный в полнейшей несущественности этого разбора и этого беспокойства, пытаясь все с тем же бестолково-непоколебимым оптимизмом объяснить кому-то, что она не поняла, и уже не давая себе труда задаваться вопросом, бодрствует он, или что, или спит, или что, и почему.

До Гранльё-стрит ехать не нужно было, поэтому репортер не видел часов, но по положению тени на входной двери от решетки балкона он понял, что сейчас около девяти. В прихожей он не моргал, на лестнице тоже; но, едва он вошел в комнату, где солнце светило в окна на зверски яркие полосы расстеленного на койке одеяла (даже другие одеяла, висевшие на стенах, куда прямые лучи солнца сейчас не попадали, казалось, реквизировали прошлый свет для своих режущих глаз красно-бело-черных молний, которые они исподволь высвобождали, распространяли по комнате, как другие какие-нибудь одеяла могли бы впитать, а потом источать запах конского пота), как он опять заморгал все с той же задумчивой ошеломленностью, пытливо-настоятельной и близорукой. Он, казалось, ждал вмешательства какой-то внешней силы; затем наконец сдвинулся с места и закрыл жалюзи. Так было лучше, потому что некоторое время он вообще ничего не видел — просто стоял в некой последней квинтэссенции неистово-яркого почти тропического дня, не зная теперь, моргает он еще или уже нет, среди неумолимой инфильтрации, которой даже стены не были помехой, среди вездесущего дыхания рыбы, кофе, фруктов, конопли и заболоченной почвы, отгороженных дамбами от реки, которой они обязаны были существованием, так что их жизненно-дыхательное торговое сообщение шло теперь не между ними, не на их уровне, а выше, как если бы некие заблудившиеся небоскребы выходили в море и заходили в порты. За занавесом, в спальне, света было еще меньше, но не абсолютная тьма. «Как это может быть», — думал он, неподвижно стоя с пиджаком в одной руке, другой уже ослабив галстучный узел и думая о том, что никакое обиталище, где человек прожил не то что два года без малого, но даже всего две недели или два дня, не может быть для него абсолютно темным, если его чувства не заплыли жиром настолько, что он уже, считай, мертвец, даром что ходит и дышит, и все места для него одинаково темны даже при солнечном свете. Тьма была не абсолютной, но как раз достаточной, чтобы последний долгий миг беспредельного комнатного незабвения словно бы тихо втянулся и замер в протяженной неподвижности бегства, в застывшей неминуемости, которую, однако, нельзя было назвать ожиданием и которая не заключала в себе практически ничего от прощания, а лишь медлила, не дыша, без нетерпения и без любопытства, до первого его движения. Его палец уже лежал на выключателе.

Когда снизу, из переулка, его принялся звать Джиггс, он как раз кончил бриться. Идя к окну открыть жалюзи, он взял по пути с кровати свежую рубашку, которую чуть раньше выложил.

— Дверь не заперта, — сказал он. — Входи.

Когда Джиггс, поднявшись по лестнице, вошел с парусиновым мешком на спине, обутый в теннисные туфли с накладными голенищами, репортер застегивал рубашку.

— Ты, думается, новости знаешь, — сказал Джиггс.

— Знаю. До того, как сюда ехать, я повидался с Холмсом. Стало быть, вы все уезжаете.

— Да, — сказал Джиггс. — Я — с Артом Джексоном. Он ведь давно хотел меня переманить. У него есть парашюты, а мне показательные-то прыжки не впервой, так что свободные, затяжные раз плюнуть будет освоить… Тогда мы все двадцать пять долларов будем делить между собой. И без гонок без всяких, тихо-спокойно. Хотя, может, я еще и в гонки вернусь, когда…

Он неподвижно стоял посреди комнаты, держа касающийся пола вислый мешок, и его битое, грубо отесанное, опущенное лицо выглядело трезвым и болезненно озадаченным. В какой-то момент репортеру стало ясно, на что именно он смотрит.

— Занятно, — сказал Джиггс. — Я хотел было утром сегодня их надеть, но даже мешок не смог развязать, чтобы их вынуть.

Было примерно десять часов, потому что почти тут же вошла негритянка Леонора в пальто и шляпке, с опрятной корзинкой, покрытой опрятной тряпочкой, такой свежей, что были хорошо видны заутюженные складки. Репортер позволил ей поставить корзинку на пол, и только.

— Бутылку древесного спирта и банку средства, которым жирные пятна оттирают с одежды, — сказал он, давая ей деньги; затем Джиггсу: — Чем ты этот шрам собираешься лечить?

— Есть тут у меня кое-что, — сказал Джиггс. — Оттуда принес.

Он вынул из мешка заткнутую скрученной бумагой бутылку из-под кока-колы, в которую был налит аэролак для пропитки крыльев. Негритянка, оставив корзинку, вышла, затем вернулась с бутылкой и банкой, сварила кофе и поставила на стол кофейник, чашки и сахар. После этого она еще раз окинула взором нетронутые комнаты, где никто не ночевал, взяла корзинку и, прежде чем уйти окончательно, некоторое время постояла, глядя с чопорной и суровой непроницаемостью на них, на то, чем они были заняты. Репортер в свою очередь, сидя на койке и тихо дуя в свою кофейную чашку, смотрел на Джиггса, в туго облегающей грязной одежде и теннисных туфлях с приподнятыми теперь пятками, сидевшего на корточках перед сияющей парой сапог, и думал, что никогда раньше не видывал, чтобы резиновые подошвы протирались насквозь.

— Потому что на кой мне хрен новые сапоги, если, может, через месяц у меня штанов не останется, чтобы в них засовывать, — сказал Джиггс.

Было уже около одиннадцати. К полудню на глазах у репортера, все еще державшего между ладонями холодную застойную чашку, Джиггс убрал с сапог весь обувной крем сначала спиртом — репортер смотрел, как холодное темное пятно жидкости движется, сразу истаивая, вверх вдоль каждого сапога подобно скользящей по шоссе тени облака, — затем тупой стороной ножевого лезвия, так что в конце концов сапоги вернулись к исходному состоянию, превратившись в подобие неотлакированных ружейных лож, продаваемых стрелкам-любителям. Он наблюдал, как Джиггс, сидя теперь на койке, расстелив на коленях грязную рубашку и зажав между ними перевернутый сапог, тщательно счищает с подошвы наждачной бумагой все признаки соприкосновения с землей и как напоследок, сосредоточенный, с невероятной для тупых своих, задубелых, неотмываемых рук легкой и бережной точностью заполняет лаком для пропитки крыльев след от каблука на подъеме правого сапога, так что вскоре этот след стал невидим для поверхностного глаза всякого человека, не знающего, что он там был.

— Чудеса, — сказал Джиггс. — Если бы еще я в них не ходил, если бы не эти складки на щиколотках… Может, конечно, когда разотру, выглажу…

Когда часы на башне собора пробили час, цель была еще далека. Растирка и выглаживание лишь сделали кожу безжизненной; репортер предложил воск для пола, вышел, купил, но воск пришлось удалить.

— Погоди, — сказал он, глядя на Джиггса; исхудалое его, испитое от бессонницы и усталости лицо выражало обессиленно-непоколебимое долготерпение человека, действующего под гипнозом. — Послушай. В журнале в этом, где на картинках показано, во что тебе надо обрядить твоих белых американских слуг, чтобы ты мог принять их за английских дворецких, и во что тебе надо обрядиться самому, чтобы лошадь твоя могла подумать, что она в Англии, вот только лисица куда-то делась, за щит, что ли, забежала, на котором выставлен журнал… Насчет того, что лисий хвост — единственное средство…[29] — Он таращился на Джиггса, который таращился на него в ответ, весь моргающее одноглазое внимание. — Погоди. Нет. Лошадиная кость. Не лисий хвост; лошадиная берцовая кость. Вот что нам нужно.

— Лошадиная берцовая?

— Для сапог. Вот чем их полагается.

— Ясно. Но где…

— Я знаю где. Можно прихватить по дороге, когда поедем к Хагуду. Мы возьмем напрокат машину.

Чтобы взять машину, им пришлось дойти до Гранльё-стрит.

— Давай я поведу, — сказал Джиггс.

— Умеешь?

— Конечно.

— Тогда тебе сам Бог велел, — сказал репортер. — Потому что я не умею.

День был светлый, мягко-солнечный, вполне теплый, и вокруг веяло неким еле уловимым воздыханием, наводившим репортера на органно-колокольные мысли, на мысли об умерщвлении плоти, об умиротворенности, о сумеречном преклонении колен, хотя он не слышал ни органа, ни колоколов. На улицах было многолюдно, но по-тихому многолюдно, причиной чему была не только обычная воскресная благопристойность, но еще и некая опустошенная вялость, как будто сами камни и кирпичи едва оправились от лихорадки. Когда центр города остался позади, репортер время от времени стал замечать у стен и в канавах с подветренной стороны небольшие наносы свалявшегося и грязного конфетти, походившего уже на опилки пополам с пылью или даже на сухую мертвую листву. Раз или два он увидел потрепанные петли пурпурно-золотых гирлянд, а однажды на перекрестке маленький мальчик чуть не под колеса к ним метнулся с развевающимся куском такой же гирлянды за спиной. Потом город опять рассосался, сменившись заболоченными пустошами; вскоре дорога пошла посреди обширного солончака, разделенного надвое ярко отсвечивающей, выбеленной солнцем дамбой канала; затем среди солончаковой травы показалось изрытое колеями ответвление. «Сюда», — сказал репортер. Машина повернула, и они поехали мимо свалки, безмятежно высившейся в ярком потоке солнца молчаливым непреходящим монументом: старые кузова автомобилей без колес и моторов, старые колеса и моторы без кузовов, ржавые обломки и узлы разнообразных железных механизмов, стояки и водопропускные трубы, торчащие вверх из обесцвеченной солнцем песочно-ракушечной пыли такой белизны, что на ее фоне Джиггс не сразу увидел кости.

— Лошадь от коровы отличить сможешь? — спросил репортер.

— Откуда я знаю, — сказал Джиггс. — И берцовую тоже не знаю, отличу или нет.

— Возьмем всего помаленьку и все перепробуем, — сказал репортер.

Так они и поступили; двигаясь туда-сюда, нагибаясь (репортер опять заморгал, стиснутый между яростным тихим полыханием бесцветного песка и безоблачной непередаваемой синевой неба), они набрали фунтов тридцать костей. У них имелись теперь два полных комплекта передних ног — лошадиных, хотя они этого не знали, — и несколько мульих лопаток, да еще Джиггс нашел цельную грудную клетку, принадлежавшую, по его словам, жеребенку, а на самом деле большой собаке, а репортер выискал нечто оказавшееся на поверку вовсе даже не костью животного, а предплечьем статуи.

— Что-нибудь да сработает, — сказал он.

— Да, — сказал Джиггс. — Куда теперь?

Ехать через город не нужно было. Они обогнули его, оставив солончак позади, и без пересечения каких-либо границ и демаркационных линий, без переговоров с охраной въехали в область, где даже солнечный свет казался другим, где он сочился сквозь листву упорядоченно растущих виргинских дубов и нежно ложился на парковые аллеи и поляны, за которыми виднелись дома богатых, беспечных и защищенных, господствующие над подстриженными лужайками и террасами, и казалось, что сам этот свет был в условленное с хозяином время пропущен сторожем сквозь ворота в стене. Вскоре мимо замелькал частокол пальмовых стволов, за которым простиралась подстриженная лужайка для гольфа, пустая, если не считать степенных мужчин и подростков, казавшихся издали вооруженными и двигавшихся малыми группками в одном и том же направлении, что напоминало показательное рассредоточенное наступление войск.

— Еще нет четырех, — сказал репортер. — Можно подождать его здесь, у пятнадцатой.

Через некоторое время Хагуд, подойдя к пятнадцатой лунке в составе четверки игроков, установив мяч и изготовившись бить, поднял глаза и увидел их, тихо стоящих на самом краю площадки у дороги, на обочине которой ждала машина, и смотрящих на него, — увидел неутомимого и теперь уже вездесущего мертвеца и его спутника-уродца, полупродукт неоконченной метаморфозы, нечто среднее между громилой и лошадью: простецкое грубо отесанное лицо, которому синяк под опухшим глазом не добавлял способности будить жалость или сострадание, а, скорее, наоборот, сообщал нечто просто-напросто пиратское, отнюдь не жертвенное. Хагуд сдвинулся с начальной отметки.

— Это из редакции, — сказал он негромко. — Вы начинайте, я вас нагоню. — Он подошел к Джиггсу и репортеру. — Ну, и сколько вы теперь хотите?

— Сколько вы сможете мне уделить, — сказал репортер.

— Ясно, — негромко сказал Хагуд. — Как приперло-то на этот раз.

Репортер не ответил; они смотрели, как Хагуд вынимает из набедренного кармана бумажник и открывает его.

— Этот раз, он последний будет, надеюсь? — спросил Хагуд.

— Да, — сказал репортер. — Сегодня вечером они уезжают.

Хагуд достал из бумажника тоненькую чековую книжку.

— Сумму, значит, не хотите сами назвать, — сказал он. — Решили психологически на меня действовать.

— Сколько сможете. Вернее, сколько захотите. Я знаю, что уже занял у вас больше, чем сумею вернуть. Но на этот раз, может быть, я смогу…

Он вынул из кармана пиджака и развернул цветную литографированную открытку. Хагуд прочел надпись: «Отель Виста дель Map, СантаМоника, Калифорния»; на одно из окон указывала стрелка, жирно выведенная гостиничной ручкой.

— Что это? — спросил Хагуд.

— Прочтите, — сказал репортер. — Это от мамы. Они там проводят медовый месяц, она и мистер Хурц. Она пишет, что рассказала ему обо мне, что вроде бы он ко мне благоволит и что, может быть, к первому апреля, когда у меня день рождения…

— А… — сказал Хагуд. — Это будет, конечно, очень мило.

Он достал из кармана рубашки короткую авторучку и огляделся по сторонам; тут впервые заговорил второй персонаж, кентавр из комикса, который до сих пор только ярко и горячо смотрел на Хагуда единственным зрячим глазом.

— Пишите у меня на спине, мистер, если хотите, — сказал он, поворачиваясь и нагибаясь, подставляя Хагуду плечистую и твердую на вид, как бетон, ширь туго натянутой грязной рубашки.

«Лягни давай, лягни меня от души, выбей дурь», — мрачно подумал Хагуд. Он расправил бланк на Джиггсовой спине, выписал чек, помахал, чтобы высохли чернила, сложил и дал репортеру.

— Мне что-нибудь подпи… — начал репортер.

— Нет. Но можно вас кое о чем попросить?

— Да, шеф. Конечно.

— Езжайте в город, возьмите адресную книгу, посмотрите там, где живет доктор Лежандр, и отправляйтесь к нему. По телефону не звоните, отправляйтесь лично, скажите, что я вас к нему направил за таблетками, от которых засыпаешь на двадцать четыре часа; потом идите домой и примите их. Сделаете?

— Да, шеф, — сказал репортер. — Завтра, когда будете готовить вексель, чтобы я подписал, можете подколоть к нему эту открытку. Законом это не предусмотрено, но все же…

— Хорошо, — сказал Хагуд. — А теперь идите. Пожалуйста.

— Мы идем, шеф, — сказал репортер.

Они уехали. Когда добрались до дому, было почти пять часов. Он выгрузили кости, и теперь оба трудились, каждый над своим сапогом, в быстром темпе. Хотя дело подвигалось медленно, сапоги мало-помалу покрывались патиной, более глубокой и менее блестящей, чем от воска или сапожного крема.

— Чудеса, — сказал Джиггс. — Вот если бы не складки на щиколотках и если бы я сохранил коробку и бумагу…

Потому что он запамятовал, что день воскресный. Раньше-то он об этом помнил, и репортер тоже весь день знал, что воскресенье, но теперь оба забыли и не вспоминали до половины шестого, когда Джиггс остановил машину перед витриной, на которую он глядел четыре дня назад и в которой теперь не было ни сапог, ни фотографий. Довольно долго они молча пялились на запертую дверь.

— Зря, выходит, мы спешили, — сказал Джиггс. — Может, конечно, и не получилось бы их надуть. Может, так и так пришлось бы в ломбард… Ну что, машину вернуть бы надо.

— Заедем сперва в газету и получим по чеку наличные, — сказал репортер. Он ни разу еще не взглянул на чек; Джиггс ждал в машине, пока он вернется. — Чек был на сотню, — сказал он. — Надо же, какой человек хороший. Ей-богу, я от него, кроме добра, ничего не видел.

Он сел в машину.

— Теперь куда? — спросил Джиггс.

— Теперь надо решить. А пока решаем, можно вернуть машину.

Уже горели уличные огни; выйдя из гаража, они двинулись в красно-зелено-белом сиянии и мигании, пересекая течения за устьями театральных и ресторанных дверей, перемещаясь поперек мощного вечернего рыбно-кофейного возрождения.

— Тебе нельзя просто взять и ей вручить, — сказал репортер. — Они всё поймут, у тебя ведь в жизни не было столько.

— Да, — сказал Джиггс. — Самое большее могу рискнуть дать эти самые двадцать. Хотя часть из твоих ста я наверняка смогу пристроить в эту двадцатку. Потому что если удастся из пархатого выколотить хотя бы десять долларов, я щипать себя буду, чтобы проснуться.

— А если мы сунем деньги мальцу, это будет… Постой-ка. — Репортер умолк и взглянул на Джиггса. — Все. Придумал. Пошли.

Теперь он почти бежал, протискиваясь сквозь медленную воскресную вечернюю толпу, Джиггс следом. Они перепробовали пять аптек, прежде чем нашли, что искали, — желто-голубую игрушку, висевшую на веревочке перед вращающимся вентилятором, имитируя полет. Игрушка не была предназначена для продажи; чтобы ее снять, Джиггс с репортером притащили из заднего помещения стремянку.

— Ты говорил, поезд в восемь, — сказал репортер. — Поторопиться бы.

Когда они свернули с Гранльё-стрит, было полседьмого; дойдя до угла, где Шуман с Джиггсом позапрошлым вечером купили сандвич, они расстались.

— Уже отсюда вижу шары[30], — сказал Джиггс. — Тебе со мной идти незачем; что мне за них дадут, я и один донесу, не упарюсь. Возьми на мою долю сандвич, дверь оставь, не запирай.

Он двинулся дальше, неся под мышкой завернутые в газету сапоги; при каждом шаге он попеременно откидывал назад то одну, то другую ступню, как лошадь откидывает надкопытную часть ноги, и репортеру показалось, что он даже сейчас ухватывает взглядом посреди каждой из бледных подошв кружок потемневшей человеческой кожи размером с монету; так что после того, как он вошел в прихожую, притворил, не захлопывая, дверь, поднялся по лестнице и зажег свет, он не стал сразу разворачивать сандвичи. Положив их и самолетик на стол, он прошел за занавес. Вернулся он с галлоновой бутылью в одной руке (жидкости в ней теперь было пинты три — меньше половины) и с парой ботинок, выглядевших настолько же родными ему, как его волосы или ладони. Потом он сидел на раскладушке и курил, поджидая Джиггса, который вошел, неся теперь изрядной величины сверток, более объемистый, чем сапоги, хотя и меньшей длины.

— Пять долларов мне за них дал, — сказал Джиггс. — Я заплатил двадцать два пятьдесят, два разочка их поносил, а он мне отваливает целую пятерку. М-да. Бросается человек деньгами. — Он положил сверток на койку. — Поэтому я решил — ну чего я ей буду такую мелочь давать. И купил просто каждому по подарку.

Он развернул подарочную бумагу. Внутри оказались коробка конфет — точнее, тючок размером с небольшой чемодан, своего рода миниатюрная стилизованная кипа хлопка с выжженной неким способом увесистой надписью: «В память о Нью-Валуа. Ждем вас опять в гости», — и три журнала: «Бойз лайф», «Ледис хоум джорнал»[31] и один дешевый из тех, где публикуются военные рассказы про летчиков. Тупыми своими, задубелыми руками Джиггс полистал их и опять положил ровненько; его битое простецкое лицо выражало странную безмятежность.

— Вот и будет им чем заняться в дороге, — сказал он. — Теперь дай-ка я возьму плоскогубцы и разберусь с машинкой.

Тут, повернувшись, он увидел на столе бутыль. Но не пошел к ней; просто замер, глядя на нее, и репортеру видно было, как мгновенно, бессловесно и горячо метнулся его неподбитый глаз. Но сам он не пошевелился. Репортер — вот кто налил и дал ему первую, потом налил вторую.

— Тебе тоже не повредит, — сказал Джиггс.

— Да, — сказал репортер. — Я сейчас, минутку.

Но он не сразу себе налил, хотя взял один из сандвичей, когда Джиггс развернул их; затем он смотрел, как Джиггс со вспухшей от здоровенного куска щекой нагибается, лезет в мешок и достает оттуда коробку из-под сигар, а из нее — плоскогубцы; не начав еще есть свой сандвич, репортер смотрел, как Джиггс отгибает металлические зажимы, скреплявшие воедино жестяной фюзеляж, и приоткрывает его. Репортер вынул деньги — семьдесят пять от парашютиста и сто от Хагуда, — и Джиггс, засунув купюры в игрушку, вновь скрепил половинки корпуса.

— Найдет, найдет, не волнуйся, — сказал Джиггс. — Со всякой новой игрушкой он возится ровно два дня, потом на части ее распатронивает. Говорит, для ремонта. Это у него, ей-богу, наследственное; у Роджера-то ведь кто папаша? Врач. В маленьком городишке заштатном, где кругом одни шведы-фермеры, и папаша его встает в любом часу ночи и едет двадцать, тридцать миль на санях роды принимать, руки-ноги отпиливать, и многие, что удивительно, даже ему платят; бывает, всего каких-нибудь два-три года проходит — и они приносят ему окорок или там постельное покрывало какое-нибудь, в рассрочку, разумеется, по частям. Ну, и папаша хотел, чтобы Роджер тоже стал врачом, и он все детство долбил про это Роджеру, смотрел за его отметками в школе и так далее; так что Роджеру пришлось самому рисовать себе отметки в табеле, и папаша свято верил; он видел, как Роджер каждое утро отправляется в город, в школу (они в большом доме жили, в полуфермерском, чуть-чуть за городом, но там никто, Роджер говорил, никогда особенно не фермерствовал, просто его отец держался за этот дом, потому что его отец, Роджеров дед, там обосновался, когда приехал в Америку), и он свято верил, пока в один прекрасный день не оказалось, что за шесть месяцев Роджер не был в школе ни дня: доходил по дороге до того места, где его от дома уже не видно было, там сворачивал и лесом возвращался на старую мельницу, которую построил его дед; там Роджер соорудил себе мотоцикл из деталей старых сенокосилок, сломанных часов и так далее; и, представь себе, он ездил. Это-то Роджера и спасло. Когда папаша увидел, что эта штука ездит, он отступился и уже не приставал к Роджеру насчет медицины; он первый самолет ему купил, «хиссо-стандард», на деньги, которые откладывал, чтобы послать Роджера учиться на врача, но, когда увидел, что мотоцикл ездит, он, выходит, понял, кто из них двоих взял верх. А потом ночью однажды Роджеру пришлось садиться без огней, вслепую, и он наехал на корову и поломал машину, и старик заплатил за ремонт; Роджер мне говорил, что его папаша, скорее всего, взял деньги под залог фермы и что он собирается отдать их отцу, как только сможет, но я-то думаю, все в порядке и так, потому что незаложенная ферма — это небось даже и незаконно по нынешним временам. Или может, папаша даже и не закладывал ферму, просто сказал так Роджеру, чтобы Роджер в другой раз выбирал для посадки пустое поле.

Часы на башне собора пробили семь вскоре после того, как Джиггс вошел со своим свертком; с тех пор прошло уже около получаса. Джиггс присел на корточки и взял один ботинок из пары.

— Охо-хо, — сказал он. — Что они мне без надобности, такого я не скажу. Но ты-то?

— Сколько бы пар у меня ни было, ноги у меня одни, — сказал репортер. — Чем рассуждать, давай мерь.

— Подойти-то они подойдут. Есть две вещи, которые подойдут кому угодно: носовой платок, когда насморк, и пара ботинок, когда ходишь босой.

— Верно, — сказал репортер. — Так это что, была та самая машина, на которой они с Лаверной…

— Да. Это, скажу тебе, была пара. Когда он в тот день прилетел на своей машине в ее город, она вся так и загорелась. Она мне маленько об этом рассказывала. Она, понимаешь ли, была сирота; ее старшая сестра замужняя, когда их родители умерли, взяла ее жить к себе. Сестра была старше лет на двадцать, а сестрин муж был на шесть или даже на восемь лет моложе сестры; Лаверне было тогда четырнадцать или пятнадцать, и радости большой со стариком папашей и старухой мамашей она дома не знала, да и с сестрой у них не особенно была большая дружба при такой-то разнице в возрасте; с мужем, между прочим, сестре тоже, по всему видно, жилось не шибко весело. Так что когда муженек начал учить Лаверну, как улепетывать тихонько из дому, чтобы с ним встречаться, и начал возить ее по другим городишкам миль за сорок — пятьдесят, когда считалось вроде, что он на работе, и угощать ее стаканом содовой, и, может, танцевать с ней в дешевых гостиницах, где он мог быть уверен, что никто из его знакомых их не засечет, она, видать, думала, что это самое развеселое веселье, какое только бывает в жизни, и что, раз он говорит, что для мужчины так от жены гулять — это нормально, обычное дело, то и все остальное, чего он от нее требовал, это тоже нормально, ничего такого особенного. Потому что он, соображай, был хозяин, он платил за то, что она носила, и за то, что ела. Или может, она не думала, что это так уж нормально и хорошо, а думала, что просто-напросто так все в жизни устроено и заведено: либо ты замужем и сатанеешь от домашней работы, а муженек от тебя гуляет, и ты это знаешь, и всего-навсего ты можешь цепляться к нему, когда он не спит, и шарить по его карманам, когда дрыхнет, шпильки там всякие искать, записки и презервативы, а когда его нет дома, плакать и жаловаться на него младшей сестренке; либо с тобой развлекается чужой муж, и, стало быть, выбирай: или грязные тарелки, или содовая по пять центов стакан плюс полчаса танцев под занюханный оркестрик в гостинице, где под настоящей фамилией никто не пишется, а потом тебя мнут на заднем сиденье, а потом везут домой, и ты тихонько пробираешься, как мышка, и врешь сестре, а когда она что-то такое приметит, муженек, чтобы себя не выдать, накинется на тебя с ней на пару и в другой раз, чтоб ты не дулась, купит тебе не один стакан содовой, а два. Или может, в пятнадцать лет она думала, что ничего лучшего ей все равно не видать, потому что сперва она даже не понимала, что хахаль тоже не хочет давать ей воли, что он, смекай, не для того ее прячет по дешевым гостиницам, чтобы их не узнали, а для того, чтобы конкуренции ему не было ни от кого, кроме как от таких же типов, как он сам; чтобы ни она молодых парней в глаза не видела, ни они ее. Только вот конкуренты все равно отыскались; и оказалось, что бывает такая содовая, которая и десять центов стоит, и даже больше, и что не всякая музыка обязательно играется в зашторенной задней комнатушке. А может, просто все дело в нем было, потому что однажды вечером она им прикрылась, и парню, с которым она встречалась в то время, пришлось в конце концов его взгреть, и тогда он пошел домой и нажаловался на нее сестре.

Репортер стремительно встал, подошел к столу и, проливая на стол, нацедил себе в стакан из бутыли.

— Вот это дело, — сказал Джиггс. — Глотни хорошенько.

Репортер поднял стакан и хлебнул, мигом переполнив горло и каскадом устремив излишек вниз по подбородку; Джиггс, в свой черед, вскочил, но репортер метнулся мимо него на балкон, где Джиггс, кинувшись следом, поймал его за локти, рвущегося наружу, извергающего за перила еле согретое спиртное. Соборные часы пробили середину часа; звук последовал за репортером и Джиггсом обратно в комнату и, казалось, был, подобно свету, поглощен свирепыми, яркими, варварскими цветовыми зигзагами на увешанных одеялами стенах.

— Дай воды тебе принесу, — сказал Джиггс. — Ты сядь, сядь, а я…

— Да ничего со мной такого, — сказал репортер. — Надевай ботинки. Это уже полвосьмого било сейчас.

— Да. Но ты бы…

— Нет. Садись, я стяну с тебя краги твои.

— Ты уверен? Может, лучше тебе не напрягаться?

— Нет, я нормально себя чувствую.

Они сидели теперь на полу лицом к лицу, как в первую ночь, и репортер взялся за приклепанную штрипку правого голенища. Потом он начал смеяться.

— Как все перепуталось, да? — сказал он, смеясь пока что еще не так громко. — Началось как трагедия, как старая добрая итальянская трагедия. Ну, ты знаешь: один флорентиец влюбляется в жену другого флорентийца и три акта тратит на то, чтобы ее сманить, и под занавес третьего акта флорентиец с чужой женой спускается по пожарной лестнице, и ты уже знаешь, что брат второго флорентийца не догонит их до рассвета, и они уснут в постели монаха в монастыре. Но вдруг все пошло не так. Когда он взобрался по стене к ее окну и сказал ей, что лошади ждут, она не пожелала с ним разговаривать. Из трагедии получилась комедия, понял?

Он смотрел на Джиггса, смеясь — смеясь не громче, просто быстрее.

— Эй, слушай, — сказал Джиггс. — Хватит, а. Кончай.

— Да, — сказал репортер. — Смешного ничего. Я хочу прекратить. Пытаюсь. Но не могу. Смекаешь? Видишь, что не могу?

Он по-прежнему держался за штрипку с перекошенным от смеха лицом, на котором Джиггс, взглянув, внезапно увидел бегущие вниз по трупной гримасе капли жидкости, поначалу принятые им за пот, пока он не перевел взгляд на глаза репортера.


Было уже больше половины восьмого; времени оставалось в обрез. Но такси они поймали быстро, и на Гранльё-стрит их машина сразу, не начав даже сбавлять скорость, попала на зеленый свет, проносясь поперек неоновых огней, мимо пульсирующего электросияния, озарявшего праздную медленную воскресную тротуарную толпу, которая текла от витрины к витрине, от одной группы безукоризненных, немыслимых восковых мужчин и женщин, дельфийски-непроницаемо взиравших на прохожих в ответ, к другой. Затем мимо поплыли, убегая, пальмы Сен-Жюль-авеню — корявые чесоточные столбы частокола, травяные разлапистые веники из воспоминаний о стародавнем сельском Юге; освещенные часы на вокзальном фасаде показывали без шести минут восемь.

— Скорей всего, они уже в вагоне, — сказал Джиггс.

— Да, — сказал репортер. — Но тебя пустят на перрон.

— Ага, — сказал Джиггс, беря игрушечный самолетик и свои подарки, которые он предварительно вновь аккуратно завернул в бумагу. — Сам-то пойдешь?

— Нет, я здесь обожду, — сказал репортер. Он смотрел Джиггсу вслед, пока тот не вошел в зал ожидания и не скрылся из виду. Он услышал, как объявили другой поезд; подойдя ближе к дверям, он увидел, как пассажиры зашевелились, взялись за свои чемоданы и сумки и направились к нумерованным выходам; дожидаться других поездов остались совсем немногие.

«Ждать будут недолго, — подумал репортер. — Потому что им теперь по домам, — думая о названиях всех мест, куда идут, разбегаясь веером от устья Реки по всей Америке, поезда, о холодных февральских названиях — Миннесота, Дакота, Мичиган, — о льдистых речных верховьях, о надежном нетающем снеге. — Да, домой сейчас, зная, что у них теперь почти целый год впереди, прежде чем надо будет опять напиваться и праздновать тот факт, что осталось одиннадцать с лишним месяцев до тех пор, когда надо будет опять носить маски, напиваться и дудеть в рожки».

Теперь на часах было без двух восемь; они, возможно, вышли из вагона поговорить с Джиггсом, стоят, наверно, сейчас на перроне, курят; он мог еще пройти через зал ожидания и наверняка даже увидел бы их у пускающего пар поезда среди мельтешения других пассажиров и носильщиков; она держит конфеты и журналы, а мальчонка уже вовсю орудует самолетиком, заставляет его делать полубочки и повороты с отвесным креном. «Может, схожу, гляну», — подумал он и стал выжидать, чтобы увидеть, отправится он или нет, пока вдруг ему не стало понятно, что дело сейчас обстоит иначе, чем в спальне, когда он стоял там, еще не включив свет. Потому что это он сейчас был расплывчатой и тихой шушерой, отбросом прикосновения, дыхания и опыта без видимых шрамов, недышащим ожиданием без любопытства и без нетерпения, и другое нечто, не он, должно было на сей раз сделать движение. На часах была еще одна стрелка — паутинно-тонкая тень; он смотрел теперь на ее перемещение, слишком быстрое для глаза, если не считать промежутков мгновенной неподвижности, когда она застывала на циферблате, как проведенная пером по линейке, — 9. 8. 7. 6. 5. 4. 3. 2, и готово; пошел двадцать первый час суток, только-то. Никакого звука, как будто не поезд отошел от станции две секунды назад, а тень поезда исчезла с экрана волшебного фонаря, повинуясь движению вынувшей диапозитив неуемной и беспечной детской руки.

— Ну вот, — сказал Джиггс. — Ты, наверно, не прочь махнуть домой и завалиться спать.

— Да, — сказал репортер, — пора, что нам тут делать еще.

Они сели в машину; парусиновый мешок Джиггс теперь поднял с пола и положил себе на колени.

— Да, — сказал он. — Найдет, найдет, не волнуйся. Он уже шмякнул его пару раз о платформу — штопором закручивал… Ты сказал ему, чтобы высадил меня на главной улице?

— Я тебя в отель отвезу, — сказал репортер.

— Нет, я на главной ихней выскочу. Мать честная, как все-таки здорово, что я здесь не живу; я бы никогда до дому не мог добраться без проводника. Я бы упомнить не мог название улицы, где живу, чтобы спрашивать дорогу, хоть бы даже и выучился его выговаривать.

— У Гранльё-стрит остановите, — сказал репортер. — Давай все же в отель…

Машина замедлила ход у перекрестка и встала; Джиггс подхватил свой мешок и открыл дверь.

— Нормально. Восемь пятнадцать всего; а с Артом у меня встреча в девять. Прошвырнусь немного по улице, воздухом подышу.

— Может, все-таки… Или, хочешь, ночуй у меня…

— Нет, ты езжай домой и ложись. Сколько из-за нас не спал.

Он наклонился к окну машины — сдвинутая набок кепчонка, грубо отесанное посиневшее лицо, неистовый глаз цвета налитой сливы; вдруг зажегся зеленый, в уши ударил пронзительный уличный звонок. Джиггс протянул руку; на секунду горячая жесткая расслабленная грубая ладонь потно соприкоснулась с ладонью репортера, как будто репортер дотронулся до промасленного приводного ремня механизма.

— Благодарствую. И спасибо за выпивку. Ну, счастливо, увидимся.

Машина тронулась; Джиггс захлопнул дверь; его лицо поплыло назад в рамке окна; зеленые, красные и белые огни, пульсируя, потускнели и тоже скрылись из глаз репортера, следившего сквозь заднее окно за Джиггсом, который, перекинув через плечо обмякший теперь грязный мешок, повернул и исчез в толпе. Репортер наклонился вперед и постучал по стеклу.

— В аэропорт, — сказал он.

— В аэропорт? — переспросил шофер. — Вроде тот, второй, сказал, что вам надо на Нуайяд-стрит.

— Нет, в аэропорт, — сказал репортер.

Шофер опять стал смотреть вперед; мимо мелькали стрелки одностороннего движения по узким улицам старого, стесненного города, а он, казалось, все устраивался, все располагал поудобнее конечности для долгого пути. Но вскоре старый квартал сменился расползающимися и неказистыми окраинами, по большей части не освещенными сейчас, и такси поехало быстрей; вскоре улица распрямилась и превратилась в ленточно-прямую дорогу, проложенную по земноводной равнине, и машина уже мчалась очень быстро, и теперь возникла иллюзия, ощущение подвешенности в маленьком воздухонепроницаемом стеклянном ящичке, стремительно влекомом парой слабеньких световых тяжей сквозь безмолвно и глухо несущуюся безмерность пространства. Оглядываясь, репортер по-прежнему мог видеть город, сияние его, все на том же расстоянии; с какой бы ужасающей скоростью и в каком бы одиночестве он ни перемещался, город параллельно ему перемещался тоже. Вырваться было нельзя; символический и всеобъемлющий, город ширью своей превосходил все измеряемые галлонами бензина расстояния, охватывая все часами ли, солнцем ли обусловленные пункты назначения. Он пребудет вовеки — неизбывный запах кофейно-сахарно-конопляно потеющих медленных железных посудин поверх вилкообразно ветвящейся неспешной бурой воды, и отсечена, отсечена, отсечена вся предельная синь широт и горизонтов; полноводные от горячего дождя канавы, косами заплетающие головы съеденных креветок; десять тысяч неотвратимых утр, когда десять тысяч качающихся эпифитов пунктирно подпирают мягкое гнилостное парение потеющего кирпича и десять тысяч пар коричневых, носками наружу, наемных Леонориных ступней тигрово расчерчены перемирием с непобедимым солнцем при посредничестве жалюзи; жидкий черный кофе, несметная тушеная рыба в океане масла — завтра, завтра, завтра; не только не надеяться — даже не ждать; просто существовать, терпеть.

МУСОРЩИКИ

В полночь — один из группы газетчиков на берегу уверял, что помощник капитана землечерпалки и сержант с полицейского катера у него на глазах пятнадцать минут кряду стояли и светили фонариками на свои наручные хронометры, — землечерпалка снялась с якоря, развернулась кормой к берегу и ушла; полицейский катер, более быстрый, белая кость, успел, пока она маневрировала, махнуть чуть ли не за волнолом. После этого пятеро газетчиков — четверо из них в пальто с поднятыми воротниками — тоже повернулись и пошли вверх по наклонному берегу туда, где шеренга стоявших бок о бок и полыхавших фарами машин начала уже редеть, тогда как полицейские — их теперь было значительно меньше — пытались предупредить неизбежную пробку. В эту ночь не было ни ветра, ни хмари. Благодаря расстоянию и прозрачности воздуха ожерелье неярких и ясных береговых огней, изгибом уходившее вдаль, создавало, как и пограничные огни вдоль волнолома, обычную иллюзию колыхания и трепета, напоминая цепочку светящихся домашних птиц, не вполне еще угомонившихся на насесте; ровные и размеренные махи маячного луча казались теперь не столько движением, сколько шелестом бегущей по густо усеянной тусклыми звездами воде мягкой передней лапы ветра. Они поднялись по склону туда, где полицейский, который четко вырисовывался не только на подвижном скрещивающемся фоне, создаваемом фарами отъезжающих машин, но и на звуковом фоне криков и гудков, стоял, подбочась, и, казалось, созерцал в абсолютно бесстрастном раздумье завершение и итог вот уже двадцатичасового поминального бдения, чьим участником он был.

— А с нами, сержант, тоже не хотите поговорить? — спросил первый газетчик.

Оглянувшись через плечо, полицейский косо посмотрел на них сверху вниз из-под козырька сдвинутой набок фуражки.

— Кто такие? — спросил он.

— Мы — представители прессы, — ответил газетчик искусственным издевательским голосом.

— Пошли, пошли, — сказал второй у него из-за спины. — Скорей бы с холода под крышу куда-нибудь.

Полицейский уже опять повернулся к машинам, ко взревываюшим моторам, к гудкам и крикам.

— Ну что вы, сержант, — сказал первый. — Что вы, что вы, что вы, что вы. Может, вы и нас заодно отправите в город? — Полицейский даже не стал оглядываться. — Ладно, может, вы хотя бы моей жене позвоните и скажете, что не пустили меня домой в таком виде, потому что облечены в темно-синий цвет чести, неподкупности и чистоты…

Полицейский перебил его, не поворачивая головы:

— Вы дежурство ваше кончайте по-хорошему, а не то придется кончать его в машине с решеткой.

— Вот и-мен-но. Наконец-то вы уловили суть. Ребята, он, оказывается, вполне…

— Да ну его, пошли, — сказал второй. — Пусть купит потом газету и почитает.

Они двинулись дальше, репортер (он-то и был без пальто) последним, пробираясь среди криков и гудков, среди тарахтения и скрежета, в сиянии поворачивающихся и скрещивающихся снопов фарного света; они пересекли бульвар и подошли к закусочной. Возглавлял компанию первый газетчик в шляпе с мятыми с одного бока полями, с торчащей из кармана неправильно застегнутого, смещенного на одну пуговицу пальто бутылкой. Хозяин посмотрел на них без особенной радости, потому что собирался уже закрываться.

— Из-за этого утопленника вашего я всю прошлую ночь, считай, не спал, сил уже никаких, — сказал он.

— Можно подумать, мы не представители прессы, пытающиеся уговорить его принять от нас долю нашего скромного жалованья, а люди из окружной прокуратуры, явившиеся, чтобы его закрыть, — сказал первый газетчик. — Вы рискуете пропустить грандиозный спектакль на рассвете, не говоря уже о наплыве сельской публики, которая узнала обо всем только после полудня, когда поезд привез газеты.

— Идите тогда в заднюю комнату, а я входную дверь запру и свет тут выключу, — сказал хозяин. — Годится?

— Конечно, — ответили они.

Он запер дверь, погасил свет, провел их на кухню, где стояли печка и оцинкованный стол, покрытый рыбно-мясными наслоениями от бесчисленных уик-эндов, и, снабдив их стаканами, бутылками кока-колы, колодой карт, ящиками из-под пива, чтобы сидеть, и днищем бочки, чтобы соорудить стол, отправился спать.

— Если будут стучать в дверь, просто сидите тихо, — сказал он напоследок. — А перед тем, как утром начнут, стукните мне в стенку, я проснусь.

— Договорились, — сказали они.

Он вышел. Первый откупорил бутылку и начал разливать на пятерых. Репортер придержал его руку:

— Я не буду. Больше не пью.

— Что? — спросил первый. Он аккуратно поставил бутылку, вынул из кармана платок и не спеша разыграл всю пантомиму: снял очки, протер, надел обратно и уставился на репортера; однако четвертый газетчик, пока он все это проделывал, успел взять бутылку и довершить разливание.

— Ты больше не… что? — проговорил первый. — Что прозвучало в ушах моих — человеческая речь или голос слепой, безумной надежды?

— Да, — сказал репортер; на его лице была написана та ослабевшая, усталая болезненность, какую можно увидеть на лице папаши под конец демонстрации новорожденного. — Я на какое-то время завязал.

— Велика, Господи, милость Твоя, — с придыханием произнес первый, после чего, повернувшись, заорал на того, кто держал теперь бутылку, в спонтанном шутовском гневном отчаянии записного паяца-любителя. Но тут же прекратил, и затем они вчетвером (репортер и тут не проявил солидарности) уселись вокруг бочечного днища, и четвертый начал сдавать для игры в очко. Репортер не участвовал. Он отодвинул свой пивной ящик в сторону, и первый газетчик — заядлый импровизатор, готовый обыграть всякое нечаянное затруднение, всякую неловкость, — мигом приметил, что ящик он поставил у холодной теперь печки.

— Сам не стал, дай тогда хоть печке горячительного, — сказал он.

— Я сейчас начну согреваться, — сказал репортер.

Они начали играть; поверх негромкого шлепанья карт голоса их звучали тихо-бодро-безлично.

— Вот уж действительно нашел себе место на веки вечные, — сказал четвертый.

— О чем, интересно, он думал, когда сидел в этой своей кабине и ждал встречи с водичкой? — спросил первый.

— Да ни о чем, — отрезал второй. — Если бы он был из думающих, он не сидел бы там вообще.

— А имел бы хорошую работу в газете — ты это хочешь сказать? — спросил первый.

— Да, — сказал второй, — именно это.

Репортер бесшумно встал. Чуть отвернувшись от них, зажег сигарету, спичку аккуратно бросил в холодную печь и опять сел. Из остальных никто, кажется, этого не заметил.

— Раз уж мы взялись предполагать, — сказал четвертый, — о чем, по-вашему, его жена думала?

— Ну, это-то просто, — сказал первый. — Она думала: «Как хорошо, что я прихватила в дорогу запасное колесо».

Они не засмеялись; репортер, по крайней мере, смеха не услышал; он сидел на своем пивном ящике тихо и неподвижно, в то время как дым сигареты в стоячем безветренном воздухе тек вверх, раздваиваясь вокруг его лица, а голоса игроков летали туда-сюда, как карты, с мертвенно-бодрым шлепаньем.

— Думаете, они действительно оба с ней спали? — спросил третий.

— А как же; тоже мне, новость, — сказал первый. — Но как вам нравится, что Шуману все было известно? Механики, какие знакомы с ними подольше, говорят, что они даже не знали, чей ребенок.

— Может, обоих, — сказал четвертый. — Един в двух лицах; этакий летающий Джекилл-Хайд, ведет машину и прыгает с парашютом одновременно.

— Причем сам никогда не знает, кто из двоих сейчас, Джекилл или Хайд, всунулся в машину, — сказал третий.

— Ну, это-то не страшно, — сказал первый. — Важно чтобы всунулся, а кто — машине нет большой разницы.

Репортер не пошевелился — только поднял к губам, не смещая упертого в колено локтя, руку с сигаретой и вновь замер в неподвижности, втягивая дым, обликом выражая напряженную, задумчивую сосредоточенность, на вид не только совершенно не обеспокоенный из-за своей тихой и ровной дрожи, но даже не замечающий ее, как человек, который издавна страдает дрожательным параличом; казалось, голоса и впрямь были для него неотличимы от шлепанья карт или, скажем, от пролетающей мимо сухой листвы.

— Сволочи вы, — сказал второй. — Похабники и сволочи. Оставили бы лучше человека в покое. И всех бы их в покое оставили. Они делали то, что им довелось делать, используя то, чем располагали, как и мы все, только, может, чуточку получше, чем мы. По крайней мере, без визга и без нытья.

— Точно, — сказал первый. — Ты самую суть ухватил. Делали то, что могли, используя то, чем располагали; об этом-то мы и рассуждали, когда ты назвал нас похабниками и охальниками.

— Да, — сказал третий, — Грейди прав. Надо оставить его в покое; она, кажется, так и поступила. Но, если вдуматься, какого черта: пусть даже она добилась бы, чтобы его вытащили, отправлять-то его куда? Скорей всего, некуда. Так что оставаться ей еще или ехать сейчас — это было без разницы, только лишние траты. Кстати, куда, по-вашему, они подались?

— Ну, куда такие люди подаются? — сказал второй. — Куда подаются мулы и циркачи? Ты видишь в канаве сломанный фургон или в ломбарде одноколесный велосипед, у которого седло в четырнадцати футах от земли. Но разве ты задаешься вопросом, что сталось с теми существами, что приводили фургон и велосипед в движение?

— Ты думаешь, она потому смоталась, что не хотела платить за похороны, если бы его подняли? — спросил четвертый.

— А что, почему нет? — сказал второй. — У людей такого сорта обычно нет денег на покойников, а нет их потому, что они не пользуются деньгами вовсе. Ведь чтобы жить, денег много не надо; когда умираешь — дело другое, на тот случай у тебя или у кого-нибудь еще должно быть что-то припасено в кубышке. Человек может полгода питаться, спать и не давать официальным блюстителям чистоты повода на себя коситься на ту же сумму, какую тебе назовут в похоронном бюро и убедят тебя при этом, что сыграть в ящик и хотя бы цент против этой суммы сэкономить — значит полностью потерять уважение к себе. Так что, пусть бы даже им было что хоронить, — на какие шиши это делать?

— Ты говоришь так, будто он не за двумя тысячами долларов гнался, когда убился, — сказал третий.

— Верно. Деньги, кстати, были бы его, точно вам говорю. Но не из-за них он сел в эту машину. Он бы участвовал хоть на велосипеде, лишь бы только этот велосипед мог оторваться от земли. Но не из-за денег. Они ведь не могут иначе, не могут не летать, как иные бабы не могут не шлюховать. Они не имеют над собой власти. Орд знал, что машина опасная, и Шуман наверняка знал про это не хуже — помните, как далеко он держался на первом витке? Можно было подумать, что он вообще не в той гонке летит, ну, а потом он забылся, приблизился и попытался обойти Орда. Если бы это просто были деньги, получается, что сперва он так на них позарился, что решил рискнуть жизнью и сесть в заведомо неисправную машину, а потом, выходит, запамятовал про них на целый виток гонки, когда летел себе не спеша, так что до пилонов ему было вдвое дальше, чем судьям. Ты думай головой.

— Сам думай головой, — сказал первый. — Деньги, деньги это были. Они любят их не меньше, чем мы с тобой. Ты спросишь, что бы они стали делать с двумя тысячами? Господи, да то же самое, что любые другие три человека. Она накупила бы себе всяких тряпок, они переехали бы оттуда, где обретались, в отель, погуляли бы пару деньков и просадили бы из них немалую часть. Вот как бы они распорядились деньгами. Но они их не получили, и, видит Бог, ты прав: она поступила очень даже умно. Если твоя затея лопнула, ты, чем сидеть дальше на кошельке, который сделал кукиш у тебя под задницей, и лить слезы, наверно, встанешь на ноги, постараешься где-нибудь что-нибудь опять наскрести и затеешь новую комбинацию — авось на этот раз выгорит. Да. Денег им хочется, и еще как, причем не для того, чтобы отложить на черный день, и не для того, чтобы в могилу с собой унести. Так что я, конечно, знаю не больше вашего, но, если бы кто-нибудь мне сказал, что у Шумана есть родня, а потом назвал город, до которого она себе и ребенку купила билеты, я бы сообщил вам, где Шуман жил. А потом я поспорил бы на двадцать пять центов, что, когда вы в следующий раз их увидите, мальца с ними не будет. Почему? Да потому, что так я сам поступил бы на ее месте. И любой бы из вас тоже.

— Нет, — сказал второй.

— Что — нет? Ты не стал бы или она не станет так поступать? — спросил первый. Репортер сидел неподвижно, безветренный сигаретный дым, струясь, раздваивался вокруг его подбородка.

— Да, — сказал первый. — Очень может быть, они и правда не знают, чей ребенок, но раньше, на фоне всей этой каши, в которой они жили, не так уж и важно было, кто его настоящий отец, нарекли его Шуманом — и дело с концом. Но теперь-то Шумана нет; тут кто-то из вас спросил, о чем она думала, пока он сидел в кабине и дожидался плюха в озеро. Я вам скажу, о чем и она, и тот, второй, думали вместе: что теперь, когда Шумана не будет, им уже никогда от него не избавиться. Может, они спали с ней через раз — не знаю. Но теперь его из комнаты на минуту даже попробуй вытури; туши свет сколько хочешь — без толку, и все время, пока они бодрствуют, он будет туточки, будет пялиться на них из-под смешанного имени — Джек Шуман, и нашим и вашим. Раньше у молодца был один соперник, а теперь ему соперничать с каждым вдохом и выдохом пацана, и рога ему будет наставлять каждый призрак, который ходит и отказывается себя назвать. Так что если вы мне скажете, что у Шумана в таком-то городе есть родня, то я вам скажу, куда она с мальцом…

Репортер не шевелился. Голос говорившего пресекся на резко сдвинутой, переходной ноте, а репортер сидел неподвижно, слушая возникшие из альтерированной тишины голоса, обращенные к нему, и глаза, обращенные к нему, — сидел, сохраняя прежнее положение застывшего тела и глядя, как рука рассчитанным движением аккуратно стряхивает с сигареты пепел.

— Ты все время возле них крутился, — сказал первый. — Хоть раз кто-нибудь из них помянул ее или Шумана родственников?

Репортер не двигался; он дал голосу возможность повторить вопрос; даже поднял опять сигарету и опять стряхнул пепел, воображаемый теперь, потому что настоящий он стряхнул несколько секунд назад. Затем он шевельнулся; сел прямо, глядя на них со встревоженно-вопросительным видом.

— Что? — спросил он. — Что ты сказал? Я прослушал.

— Родичей Шумана упоминал кто-нибудь из них? — спросил первый. — Мать там, отца и так далее.

Лицо репортера не изменилось.

— Нет, — сказал он. — Я не слышал. Кажется, механик его говорил, что он сирота.


Тогда было два часа ночи, но такси ехало быстро и до отеля «Тербон» репортер добрался в полтретьего с небольшим; в вестибюле он обратился к дежурному администратору, наклонив к его окошку исхудалое свое, отчаянное лицо.

— Вы ведь, кажется, называете себя штабквартирой Американской воздухоплавательной ассоциации, — сказал он. — Вы что, никак не регистрируете участников? Что, комитет просто позволяет им разбежаться к чертям собачьим по всему Нью-Валуа?

— Кого вы ищете? — спросил администратор.

— Арта Джексона. Он летчик-трюкач.

— Сейчас посмотрю, есть ли на него что-нибудь. Воздушный праздник вчера окончился.

Администратор отошел. Репортер наклонился к самому окошку, чуть не вдвинул в него голову, но дышал ровно, просто стоял до возвращения администратора совершенно неподвижно.

— Тут значится некий Артур Джексон, на вчерашний день проживал в отеле «Бьенвиль». Но где он сейчас…

Репортер, однако, уже удалялся, двигался к выходу не бегом, но быстрыми шагами; уборщик, подметавший пол щеткой с длинной рукояткой, едва успел отдернуть свое орудие перед репортером, который, казалось, готов был идти сквозь рукоятку, порвать ее, как рвут паутину. Таксист не знал точно, где находится отель «Бьенвиль», но в конце концов они его отыскали — боковая улочка, вывеска, где львиную долю места занимали слова «Турецкая баня», узкая входная дверь, тускло освещенный вестибюль с несколькими стульями, несколькими пальмами, плевательницами в большем, чем то и другое, количестве и столом, за которым сидел спящий негр без униформы, — заведение сомнительное, сильно отдающее горячими субботними ночками, редко принимающее постояльцев с багажом, прорезанное полутемными истоптанными коридорами, за поворотами которых чудится мельтешенье кимоно, кричаще-ярких и вечных, чудится оптимистически-ностальгический сбор всей продажной женской плоти, что когда-либо цвела и увядала. Негр проснулся; лифта не было; репортеру, описавшему внешность Джиггса, было сказано, куда идти, и он постучался пониже двух цифровых призраков, прибитых к двери четырьмя призраками гвоздей; наконец дверь открылась, и Джиггс, на котором была теперь только рубашка, замигал на него и здоровым своим, и подбитым глазом. Репортер держал в руке клочок бумаги, который получил от парашютиста вместе с деньгами. Сам-то он как раз не мигал — просто таращился на Джиггса с отчаянной настоятельностью.

— Билеты, — сказал он. — Куда…

— А, — сказал Джиггс. — Майрон, Огайо. Да, то самое, что здесь написано. К Роджерову папаше. Хотят оставить у него пацана. Я думал, ты знаешь. Ты же сказал, что виделся с Джеком на… Эй, друг, ты что! — Он открыл дверь шире и протянул руку, но репортер уже ухватился за дверную стойку. — Слушай, зайди, присядь…

— Майрон, Огайо, — повторил репортер. На лице его появилась прежняя слабая искривленная тихая гримаса, а свободной рукой он все еще отводил руку Джиггса, хотя тот уже не пытался его поддержать. Он начал извиняться перед Джиггсом за причиненное ему беспокойство, говоря сквозь тот тонкий налет на изможденном исхудалом лице, что за неимением лучшего слова можно было бы назвать улыбкой.

— Все в порядке, друг, — сказал Джиггс, все еще мигая, глядя на него грубо-пиратски-заботливо. — Мать честная, ты что, еще не ложился? Слушай, иди, брат, сюда, мы с Артом как-нибудь потеснимся…

— Нет, я пойду. — Чувствуя на себе взгляд Джиггса, он осторожно оттолкнулся от двери, как будто, прежде чем ее отпустить, ему нужно было восстановить равновесие. — Я просто завернул попрощаться.

Он смотрел на мигающего Джиггса из-под все той же слабенькой неподвижной гримасы.

— Пока, друг. Только лучше бы ты…

— Удачи тебе. Или… Можно пожелать парашютисту счастливых приземлений?

— Ну ты спросишь, — сказал Джиггс. — Можно, наверно.

— Тогда счастливых приземлений.

— Ага. Спасибо. И тебе, друг, того же.

Репортер повернулся. Джиггс смотрел, как он шел по коридору, двигаясь все с той же странноватой малозаметной негнущейся опаской, и, завернув за угол, исчез. Лестница была освещена еще тусклее, чем коридор, однако латунные полоски, прижимавшие к ступеням резиновое покрытие, ярко и тихо блестели посередине, где их день за днем полировали подошвы. Негр уже опять спал на своем стуле и не шевельнулся, когда репортер прошел мимо; выйдя на улицу чуть спотыкающимся шагом, репортер сел в такси.

— Обратно в аэропорт, — сказал он. — Можно не торопиться, рассвет не скоро еще.

На берегу озера он появился до рассвета, хотя, когда его увидели остальные четверо, выйдя из темной закусочной и спустившись сквозь выстроившуюся вновь баррикаду машин (хотя теперь их было поменьше по случаю понедельника) к воде, уже рассвело. Тогда-то они и увидели его. Гладкая вода бледно розовела в ответ разгорающемуся востоку, и фигура репортера напоминала на ее фоне собственноручно сплетенный маленькой девочкой рождественский подарок — кружевную аппликацию, долженствующую изображать журавля, который спит стоя.

— Боже, — сказал третий, — неужто он тут торчал все время один?

Но долго рассуждать на эту тему им было некогда, потому что они едва не опоздали; еще не добравшись до берега, они услышали шум взлетающего самолета, а затем увидели, как он делает круг; достигнув, как они подумали, расчетной точки, он некоторое время двигался в тишине, с выключенным мотором, а потом звук возобновился и самолет полетел дальше — вот и все. Чтобы из него что-то выпало, никто из них не увидел, хотя вдруг неизвестно откуда появились три чайки и начали носиться, кренясь, качая крыльями и громко крича, над неким местом на воде поодаль от берега — их голоса напоминали скрип ржавых ставень на ветру.

— Ну и ладно, — сказал третий. — Поехали в город.

Четвертый вновь произнес фамилию репортера.

— Ждать его будем, нет? — спросил он. Они оглянулись, но репортера уже не было видно.

— Напросился, наверно, в чью-нибудь машину, — сказал третий. — Ладно, все, пошли.

Когда репортер вышел из машины на углу Сен-Жюль-авеню, часы в окне ресторана показывали восемь. Но он не посмотрел на часы; медленно и ровно дрожа, он не смотрел ни на что вообще. Предстоял еще один яркий, ясный, оживленный день; сам солнечный свет, сами улицы и стены были бодро-деловито-трезвыми под стать утру понедельника. Но репортер и этого не заметил, потому что вообще никуда не глядел. Когда к нему вернулся дар зрения, он увидел буквы, начавшие появляться словно бы из затылочной части его черепа, — широкий газетный лист, прижатый ржавой подковой, свойственная понедельничным заголовкам способность рождать благодарное изумление, как если бы ты узнал, что твой дядя, который, как ты думал, сгорел два года назад в уничтоженной пожаром богадельне, умер вчера в Тусоне, Аризона и оставил тебе пятьсот долларов:

МОГИЛОЙ ЛЕТЧИКУ СТАЛИ ВОДЫ ОЗЕРА

Потом, без малейшего своего движения, он перестал это видеть. Его зрачки сумели бы восстановить страницу в зеркально перевернутой миниатюре, но сейчас он не видел ее вовсе, тихо и ровно дрожа под ярким теплым солнцем, пока наконец не повернулся и не посмотрел на витрину в тихом и задумчивом отчаянии — не-мухи или бывшие мухи, две половинки грейпфрута, названия съестного на выдвижных полосках, расположенных одна над другой, как станции в железнодорожном расписании, и вместе образующих некое стоячее подобие семейного портрета, — ощущая не просто глубокое и непоколебимое нежелание, но явственный и абсолютный отказ всего организма.

— Ну ладно, — сказал он, — если не поем, то хоть выпью. Если не сюда, тогда к Джо.

Идти было недалеко — переулок, дверь с решеткой, одно из тех мест, где федеральные власти пятнадцать лет пытались воспрепятствовать торговле спиртным, а теперь год пытаются восстановить эту торговлю. Уборщик, впустив его, налил ему в безлюдном баре и откупорил новую бутылку.

— Дела, — сказал репортер. — Я целые сутки был трезвенником. Веришь, нет?

— Про вас — не верю, — сказал уборщик.

— И я про себя тоже. Я сам себе удивился. Удивился черт знает как, а потом понял, что это был не я, а другие двое. Смекаешь?

Он и сам засмеялся — негромко; громким его смех не был и позже, когда уборщик держал его, не давая повалиться, называл по фамилии и с «мистером», как Леонора, и говорил:

— Ну-ну-ну, перестаньте, возьмите себя в руки.

— Хорошо, — сказал репортер. — Взял, взял уже. Если ты видел хоть одного еще такого взятого человека, я куплю тебе самолет.

— Я не против, — сказал уборщик. — Но пусть лучше это будет такси, и езжайте на нем домой.

— Домой? Да я же едва-едва из дому. На работу теперь. Со мной все обстоит лучшим образом. Дай мне только еще глотнуть и покажи, где дверь, — вот и порядочек. Порядочек, понимаешь? А потом я совершенно случайно узнал, что это не я, а другие двое…

Но на этот раз он сам себя остановил; он молодцом держался, пока уборщик наливал и подавал ему вторую. Он держался просто отлично; ничего не чувствовал вообще, кроме медленно вступающего в нутро спиртного — огненного, мертвого и холодного. Вскоре он даже перестанет дрожать, вскоре он действительно перестал; идущему теперь в потоке яркой утренней неоскверненности, ему нечем было дрожать.

— Ну что, мне лучше теперь, — сказал он. Потом начал быстро повторять: — О Боже, мне лучше! Мне лучше! Лучше! Лучше! — пока не прекратилось и это, и он тихо, с трагически-пассивным провидением произнес, глядя на знакомую стену, на знакомую двойную дверь, в которую он собирался войти: — Что-то должно со мной произойти. Я слишком вытянулся и слишком истончился, что-то наверняка порвется.

Он поднялся по тихой лестнице; в безлюдном коридоре отпил из бутылки, но теперь жидкость была холодной, и только, и пилась как вода. Войдя в пустое помещение отдела городских новостей, он подумал, что мог бы хлебнуть и здесь, и сделал это. «Я так редко сюда наведываюсь, — сказал он. — Я не знаю, что принято в здешних кругах, а что нет». Но комната была пуста или сравнительно пуста, потому что он продолжал совершать этот поворот на сто восемьдесят градусов с отвесным креном без руля направления и руля высоты, глядя вниз на людную сушу и пустое озеро и решая — землечерпалка над ним двадцать часов, а потом лежать и смотреть вверх на расплывающийся венок, на слабое его качание под взорами изумленных чаек, и прочь, и пытаться объяснить, что не знал он.

— Не думал я этого! — воскликнул он. — Думал, просто они все уезжают. Не знал куда, но думал, что все трое вместе, что, может быть, ста семидесяти пяти им хватит перебиться, пока Холмс… и что потом он вырастет большой, и я тоже там окажусь; может, ее увижу первую, и она будет выглядеть как сейчас, хоть он и там, за пилоном, и я тоже не изменюсь, пусть даже мне будет сорок два, а не двадцать восемь, и он вернется после пилонов, и мы подойдем, может, с ней под руку, и он увидит нас из кабины, и она скажет: «Вот, помнишь, в Нью-Валуа он все кормил тебя мороженым?»

Потом ему пришлось торопиться, говоря себе: «Постой. Хватит. Прекрати», пока он действительно не прекратил, высокий, немного сгорбленный, со слегка шевелящимися, словно что-то пробующими губами, с глазами то быстро моргающими, то открывающимися на всю ширину век, как у человека, который борется со сном, сидя за рулем машины; и опять вкус, ощущение были всего-навсего как от мертвой ледяной воды, давившей на желудок холодным, тяжелым, безжизненным грузом; двигаясь — снимая пиджак, вешая его на спинку стула, садясь и вставляя в машинку чистый лист желтоватой бумаги, — он мог и слышать ушами, и чувствовать телом эту ленивую мертвенность внутри себя. Пальцев своих на клавишах он тоже не ощущал — только видел, как буквы материализуются из воздуха, черные, четкие и быстрые на ползущей желтизне.


Мальчик проспал прошедшую ночь на сиденье напротив женщины и парашютиста, прижимая к груди игрушечный самолетик; когда рассвело, поезд шел по заснеженной равнине. Когда они пересаживались на другой поезд, под ногами тоже был снег, а когда во второй половине дня проводник объявил город и, посмотрев в окно, женщина прочла название маленькой станции, снежило вовсю. Выйдя, они пересекли платформу среди молочных бидонов и клеток с птицей и вошли в зал ожидания, где носильщик подкидывал в печку уголь.

— Можно здесь взять такси? — спросил его парашютист.

— Да, стоит там один у входа, — сказал носильщик. — Пойду, кликну его.

— Спасибо, — сказал парашютист. Он посмотрел на женщину; она запахивала тренчкот. — Я здесь побуду.

— Да, — сказала она. — Хорошо. Но я не знаю, как долго…

— Чем торчать где-то еще, тут и подожду.

— Он не с нами разве? — спросил мальчик. Держа теперь самолетик под мышкой, он смотрел на парашютиста, хотя обращался по-прежнему к женщине. — Он что, не хочет видеть папу Роджера?

— Он не поедет, — сказала женщина. — Ты попрощайся с ним сейчас.

— Попрощайся? — переспросил мальчик. — Он перевел взгляд на нее. — Мы что, не вернемся разве? — Он перевел взгляд обратно. — Лучше ты съезди, а я с ним тут побуду. А папу Роджера как-нибудь в другой раз.

— Нет, — сказала женщина. — Сейчас.

Мальчик смотрел то на него, то на нее. Вдруг парашютист сказал:

— Пока, малыш. Увидимся.

— Ты точно будешь ждать? Ты не уедешь?

— Нет. Буду ждать. А ты поезжай с Лаверной.

Носильщик вернулся.

— Ждет вас, — сказал он.

— Машина ждет, — сказала женщина. — Скажи Джеку: «До свидания».

— Ладно, — сказал мальчик. — Ты подожди нас здесь. Вернемся — перекусим чего-нибудь.

— Да, конечно, — сказал парашютист. Вдруг он поставил чемодан на пол, наклонился и взял мальчика на руки.

— Не надо, — сказала женщина. — Ты здесь подожди, там метет…

Но парашютист пошел с мальчиком к выходу, волоча негнущуюся ногу, женщина за ним — снова под снегопад. Такси оказалось маленьким туристским автомобилем с буквенным знаком на ветровом стекле и попоной на капоте, таксист — немолодым человеком с седоватыми усами. Он открыл перед ними дверцу; парашютист посадил в машину мальчика, отступил, помог сесть женщине и опять наклонился к окошку; если бы кто-нибудь пристально понаблюдал в последние дни за репортером, он сразу узнал бы теперешнее выражение лица парашютиста — слабенькую гримаску (в его случае еще и свирепую), которую лишь за неимением лучшего слова можно назвать улыбкой.

— Ну, счастливо, старина, — сказал он, — будь умницей.

— Ладно, — сказал мальчик. — А ты пока поищи, где тут можно перекусить.

— Хорошо, — сказал парашютист.

— Ну всё, мистер, — сказала женщина. — Поехали. — Машина тронулась и стала, разворачиваясь, отъезжать от вокзала; женщина по-прежнему сидела, наклонившись вперед. — Вы знаете, где тут живет доктор Карл Шуман?

Какое-то мгновение водитель был неподвижен. Машина все еще разворачивалась, набирая скорость, и запас движений, допустимых в этот момент для водителя, так и так был невелик; однако он, казалось, испытал то кратковременное оцепенение, каким поражает человека или зверя, пребывающего во тьме, внезапная вспышка света. Потом это прошло.

— Доктор Шуман? Конечно. Вам к нему?

— Да, — сказала женщина.

Городок был невелик, и ехать было близко; женщине показалось, что машина остановилась почти тотчас же, и, глядя в окно сквозь падающий снег, она увидела некий кенотаф, убогий и лишенный всякого величия, всякого достоинства монумент в честь бесприютно-победоносного запустения — одноэтажный дом, компактное хлипкое месиво крылечек, верандочек, тупоугольных фронтончиков и оконных выступов, которому не было и пяти лет от роду, строение, возведенное в том раскрашенно-грязно-проволочно-сетчатом стиле, какой сработанные в Калифорниии фильмы распространили по всей Северной Америке, точно болезнь, чьи возбудители живут на целлулоидной пленке. Дому не было и пяти лет от роду, однако на нем уже стояла печать ветхости и гниения, развившихся так яростно и так быстро, словно немедленный распад был включен в архитектурные кальки и неотъемлемой составной частью присутствовал в древесине, штукатурке и песке его грибного роста. Тут она почувствовала, что водитель на нее смотрит.

— Вот, приехали, — сказал он. — Вы, может, его старый дом думали увидеть? Или вы не так хорошо с ним знакомы?

— Все в порядке, — сказала женщина. — Нам сюда.

Он не протянул руки, чтобы открыть дверь; просто сидел, полуобернувшись, и смотрел, как она борется с защелкой.

— У него был большой старый дом за городом, но несколько лет назад он его потерял. Сын его подался в авиацию, и он заложил дом, чтобы купить сыну аэроплан, а сын потом этот аэроплан разбил, и, чтобы его починить, доктору пришлось занять еще денег под залог все того же дома. Я думаю, парень хотел вернуть ему долг, но, видно, не получилось. Так что доктор тот дом потерял и взамен построил этот. Хотя, может, здесь ему и не хуже; женщинам-то обычно сподручнее жить поближе к городу…

Она наконец справилась с дверью, и они с мальчиком вышли.

— Можете подождать? — спросила она. — Только вот я не знаю, сколько пробуду. Я оплачу вам время.

— Подожду, конечно, — сказал он. — Это же работа моя. Наняли машину — значит, сами решаете что и когда.

Он смотрел, как они входят в ворота и идут по узкой бетонной дорожке, окруженной снегом.

«Значит, вот она она, — думал он. — Посмотришь, однако, не скажешь, что вдова. Хотя и женой-то, говорили, она была ему хорошо если наполовину». Рядом с ним, на другом переднем сиденье, лежала еще одна попона, служившая ему покрывалом. Он закутался в нее, и не зря, потому что уже стемнело и в расширяющемся книзу конусе света от уличного фонаря падающий снег несло и кружило ветром; потом дверь в доме открылась, и в светлом прямоугольнике он увидел силуэты сперва женщины в тренчкоте, а следом доктора Шумана — они вышли, и дверь за ними захлопнулась. Водитель скинул покрывало и завел мотор, но некоторое время спустя опять его заглушил и опять завернулся в попону, хотя два человека, стоящие на крыльце перед дверью, не были ему видны из-за темноты и густо, быстро падающего снега.

— Вы, значит, прямо так вот хотите его оставить, — сказал доктор Шуман. — Оставить спящим и уехать.

— Вы знаете способ, как это лучше сделать? — спросила она.

— Нет. Вы правы. — Он говорил громко, слишком громко. — Давайте поймем друг друга до конца. Вы оставляете его здесь по доброй воле; мы обеспечиваем ему кров и стол, пока мы живы; это между нами решено.

— Да. Мы еще в доме об этом сговорились, — сказала она терпеливо.

— Да, но давайте поймем до конца. Я… — Он говорил с некой странной, громкой, дикой, рвущейся торопливостью, как будто она все еще удалялась и уже отошла на изрядное расстояние. — Мы старики; вам этого не понять, вам не понять, что когда-нибудь и вы, возможно, достигнете возраста, в котором способны будете нести только такой-то груз и не больше; и никакой добавочный груз уже не стоит того, чтобы его нести; и вы мало того, что не можете, вы не хотите; и ничто уже ничего не стоит, кроме покоя, покоя, покоя, пусть даже с утратой, с горем, — ничто! Ничто! Но мы на этот рубеж вышли. Когда вы приехали сюда с Роджером перед рождением мальчика, мы с вами говорили, и я говорил иначе. Я тогда был другой; я искренне вам ответил, когда вы сказали, что не знаете, кто отец вашего будущего ребенка, Роджер или нет, и никогда не будете знать, а я вам ответил помните как? Я сказал: «Сделайте тогда Роджера его отцом с этого дня». И вы не стали лукавить, сказали мне правду, что не можете ничего обещать, что вы плохая от рождения и не в состоянии этого исправить и не намерены даже пытаться; а я вам сказал, что от рождения никто никаким не бывает, ни плохим, ни хорошим, помоги нам Господи, и что никто ничего не в состоянии сделать помимо того, что он должен, — помните? Я искренен был тогда. Но я был моложе. А теперь я старик. И я не могу теперь… не могу… я…

— Я понимаю. Если я оставлю его у вас, я не должна пытаться его увидеть, пока вы оба не умрете.

— Да. Так надо; я не могу иначе. Мне нужен покой, ничего больше теперь. Мы не так уж долго еще проживем, и тогда…

Она усмехнулась — коротко, безрадостно, неподвижно.

— И тогда он уже помнить меня не будет.

— Это ваш риск. Потому что не забывайте, — воскликнул он, — не забывайте! Я не прошу вас об этом. Я не просил вас его здесь оставлять, не просил привозить его к нам. Вы можете сейчас войти, разбудить его и забрать с собой. Но если вы этого не сделаете, если оставите его у нас, повернетесь спиной и уедете… Думайте, думайте. Заберите, если хотите, его на эту ночь в гостиницу или куда угодно и подумайте, соберитесь с мыслями и привезите его завтра сюда или придите сами и скажите, что вы решили.

— Я уже все решила, — сказала она.

— Что вы оставляете его здесь по доброй воле. Что он получает от нас кров, заботу и любовь, на которые он имеет право как малый ребенок и как наш вн… и что взамен вы обязуетесь не пытаться увидеть его и общаться с ним, пока мы живы. Готовы ли вы на это пойти? Подумайте хорошенько.

— Да, — сказала она. — Мне приходится так поступить.

— Вовсе нет. Вы можете сейчас забрать его с собой; мы можем считать, что вы сегодня не приезжали. Вы его мать; я по-прежнему думаю, что мать, какая бы она ни была, лучше, чем… чем… Почему вам приходится?

— Потому что я не знаю, хватит ли у меня денег, чтобы он не голодал, не мерз и лечился, если захворает, — сказала она. — Понимаете?

— Я понимаю, что этот… ваш… другой мужчина зарабатывает еще меньше, чем Роджер. Но вы говорили мне, что заработков Роджера тоже не всегда хватало для четверых; тем не менее, пока Роджер был жив, у вас не возникало желания подкинуть нам мальчика. И вот теперь, когда у вас одним ртом меньше, вы уверяете меня, что…

— Я вам объясню, дайте мне слово сказать, — перебила его она. — У меня будет еще один ребенок.

Теперь он молчал; его неоконченная фраза, казалось, повисла между ними. Они стояли лицом к лицу, но не видели друг друга — каждый имел перед глазами только смутную фигуру, размываемую падающим между ними и на них снегом, хотя она, стоя спиной к уличному фонарю, видела его все же лучше, чем он ее. Через некоторое время он тихо сказал:

— Понимаю. Да. И на этот раз вы знаете, что будущий ребенок не… не от…

— Не от Роджера. Да. Мы с Роджером… Ладно, не важно. Про этого ребенка я знаю. И Роджер знал. Так что нам нужны будут деньги, и Роджер пытался выжать из этого воздушного праздника все, что можно. Машина, на которой он в первый раз выиграл приз, была медленная, устаревшая. Но другой у нас не было, и он их переиграл, обошел их за счет пилонов, делал такие близкие виражи, каких другие не рисковали делать ради этих маленьких денег. Потом в субботу он получил возможность полететь на опасной машине, которая давала шанс выиграть две тысячи долларов. Это бы нас обеспечило. Но машина развалилась в воздухе. Может, я и сумела бы его остановить. Не знаю. Может, и сумела бы. Но не остановила. И не пыталась даже. Так что денег этих мы не получили, а из того, что он в первый день выиграл, мы большую часть оставили, чтобы его тело переправили сюда, когда поднимут из озера.

— А, — сказал доктор Шуман. — Понимаю. Да. Итак, вы даете нам шанс… возможность… — Вдруг он закричал: — Если бы я только был уверен, что это сын Роджера! Если бы я только был уверен. Ну скажите же мне что-нибудь! Знак подайте какой-нибудь, маленький знак. Любой, крошечный хотя бы…

Она не шевелилась. Фонарь светил сквозь снегопад поверх ее плеча, и она хоть и смутно, но видела его — малорослого худого мужчину со встрепанными жидкими серо-стальными волосами, на которые, шелестя, падали снежинки, отвернувшего от нее лицо и державшего ладонь поднятой руки не прямо перед собой, а между ее лицом и своим. Помолчав, она сказала:

— Может быть, вам какое-то время понадобится, чтобы подумать. Чтобы решить.

Теперь она не видела его лица — только поднятую ладонь; казалось, она обращается к этой ладони:

— Давайте я подожду до завтра в гостинице, а вы…

Ладонь шевельнулась, слабо дернулась в ее сторону выше неподвижного запястья, словно пытаясь отогнать ее голос. Но она повторила, как будто для протокола:

— Значит, вы не хотите, чтобы я подождала?

Ответила ей только ладонь, дернувшаяся еще раз; женщина тихо повернулась и спустилась с крыльца, ища ногой под снегом каждую ступень, затем пошла по дорожке, не быстро, истаивая в дремотной пантомиме снегопада. Она не оглядывалась. Доктор Шуман не смотрел на нее. Он услышал, как заводится мотор такси, но сам тем временем уже поворачивался и входил в дом, чуть замешкавшись перед закрытой дверью прежде, чем отыскал ручку, — пожилой мужчина в одной рубашке с усыпанными снегом волосами и плечами. Он двинулся по коридору; его жена, сидевшая в темной комнате у кровати, где спал мальчик, услышала, как он наткнулся на что-то в коридоре, а потом увидела его в освещенном из коридора прямоугольнике двери, держащегося за косяк, с блестками тающего снега в растрепанных волосах.

— Хоть маленький знак бы иметь, — сказал он. Входя, он опять споткнулся. Она встала и двинулась к нему, но он отстранил ее. — Оставь меня с ним, — сказал он.

— Тсс, — сказала она. — Не буди его. Иди, поужинай.

— Оставь меня, сказал, — повторил он, отстраняя рукой теперь уже пустой воздух, потому что она стояла поодаль, глядя, как он подходит к кровати, неловко нащупывает изножье. Но голос его был вполне спокойным.

— Выйди, — сказал он. — Оставь меня с ним. Выйди и оставь меня с ним.

— Тебе поужинать надо и лечь.

— Уйди, тебе говорят. Я хорошо себя чувствую.

Она повиновалась; он стоял, держась за изножье кровати и слушая, как ее шаги медленно шелестят по коридору и затихают. Потом он зашевелился, с трудом нащупал электрический шнур, лампу, зажег свет. Мальчик ворохнулся, отворачивая от света лицо. Ночной рубашкой ему служила старомодная мужская сорочка с некогда сатинированной грудью, мягкой теперь от множества стирок, заколотая у горла золотой брошью, с недавно обрезанными на уровне запястий рукавами. На другой подушке рядом с головой мальчика лежал игрушечный самолетик. Внезапно доктор Шуман наклонился и стал трясти мальчика за плечо. Самолетик съехал с подушки; не переставая трясти мальчика, доктор другой рукой смахнул игрушку на пол.

— Роджер, — сказал он, — проснись. Проснись, Роджер.

Мальчик проснулся; моргая, не шевелясь, он смотрел на склонившееся над ним мужское лицо.

— Лаверна, — позвал он. — Джек. Где Лаверна? Где это я?

— Лаверна ушла, — сказал доктор Шуман, все еще тряся мальчика, как будто он забыл приказать мышцам остановиться. — Ты дома, но Лаверна ушла. Ты понял меня? Ушла. Что, будешь плакать? А?

Мальчик смотрел на него, моргая, потом повернулся и провел рукой по другой подушке.

— Где мой новый? — спросил он. — Где мой самолет?

— Твой самолет, говоришь? — сказал доктор Шуман. — Твой самолет?

Он нагнулся, подобрал игрушку, подержал ее на уровне глаз, лицо его искривилось в гримасе карличьей ярости, и он на глазах у мальчика с размаху швырнул самолетик о стену, а затем, подбежав к нему, принялся топтать его в припадке слепой маниакальной злобы. Мальчик издал лишь один отрывистый звук; затем, приподнявшись на локте, молча, с глазами чуть расширенными словно бы от любопытства, и только, он смотрел, как всклокоченный старик в потрепанной одежде маниакально и смехотворно скачет над бесформенной и бесполезной массой желто-голубой жести. Потом мальчик увидел, как он остановился, наклонился, взял загубленную игрушку и, можно было подумать, попытался разорвать ее руками на части. Его жена, сидевшая в гостиной у печи, тоже слышала сквозь хлипкие стены его топот, тоже чувствовала, как трясется пол; потом услышала, как он идет по коридору — теперь быстрыми шагами. Маленькая увядшая женщина с увядшими глазами и тихим увядшим лицом, она сидела в душной комнате, где стояли полысевший диван, стулья из мореного дуба, вращающийся книжный шкаф из того же мореного дуба с аккуратными рядами потрепанных медицинских книг, с чьих переплетов давно уже сошла золотая краска тисненых названий, и стол, заваленный медицинскими журналами, поверх которых на нем лежали сейчас теплая кепка с наушниками, пара рукавиц и маленькая потертая черная сумка. Она не двигалась — просто сидела и смотрела на дверь, на входящего доктора Шумана, который протянул вперед одну руку; даже теперь она не шевельнулась, только молча смотрела на пачку денег.

— Они лежали в самолетике! — сказал он. — Ему даже пришлось спрятать от нее деньги!

— Нет, — сказала его жена. — Это она их от него спрятала.

— Нет! — завопил он. — Он от нее. Для мальчика. Разве женщина способна спрятать деньги или что-либо еще и потом по забывчивости оставить? И где, спрашивается, она могла раздобыть сто семьдесят пять долларов?

— Да, — сказала его жена, чьи увядшие глаза наполнились неизмеримым и неумолимым непрощением, — где она могла раздобыть сто семьдесят пять долларов, которые надо было прятать от них обоих в детской игрушке?

Он довольно долго на нее смотрел.

— А, — сказал он. Он тихо это сказал: — Да. Понимаю. — Потом закричал: — Но какая разница! Какая сейчас разница!

Он нагнулся, рывком распахнул дверцу печки и затем вновь ее захлопнул; сидевшая неподвижно, его жена не шевельнулась, даже когда поверх его склоненной фигуры увидела в дверном проеме глядящего на них мальчика в мужской рубашке, одной рукой прижимающего к груди раздавленное месиво игрушки, другой — ком своей одежды. Кепка уже была на нем. Доктор Шуман его не видел; он выпрямился у печи; это был, конечно, сквозняк из-за открывшейся и закрывшейся двери, но на миг почудилось, будто сами деньги, взвиваясь в небытие по печной трубе в языках огня, глухо и негромко взревели, в то время как доктор Шуман, выпрямившись, смотрел на жену сверху вниз.

— Это наш мальчик, — сказал он; потом прокричал: — Говорю тебе, это наш мальчик!

Тут он обмяк и мгновенно, хотя и безболезненно из-за мелкости телосложения, рухнул на колени подле ее стула и, уткнувшись головой в подол ее платья, заплакал.


Когда вечером в отдел городских новостей начали приходить сотрудники, один юный рассыльный заметил около стола репортера опрокинутую корзину для бумаг и поразительное количество зверски исчерканной и порванной бумаги, раскиданной рядом по полу. Рассыльный учился в выпускном классе школы и был, что называется, светлая голова; он был не только честолюбив, но и мечтателен. Он собрал с пола все листы, как целые, так и разорванные, выгреб всё из мусорной корзины и, сев за стол репортера, начал сортировать фрагменты, отбрасывать, сопоставлять и напоследок прибег к помощи клея; затем расширенными от волнения, восторга и, наконец, подлинного триумфа глазами он прочел то, что спас, чему вернул порядок и связность, — фразы, абзацы, являвшие собой, по его убеждению, не только новости, но и начатки литературы:

В четверг Роджер Шуман соревновался с четырьмя соперниками и победил. В субботу у него был только один соперник. Но соперником этим была сама Смерть, и Роджер Шуман потерпел поражение. И вот сегодня на крыльях рассвета над озером пролетел одинокий самолет и, сделав круг над местом, где Роджер Шуман получил Последнюю Финишную Отмашку, растворился в утренней заре, из которой он явился.

Так попрощались с летчиком двое друзей. Двое друзей, они же двое соперников, с которыми он честно боролся и которых опередил в одиноком небе, откуда он упал, бросили в воду скромный венок, отмечая место, где ныне незримо высится его Последний Пилон.

Здесь текст обрывался, но рассыльный не успокоился.

«Боже мой! — прошептал он. — Может быть, Хагуд разрешит мне окончить!» — уже двигаясь к столу, где теперь сидел Хагуд, чьего появления рассыльный не заметил. Хагуд только-только уселся; рассыльный, уже открыв рот, чуть помедлил у него за спиной. И тут он стал еще большим рабом изумления, чем обычно, потому что на столе у Хагуда, аккуратно придавленная пустой бутылкой из-под виски, лежала еще одна страница желтоватой бумаги, которую Хагуд и рассыльный прочли вместе:

В минувшую полночь поискам тела Роджера Шумана, воздушного гонщика, упавшего в озеро в субботу во второй половине дня, был положен конец полетом трехместного, с мотором примерно в восемьдесят лошадиных сил, биплана, который ухитрился сделать над водой круг и вернуться, не развалившись на куски, и вдобавок кинуть в озеро венок из цветов, упавший в воду приблизительно в трех четвертях мили от предполагаемого местонахождения тела Шумана, — ведь самолет вели асы бомбометания, которые никак не могли промахнуться мимо озера. Миссис Шуман с мужем и детьми отбыла в Огайо, где, как предполагается, их шестилетний сын неопределенно долго пробудет у деда и бабки по одной из линий и куда мы покорнейше просим переслать останки Роджера Шумана любого, кому удастся их отыскать.

А ниже свирепым карандашом было приписано:

Полагаю ты этого хотел сука такая а теперь я отправляюсь на Амбуаз-стрит слегка надраться, а ежели ты не знаешь где Амбуаз-стрит спроси своего сынка и он тебе скажет а ежели тебе невдомек что такое надраться езжай и глянь на меня да деньжат не забудь прихватить потому что я гуляю в кредит.

Перевод Л. Мотылев

ДИКИЕ ПАЛЬМЫ

ДИКИЕ ПАЛЬМЫ

Стук в дверь, робкий и в то же время настойчивый, повторился, и, пока доктор спускался по лестнице, луч фонарика пронизывал перед ним погруженный в темноту колодец лестницы и уходил дальше — в погруженный в темноту короб гостиной, куда вела лестница. Дом, хотя и двухэтажный, был прибрежным коттеджем и освещался керосиновыми лампами или одной лампой, которую его жена после ужина брала наверх. И доктор носил не пижаму, а ночную рубашку, что делал по той же причине, по которой курил трубку, к которой он так и не смог привыкнуть, и знал, что никогда не сможет привыкнуть, перемежая ее с редкими сигарами, которые его пациенты дарили ему между воскресеньями, по которым он выкуривал три сигары, которые, считал, может позволить себе, хотя при этом владел и этим, и соседним коттеджем, и еще одним — с электричеством и оштукатуренными стенами— в поселке в четырех милях отсюда. Потому что сейчас ему было сорок восемь, а когда его отец говорил ему (а он — верил этому), что сигареты и пижамы— для женщин и пижонов, ему было шестнадцать, и восемнадцать, и двадцать.

Время перевалило за полночь, хотя и не очень давно. Он чувствовал это не по ветру, не по вкусу, запаху и осязанию ветра даже здесь за закрытыми и замкнутыми дверями и ставнями. Потому что он родился на этом побережье, хотя и не в этом, а в другом доме, расположенном в городе, и прожил тут всю жизнь, включая четыре года в медицинском колледже университета штата и два года, которые он проработал врачом-практикантом в Новом Орлеане, где отчаянно тосковал по дому (он и в молодости был толст, и руки у него были толстые, мягкие, женственные; ему вообще не следовало становиться врачом, даже после шести лет более или менее столичной жизни он с провинциальным и замкнутым изумлением поглядывал на своих сокурсников и товарищей: эти поджарые молодые люди щеголяли в своих университетских пиджаках, на которых с жестоким и самоуверенным — для него — бахвальством, словно украшение или цветочек в петлице, носили бесчисленные и безликие фотографии молоденьких сиделок). Он окончил университет с отметками ближе к последним выпускникам, чем к первым, хотя и не среди последних, и не среди первых, и вернулся домой, и не прошло и года, как он женился на девушке, которую выбрал для него отец, и не прошло и четырех лет, как стал владельцем дома, который построил его отец, и унаследовал врачебную практику, которую создал его отец, ничего не потеряв от нее и ничего к ней не прибавив, и не прошло и десяти лет, как он стал владельцем не только дома на берегу, где в бездетной тишине проводили они с женой летнее время, но еще и соседнего, который он сдавал на лето семьям или компаниям, приезжавшим на уик-энд, или рыболовам. В день свадьбы они с женой уехали в Новый Орлеан и провели два дня в номере отеля, но медового месяца у них так и не было. И хотя вот уже двадцать три года они спали в одной постели, детей у них так и не было.

Даже и без ветра он мог бы приблизительно определить время — по застоявшемуся запаху супа, давно уже остывшего в глиняном горшке на холодной плите за тонкой перегородкой кухни, — его жена сегодня утром наварила полный горшок супа, чтобы дать соседям и постояльцам в доме напротив: мужчине и женщине, которые четыре дня назад сняли коттедж и которые, вероятно, даже не знали, что угощавшие их супом были не только их соседями, но еще и домовладельцами; темноволосая женщина с необычными жесткими желтыми глазами на лице, кожа которого была туго натянута на выступающих скулах и тяжелой челюсти (сначала доктор назвал это лицо угрюмым, а потом — испуганным), молодая, она все дни просиживала в новом дешевом шезлонге лицом к воде, в поношенном свитере, выцветших джинсах и матерчатых туфлях, она не читала и вообще ничего не делала, просто сидела там, погруженная в полную неподвижность, но и без этой неподвижности доктор (или Доктор в докторе) по одной только натянутой коже и застывшему, пустому, направленному в себя взору явно ничего не видящих глаз мог поставить диагноз — полное оцепенение, нечувствительность даже к боли и страху, когда живое существо словно прислушивается к себе и даже наблюдает свои собственные пульсирующие органы, например, сердце, тайное неудержимое течение крови; мужчина тоже был молод, одет в видавшие виды брюки цвета хаки и вязаную нижнюю рубашку без рукавов, с непокрытой головой, — и это в краях, где даже молодые люди считали, что летнее солнце убийственно, — его обычно можно было увидеть на берегу бредущим босиком у самой кромки прилива с охапкой прибитых к берегу сучьев, обвязанных поясным ремнем, он проходил мимо неподвижно сидящей в шезлонге женщины, которая никак не реагировала на его приближение— ни кивком головы, ни движением глаз.

Но она наблюдала не за сердцем, сказал себе доктор. Он понял это в первый день, когда, совсем не собираясь подслушивать, смотрел на женщину, скрытый олеандровыми кустами, которые разделяли два участка. И само открытие того, что не является объектом ее наблюдений, казалось ему, содержит разгадку, ответ. Ему казалось, будто он уже увидел истину, неясные, неопределенные очертания истины, словно он был отделен от истины лишь полупрозрачным занавесом, точно так же, как он был отделен от живой женщины занавесом олеандровых листьев. Он не подслушивал, не следил, вероятно, он думал: у меня будет достаточно времени, чтобы узнать, к какому органу она прислушивается; они заплатили деньги за две недели (вероятно, в это же время Доктор в докторе знал, что на это потребуются не недели, а всего лишь дни), и еще он думал, если ей понадобится помощь, хорошо, что он, домовладелец, в то же время и доктор, но тут ему пришло в голову, что поскольку они не знают о том, что он домовладелец, то, вероятно, не знают и о том, что он доктор.

Агент по недвижимости сообщил ему по телефону, что нашел для него постояльцев.

— Она носит брюки, — сказал он. — То есть не обычные женские свободные брюки, а мужские. Они ей узковаты как раз в тех самых местах, в которых мужчины и любят, чтобы они были узковаты, но ни одной женщине это не нравится, если только эти брюки не на ней. Я думаю, миссис Марте это не очень понравится.

— Она не будет возражать, если они заплатят вовремя, — сказал доктор.

— Ну, с этим-то все в порядке, — сказал агент. — Об этом я уже позаботился. Не первый год замужем. Я ему говорю: «Только деньги вперед», — а он мне: «Хорошо. Хорошо. Сколько?» — так, словно он Вандербильт какой, а на самом грязные рыбацкие штаны, а под курткой — нижняя рубашка, вытащил он из кармана пачку денег, а там крупнее десятки и нет ничего, да и десяток-то всего— раз-два и обчелся, одна у него осталась, а с другой я ему сдачу дал, так что там всего две и было, и я ему говорю: «Конечно, если вас устроит дом, как он есть, только с той мебелью, что там есть, то это будет совсем недорого», — а он говорит: «Хорошо. Хорошо. Сколько?» Наверное, я мог бы получить с него и больше, потому как он сам сказал, никакой мебели ему не надо, четыре стены и дверь, чтобы закрыть за собой. А она так из такси и не вылезла. Сидела себе там, ждала в своих брючках, что ей узковаты как раз в тех самых местах. — Голос смолк; в ухо доктора понеслось теперь выжидательное жужжание на телефонной линии — сменившийся тон смешливой тишины, и потому он сказал почти резко:

— Так им нужна мебель или нет? В доме нет ничего, кроме кровати, и матрац на ней…

— Нет-нет, больше им ничего не нужно. Я сказал ему, что в доме есть кровать и плита, а среди их вещей в такси был стул, знаете, такой складной с парусиной, и еще саквояж. Так что все в порядке. — И снова в ухо доктору понеслось выжидательное молчание смеющейся тишины.

— Ну? — сказал доктор. — Так что же? Что с вами такое? — хотя он, казалось, прежде чем заговорил другой, уже знал, что скажет голос:

— Боюсь, но миссис Марте придется переварить кое-что еще похуже, чем эти брючки. Я думаю, они не женаты. Он-то говорит, что они женаты, и я не думаю, что он врет про нее, и даже, наверно, он и про себя не врет. Но дело в том, что он не ее муж, а она не его жена. Потому что я мужей и жен за милю чую. Покажите мне какую-нибудь женщину, которую я раньше и в глаза не видел, на улицах Мобайла или Нового Орлеана, и я вам точно скажу…

В тот же день они въехали в коттедж, в сарай с одной кроватью, пружины и матрац которой были далеко не в лучшем состоянии, с плитой, со сковородкой, впитавшей в себя не одно поколение жареной рыбы, с кофеваркой и жалким набором разных железных ложек и ножей и треснутых чашек, и блюдец, и прочих сосудов для питья, в которых продаются варенья и джемы, и с новым шезлонгом, в котором женщина просиживала целые дни, наблюдая, казалось, как пальмовые ветви с неистовым сухим горьким звуком стучатся в сверкающую гладь воды, пока мужчина носил на кухню прибитую к берегу древесину. За два дня до того повозка молочника, объезжавшая жителей берега, остановилась у коттеджа, а один раз жена доктора видела, как мужчина с буханкой хлеба и объемистой бумажной сумкой возвращался из бакалейной лавчонки, принадлежащей португальцу, промышлявшему раньше рыболовством. И еще она сказала доктору, что видела, как он чистил (или пытался чистить) груду рыбы на ступеньках кухни, она сообщила ему об этом с разгневанным и ожесточенным осуждением — бесформенная женщина, но еще не толстая, по своей полноте даже не приближавшаяся к доктору, она начала седеть лет десять назад, словно цвет ее кожи и волос стал слегка изменяться вместе с цветом глаз под воздействием цвета халатов, которые она явно выбирала в соответствии с ними.

— Ну и грязищу он там развел с этой рыбой! — вопила она. — Грязищу за дверями кухни, да и на плите, наверно, тоже!

— Может быть, она сама умеет готовить, — примирительно отвечал доктор.

— Где, как? Уж не сидя ли во дворе? Если он ей даже еду приносит? — Но даже это не было еще настоящим гневом, хотя она и не сказала этого. Она не сказала: «Они не женаты», хотя они оба и думали об этом. Они оба знали, как только эти слова будут произнесены, он откажет постояльцам от дома. И все же они оба не хотели произносить эти слова, и не только потому, что, отказав им, он будет чувствовать себя морально обязанным вернуть им деньги; были и другие причины, по крайней мере, у него, кому не давала покоя мысль: У них было только двадцать долларов. И это было три дня назад. И с ней что-то не так, доктор теперь говорил в нем громче, чем провинциальный протестант, баптист от рождения. И в ней тоже что-то (может быть, тоже доктор) говорило громче, чем провинциальная баптистка, потому что в то утро она разбудила доктора, позвала его, стоя у окна, бесформенная в хлопчатобумажной ночной рубашке, похожей на саван, в папильотках, на которые были накручены седые волосы, чтобы показать ему, как мужчина идет вдоль берега, над которым встает солнце, с охапкой прибитой к берегу древесины, обвязанной ремнем. И когда он (доктор) вернулся в полдень домой, она уже наварила суп, огромный горшок овощного супа, которого хватило бы на десятерых, она приготовила его с мрачной самаритянской бережливостью добропорядочной женщины, словно испытывала мрачное, и мстительное, и мазохистское удовольствие от того, что самаритянское деяние будет осуществлено ценой остатков супа, который будет стоять непобедимо и неистребимо на плите день за днем, чтобы его грели, и разогревали, и еще раз разогревали, пока его не съедят два человека, которым такие супы совсем не по вкусу, потому что они родились и выросли у моря и из всех рыб предпочитали консервированных тунца, семгу и сардины, убиенных и защищенных от тления за три тысячи миль отсюда в маслах промышленности и коммерции.

Он сам отнес им супницу — низкорослый, жирный, неопрятный человек в не очень свежем белье, он боком, неловко пробирался сквозь олеандровый кустарник, неся супницу, укрытую все еще хранившей следы складок (даже еще не стиранной, настолько она была новой) льняной салфеткой, всем своим видом создавая атмосферу неуклюжего добросердия вокруг символа, который он нес: бескомпромиссное христианское деяние, осуществленное не с искренностью или из жалости, но из чувства долга, он поставил ее так (она не встала с шезлонга, не шелохнулась, только бросила взгляд своих жестких кошачьих глаз), словно в супнице был нитроглицерин, его жирная небритая маска лица светилась глуповатой улыбкой, но из-под этой маски смотрели глаза Доктора в докторе — проницательные, ничего не упускающие, изучающие без улыбки и без робости лицо женщины, которое было не просто худым, а изможденным, он думал: Да. Степень или две. Может быть, три. Но только не сердце, затем, встряхнувшись, пробудившись, он встретил взгляд пустых диких глаз, уставившихся на него, кого, в чем он не сомневался, они видели впервые, с глубочайшей и безграничной ненавистью. Эта ненависть была абсолютно безличной, так человек, переполненный счастьем, с радостью и удовольствием смотрит на какой-нибудь столб или дерево. Он (доктор) был лишен тщеславия, нет, не на него была направлена эта ненависть. Она ненавидит весь род человеческий, подумал он. Или нет, нет. Постой. Постой — вот сейчас упадет занавес, начнут вращаться приводные колеса дедукции — не род человеческий, а только мужской род, мужчин. Но почему? Почему? Его жена обратила бы внимание на метку, оставшуюся от отсутствующего обручального кольца, но он, доктор, увидел больше: У нее были дети, подумал он. По крайней мере, один ребенок, готов поставить на это свою докторскую степень. И если Кофер (тот самый агент) прав, говоря, что это не ее муж, а он наверняка прав, уж он-то знает, за милю чует, как он сам говорит, потому что он и бизнесом этим — сдачей в аренду коттеджей на берегу — занимается по той же причине или по тому же побуждению, той же искупительной надобности, которая заставляет определенных людей в городах обставлять и сдавать комнаты парам под ненастоящими, вымышленными именами… Скажем, она возненавидела род мужской столь сильно, что бросила мужа и детей; хорошо. Но ведь она ушла от них не для того, чтобы жить с другим мужчиной, да еще и в явной нищете, к тому же она больна, серьезно больна. Или бросила мужа и детей ради другого мужчины и бедности, а потом, потом… Он чувствовал, слышал их: приводные колеса пощелкивали, раскручивались; он чувствовал, что ему нужно поторапливаться, чтобы успеть, предчувствовал, как щелкнут, выходя из зацепления, последние зубцы колес, прозвонит колокольчик знания, а он все еще будет слишком далеко, чтобы увидеть и услышать: Да. Да. Что же могли мужчины как род сделать с ней, что она смотрит на такого представителя этого рода, как я, кого она и видит-то впервые, — а если бы и видела прежде, то второй раз уже и не взглянула бы, — с ненавистью, сквозькоторую тому приходится проходить каждый раз, когда он возвращаемся с берега, неся связку дров, чтобы для нее же приготовить еду?

Она даже не шевельнулась, чтобы взять у него супницу.

— Это овощной суп, — сказал он. — Моя жена приготовила. Она… мы… — Она не шелохнулась, взглянув на него — сутулого, толстого, в помятой пижаме, с нещедрым даром в руках; он даже не слышал, как подошел мужчина, пока она не обратилась к нему. — Спасибо, — сказала она. — Отнеси это в дом, Гарри. — Она больше не смотрела на доктора. — Поблагодарите вашу жену.

Он думал о двух своих постояльцах, спускаясь по лестнице вслед за прыгающим лучиком света в застоявшийся запах супа внизу, к двери, к стуку. Не предчувствие, не предвидение говорило ему, что имя стучавшего — Гарри. Просто он четыре дня ни о чем другом не думал — этот неопрятный средних лет человек в архаичной ночной рубашке, ставшей теперь неизменным реквизитом национальной комедии, он только что пробудился от сна в несвежей постели своей бездетной жены и уже думал о (может быть, даже видел это во сне) всеобъемлющем и безумном огне беспредметной ненависти в глазах странной женщины; и с чувством неизбежности, чувством человека, отделенного от тайны всего лишь занавесом, уже протягивающего к тайне руку и даже касающегося ее, но не совсем, уже видящего, но не полностью, только очертания истины, он, даже не отдавая себе в этом отчета, внезапно остановился на лестнице в своих старомодных тапочках без задника, лихорадочно думая: Да. Да. Нечто, что весь род мужской, все мужчины сделали с ней, или она считает, что сделали.

Стук повторился, словно стучавший по какому-то изменению луча фонарика, видимого сквозь щель под дверью, догадался, что он остановился, и теперь начал стучать опять с робкой настойчивостью прохожего, ищущего помощь поздней ночью, и доктор пошел дальше, но не потому, что возобновился стук, — ведь доктор ничего такого не предчувствовал, — но словно возобновившийся стук совпал с возвратом в тот самый измучивший его тупик четырехдневных поисков и догадок, где он снова и снова вынужден был признавать свое поражение; словно его тело, способное к движению, снова вел какой-то инстинкт, а не интеллект, считающий, что физическое продвижение может подвести его ближе к занавесу в тот момент, когда он упадет и откроет в неприкрытой наготе истину, к которой он почти прикоснулся. И потому он без всякого предчувствия открыл дверь и выглянул наружу, наставив луч фонарика на стучавшего. Это был мужчина по имени Гарри. Он стоял в темноте, где дул сильный устойчивый морской ветер, наполненный сухими ударами пальмовых ветвей, в том самом виде, в каком привык видеть его доктор, — в грязных парусиновых брюках и нижней рубашке без рукавов, он скороговоркой произнес полагающиеся в таких случаях слова о позднем часе и необходимости и попросил разрешения воспользоваться телефоном, а доктор тем временем, стоя в ночной рубашке, обтекавшей его дряблые икры, разглядывал пришельца и в безудержном приступе радости думал: Ну вот, теперь-то я узнаю, в чем дело.

— Нет, — сказал он, — вам не нужен телефон. Я сам врач.

— Ах, так, — сказал другой. — Вы сможете прийти сейчас же?

— Да. Только надену брюки. А что с ней? Мне нужно знать, что взять с собой.

Какое-то мгновение другой колебался; и это тоже было знакомо доктору, он уже встречался с этим и считал, что знает его источник: врожденный и неискоренимый инстинкт человека попытаться утаить часть правды даже от врача или адвоката, за чьи знания и опыт он платит. — У нее кровотечение, — сказал он. — Сколько это будет…

Но доктор не услышал этих слов. Он разговаривал сам с собой: Ну конечно же. Да. Как же я не… Конечно же, легкие. Как же я не подумал об этом? — Да, — сказал он. — Подождите меня здесь. Или, может быть, вы войдете? Через минуту я буду готов.

— Я подожду здесь, — сказал другой. Но доктор не слышал этих слов. Он уже взбегал вверх по лестнице, рысью вбежал в спальню, где его жена, приподнявшись в постели и опершись на локоть, смотрела, как он залезает в брюки, его тень, образуемая стоящей на низеньком столике у постели лампой, выделывала невообразимые движения на стене, и ее тень, тоже безобразная, похожая на какое-то чудовище из-за торчащих во все стороны накрученных на бумажки серых от седины волос над серым лицом над ночной рубашкой с высоким воротником, тоже казавшейся серой, как и все ее вещи, которые окрашивались мрачным сероватым цветом ее суровой и непримиримой морали, которая, как еще предстояло узнать доктору, была почти всеведущей. — Да, — сказал он, — кровотечение. Вероятно, кровохарканье. Легкие. И как же это я не…

— Уж скорее он прирезал или пристрелил ее, — заметила она холодным, спокойным, укоризненным голосом. — Впрочем, судя по выражению ее глаз, хоть я и видела ее вблизи всего лишь однажды, я бы сказала, что резать да стрелять скорее по ее части.

— Чепуха, — ответил он, неловко заныривая в подтяжки. — Чепуха. — Потому что он уже говорил не с ней. — Да. Идиот. Догадался привезти ее именно сюда. На берег Миссисипи. На уровне моря… Тебе лампу погасить?

— Да. Ты, вероятно, там долго пробудешь, если собираешься ждать, пока тебе заплатят. — Он задул лампу и снова спустился по лестнице, следуя за лучом фонарика. Его черный чемоданчик находился на столике в гостиной рядом с его шляпой. Мужчина по имени Гарри все еще стоял за входной дверью.

— Может, вам лучше сразу взять это, — сказал он.

— Что? — сказал доктор. Он остановился, взглянул вниз, направив лучик фонарика на единственную банкноту в вытянутой руке другого. Даже если он ничего не потратил, теперь у него останется только пятнадцать долларов, подумал он. — Нет, потом, — сказал он. — Нам, пожалуй, лучше поспешить. — Он рванулся вперед рысью, в то время как другой шел, за пляшущим лучом фонарика, через чуть защищенный от ветра двор и через разделительные олеандровые кусты, попав прямо в полную власть ничем не сдерживаемого морского ветра, который трепал ветки невидимых пальм и шуршал в жесткой соленой траве неухоженного второго участка; теперь он увидел тусклый огонек в другом доме. — Значит, кровотечение? — спросил он. Небо было затянуто облаками; невидимый ветер, устремляясь от невидимого моря, с силой и неизменно налегал на невидимые пальмы — резкий неизменный звук, наполненный шумом прибоя на защищающих побережье внешних островах — песчаных рубцах и канавках, укрепленных редкими и убогими соснами. — Кровохарканье?

— Что? — сказал другой. — Кровохарканье?

— Разве нет? — спросил доктор. — Разве она не выхаркивает чуточку крови? Разве она не выплевывает немного крови, когда кашляет?

— Выплевывает? — сказал другой. Дело было не в словах, а в тоне, с которым они произносились. Они были обращены не к доктору, и в них не слышалось иронии, словно то, к чему они обращались, было выше иронии; остановился не доктор, доктор продолжал бежать рысцой на своих коротких, непривычных к движению ногах вслед за прыгающим лучом фонарика в направлении к тусклому ждущему огоньку; остановился, казалось, баптист, провинциал, а человек, теперь уже не доктор, не потрясенный, а в каком-то отчаявшемся недоумении думал: Неужели я навсегда обречен жить за преградой неизменной невинности, как цыпленок в курятнике? Он заговорил, тщательно подбирая слова; занавес ниспадал, становился прозрачным, он должен был вот-вот исчезнуть совсем, и теперь ему не хотелось узнавать, что же скрывается за ним; он знал, что ради душевного спокойствия своего на всю свою оставшуюся жизнь он не смеет делать это, и еще он знал, что теперь уже слишком поздно и что он уже не в силах помочь себе; он услышал, как его собственный голос задает вопрос, который он не хотел задавать, и услышал ответ, который он не хотел слышать:

— Вы сказали, что у нее кровотечение. Откуда?

— Откуда у женщин бывают кровотечения? — не останавливаясь сказал, прокричал другой резким, раздраженным голосом. — Я же не врач. Если бы я был врачом, неужели вы думаете, я выбросил бы пять долларов на вас?

Но доктор и этого не услышал. — Ах, так, — сказал он. — Да. Понимаю. Понимаю. — Теперь он остановился. Он не осознал, что движение прекратилось, потому что устойчивый темный ветер продолжал обдувать его. Потому что я для таких дел не в том возрасте, подумал он. Если бы мне было двадцать пять, я мог бы сказать: Слава богу, что я не он, потому что тогда я бы знал, что сегодня мне повезло, а завтра или, может быть, на следующий год на его месте окажусь я, и потому у меня нет причин завидовать ему. А если бы мне было шестьдесят пять, я мог бы сказать: Слава богу, что я не он, потому что тогда я бы знал, что слишком стар и для меня это уже невозможно, а потому бессмысленно мне завидовать ему из-за того, что эта плоть, созданная для любви, страсти и жизни, несет в себе свидетельство того, что он не мертв. Но сейчас мне сорок восемь, и я не думал, что заслуживаю такое. — Погодите, — сказал он, — погодите. — Другой остановился. Они стояли лицом друг к другу, слегка наклоняясь в сторону темного ветра, наполненного неистовым сухим звуком пальм.

— Я предложил вам деньги, — сказал другой. — Разве пятерки не достаточно? А если этого мало, то назовите мне того, кому этого хватит, и позвольте мне позвонить от вас.

— Постойте, — сказал доктор. Значит, Кофер былправ, подумал он. Вы не женаты. Только зачем было нужно сообщать мне об этом? Конечно, он не сказал этого, он сказал: — Вы ведь не… Вы не… Кто вы?

Другой, более высокий, наклонившись на резком ветру, снизу вверх смотрел на доктора, еле сдерживая нетерпение и переполнявшее его негодование. На черном ветру дом, сарай и сад были невидимы, тусклый огонек не обрамлялся дверью или окном, а скорее был похож на тусклый и жалкий лоскут материи, выцветшим пятном неподвижно застывший на ветру. — Что значит, кто я? — сказал он. — Я пытаюсь работать кистью. Вы это имеете в виду?

— Кистью? Но здесь сейчас ничего не строят, здесь затишье, ничего уже нет. Все кончилось девять лет назад. Вы что же, приехали сюда без приглашения на работу, без какого-нибудь контракта?

— Я рисую картины, — сказал другой. — По крайней мере, мне кажется, что рисую… Так как же? Нужно мне звонить или нет?

— Вы рисуете картины, — сказал доктор; он говорил тем тоном спокойного изумления, который тридцать минут спустя, а потом завтра и завтра будет переходить от гнева к злости, от злости к отчаянию и снова к гневу. — Что ж, вероятно, кровотечение у нее все еще продолжается. Идемте. — Они пошли дальше. Он вошел в дом первым; и уже в этот первый момент он понял, что опередил другого не как гость и даже не как хозяин, а потому что теперь он считал, что из них двоих только у него есть какое-то право входить сюда, пока женщина находится в доме. Теперь они были вне власти ветра. Теперь он просто напирал, черный, невесомый и жесткий, на дверь, которую мужчина по имени Гарри закрыл за ними; и доктор сразу же снова почуял запах застоявшегося и остывшего супа. Он даже знал, где может быть этот суп; он почти видел, как он стоит нетронутый (Они даже не попробовали его, подумал он. Но с какой стати они должны были его пробовать? С какой стати, черт побери?) на холодной плите, потому что он хорошо знал кухню — сломанную плиту, старые кастрюли, жалкий набор сломанных ножей, вилок и ложек, сосуды для питья, в которых когда-то под яркими этикетками находились соления и варенья промышленного производства. Он хорошо знал весь дом, он владел им, он построил его — тонкие стены (они даже не были сделаны в шпунт, как стены дома, в котором он жил, а соединялись взакрой, и сквозь эти искусственные стыки, обветренные и искривленные влажным соленым воздухом, как сквозь дыру в носках или брюках, виднелась нагота), наполненные призраками тысяч арендных дней и ночей, на что он (но не его жена) закрывал глаза, настаивая только на том, чтобы смешанные компании, остававшиеся на ночь, всегда состояли из нечетного числа гостей, если только неженатая пара не объявляла себя мужем и женой, как теперь, хотя он и знал, что это ложь, и знал, что его жена знает, что это ложь. Потому что вот оно было перед ним, вот оно — злость и гнев, которые сменятся отчаянием завтра и завтра: Зачем тебе было нужно говорить мне? — думал он. Другие мне не говорили, не расстраивали меня, не привозили сюда то, что привез ты, хотя я и не знаю, что они могли увезти с собой отсюда.

Он сразу же увидел тусклый свет лампы за открытой дверью. Но он и без света знал бы, за какой дверью: за той, за которой стоит кровать, кровать, на которой, как говорила его жена, она постеснялась бы уложить черномазую служанку; он услышал за своей спиной другого и только тут понял, что мужчина по имени Гарри и сейчас босиком, и что он собирается обойти его и войти в комнату первым, и подумал (доктор) о том, что именно он, единственный из них двоих имеющий хоть какое-то право войти туда, должен посторониться и уступить дорогу, и, чувствуя ужасное желание расхохотаться, он думал: Я, видите ли, не знаком с этикетом для подобных случаев, потому что когда я был молод и жил в городах, где несомненно должны происходить такие вещи, я боялся этого, очень боялся, он остановился, потому что остановился другой, и потому доктору в ровном молчаливом сиянии того, что зовется ясновидением, о котором доктор так никогда и не узнает, показалось, что остановились они оба, словно бы для того, чтобы пропустить вперед тень, призрак отсутствующего разгневанного законного мужа. Тронуться с места их заставил звук из комнаты — звук от удара бутылки по стакану.

— Одну минуту, — сказал мужчина по имени Гарри. Он быстро вошел в комнату; доктор увидел накинутые на шезлонг выцветшие джинсы, которые были ей слишком узки в тех самых местах. Но он не шелохнулся. Он только услышал мягкие шаги босых ног мужчины по полу, а потом его голос, напряженный, негромкий, тихий, достаточно мягкий, и доктору вдруг показалось, что он знает, почему в лице женщины не было ни боли, ни ужаса: и их тоже, как и дрова для плиты, носил мужчина, и (несомненно) с ними же готовил он еду, которую она ела. — Нет, Шарлотта, — сказал он. — Ты не должна. Ты не можешь. Вернись в постель.

— Почему это я не могу? — сказал женский голос. — Почему, черт возьми? — и теперь доктор услышал звуки борьбы. — Пусти меня, ты, вонючий никчемный ублюдок (доктору показалось, что он услышал слово «крыса»). Ты обещал, крыса. Это все, о чем я тебя просила, и ты обещал. Потому что, послушай, крыса, — доктор слышал, как голос стал лукавым, доверительным. — Понимаешь, это был не он. Не эта скотина Уилбурн. Я на него окрысилась, как и на тебя. Это был другой. И потом, все равно у тебя ничего не выйдет. В суде я сошлюсь на свою задницу, как ссылаются на поправку к конституции, а потом, когда шлюха приходит в суд обвинять, то никто не знает, чем это может кончиться… — Доктор слышал их — две пары босых ног; казалось, будто они танцуют, неистово и бесконечно и на босу ногу. Потом это прекратилось, и голос перестал быть лукавым, доверительным. Но где же отчаяние? — подумал доктор. Где ужас? — Ну вот, опять меня унесло. Гарри! Гарри! Ты же обещал.

— Я тебя держу. Все в порядке. Вернись в постель.

— Дай мне выпить.

— Нет. Я тебе сказал: хватит. И сказал почему. Сейчас сильно болит?

— Господи, я не знаю. Не могу сказать. Дай мне выпить, Гарри. Может быть, тогда опять начнется.

— Нет. Выпивка не поможет. Сейчас она уже не поможет. И потом, доктор пришел. Он сделает что-нибудь, чтобы опять началось. Я надену на тебя халат, чтобы он мог войти.

— Ну конечно, а если я перепачкаю халат, ведь у меня в жизни не было халата.

— Бог с ним. Для этого-то мы и купили халат. Может быть, больше ничего и не нужно, чтобы оно началось снова. Ну, давай.

— А зачем же тогда доктор? Зачем выкидывать пять долларов? Ах ты, проклятый вонючий неумеха… Нет, нет, нет, нет. Быстрее. У меня опять. Останови меня скорее. Мне больно. Я ничего не могу с этим поделать. Ах ты проклятый вонючий сукин… — Она начала смеяться, смех был сухой и негромкий, похожий на звуки рвоты или кашля. — Ну вот. Опять. Как игра в кости. То семь, то одиннадцать. Может быть, если я буду повторять это… — Он (доктор) слышал их — две пары босых ног на полу, потом ржавую жалобу пружин кровати, женщина продолжала смеяться, негромко, с тем самым отвлеченным и неистовым отчаянием, которое он видел в ее глазах над кастрюлей с супом сегодня днем. Он стоял там, держа в руках свой видавший виды, побитый, надежный черный чемоданчик, глядя на выцветшие джинсы в измятом комке одежды на шезлонге; он увидел, как снова появился мужчина по имени Гарри, вытащил из комка халат и снова исчез. Доктор смотрел на шезлонг. Да, — подумал он. — Точно как дрова для плиты. И тут он увидел в дверях мужчину по имени Гарри.

— Теперь вы можете войти, — сказал он.

СТАРИК

Когда-то (это было в штате Миссисипи, в мае, в год наводнения — 1927) жили два заключенных. Одному из них было лет двадцать пять, он был высок, строен, с плоским животом, загорелым лицом, по-индейски черными волосами и тусклыми, как у китайца, озлобленными глазами — злость, направленная не на тех, кто раскрыл его преступление, и даже не на законников и судей, которые отправили его сюда, но на писателей, на эти бестелесные имена, сопровождающие истории, газетные рассказы, — Дики Дайамонды, и Джессы Джеймсы, и им подобные — которые, как он считал, и ввергли его в сегодняшние затруднения своим собственным невежеством и легкомысленным отношением к тому промыслу, которым они занимались и зарабатывали деньги, из-за того, что они на веру принимали информацию, на которой стояла печать подлинности и достоверности (и все это было тем более преступно, что не сопровождалось никаким нотариальным свидетельством, а потому тем скорее воспринималось теми, кто предполагал в людях ту же добрую веру, не требуя, не испрашивая, не ожидая никаких нотариальных подтверждений, ту же веру, которую он предлагал вместе с десятью или пятнадцатью центами платы за нее), и продавали за деньги, и которая на самом деле оказывалась непригодной к пользованию и (для осужденного) преступно лживой; случалось, он останавливал своего мула и плуг посреди борозды (в Миссисипи нет тюрем, обнесенных стенами; тюрьма там представляет собой хлопковую плантацию, на которой осужденные работают под прицелом винтовок и дробовиков охраны и своих) и задумывался с каким-то озлобленным бессилием, перебирая в уме тот набор бессмыслицы, который оставило ему однократное и единственное знакомство с судом и законами, он перебирал все это в уме, пока весь этот пустой и многословный шибболет[32] не приобретал наконец очертаний (он сам искал справедливости у того самого слепого источника, где встретился с правосудием, которое сильно помяло его): почтовая система использовалась для обмана; он полагал, что третьеразрядная почтовая система обманом лишила его не каких-то там глупых и идиотских денег, которые и не особенно-то были нужны ему, а свободы, и чести, и гордости.

Его посадили на пятнадцать лет (он прибыл вскоре после своего девятнадцатилетия) за попытку ограбления поезда. Он заранее составил план, он буквально следовал своему печатному (и лживому) советчику; целых два года он собирал дешевые книжонки, читал и перечитывал их, заучивал наизусть, сравнивал и оценивал одну историю и метод с другими историями и методами, из каждой по мере совершенствования своего рабочего плана выбирал полезное и отсеивал непригодное, был готов к внесению в этот план тончайших изменений, принимаемых без спешки и нетерпения в самую последнюю минуту в случае появления в назначенный им день новейших изданий; так добросовестный портной при появлении новейших журналов мод вносит тончайшие изменения в платье, в котором будут представлять ко двору. Но когда наступил этот день, у него не оказалось ни единого шанса пройти по вагонам и собрать часы и кольца, брошки и потайные ремни-портмоне, потому что его скрутили, как только он вошел в специальный вагон, где должны были быть сейф и золото. Он никого не застрелил, потому что пистолет, который у него отобрали, оказался совсем не тем пистолетом, хотя он и был заряжен; позднее он признался окружному прокурору, что приобрел его, а также и затененный фонарь, в котором горела свеча, и черный платок, чтобы повязать на лицо, после просмотра кип подписной «Газеты сыщиков» у своих соседей по сосновой горке. И теперь время от времени (а досуга для этого было у него предостаточно) он размышлял о происшедшем с тем самым гневным бессилием, потому что было еще что-то, о чем он не смог сказать им на суде, не знал, как сказать им об этом. И не деньги ему были нужны. Не богатство ему было нужно, не дурацкая добыча, а только побрякушка, чтобы носить на распиравшейся от гордости груди, как медаль бегуна-победителя олимпиады — символ, знак, свидетельствующий, что он тоже лучший на избранном им поприще в современном ему деятельном и быстро меняющемся мире. А потому ступал ли он по плодородной земле, распаханной его плугом, или прорежал мотыгой побеги хлопка или кукурузы, или лежал на койке после ужина на своей усталой спине, он неизменно осыпал однообразным набором проклятий не живых людей, которые упрятали его туда, где он находился, а тех, кто — поскольку он даже не знал, были ли это их псевдонимы или настоящие имена — оставались всего лишь названиями теней, которые писали о тенях.

Второй заключенный был невысок ростом и толст. Почти безволосый, он был совершенно белым. Он был похож на нечто оказавшееся на свету после переворачивания гнилой коряги или доски, и он тоже нес в себе (хотя и не в глазах, как первый заключенный) чувство жгучей и бессильной злости. Поскольку эта злость никак не отражалась в его глазах, никто не знал, что он носит ее в себе. Но о нем вообще почти ничего не было известно, даже тем, кто послал его сюда. Его злость была направлена не на печатное слово, а на тот парадоксальный факт, что он был вынужден прийти сюда по собственному выбору и воле. Его вынудили выбирать между исправительной фермой штата Миссисипи и федеральной тюрьмой в Атланте, и тот факт, что он, безволосая бледная личинка, выбрал заключение без крыши и под открытым солнцем, был лишь еще одним проявлением тщательно охраняемой и исключительной загадки его характера, словно что-то легко узнаваемое выглянуло вдруг на мгновение на поверхность неподвижной, темной воды, а затем спряталось снова. Никто из его товарищей по заключению не знал, какое преступление он совершил, известно было лишь, что срок он получил в сто девяносто девять лет — этот невероятный и невозможный срок наказания или заключения сам по себе нес какой-то оттенок ожесточения и запредельности, указывавший на то, что причина его пребывания здесь была столь основательной, что те люди — столпы и паладины правосудия и законности, — которые отправили его сюда, в тот самый момент превратились в слепых апостолов не просто правосудия, а всей человеческой справедливости, в слепые инструменты не просто законности, но всего человеческого гнева, всех голосов, взывающих к возмездию, которые действовали в свирепом оскорбленном единодушии, — судья, адвокат и присяжные, — которое свело на нет правосудие и, может быть, даже сам закон. Возможно, о том, в чем действительно состояло его преступление, знали только федеральный прокурор и прокурор штата. В этом преступлении фигурировали женщина и угнанный автомобиль, переправленный за пределы штата, ограбленная бензоколонка и застреленный заправщик. В машине в этот момент находился второй человек, и любой, кто взял бы на себя труд хоть раз взглянуть на заключенного (что, впрочем, и сделали два прокурора), понял бы, что у него, даже и подогретого алкоголем, никогда не хватило бы смелости выстрелить в кого-нибудь. И тем не менее его вместе с женщиной и угнанным автомобилем задержали — второй, который, без сомнения, и был настоящим убийцей, тем временем успел скрыться — и в кабинете прокурора штата два мрачно-неумолимых и злорадно ликующих прокурора в невидимом присутствии дошедшей до исступления женщины, которую в приемной сзади удерживали два полицейских, обложив его, как зверя, предложили ему, доведенному до отчаяния, взъерошенному, окончательно запутавшемуся, тот выбор. По закону Манна[33] и за угон автомобиля его могли бы судить в федеральном суде, то есть, решись он пройти через приемную мимо бесновавшейся там женщины, у него был бы шанс предстать перед федеральным судом по обвинению в меньшем преступлении, или, признав обвинение в убийстве перед судом штата, он получал возможность выйти из кабинета через заднюю дверь, минуя приемную с женщиной. Он сделал свой выбор; на скамье подсудимых выслушал он, как судья (который смотрел на него так, словно окружной прокурор и в самом деле носком сапога перевернул гниющую корягу и выставил ее на обозрение) приговорил его к ста девяноста девяти годам заключения на исправительной ферме штата. Вот почему (у него тоже было немало досуга; его попытались научить пахать, но из этого ничего не вышло, его приставили к кузне, но сам бригадир попросил, чтобы его забрали оттуда, а потому теперь, одетый, как женщина, в длинный передник, он готовил еду и делал уборку в помещении заместителя директора), и он тоже погружался в размышления, охваченный теми же чувствами бессилия и злости, хотя они и не проявлялись внешне, как у первого заключенного, так как, погружаясь в свои мысли, он не замирал над остановившейся метлой, и никто не догадывался о том, что происходит в нем.

Именно этот второй заключенный и начал к концу апреля читать вслух другим выдержки из ежедневной газеты, когда, прикованные друг к дружке нога к ноге и погоняемые вооруженной охраной, они, вернувшись с полей и поужинав, собирались в бараке. Это была мемфисская газета, которую за завтраком прочел заместитель директора; заключенный читал из нее вслух своим сотоварищам, у которых мог быть лишь умозрительный интерес к событиям, происходящим в большом мире, некоторые из них и вовсе не умели читать и даже не знали, где находятся бассейны Огайо и Миссури, некоторые никогда не видели реку Миссисипи, хотя в последний отрезок своей жизни протяженностью от нескольких дней до десяти, и двадцати, и тридцати лет (и в будущем отрезке протяженностью от нескольких месяцев до целой жизни) они пахали, и сеяли, и ели, и спали в тени самой дамбы, зная только, что за ней есть вода, да и то понаслышке, и потому, что время от времени из-за дамбы до них доносились гудки пароходов, а неделю назад или около того они видели, как на фоне неба на высоте шестидесяти футов над их головами проплывают трубы и рулевые рубки.

Но они слушали, и вскоре даже те из них, кто, как первый заключенный, в жизни не видели больше воды, чем прудик для водопоя, знали, что означает тридцать футов выше ординара в Каире или Мемфисе, и могли со знанием дела рассуждать (и рассуждали) о песчаных водоворотах. Вероятно, на самом деле больше всего волновали их отчеты о мобилизованных командах рабочих на дамбе, смешанных бригадах черных и белых, которые работали в две смены, борясь с упорно поднимающейся водой, истории о людях, — пусть даже они и были неграми, — которых, как и их, заставляли делать работу, за которую они не получали никакой платы, кроме грубой пищи и места на ночь в палатке с раскисшим земляным полом, — истории, зарисовки, возникающие из звучащего голоса заключенного: забрызганные грязью белые с обязательными дробовиками, похожие на муравьиные цепочки черные, несущие мешки с песком, скользящие и карабкающиеся вверх по крутому уступу земляной насыпи, чтобы вывалить в пасть наступающему потоку свой ничтожно малый груз и вернуться за новым. А может быть, и больше, чем это. Может быть, они наблюдали за наступлением катастрофы с той же оглушенной и невероятной надеждой рабов, — львов и медведей и слонов, конюхов и банщиков и кондитеров, — которые из сада Агенобарба[34] наблюдали, как охватывают Рим языки пламени. Но они всё слушали и слушали, а вскоре наступил май, и газета заместителя начала говорить заголовками высотой в два дюйма — черными отрывистыми всплесками чернил, которые, почти казалось, сумели бы прочесть даже неграмотные: В полночь волна достигает Мемфиса 4000 бездомных в бассейне Уайт-ривер Губернатор призывает национальную гвардию В следующих округах объявлено чрезвычайное положение Поезд Красного креста с президентом Гувером сегодня выезжает из Вашингтона; затем, спустя три дня (весь день шел дождь — не животворный короткий проливной майский или апрельский дождь с громом, но неторопливый, упорный, серый дождик, какие бывают в ноябре и декабре перед тем, как задуют холодные северные ветры. Люди вообще весь день не выходили на работы, и даже тот самый подержанный оптимизм почти двадцатичетырехчасовой давности, казалось, содержал в себе свое собственное опровержение): Волна миновала Мемфис 22000 потерявших кров находятся в безопасности в Виксберге Армейские специалисты утверждают, что дамба выстоит.

— Я думаю, это значит, что сегодня ночью она рухнет, — сказал один заключенный.

— Может быть, этот дождь будет лить, пока вода не придет прямо сюда, — сказал другой. Они все сошлись на этом, потому что их потаенное желание, их невысказанная общая мысль состояла в том, что, если погода прояснится, пусть при этом вода и прорвет дамбу, и затопит саму ферму, им придется вернуться на поля и работать, тогда им непременно придется сделать это. В таком желании не было ничего парадоксального, хотя они и не смогли бы объяснить его причину, которую понимали инстинктивно: ведь земля, которую они обрабатывали, и продукт, который они получали на ней, не принадлежали ни им, производителям, ни тем, кто с дробовиками в руках заставлял их работать, ведь любой из сторон — заключенным или охране — было совершенно безразлично, что сеять — хлопок или камни, что пропалывать — побеги кукурузы или воткнутые в землю палки. Так и тянулось время от внезапных проблесков безумной надежды через наполненный бездельем день к вечерним заголовкам газет; они беспокойно спали под звук дождя, ударявшего о жестяную крышу, когда в полночь их разбудили внезапное сверкание электрических ламп и голоса охраны и они услышали ворчание стоящих наготове грузовиков.

— Выметайтесь отсюда! — закричал заместитель. Он был в полном облачении — резиновые сапоги, непромокаемый плащ и дробовик. — Час назад в Маундс Лэндинг прорвало дамбу. Скорее, или нас накроет!

ДИКИЕ ПАЛЬМЫ

Когда мужчина по имени Гарри встретил Шарлотту Риттенмейер, он состоял врачом-стажером в новоорлеанской больнице. Он был младшим из троих детей в семье и родился у второй жены отца, когда отец был уже в преклонных годах. Разница в возрасте между ним и младшей из двух его единокровных сестер составляла шестнадцать лет. В два года он остался сиротой, и старшая единокровная сестра вырастила его. Его отец тоже был врачом. Он (отец) начал и закончил учиться на врача в те времена, когда звание Доктор Медицины покрывало все — от фармакологии и диагностики до хирургии, и когда за образование можно было платить цатурой или работой; старший Уилбурн был дворником в своем студенческом общежитии, а также прислуживал в столовой и завершил четырехгодичный курс обучения, истратив на это наличности на общую сумму в две сотни долларов. И когда вскрыли его завещание, то в последнем пункте прочли:

Сыну моему, Генри Уилбурну, в связи с изменением условий жизни, а также реальной покупательной способности денег, что исключает для него возможность получения степени в хирургии и медицине за ту сумму, которая обеспечивала это в мои дни, я настоящим завещаю и откладываю сумму в две тысячи долларов, которая подлежит использованию для прохождения изавершения курса обучения и получения степени и патента, дающего право на медицинскую и хирургическую практику, полагая, что вышеназванная сумма будет вполне достаточной для таковой цели.

Это завещание было составлено через два дня после рождения Гарри в 1910 году, а его отец умер два года спустя от токсемии, которую получил, отсасывая яд из змеиного укуса на руке ребенка в деревенской лачуге, и тогда сестра Гарри и взяла его к себе. У нее были свои дети и муж, который так и умер продавцом бакалейной лавки в маленьком городке в Оклахоме; когда Гарри был готов поступить в медицинский колледж, те две тысячи долларов, которые надлежало растянуть на четыре года, даже в том скромном, хотя и имевшем неплохую репутацию колледже, который он выбрал, представляли собой сумму не многим большую, чем когда-то две сотни его отца. И даже меньшую, потому что в спальнях было уже паровое отопление, а в колледже появились кафетерии без официантов, и единственный теперь способ для молодого человека заработать деньги состоял в том, чтобы носиться с мячом по полю или останавливать того, кто сам носится с мячом. Его сестра помогала ему, присылая время от времени перевод на один-два доллара или даже несколько почтовых марок, аккуратно уложенных в конверт. Этого едва хватало на сигареты, а бросив на год курить, он сэкономил на вступительный взнос в медицинское общество. На гулянья с девушками денег не оставалось (в колледже было совместное обучение), но у него и времени-то на это не было; за внешней ясностью его монашеской жизни скрывалась непрестанная борьба, столь же безжалостная, как и в небоскребах Уолл-стрита, за подгонку баланса его тающего банковского счета к числу перевернутых страниц его учебников.

Но он все же закончил колледж, подвел баланс почти под ноль и даже сумел оставить немного из двух тысяч либо на возвращение в городок в Оклахоме, чтобы предъявить сестре новенький диплом, либо на дорогу прямо в Новый Орлеан, чтобы занять должность врача-стажера, но на то и другое ему не хватало. Он выбрал Новый Орлеан. Или, скорее, у него не было выбора; он написал сестре и ее мужу письмо с выражением признательности и благодарности, вложил туда расписку на всю сумму полученных им почтовых марок и денежных переводов, включая и проценты (он послал также и диплом с тисненой латинской вязью приветствий и неразборчивыми подписями преподавателей, из которых сестра и зять могли разобрать только его имя), отправил его, купил билет и проехал четырнадцать часов в сидячем вагоне. Он приехал в Новый Орлеан с одной сумкой и с долларом и тридцатью шестью центами в кармане.

Он успел проработать в больнице почти два года. Он жил в корпусе для стажеров вместе с другими, у кого, как и у него, не было личных средств; теперь он курил раз в неделю: пачку сигарет на уик-энд, и оплачивал расписку, выданную сестре, — переводы на один-два доллара проделывали обратный путь, возвращаясь к своему источнику; в единственную сумку по-прежнему вмещалось все его имущество, включая больничные халаты, — двадцать шесть лет, две тысячи долларов, железнодорожный билет до Нового Орлеана, один доллар и тридцать шесть центов, сумка в углу похожей на казарму комнаты, обставленной стальными армейскими койками; утром в день своего двадцатисемилетия он проснулся и оглядел свое тело в направлении уменьшающихся в перспективе ног, и ему показалось, что он увидел невозвратимо прошедшие двадцать семь лет, уменьшающиеся друг за дружкой в перспективе, словно ему суждено провести всю жизнь лежа бездеятельно на спине, хотя при этом безвозвратный поток и будет нести его вперед без всяких его к тому усилий и против его желания. Казалось, он увидел их — эти пустые годы, в которых исчезла его юность, годы, предназначенные для безумств и дерзаний молодости, для страстных, трагических, эфемерных любовных увлечений, для страждущей, требовательной, неловкой, по-мальчишески и по-девичьи непорочной плоти, всего, чего он был лишен и о чем думал, не совсем чтобы с гордостью, и, уж конечно, как ему казалось, не со смирением, а скорее с умиротворением, с каким средних лет евнух может оглядываться на мертвые годы, предшествовавшие его кастрации, и смотреть на увядающие и (наконец-то) потерявшие упругость формы, которые теперь обитают только в воспоминаниях, а не во плоти: Я отверг деньги, а вместе с ними и любовь. Не отрекся от нее, а отверг. Она не нужна мне; через год, или два, или через пять лет я буду знать наверняка, что истинно именно то, что пока я только считаю истинным; мне даже не нужно будет хотеть ее.

В тот вечер он немного задержался на работе; проходя по столовой, он уже слышал звон посуды и голоса, а в помещении стажеров оставался только один человек по имени Флинт, он был одет в вечерние брюки и рубашку и теперь, стоя перед зеркалом, повязывал черный галстук, он повернулся при виде Уилбурна и показал на телеграмму, лежащую на подушке Уилбурна. Телеграмма была распечатана.

— Она лежала на моей койке, — сказал Флинт. — Я торопился одеться и даже не разглядел толком имя получателя. Просто взял ее и открыл. Извини.

— Ничего, — сказал Уилбурн. — Эту телеграмму и без того прочло слишком много людей, так что она уже не очень частная. — Он снял сложенную бумажную ленточку с конверта, который был украшен символами — веночками и завитками; телеграмма была от сестры — одно из традиционных поздравлений с днем рождения, которые телеграфная компания за двадцать пять центов посылает на любые расстояния в пределах Соединенных Штатов. Он заметил, что Флинт все еще смотрит на него.

— Значит, сегодня твой день рождения, — сказал Флинт. — Отмечаешь?

— Нет, — ответил Уилбурн. — Пожалуй, нет.

— Что? Послушай. Сегодня я иду на вечеринку во Френч Таун. Пойдем со мной?

— Нет, — сказал Уилбурн. — И все же спасибо тебе. — Он еще не успел подумать: А почему бы и нет? — Меня никто не приглашал.

— Это не имеет значения. Там будет вечеринка, а не светский прием. Соберутся в студии. У одного художника. Просто все усядутся на полу на коленях друг у дружки и будут пить. Идем. Не будешь же ты сидеть тут в день своего рождения. — И вот теперь он действительно начал думать: А почему бы и нет? В самом деле, почему бы и нет? — и тут же он почти увидел, как его ангел-хранитель, суровый Моисей, оберегавший его в добром привычном мире покоя и смирения, потянулся к оружию, не обеспокоенный, потому что никакое беспокойство не в силах проникнуть в него, а просто строго и фанатично изрек: Нет. Никуда ты не пойдешь. Оставь все это. Ты уже обрел покой, тебе не нужно ничего иного.

— И потом мне нечего надеть.

— Да тебе ничего и не нужно. Хозяин, скорей всего, будет одет в халат для ванной. У тебя ведь есть черный костюм?

— Нет…

— Вот что, — сказал Флинт. — У Монтиньи есть смокинг. А у него почти твой размер. Сейчас я его достану. — Он подошел к шкафчику, которым они пользовались все вместе.

— Но я не… — начал было Уилбурн.

— Все в порядке, — сказал Флинт. Он положил второй смокинг на койку, расстегнул подтяжки и стал стягивать с себя брюки. — Я надену смокинг Монтиньи, а ты можешь надеть мой. Мы все трое сделаны под один стандарт.

Час спустя в чужом костюме, каких у него в жизни не было, он с Флинтом остановился на одной из узеньких серых с нависающими балконами улочек с односторонним движением между Джексон-сквер и Роял-стрит в районе Вье Kapp — кирпичная, мягкого цвета стена, над которой буйно взметнулась крона кабачковой пальмы и из-за которой доносился тяжелый запах жасмина, казавшийся зримым в душном, застоявшемся воздухе, уже пропитанном запахами сахара, бананов и пеньки, плывшими из доков, как неторопливые облачка тумана или даже краски. Деревянная калитка слегка перекосилась, сбоку от нее висел шнурок звонка, который под рукой Флинта произвел отдаленный мягкий звон. Доносились звуки пианино, играли что-то из Гершвина. — Ну вот, — сказал Флинт. — Тебе нечего беспокоиться из-за этой вечеринки. Домашний джин ты уже, наверно, чуешь. Может быть, Гершвин его картины за него рисовал. Только я готов поспорить, что Гершвин мог бы рисовать то, что Кроу называет своими картинами, куда лучше, чем Кроу играет то, что Гершвин называет своей музыкой.

Флинт снова дернул за шнурок и снова без всякого результата. — Тут ведь не заперто, — сказал Уилбурн. Калитка была не заперта, они вошли: дворик был вымощен тем же мягкого тона, тихо стареющим кирпичом. Здесь же был прудик с застоявшейся водой, рядом терракотовая статуя, густые кусты лантаны, единственная пальма, плотные роскошные листья и тяжелые белые звезды жасмина там, где свет падал на него через открытую балконную дверь, внутренний балкон, выходящий на три стороны, стены из того же потускневшего кирпича, встающие бастионом, сломленным и бессильным против сверкания города на низком, вечно облачном небе, и над всем — нечто хрупкое, нестройное и эфемерное, фальшивая изысканность музыкальных символов, нацарапанных незрелыми мальчиками на древнем, тронутом временем, изъязвленном надгробье.

Они пересекли дворик и вошли через балконную дверь в шум — звуки пианино, голоса; удлиненная комната, все стены от самого пола покрыты картинами без рам, которые в первое мгновение произвели на Уилбурна единое и неразделимое впечатление огромного циркового плаката, внезапно увиденного на близком расстоянии, отчего, казалось, сами зрачки вдруг в испуге отпрянули назад. В комнате не было никакой мебели, кроме пианино, за которым сидел человек в баскской шапочке и халате. Около дюжины других с бокалами стояли или сидели вокруг на полу. Женщина в легком платье без рукавов вскрикнула: — Господи, что это за похоронный вид? — и, не выпуская бокала из рук, подошла к Флинту и поцеловала его.

— Мальчики и девочки, это доктор Уилбурн, — сказал Флинт. — Вы с ним поосторожнее. У него в кармане пачка незаполненных чеков, а в руке — скальпель. — Хозяин даже не повернул головы, но какая-то женщина сразу же принесла ему выпивку. Это была хозяйка дома, хотя никто и не сообщил ему об этом; она минуту-другую поговорила с ним, или, скорее, говорила ему, потому что он не слушал, а разглядывал картины на стене; вскоре он остался один перед стеной, по-прежнему держа бокал в руке. Раньше он видел фотографии и репродукции подобных картин в журналах, но смотрел на них без всякого любопытства, потому что совершенно не верил тому, что видел, так полный невежда может разглядывать изображение динозавра. Но теперь этот невежда смотрел на само чудовище, — Уилбурн стоял перед картинами в полном оцепенении. Его поразило не изображенное на них, не техника или палитра — для него это был пустой звук. Это было изумление — без ожесточения или зависти — перед обстоятельствами, которые обеспечивали человека достаточным досугом и средствами, чтобы он мог проводить дни, рисуя картинки вроде этих, и вечера, играя на пианино и угощая выпивкой людей, которых он не замечал и (по крайней мере в одном случае) имена которых он даже не давал себе труда услышать. Он так и стоял там, когда кто-то за его спиной сказал: — А вот и Крыса с Чарли, — он так и стоял там, когда Шарлотта возле самого его плеча сказала:

— Что вы об этом думаете, мистер? — Он повернулся и увидел молодую женщину, ростом много ниже его, и на мгновение ему показалось, что она полновата, но тут же он понял, что это вовсе не полнота, а всего лишь прочная, простая, весьма изящная и женственная стать арабских кобылиц: женщина, которой не исполнилось еще и двадцати пяти, в ситцевом платье, с лицом, которое ничуть не претендовало хотя бы на миловидность и не было тронуто косметикой, за исключением очерченного помадой рта, с еле заметным шрамом длиной в дюйм на щеке, который он определил как ожог, полученный, несомненно, еще в детстве. — Вы еще не решили, верно?

— Да, — сказал он. — Я не знаю.

— Не знаете, что вы об этом думаете, или не знаете, пытаетесь решить или нет?

— Да. Вероятно, так. А вы что об этом думаете?

— Чушь собачья, — сказала она слишком уж окончательно. — Я тоже рисую, — добавила она. — Так что могу об этом судить. И еще могу сказать, что могла бы сделать не хуже. Как вас зовут и чего ради вы так вырядились? Пришли в трущобы делать пожертвования? Скажите, чтобы мы знали.

Он рассказал ей, и наконец она поглядела на него, и он увидел, что глаза у нее не карие, а желтые, как у кошки, и что она смотрит на него каким-то глубоким вдумчивым взглядом, свойственным мужчинам, слишком внимательным, отчего он не казался просто дерзким, и слишком вдумчивым, отчего он не казался просто любопытным. — Я одолжил этот костюм. Я вообще впервые в жизни надел костюм. — Потом он сказал, вовсе не собираясь говорить этого, даже не зная о том, что скажет это, казалось, он тонет, с радостью и по собственной воле, в этих желтых глазах: — Сегодня у меня день рождения. Мне исполнилось двадцать семь.

— А-а, — сказала она. Она повернулась, взяла его за руку, — откровенная, безжалостная, твердая хватка, — и повела за собой. — Идем. — Он пошел, осторожно переставляя ноги, чтобы не наступить ей на каблук, потом она отпустила его руку и пошла перед ним через комнату туда, где вокруг стола с бутылками и бокалами стояли трое мужчин и две женщины. Она остановилась, снова взяла его за руку и подвела к мужчине приблизительно его лет, в черном двубортном пиджаке, со светлыми, начинающими редеть волосами, с красивым, но не без недостатков, лицом, достаточно равнодушным и скорее расчетливым, чем умным, но все же в целом довольно мягким, уверенным, вежливым и преуспевающим. — Это Крыса, — сказала она. — Он старейший из вечных студентов университета Алабамы. Поэтому мы все зовем его Крысой. Вы тоже можете называть его Крысой. А иногда он и в самом деле настоящая крыса.

Позднее — было уже за полночь, и Флинт с женщиной, которая поцеловала его, ушли — они стояли во дворе у жасминового куста. — У меня двое детей, обе девочки, — сказала она. — Это странно, потому что в моей семье я единственная сестра, остальные — братья. Больше всех я любила моего старшего брата, но с братом не будешь спать, а он с Крысой жил в одной комнате, когда учился в школе, и вот я вышла за Крысу, а теперь у меня две девочки, а когда мне было семь, я упала в костер — подралась с братом, вот откуда у меня шрам. Он идет по плечу, по боку и бедру, и у меня была привычка рассказывать об этом, прежде чем меня успеют спросить, и я продолжаю рассказывать об этом даже сейчас, когда все это уже не имеет значения.

— И вы всем об этом рассказываете? Первым делом?

— О братьях или о шраме? — О том и другом. Может быть, о шраме.

— Нет. И это тоже странно. Я забыла. Я уже давно об этом никому не рассказывала. Пять лет.

— Но мне вы рассказали.

— Да. И это вдвойне странно. Нет, даже втройне. Послушайте. Я вас обманула. Я не рисую. Я работаю с глиной и немного с медью, а иногда с камнем, вооружившись долотом и колотушкой. Вот, потрогайте. — Она взяла его руку и провела подушечками его пальцев по основанию своей ладони — широкая, грубая, сильная рука с гибкими пальцами, ногти острижены под самую кожу, словно она обкусала их, кожа на основании ладони и нижних суставах пальцев не то чтобы мозолистая, но гладко-жесткая и уплотненная, как подошва ботинка. — Вот что я делаю: то, что можно потрогать, взять в руки, тяжесть чего можно почувствовать, на обратную сторону чего можно посмотреть, что вытесняет воздух и вытесняет воду, а когда вы это роняете, то ломается не оно, а ваша нога. Это вам не тыкать в кусок холста шпателем или кистью, словно вы пытаетесь решить головоломку, просовывая гнилой прутик сквозь решетку клетки. Вот почему я сказала, что могу сделать не хуже, чем там, — сказала она. Она не шелохнулась, даже не сделала движения головой в направлении комнаты за ними. — Не какая-то вещичка, чтобы на секунду развлечь рафинированных друзей-приятелей, которую проглатывают, а она, может, и не задерживается в желудке, а тут же выходит целиком и смывается к чертовой матери в канализацию. Нечто-чего-с-таким-же-успехом-могло-и-не-быть. Вы придете завтра вечером на ужин?

— Я не могу. Завтра вечером у меня дежурство.

— А послезавтра? Или когда?

— А разве у вас уже ничего не назначено?

— Послезавтра придет кое-кто. Но вам они не помешают. — Она взглянула на него. — Ну хорошо, если вы не хотите, чтобы было много народа, я отделаюсь от них. Значит, послезавтра вечером? В семь? Хотите, я приеду за вами в больницу на машине?

— Нет, не надо.

— Знаете, мне это совсем нетрудно.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Послушайте…

— Пойдемте в дом, — сказала она. — Мне уже пора. И не надевайте это. Придите в том, что у вас есть. Я хочу увидеть.

Два дня спустя он отправился на обед. Он увидел скромную, хотя и комфортабельную квартиру в квартале с безупречной репутацией вблизи Одюбон-парк, черную служанку, ничем особенно не примечательных девчушек двух и четырех лет, унаследовавших ее волосы, но в остальном похожих на отца (который уже в другом, темном, явно не из дешевых, двубортном костюме готовил коктейль, тоже ничем особенным не примечательный, и настаивал на том, чтобы Уилбурн называл его Крысой), и ее, одетую в платье, приобретенное, как он догадался, для полуофициальных случаев, которое она носила с тем же самым безжалостным равнодушием, с каким носила платье, в котором он впервые увидел ее, словно и то, и другое были рабочими халатами. После еды, которая была значительно лучше, чем коктейли, она вышла со старшей девочкой, обедавшей вместе с ними, но сразу же вернулась, закурила и улеглась на софе, а Риттенмейер продолжал задавать Уилбурну вопросы о его профессии, какие президент студенческой общины может задавать кандидату в общину с медицинского факультета. В десять часов Уилбурн сказал, что ему пора. — Нет, — возразила она. — Еще рано. — И он остался; в половине одиннадцатого Риттенмейер сказал, что завтра ему на работу, а потому он идет спать, и ушел. Тогда она смяла сигарету, поднялась и подошла туда, где возле холодного камина стоял он, и остановилась перед ним. — Что же… Ведь тебя Гарри зовут? Что же мы будем с этим делать, Гарри?

— Не знаю. Я никогда не был влюблен.

А я была. Но я тоже не знаю… Хочешь, я вызову тебе такси?

— Нет. — Он повернулся; она шла рядом с ним по комнате. — Я пойду пешком.

— Неужели ты так беден? Позволь мне заплатить за такси. Не можешь же ты идти пешком до больницы. Это три мили.

— Это недалеко.

— Это будут не его деньги, если ты из-за этого. У меня есть свои. Я их откладывала кое на что, сама не знаю на что. — Она протянула ему его шляпу и остановилась, держась за дверную ручку.

— Три мили — это недалеко. Я пойду пешком.

— Да, — сказала она. Она распахнула дверь, они посмотрели друг на друга. Потом дверь разделила их. Она была выкрашена в белое. Они не пожали друг другу рук на прощанье.

За следующие шесть недель они встречались еще пять раз. Они встречались в городе и завтракали вместе, потому что Он больше не хотел появляться в доме ее мужа, а его судьба или удача (или невезение, потому что иначе он мог бы открыть для себя, что любовь существует не только в одной точке, и в одном мгновении, и в одном теле из всей земли, и из всех времен, и из всего кишения жизни, рожденной солнечным светом) больше не доставляла ему приглашений в гости из вторых рук. Они встречались в ресторанчиках Вье Kapp, где могли поесть на те еженедельные два доллара, которые раньше, выполняя свои обязательства по расписке, он посылал сестре. Во время третьей встречи она вдруг совершенно неожиданно заявила: — Я сказала Крысе.

— Сказала ему?

— О наших завтраках. О том, что мы встречаемся. — После этого она больше не вспоминала о муже. В пятую встречу они не завтракали. Они отправились в отель, спланировав это накануне. Он обнаружил, что, кроме догадок и того, что подсказывало ему воображение, он почти ничего не знает о том, как следует себя вести в такой ситуации; из-за своего невежества он решил, что существует какой-то секрет, определяющий успех подобного предприятия, не секретная формула, которой нужно следовать, а скорее какой-то вид белой магии: слово или некое незаметное и тривиальное движение рукой, вроде того, каким открывают потайной ящик или плиту. Он даже решил было спросить у нее, как ему быть, потому что не сомневался в том, что она знает, так же как не сомневался в том, что она не растеряется в любой ситуации не только благодаря своей абсолютной гармоничности, но потому что даже за это короткое время он успел оценить интуитивный и безошибочный талант женщин в практических вопросах любви. Но он не стал задавать ей вопросы, решив, что если она расскажет ему, как себя вести, что она непременно сделает, и рассказанное ею будет правильным, он когда-нибудь потом может начать думать, что она уже делала это и раньше, — но даже если она и делала это раньше, он не хочет об этом знать. И поэтому он спросил у Флинта.

— Господи, — сказал Флинт, — неужели ты наконец разродился? А я-то думал, ты и не подозреваешь о существовании женщин. — Уилбурн почти видел, как Флинт проворно соображает, просчитывает. — Неужели на той вечеринке у Кроу? Впрочем, это ведь твое личное дело, верно? Ну а с этим все просто. Ты возьми сумку, сунь туда пару кирпичей, завернутых в полотенце, чтобы не гремели, и иди. Конечно, я бы не пошел в Сент-Чарлз или Рузвельт. Выбери что-нибудь поменьше, но, конечно, не слишком уж маленький. Может быть, тот, что по дороге к станции. Кирпичи каждый заверни отдельно, а потом свяжи их вместе. И не забудь взять какой-нибудь плащ. Дождевик.

— Хорошо. Как ты думаешь, стоит мне сказать ей, чтобы и она взяла плащ?

Флинт издал короткий, негромкий смешок. — Пожалуй, нет. Думаю, ей не потребуется никаких подсказок ни от тебя, ни от меня. Постой-постой, — сразу же добавил он. — Придержи коней. Я ее не знаю. Я говорю не о ней. Я говорю о женщинах вообще. Она может появиться со своей собственной сумкой и плащом и в вуали, и из сумочки у нее может торчать корешок железнодорожного билета, но это совсем не значит, что у нее уже есть подобный опыт. Просто таковы женщины. Нет такого совета, который могли бы дать Дон Жуан или Соломон какой-нибудь юной четырнадцатилетней жеребице, озабоченной подобной проблемой.

— Это не имеет значения, — сказал он. — Может быть, она вообще не придет. — Он обнаружил, что действительно верит в это. Он все еще верил в это, когда к тротуару, где он ждал с сумкой, подрулило такси. Она была в плаще, но без сумки или вуали. Она быстро вышла из машины, когда он открыл дверь, лицо ее было жестким, спокойным, глаза блестели необыкновенной желтизной, голос был резок:

— Ну? Куда?

Он сказал: — Это рядом. Мы можем… — Она повернулась, залезая назад в машину. — Мы можем пешком.

— Ах ты чертов голодранец, — сказала она. — Садись, Гарри. — Он сел в машину. Такси тронулось. Отель был рядом. Черный швейцар взял сумку. И тут Уилбурну показалось, что никогда еще прежде не чувствовал он ее так и никогда больше не будет чувствовать, как сейчас, когда она стояла в центре тускло освещенного вестибюля, расцвеченного субботними кучками коммивояжеров и мелких ипподромных жучков, — пока он записывал две вымышленные фамилии в бланк и отсчитывал клерку шесть раз по два доллара, которые должны были отправиться к его сестре, но остались у него, — дожидаясь его, не делая никаких попыток спрятаться, спокойная, сдержанная и с каким-то выражением глубокой трагичности, которое, как он знал (он быстро постигал эту науку), было не ее особым свойством, а типичным для всех женщин в такие мгновения их жизни, придававшим им какое-то достоинство, почти скромность, в которую они облекаются и которую несут до самого последнего полулежачего и немного комичного положения окончательной капитуляции. Он проследовал за ней по коридору и в дверь, которую открыл швейцар; он отпустил швейцара, закрыл за ним полученную во временное пользование дверь и увидел, как она прошла по комнате к единственному тусклому окну и, так и не сняв шляпу и плащ, без остановки развернулась и, в точности как в детской игре в домики, вернулась к нему, ее желтые глаза, все ее лицо, которое он уже признал красивым, были жесткими, застывшими.

— О господи, Гарри, — сказала она. Ее кулаки застучали ему в грудь. — Боже мой, только не так. Только не так.

— Хорошо, — сказал он. — Успокойся. — Он поймал и задержал ее руки, все еще сжатые в кулаки у его груди, а она напрягала силы, чтобы вырваться и еще раз ударить его в грудь. Да, подумал он. Не так и никогда. — Успокойся.

— Только не так, Гарри. Не на помойке. Я всегда это говорила: не важно, что случится со мной, что бы я ни сделала, пусть будет все, что угодно, только не на помойке. Если бы я втрескалась вдруг в какого-нибудь типа с телом Геракла и при этом меня бы не волновало, что у него в голове, тогда бог с ним. Но только не мы, Гарри. Не ты. Не ты.

— Успокойся, — сказал он. — Все в порядке. — Он подвел ее к краю кровати и остановился над ней, по-прежнему держа ее за руки.

— Я тебе рассказывала, как я люблю делать всякие вещи, взять большой твердый чистый кусок меди или камень и высечь из него что-нибудь, и пусть это будет трудно, пусть на это уйдет бог знает сколько времени, но высечь из него что-нибудь прекрасное, что не стыдно показать, что можно потрогать, подержать в руках, осмотреть со всех сторон, ощутить его точеный внушительный вес: если уронишь, то разобьешь не его, а ногу, на которую оно упадет, впрочем, разбивается не нога, а сердце, если только у меня есть сердце. Но только господь знает, Гарри, как я ссучила его ради тебя. — Она протянула руку, но он понял, что она собирается сделать, и отодвинулся прежде, чем она успела прикоснуться к нему.

— Со мной все в порядке, — сказал он. — Обо мне ты не должна беспокоиться. Хочешь сигарету?

— Будь добр. — Он дал ей сигарету и зажег спичку, глядя, пока она прикуривала, сверху вниз на изгиб ее носа и скул. Он выбросил спичку. — Вот так, — сказала она. — Вот и все. И никакого развода.

— Никакого развода?

— Крыса — католик. Он не даст мне развода.

— Ты хочешь сказать, что он…

— Я сказала ему. Не о том, что мы с тобой должны встретиться в номере отеля. Я просто сказала ему, пусть считает, что я уже была с тобой в отеле. А он все равно говорит, что этот номер не пройдет.

— А ты что, не можешь получить развода?

— На каком основании? Он обратится в суд. И дело будет слушаться здесь, а это значит — судья-католик. И потом есть еще одно. И кажется, с этим я ничего не могу поделать.

— Да, — сказал он. — Твои дети.

Несколько мгновений она курила, глядя на него. — Я не о них думала. Вернее, о них я уже подумала. И потому сейчас мне уже не нужно о них думать, потому что я знаю ответ и знаю, что не могу изменить его, и я не думаю, что могу изменить себя, потому что когад я увидела тебя во второй раз, я поняла то, о чем читала в книгах, но чему на самом деле так и не верила: что любовь и страдание это одно и то же, и что цена любви это сумма того, что тебе приходится платить за нее, и что каждый раз, когда она достается тебе дешево, ты обманываешь себя. Поэтому мне не нужно думать о детях. Эту проблему я разрешила уже давно. Я думала о деньгах. Мой брат присылает мне по двадцать пять долларов на каждое Рождество, и последние пять лет я не тратила их. Помнишь, я сказала тебе, что не знаю, зачем их коплю. Может быть, для этого случая, а может быть, это лучшая шутка из всех: все, что я накопила за пять лет, это только сто двадцать пять долларов, их даже не хватит на то, чтобы купить два билета до Чикаго. А у тебя нет ничего. — Она наклонилась к столику в изголовье кровати, медленным аккуратным движением раздавила сигарету и поднялась. — Вот так. Вот и все.

— Нет, — сказал он. — Нет! Будь я проклят, если это все.

— Ты что, и дальше хочешь слоняться вокруг, чтобы я, облизываясь, как лиса, говорила, что этот виноград для меня зелен? — Она взяла со стула его плащ, перекинула через руку и остановилась в ожидании.

— Может быть, сначала выйти тебе? — спросил он. — Я подожду минут тридцать, а потом…

— Чтобы ты один с сумкой шел по этому вестибюлю, а клерк и этот ниггер ухмылялись про себя, потому что видели, как я уходила прежде, чем успела бы раздеться, я уж не говорю о том, чтобы одеться? — Она направилась к двери и взялась за ключ. Он взял сумку и подошел к ней. Но она не сразу отперла дверь. — Послушай, скажи мне еще раз, что у тебя нет денег. Скажи это. Чтобы мои уши услышали нечто имеющее смысл, даже если я не понимаю этого. Какое-нибудь объяснение того, почему я… что я смогу принять как достаточно веское основание, с которым мы ничего не можем поделать, даже если я не в силах поверить или понять, что все дело может быть только в этом, только в деньгах, не в чем-нибудь, а только в деньгах. Ну. Так скажи это.

— У меня нет денег.

— Хорошо. Это имеет какой-то смысл. Это должно иметь смысл. Это будет иметь смысл. — Она начала трястись, не дрожать, а трястись, как в сильнейшем приступе лихорадки, казалось, что жестко и бесшумно колотятся даже кости под плотью. — Это должно будет…

— Шарлотта, — сказал он. Он поставил сумку и двинулся к ней. — Шарлотта…

— Не прикасайся ко мне! — прошептала она с какой-то возбужденной яростью. — Не прикасайся ко мне! — И все же на какое-то мгновение ему показалось, что она идет к нему; казалось, она рванулась вперед, она повернула голову и посмотрела в сторону кровати с выражением смятения и отчаяния. Затем щелкнул ключ, дверь открылась, и она вышла из комнаты.

Они расстались, как только он поймал ей такси. Он хотел было сесть вместе с ней, чтобы доехать до стоянки в центре города, где она оставила машину. И тут в первый из двух раз в их жизни он увидел, что она плачет. Она сидела в такси, ее лицо было горьким и перекошенным и отчаянным под похожим на капли пота потоком слез. — Ах ты, голодранец, ты, проклятый голодранец, ты, настоящий дурак. И снова дело в деньгах. Ты отдал в отеле два доллара, которые должен был отправить сестре, и ничего не получил за них, а теперь ты хочешь заплатить за такси деньгами, на которые собирался сдать свою вторую рубашку в прачечную, и тоже ничего не получить за них, кроме удовольствия перевезти мое треклятое тело, которое в последний момент отказало тебе, всегда будет отказывать… — Она наклонилась к водителю. — Поехали! — резко сказала она. — Езжайте! В центр!

Такси рванулось с места; оно исчезло почти сразу, впрочем, он и не смотрел ему вслед. Спустя несколько минут он сказал спокойно, вслух, не обращаясь ни к кому: «И таскать кирпичи тоже больше не имеет смысла». И он пошел к тому месту, где на краю тротуара стояла мусорная урна, а проходившие мимо смотрели на него с любопытством или мельком или вообще не замечали его, он открыл сумку, развернул полотенце и бросил кирпичи в урну. В урне лежали комки газет и очистки фруктов и случайные безликие предметы, скинутые сюда безликой толпой людей, проходивших за день мимо, словно птичий помет, скинутый в полете. Кирпичи беззвучно упали в мусор; не последовало никакого предупредительного свиста или жужжания, просто комки газет сложились и с волшебной внезапностью, с какой маленькая металлическая торпеда со сдачей за покупку появляется из трубки в кассовом аппарате, произвели на свет кожаный бумажник. В нем находились пять корешков билетов тотализатора из Вашингтон-парка, удостоверение члена национального нефтяного треста и еще одно — члена Благотворительного Ордена защиты оленей, выданное ложей Ордена в Лонгвью, штат Техас, а также тысяча двести семьдесят восемь долларов наличными.

Точную сумму, однако, он узнал только добравшись до больницы, и первой его мыслью было всего лишь: Доллар я могу оставить себе в виде вознаграждения, он подумал об этом по пути на почту, а потом (почта находилась всего лишь в шести кварталах в противоположном направлении от больницы): Я мог бы даже потратить деньги на такси, и он не стал бы возражать. Не потому что мне хочется прокатиться а просто я должен растянуть это, растянуть все, чтобы не осталось никаких свободных промежутков от настоящей минуты до шести часов, когда я снова смогу спрятаться за своим белым халатом, натянуть рутину служебных дел на голову и лицо, как ниггеры натягивают одеяло, когда ложатся в постель. Потом остановился перед запертыми субботними дверями почты, но уже забыл и об этом, думая, застегнув пуговицу на набедренном кармане, куда он засунул бумажник, о том, какими яркими буквами горело имя этого дня сегодня утром, когда он проснулся, и ни одно слово в этом имени не звучало как корявые стишки или набившие оскомину банальности, он шел по улице с легкой сумкой в руке, преодолев двенадцать лишних теперь кварталов, думая: Мне и это придется как-то преодолеть; я сэкономил себе сорок пять минут, которые иначе были бы заполнены бездельем.

Спальня была пуста. Он убрал сумку и принялся искать и нашел плоскую, картонную коробочку с изображением веточки остролиста, в которой его сестра прислала ему на прошлое Рождество платок с ручной вышивкой; он нашел ножницы и бутылочку клея и изготовил аккуратный пакетик под бумажник, аккуратно и разборчиво скопировал адрес с одного из удостоверений и осторожно положил пакет под стопку белья в шкафчике; теперь было покончено и с этим. Может быть, я смогу почитать, подумал он. Потом он выругался, подумав: Вот оно как. Все как раз наоборот. Это должно быть в книгах, люди из книг должны придумывать нас и читать о нас — об Имярек, и Уилбурнах, и Смитах, о мужчинах и женщинах, но лишенных пола.

Он отправился на дежурство в шесть. В семь его отпустили на время, достаточное, чтобы успеть поужинать. Когда он ел, заглянула одна из новеньких сиделок и сказала, что его зовут к телефону. Наверно, это междугородный, подумал он. Наверно, это сестра, он не писал ей с того дня, когда послал последний перевод на два доллара пять недель назад, а теперь она позвонила ему и сама потратит два доллара, не для того, чтобы попенять ему (Она права, подумал он, имея в виду не свою сестру. Это смешно. Это больше чем смешно. Так можно совсем потерять себя. Я не смог добиться той, которую люблю, и теперь предаю ту, которая любит меня), а чтобы узнать, что с ним все в порядке. И потому, когда голос в трубке сказал «Уилбурн?», он подумал, что говорит его зять, но тут Риттенмейер произнес: — Шарлотта хочет поговорить с вами.

— Гарри? — сказала она. Она говорила быстро, но спокойно. — Я рассказала Крысе о сегодняшнем дне и о том, что все провалилось. Так что он прав. Теперь его очередь. Он дал мне шанс, я им не воспользовалась. Так что теперь было бы несправедливо не дать и ему шанса. И теперь было бы непорядочно не сказать тебе, в чью пользу счет, только порядочность — такое сволочное слово, когда говоришь о наших с тобой отношениях…

— Шарлотта, — сказал он. — Послушай, Шарлотта…

— Так что попрощаемся, Гарри. И желаю удачи. И пусть господь, черт возьми…

— Послушай, Шарлотта. Ты меня слышишь?

— Да? Что? Что случилось?

— Послушай. Это смешно. Весь день я ждал твоего звонка, но только минуту назад понял это. А теперь я даже знаю, что я и тогда все время, пока шел к почте, помнил, что сегодня суббота… Ты меня слышишь? Шарлотта?

— Да? Да?

— У меня есть тысяча двести семьдесят восемь долларов, Шарлотта.

В четыре часа утра в пустой лаборатории он бритвой разрезал бумажник и удостоверения, клочки бумаги и кожи сжег, а пепел спустил в унитаз. На следующий день в полдень с двумя билетами и остатком от тысячи двухсот семидесяти восьми долларов в кармане, застегнутом на пуговицу, и единственной сумкой на сиденье перед ним он выглядывал из окошка поезда, подъезжающего к станции Кэрролтон-авеню. Они оба были там, муж и жена, на нем — строгий, обманчиво скромный темный костюм, непроницаемое лицо студента-старшекурсника, которому придан вид безупречной и формальной корректности перед парадоксальным действом передачи своей жены любовнику, почти точная копия традиционной идолообразной фигуры отца невесты на брачной церемонии в церкви, она рядом с ним в темном платье под расстегнутым плащом смотрит в окна замедляющих ход вагонов, всматривается напряженно, но без тени сомнения или нервозности, отчего Уилбурн опять вспомнил об инстинктивном понимании и какой-то взаимосвязи с механикой любовных отношений даже невинных и неопытных женщин — эта безмятежная уверенность в своих амурных похождениях, похожая на уверенность птиц в своих крыльях, эта спокойная безжалостная вера в неминуемое заслуженное личное счастье, которое взмахом своего крыла мгновенно выносит их из гавани респектабельности в незнакомое и не имеющее опор пространство, откуда не видно берегов (не грех, подумал он. Я не верю в грех. Это понятие устаревает. Человек рождается, попадает в безликие марширующие в ногу колонны бесчисленных безликих сонмов своих современников, но вот он сбивается с ноги, оступается, и его затаптывают насмерть), и все это без ужаса или тревоги, и потому основывается не на смелости или самоуверенности, а всего лишь на безусловной и полной вере в эфемерные и хрупкие неиспытанные крылья… крылья, эти эфемерные и хрупкие символы любви, которые уже предали их однажды, потому что, по всеобщему мнению и признанию, они осеняли ту самую церемонию, которую, пустившись в полет, и отвергли. Они промелькнули и исчезли. Уилбурн увидел, как, исчезая, муж нагнулся и взял в руку сумку. Воздух зашипел в тормозах, и он, оставаясь на своем месте, подумал: Он войдет вместе с ней, он должен будет сделать это, он хочет этого не больше, чем я (она?) хочу, чтобы он вошел, но он должен будет сделать это, точно так же как должен носить эти темные костюмы, которые, я уверен, он тоже не хочет носить, точно так же как он должен был оставаться на вечеринке в тот первый вечер и пить вместе со всеми, хотя он так ни разу и не уселся на пол, усадив жену (свою или чужую) себе на колени.

Он поднял глаза и увидел их обоих рядом со своим сиденьем; он тоже поднялся, и теперь они стояли все трое, не давая пройти другим пассажирам, которые скопились за ними, дожидаясь, когда они освободят проход, Риттенмейер держал сумку в руке, тот самый Риттенмейер, для которого в обычной ситуации нести сумку в вагон, где есть проводник или носильщик, было так же неестественно, как вскочить вдруг в ресторане со своего места и принести себе стакан воды; глядя на неподвижно-корректное лицо над безупречной рубашкой и галстуком, Уилбурн с каким-то удивлением подумал: Да ведь он же страдает, еще как страдает, и подумал еще и о том, что страдаем мы, вероятно, вовсе не сердцем и даже не чувствами, но нашей способностью к скорби, или тщеславию, или самообману, или, может быть, просто к мазохизму. — Ну же, — сказал Риттенмейер. — Освободи проход. — Голос у него был резок, а рука его почти грубо подтолкнула ее на сиденье и поставила рядом сумку. — И запомни: если от тебя не будет известий до десятого числа каждого месяца, я сообщаю в полицию. И никакой лжи, ясно? Никакой лжи. — Он повернулся, он даже не взглянул на Уилбурна, а просто кивнул головой в направлении к выходу из вагона. — Я хочу поговорить с вами, — сказал он негодующим, но сдержанным тоном. — Идемте. — Они прошли только половину вагона, когда поезд тронулся, Уилбурн полагал, что тот сейчас же бросится к выходу, он снова подумал: Он страдает; даже обстоятельства, обыкновенное расписание движения поездов, делают комедию из этой трагедии, которую он должен доиграть до самого ее горького конца или же покончить с собой. Но тот даже не ускорил шага. Ничуть не торопясь, дошел он до занавески, отделявшей вагон от курительной комнаты, откинул ее в сторону и дождался, когда войдет Уилбурн. Казалось, он прочел удивление, мелькнувшее на лице Уилбурна. — Я купил билет до Хэммонда, — резко сказал он. — Обо мне можете не беспокоиться. — Незаданный вопрос, казалось, вывел его из равновесия; Уилбурн почти видел, как он делает усилие, чтобы сдержать голос. — Лучше подумайте о себе. О себе, понятно? И бога ради… — Ему снова удалось справиться со своим голосом, сдержать его, как коня, в какой-то узде, в то же время снова взнуздывая его; он вытащил из кармана бумажник. — Если вы когда-нибудь… — сказал он. — Если вы посмеете…

Он не может произнести это, подумал Уилбурн. Он даже не может услышать, как скажет это. — Если я не буду добр с ней, если я не буду с ней мягок. Вы это хотите сказать?

— Я сразу же узнаю об этом, — сказал Риттенмейер. — Если от нее не будет известий до десятого числа каждого месяца, я сразу же пущу по следу полицию. И о любой лжи я тоже узнаю, понятно? Вам понятно? — Его трясло, его корректное лицо с безукоризненной прической, похожей на парик, покрылось пятнами. — У нее есть сто двадцать пять долларов собственных денег. Больше она не пожелала взять. Ну да черт с ним, она ими все равно не воспользуется. К тому времени, когда деньги будут нужны ей настолько, что она захочет воспользоваться ими, их у нее все равно уже не будет. Поэтому вот… — Он вытащил из бумажника чек и дал его Уилбурну. Это был банковский чек на триста долларов, подлежащий предъявлению в Железнодорожную Пульмановскую компанию, на чеке в углу красными буквами была сделана надпись: На один железнодорожный билет до Нового Орлеана, штат Луизиана.

— Я собирался сделать это на свои деньги, — сказал Уилбурн.

— К черту ваши деньги, — сказал другой. — Это на билет. Если чек будет обменен на наличные и возвращен в банк, а билет не будет куплен, вас арестуют за мошенничество. Вам ясно? Мне все будет известно.

— Значит, вы хотите, чтобы она вернулась? И вы примете ее? — Но ему не нужно было смотреть в лицо другого; он быстро произнес: — Извините. Я беру назад свои слова. Ответить на такой вопрос мужчина не в силах.

— Господи, — сказал другой. — Господи. Мне бы следовало отметелить вас. — С глубочайшим изумлением он добавил: — Почему я этого не делаю? Вы можете мне объяснить? Разве врач, любой врач, не должен разбираться в человеческих душах?

И внезапно Уилбурн услышал свой собственный голос, прозвучавший из его ошеломленного и тихого изумления; ему показалось, что теперь они оба стоят смирно, в боевой готовности, обреченные и потерянные перед загадочной женской сутью. — Не знаю. Может быть, если вам от этого станет легче. — Но момент уже был упущен. Риттенмейер отвернулся и достал сигареты из плаща, вытащил спичку из коробка, закрепленного на стене. Уилбурн наблюдал за ним — ровно подстриженный затылок; он поймал себя на том, что чуть было не спросил, не хочет ли другой, чтобы он остался здесь с ним для компании до Хэммонда. И опять Риттенмейер, казалось, прочитал его мысли.

— Идите, — сказал он. — Выметайтесь отсюда к чертовой матери и оставьте меня одного. — Уилбурн оставил его, стоявшего лицом к окну, и вернулся на свое место. Шарлотта не взглянула на него, она сидела неподвижно, глядя в окно, с незажженной сигаретой в руке. Они проезжали мимо большого озера, скоро они начнут пересекать виадук между Морепа и Понтчартрейном. Теперь гудок паровоза относило назад, поезд замедлил ход, когда за стуком колес послышалось глухое дрожание виадука. Теперь по обе стороны была вода, переходящая в болото и безбрежная, утыканная подгнившими деревянными пристаньками, к которым были привязаны маленькие деревянные лодчонки.

— Я люблю воду, — сказала она. — Вот где хорошо умереть. Не на жарком воздухе над горячей землей, где долгие часы нужно ждать, пока кровь остынет настолько, чтобы ты смог уснуть, где только спустя много недель перестанут расти твои волосы. Вода, прохлада, которая быстро остудит тебя, чтобы ты смог уснуть, которая унесет из твоего мозга и из твоих глаз и из твоей крови все, что ты когда-либо видел и думал, и чувствовал, и хотел, и отверг. Он ведь в курилке, верно? Можно, я схожу поговорить с ним на минуту?

— Ты сможешь пойти?…

— Хэммонд — следующая остановка.

Он чуть было не сказал, конечно, ведь он же твой муж, но вовремя сдержался. — Он в мужской курилке, — сказал он. — Может быть, мне лучше… — Но она уже поднялась и прошла мимо него; он подумал: Если она остановится и оглянется на меня, это будет значить, что она думает: «Потом я всегда буду знать, что по крайней мере попрощалась с ним», и она действительно остановилась, и они посмотрели друг на друга, потом она пошла дальше. Теперь вода подалась в стороны, гул виадука прекратился, паровоз снова загудел, и поезд стал опять набирать скорость, и почти сразу же они помчались через окраины, застроенные невзрачными домами, которые были Хэммондом, и он не смотрел в окно, пока поезд останавливался, и стоял, и трогался снова; он даже не успел подняться, когда она проскользнула мимо него на свое место. — Значит, ты вернулась, — сказал он.

— Ты не думал, что я вернусь. И я тоже.

— Но ты вернулась.

— Только это не кончено. Если бы он вернулся в вагон с билетом до Слайделла… — Она повернулась и уставилась на него, хотя и не прикасалась к нему. — Это не кончено. Это нужно обрубить.

— Обрубить?

— Если твой глаз соблазняет тебя, вырви его, приятель, и стань цельным[35]. Вот так. Цельным. Целиком потерянным… нечто. Я должна обрубить это. Я видела там свободное купе. Найди проводника и заплати за купе до Джексона.

— Купе? Но это будет стоить…

— Ты дурак! — сказала она. — Теперь она не любит меня, подумал он. Теперь она ничего не любит. Она проговорила напряженным шепотом, стуча кулаком по его колену: — Ты дурак! — Она поднялась.

— Постой, — сказал он, поймав ее за руку. — Я сделаю это. — Он нашел проводника в помещении в конце вагона; отсутствовал он недолго. — Все в порядке, — сказал он. — Она сразу же поднялась, взяв свою сумку и плащ. — Проводник сейчас придет… — сказал он. Она не остановилась. — Дай я возьму, — сказал он, забирая у нее сумку, потом взял свою и пошел за ней следом по проходу. Потом он будет вспоминать эту бесконечную прогулку между заполненными сиденьями, где людям не оставалось ничего другого, как смотреть на них, и ему показалось, что всем в вагоне известна их история, что они, должно быть, как запах, излучали ауру греха и несчастья. Они вошли в купе.

— Запри дверь, — сказала она. Он поставил сумки и запер дверь. Он никогда еще не ездил в купе, и ему пришлось довольно долго возиться с замком. Когда он повернулся, она уже сняла платье: оно неровным кружком лежало вокруг ее ног, а она стояла в едва прикрывающем наготу нижнем белье модели 1937 года, закрыв руками лицо. Потом она опустила руки, и он понял, что то была не стыдливость и не скромность, он и не предполагал этого, а теперь увидел, что это были и не слезы. Она перешагнула через платье и подошла к нему и начала развязывать его галстук, оттолкнув в сторону его ставшие вдруг неловкими пальцы.

СТАРИК

Когда застигнутую врасплох и давшую течь дамбу прорвало, двое заключенных вместе с двадцатью другими были в грузовике. За рулем сидел бригадир из заключенных, вместе с ним в кабине находились два охранника. В высоком, похожем на стойло, кузове без верха стояли заключенные, упакованные, как спички в поставленный на торец коробок, или как карандашики порохового заряда в снаряде, они были скованы в коленях единой цепью, которая болталась среди неподвижных ступней, раскачивающихся бедер и неподвижно торчащих черенков кайл и лопат, среди которых они стояли, на обоих концах цепь была вделана в стальной кузов грузовика.

Вдруг и без всякого предупреждения они увидели поток, о котором вот уже две или больше недели им читал толстый заключенный, а они слушали. Дорога шла на юг. Она была построена на насыпном основании, известном в округе под названием «стенка», она возвышалась футов на восемь над окружающей равниной, а по обеим ее сторонам проходили рвы, из которых и брали землю для насыпи. В этих рвах скопилась вода от зимних ливней, не говоря уже о вчерашнем дожде, но теперь они видели, что рвы исчезли, а вместо них по обе стороны распростерлась спокойная гладь коричневатой воды, которая уходила в поля за рвами, обтекала длинные неподвижные рукоятки плугов и слабо поблескивала в сером свете, словно прутья опрокинутой решетки огромных размеров. И вдруг (грузовик ехал с хорошей скоростью) под их тихими взглядами (они и вообще не много говорили, а теперь были мрачны и хранили молчание, поворачиваясь и, как один, вытягивая шеи, чтобы угрюмо взглянуть в западном от дороги направлении) исчезли и плужные рукоятки, и теперь их взору открылась однообразная, абсолютно плоская и неподвижная стального цвета гладь, из которой, казалось, словно из цементного основания, жестко и неподвижно торчали телефонные столбы и прямые изгороди, отмечавшие границы участков.

Она была абсолютно неподвижной, абсолютно плоской. Она казалась не безобидной, а коварной. Внешне она выглядела почти благочинной. Казалось, по ней можно пройти. Она выглядела такой спокойной, что, пока не подъехали к первому мосту, они даже не понимали, что она движется. Под мостом была канава, в которой протекал маленький ручеек, но сейчас не было видно ни канавы, ни ручейка, и только ряды кипарисового кустарника и куманики, что росли вдоль русла, указывали на то, что здесь есть канава и ручей. И тут они увидели и услышали движение — медленный, упорный, направленный на восток и против течения («Оно идет задом наперед», — тихо заметил один из заключенных) напор все той же застывшей глади, из-под которой доносился глубокий слабый подводный грохот, который (хотя никто в грузовике и не был способен на такое сравнение) напоминал шум поезда подземки, проходящей глубоко под улицей, который предполагает ужасающую и таинственную скорость. Казалось, будто вода сама по себе разделилась на три слоя, отдельных и четко выраженных, обманчивая и неторопливая поверхность, несущая пенистую накипь и всякую плавучую мелочь из обломков веток и словно по какому-то коварному расчету не пускающая наверх мощь и злобу самого потока, а под ним в свою очередь — ручеек, струйка воды, неспешно текущая в противоположном направлении, нетревожимая и незнающая, следующая предназначенным ей курсом и служащая своей лилипутской цели, как цепочка муравьев между рельсов, по которым грохочет курьерский поезд, они (муравьи) знают о мощи и ярости поезда не больше, чем о циклоне, пересекающем Сатурн.

Теперь вода была по обе стороны дороги, и теперь (словно после того, как они узнали о движении, происходящем в воде, вода бросила притворяться и обманывать) они, казалось, обрели способность видеть, как она поднимается вдоль краев стенки; деревья, которые еще несколько миль назад высоко поднимали свои стволы над водой, теперь, казалось, выступали над поверхностью на уровне нижних ветвей кроны, как декоративные кустики на подстриженной лужайке. Грузовик проехал мимо негритянской хижины. Вода доходила до оконных карнизов. Женщина, прижимавшая к себе двоих детей, сидела на коньке крыши, мужчина и юноша-подросток, стоя по пояс в воде, пытались затащить визжащую свинью на покатую крышу сарая, на коньке которого уселись в ряд несколько кур и индюк. Неподалеку от сарая на стоге сена стояла корова, привязанная к центральной жердине стога и ни на секунду не прекращающая рев; орущий мальчишка-негр на расседланном муле, которого он непрерывно хлестал кнутом, обхватив ногами бока мула и кренясь за веревкой, на которой он тащил второго мула, в брызгах и плесках воды приблизился к стогу. Женщина на крыше при виде проезжающего грузовика принялась кричать, коричневая вода доносила ее голос ослабленным и мелодичным, и он становился все слабее и слабее по мере удаления грузовика, и наконец прекратился совсем, из-за расстояния ли, из-за того ли, что она перестала кричать, пассажиры грузовика не знали этого.

Потом дорога исчезла. Не было заметно никакого уклона, и тем не менее она вдруг без какого-либо всплеска, без перепада уровней погрузилась под темную поверхность, — так плоское тонкое лезвие ножа, направляемое умелой рукой, входит наклонно в плоть, — пропала под водой, словно такой и была долгие годы, так и была построена. Грузовик остановился. Бригадир вышел из машины, обошел грузовик и вытащил из-под их ног две лопаты, задев змеей завившуюся цепь, висевшую на их коленях. «Что такое? — спросил один из них. — Что ты собираешься делать?» Бригадир не ответил. Он вернулся к кабине, из которой вышел один из охранников, дробовик его остался в кабине. Он и бригадир, оба в высоких сапогах и с лопатами в руках осторожно зашли в воду, ощупывая перед собой дорогу черенками лопат. Тот же заключенный заговорил снова. Это был человек средних лет с непокорной копной пепельных волос и немного сумасшедшим лицом. «Что они делают, черт их дери?» — сказал он. И снова никто ему не ответил. Грузовик тронулся следом за бригадиром и охранником, направляясь в воду и нагнетая перед собой широкий медленный тягучий бурун шоколадного цвета. И тогда пепельноволосый заключенный завопил: «Черт вас подери, снимите цепь!» Он начал безумно метаться, протискиваться вперед, колотя стоявших у него на пути, и наконец добрался до кабины и принялся молотить кулаками по ее крыше и стучать: «Черт вас подери! Снимите цепь! Снимите цепь! Сволочи! — Он кричал, не обращаясь ни к кому: — Они хотят утопить нас! Снимите цепь!» Но, судя по ответу, который он получил, можно было подумать, что все, кто мог бы услышать его голос, мертвы. Грузовик продолжал ползти вперед, охранник и бригадир перевернутыми лопатами ощупывали перед собой дорогу, второй охранник сидел за рулем, а двадцать два заключенных оставались в кузове грузовика, прикованные к нему цепью и набитые туда, как сардины в банку. Они пересекли еще один мост — две хрупкие и странные железные решетки, которые под углом выходили из-под воды, потом на коротком участке шли параллельно поверхности, а затем снова под углом уходили под воду с каким-то пугающим видом, почти имеющим какой-то скрытый смысл и в то же время явно бессмысленным, как видение во сне, еще не ставшем кошмаром. Грузовик полз все дальше и дальше.

К полудню они прибыли в городок, на место их назначения. Улицы были вымощены, и теперь колеса грузовика производили звук, похожий на звук рвущегося шелка. Теперь грузовик двигался быстрее, охранник и бригадир снова сидели в кабине, а вслед за грузовиком даже образовывался небольшой пенистый гребень, волны от грузовика перехлестывали через затопленные тротуары и примыкающие к ним газоны и плескались на открытых террасах и крыльцах домов, где среди вытащенной из комнат мебели стояли люди. Они проехали деловой квартал; из магазина появился человек в высоких сапогах, шагая по колено в воде, он тащил за собой плоскодонку, в которой стоял стальной сейф.

Наконец они добрались до железной дороги. Она перпендикулярно пересекала улицу, разделяя город на две части. Дорога тоже шла по насыпи, на восемь-десять футов возвышавшейся над городом; улица уперлась в насыпь и повернула на девяносто градусов у хлопковязалки и погрузочной платформы, поднятой на сваи до высоты пола вагона. На платформе была разбита армейская палатка защитного цвета, а рядом с ней стоял часовой в форме национальной гвардии с винтовкой и патронташем. Грузовик повернул и выполз из воды, поднявшись по пандусу, построенному для въезда хлопковозов, по которому теперь, чтобы разгрузиться, заезжали грузовики и легковые машины с домашним скарбом. Их отстегнули от цепи, прикованной к грузовику, и они, скованные нога к ноге попарно, поднялись на платформу в совершенно непроходимый развал кроватей и сундуков, газовых и электрических плиток, радиоприемников, и столов, и стульев, и картин в рамах, которые под присмотром небритого белого человека в заляпанных грязью бриджах и высоких сапогах вещь за вещью цепочка негров заносила в здание хлопковязалки, у дверей которой стоял еще один охранник с ружьем, они (заключенные) не задержались здесь, двое охранников с дробовиками сразу же погнали их в темноватое и гулкое здание, где среди груд разнородной мебели одинаково безмолвными и нерассеивающимися пучками мертвенно-бледного света поблескивали кромки хлопковых тюков и зеркала туалетных столиков и сервантов.

Они прошли через здание и вышли на погрузочную платформу, где находились армейская палатка и первый часовой. Там их и оставили ждать. Никто не удосужился сказать им, чего они ждут и зачем. Пока двое охранников беседовали у палатки с часовым, заключенные сидели в линейку вдоль края платформы, как канюки на заборе, их скованные ноги болтались над коричневым неподвижным потоком, из которого поднималась железнодорожная насыпь, цельная и нерушимая, словно в каком-то парадоксальном отрицании и отвержении перемен и предзнаменований; они сидели молча и тихо смотрели туда, где за железнодорожными путями, казалось, плыла вторая часть рассеченного надвое города — дома, кустарники, деревья в строгом порядке и словно в карнавальном шествии и бездвижные на бескрайней водной долине под густым серым небом.

Вскоре прибыли еще четыре грузовика с фермы. Они подъехали след в след один за другим, издавая четыре раздельных звука рвущегося шелка, и исчезли за хлопковязалкой. И сразу же находившиеся на платформе услышали звук шагов, глухое бряцание цепей, из хлопковязалки появились пассажиры первого грузовика, потом второго, третьего; теперь на платформе находилось более сотни заключенных в робах из мешковины и куртках и пятнадцать или двадцать охранников с ружьями и дробовиками. Первая партия поднялась, и они смешались друг с другом, спаренные, сдвоенные позвякивающими и побрякивающими пуповинами; потом начался дождь, мелкий настырный серый дождь, словно стоял ноябрь, а не май. И все же никто даже не попытался сделать хоть шаг к открытым дверям хлопковязалки. Они даже не смотрели в ту сторону, с ожиданием ли, с надеждой ли или без нее. Если они и думали об этом, то, без сомнения, понимали, что место под крышей предназначено для мебели, даже если оно еще и не занято. Или, может быть, они знали, что даже если бы там и было свободное место, к ним оно не имеет никакого отношения, и не потому, что охранники хотели, чтобы они промокли, просто охранники и не думали, как укрыть их от дождя. И поэтому они просто оставались там и разговаривали, подняв воротники курток, связанные, как собаки в своре во время охоты, стояли они, неподвижные, терпеливые, словно жвачные животные, подставив дождю спины, как это делает скот.

Прошло еще какое-то время, и они заметили, что число солдат увеличилось до дюжины или больше, им было тепло и сухо под прорезиненными накидками; появился и офицер с пистолетом на ремне, а потом они почувствовали запах еды, но даже и шага не сделали в направлении этого запаха, они повернулись и увидели армейскую полевую кухню, установленную за самыми дверями хлопковязалки. Но они так и не сделали ни шага, они дождались, пока их построили, потом, опустив головы, терпеливо потянулись под дождем один за другим, и каждый получил свою миску тушенки, кружку кофе, два куска хлеба. Они съели это под дождем. Они не садились, потому что платформа была мокрой, они опустились на корточки, как это делают фермеры, и ели, наклонившись вперед, пытаясь прикрыть от дождя миски и кружки, в которые, словно в маленькие прудики, все равно непрерывно капал дождь, невидимый и беззвучный, он пропитывал хлеб.

Они провели на платформе три часа, когда за ними пришел поезд. Те, кто был ближе к краю платформы, увидели его, рассмотрели — пассажирский вагон, который, казалось, двигался сам по себе, выпуская из невидимой трубы облачко дыма, оно не поднималось вверх, а медленно и тяжело уплывало в сторону и оседало на поверхности покрытой водой земли, оно казалось невесомым и совершенно растратившим себя. Поезд подошел и остановился, он состоял из единственного старого деревянного с открытым входом вагона, который толкал маневровый паровоз размером значительно меньше вагона. Их загнали внутрь, и они протиснулись вперед в другой конец, где стояла маленькая чугунная печка. Печка не топилась, но они все равно сгрудились вокруг нее — холодного и безмолвного куска чугуна, пропитанного отлетевшим табачным дымом и помнящего тысячи воскресных поездок в Мемфис или Мурхед и возвращений — земляные орехи, бананы, испачканные детские пеленки; они грудились вокруг него, ища места поближе. «Давай, давай, — крикнул один из охранников. — Рассаживайтесь поскорее». Наконец три охранника, отложив в сторону ружья, направились к ним и разогнали по местам.

Всем мест не хватило. Часть заключенных, по-прежнему скованных, осталась стоять в проходе; они услышали, как воздух вырвался из отпущенных тормозов, машинист дал четыре свистка, вагон тронулся резким рывком, платформа, хлопковязалка понеслись прочь, когда поезд, казалось, перешел вдруг из состояния неподвижности к бешеной скорости, и эта картина выглядела столь же нереально, как и картина появления поезда, который шел теперь назад, хотя и с паровозом спереди, тогда как раньше он шел вперед, но с паровозом сзади.

Когда железная дорога в свой черед погрузилась под воду, заключенные даже и не узнали об этом. Они только знали, что поезд остановился, потом услышали, как паровоз дал протяжный гудок, который пронзительно, одиноко и безвозвратно унесся в покрытую водой даль, а они даже не проявили любопытства, они сидели и стояли за заливаемыми дождем окнами, а поезд пополз дальше, ощупывая перед собой дорогу, как ощупывал грузовик; коричневая вода образовывала водовороты между тележками паровоза, среди спиц приводных колес и хлестала в клубах пара по волочащемуся огнедышащему брюху паровоза; он снова свистнул четыре раза, четыре коротких резких гудка, исполненных какой-то дикой радости и вызова, но в то же время и отрицания и даже прощания, словно наделенная даром речи сталь знала, что у нее не хватает духу остановиться, а вернуться она не сможет. Два часа спустя в сумерках сквозь покрытые каплями дождя окна они увидели горящую усадьбу. Помещенная в никуда и одинокая, стояла она, — отчетливые и покойные, похожие на погребальный костер языки пламени недвижно бежали от своего собственного отражения — полыхая в темноте над водной пустыней с видом странным, безумным и причудливым.

Вскоре после того, как стемнело, поезд остановился. Заключенные не знали, где находятся. Они и не спрашивали об этом. Им и в голову не пришло бы спрашивать, где они, так же как они не стали бы спрашивать, зачем и почему. Теперь они ничего не видели, потому что в вагоне не было света, окна снаружи были покрыты каплями дождя, а изнутри запотели от тепла, вырабатываемого множеством тел. Им были видны только бледноватые и возникающие словно ниоткуда фонарные огни. До них доносились крики и слова команд, потом начали кричать охранники в вагоне; их подняли на ноги и погнали к выходу, загромыхали и забряцали цепи на ногах. Они спустились в бешеное шипение пара, прошли сквозь его рваные клочья, облетающие вагон. Причаленная вдоль поезда и сама похожая на поезд, стояла крепкая, грубой работы моторная лодка, к которой одна за другой были привязаны плоскодонки и ялики. Здесь была еще группа солдат; свет фонарей отражался от ружейных стволов и пряжек на патронташах, поблескивал и поигрывал на цепях заключенных, когда они осторожно ступали в воду, погружаясь по колено, и садились в лодки; теперь вагон и паровоз полностью исчезли в клубах пара, потому что паровозная бригада принялась гасить огонь в топке.

Прошел еще час, и они увидели впереди огни — слабый колеблющийся ряд красных точек, тянущихся вдоль горизонта и висящих низко над землей. Но прошел еще целый час, прежде чем они достигли этих огней, заключенные все это время сидели на корточках, ежились в своей насквозь промокшей одежде (они больше не воспринимали дождь как отдельные капли) и смотрели, как приближаются огни, пока наконец не определились очертания насыпи; теперь они смогли различить ряд армейских палаток, разбитых на насыпи, и людей, сидящих вокруг костров, их колеблющиеся на водной глади отражения извлекали из темноты скопление других лодчонок, пришвартованных вдоль насыпи, которая теперь громоздилась впереди высокой темной массой. Вдоль основания, среди причаленных лодчонок светили и моргали фонари; их лодка, с выключенным мотором, подплыла к насыпи.

Забравшись на вершину, они увидели длинный ряд палаток цвета хаки вперемежку с огнями костров, вокруг которых среди бесформенных тюков одежды сидели или стояли люди — мужчины, женщины и дети, белые и черные, — их головы поворачивались, белки глаз поблескивали отражением костров, когда они молчаливо рассматривали полосатые одежды и цепи; дальше на насыпи было видно сбитое в кучу, хотя и непривязанное стадо мулов и две или три коровы. И тут более высокий заключенный осознал, что слышит еще один звук. Он не то чтобы вдруг услышал его, он просто понял, что слышал его все это время, звук столь ни на что не похожий, столь не поддающийся опознанию, что до этого мгновения он просто и не замечал его, как муравей или мошка, вероятно, не замечает звука лавины, которая несет их; с раннего утра этого дня он передвигался по воде, в течение семи лет пахал, боронил и сеял вблизи той самой насыпи, на которой теперь стоял, но этот нутряной, глубокий шепот, исходящий из дальней стороны насыпи, он узнал не сразу. Он остановился. Цепочка заключенных за ним уперлась в него и остановилась, как товарный состав, издав тот же металлический звук, что издает при остановке товарный состав. «Пошел!» — крикнул охранник.

— Что это? — сказал заключенный. Чернокожий, сидевший перед ближайшим костром, ответил ему:

— Это он. Это старик.

— Старик? — сказал заключенный.

— Эй, вы там! А ну шевелись! — прокричал охранник. Они пошли дальше, миновали еще одно скопление мулов, их все так же провожали светящиеся белки глаз, длинные мрачные лица поворачивались из света костра в темноту и обратно; они миновали их и добрались до нескольких пустых палаток, это были легкие никудышные военные палатки, вмещающие двух человек. Охранники загнали заключенных в палатки — по три связки закованных людей в каждую.

Они влезали на четвереньках, как собаки в тесную конуру, и устраивались там. Вскоре в палатке стало тепло от тел. И тогда они затихли, а потом его услышали все, они лежали, прислушиваясь к низкому шепоту, глубокому, сильному и мощному.

— Старик? — спросил заключенный, получивший срок за попытку ограбления поезда.

— Да, — сказал другой заключенный. — Ему ни к чему хвастаться.

На рассвете охранники разбудили их, ударяя по подошвам торчащих из палаток башмаков. Против покрытого грязью места высадки и скопления лодчонок была развернута армейская полевая кухня, и запах кофе уже доносился до них. Но более высокий заключенный, хотя он и ел вчера только раз, да и то в полдень под дождем, не сразу же направился за едой. Вместо этого в первый раз посмотрел он на реку, вблизи которой прожил последние семь лет своей жизни, но которую еще не видел; он стоял тихий и ошеломленный, отказываясь верить своим предположениям, и смотрел на застывшую стального цвета гладь, которая не разбивалась на волны, а лишь слегка колебалась. Она простиралась от насыпи, на которой он стоял, дальше, чем хватал глаз, — медленно и тяжело колыхающееся шоколадно-пенистое пространство, нарушенное только на расстоянии около мили тонкой линией, внешне не более прочной, чем волосок, — через мгновение он понял, что это такое. Это еще одна насыпь, подумал он спокойно. Точно так же и мы выглядим оттуда. То, на чем я стою, оттуда кажется точно таким же. Он почувствовал тычок в спину; раздался голос охранника: «Давай! Давай! У тебя еще будет время насмотреться на все это».

Они получили такую же тушенку, кофе и хлеб, что и вчера: снова сели на корточки, укрыв, как вчера, свои миски и кружки, хотя дождь еще не начался. Ночью к насыпи прибило целый деревянный сарай. Сейчас он лежал прижатый к насыпи встречным потоком, а на нем восседал целый рой негров, которые обдирали дранку и доски и тащили их вверх по насыпи; более высокий заключенный ел без суеты и спешки, наблюдая, как быстро исчезает сарай, точно мертвая муха, исчезающая под деловитым кишением роя муравьев.

Они кончили есть. Потом снова, словно по сигналу, пошел дождь, а они продолжали стоять или сидеть на корточках в своих грубых одеждах, которые не успели просохнуть за ночь, а всего лишь стали чуть теплее окружающего воздуха. Вскоре их всех подняли на ноги и разделили на две группы, одну из которых вооружили покрытыми грязью кирками и лопатами, груда которых лежала неподалеку, и повели куда-то вдоль по насыпи. Чуть позднее по водной глади, дном которой футах в пятнадцати под килем было, вероятно, хлопковое море, приплыла моторка, таща за собой на буксире цепочку яликов, битком набитых неграми и горсткой белых, которые бережно держали на коленях узелки. Когда двигатель моторки выключили, послышалось слабое бренчание гитары, разносившееся по водной глади. Лодчонки причалили к берегу, из них стали выходить люди; заключенные смотрели, как мужчины, женщины и дети карабкаются вверх по скользкому склону, таща за собой тяжелые мешки и тюки, обернутые одеялами. Звук гитары не прекратился, и теперь заключенные увидели его — молодой, чернокожий, худой и высокий, гитара висела у него на шее на шнурке, выдернутом из оснастки плуга. Он взбирался на насыпь, продолжая перебирать струны. Больше при нем ничего не было — ни еды, ни смены одежды, ни даже плаща.

Более высокий заключенный был так поглощен этой картиной, что услышал охранника, только когда тот встал прямо перед ним и прокричал его имя.

— Эй, проснись! — кричал охранник. — Вы, ребята, грести умеете?

— Куда грести? — спросил более высокий заключенный.

— Куда-куда?! — сказал охранник. — Туда, куда вода течет, куда же еще?

— Я никуда не собираюсь грести отсюда, — сказал высокий заключенный, мотнув головой в сторону невидимой реки сзади за насыпью.

— Нет, это по эту сторону, — сказал охранник. Он легко нагнулся и отстегнул цепочку, соединявшую высокого заключенного и толстого безволосого. — Это здесь, чуть дальше вдоль дороги. — Он поднялся. Двое заключенных последовали за ним к лодкам. — Гребите вдоль телеграфных столбов, пока не доберетесь до заправки. Вы ее увидите — у нее крыша еще торчит из воды. Она построена на старице, а старицу вы узнаете по верхушкам деревьев над водой. Плывите по старице, пока не увидите кипарисовый пень, на котором сидит женщина. Снимите ее оттуда и сразу же сворачивайте на запад, доберетесь до хлопкохранилища, увидите парня на столбе… — Он повернулся и посмотрел на двух заключенных, которые, застыв в полном оцепенении, с глубокой сосредоточенностью изучали сначала ялик, потом воду. — Ну, чего вы еще ждете?

— Я не умею грести, — сказал толстый заключенный.

— Пора тебе научиться, — сказал охранник. — Залезай.

Высокий заключенный подтолкнул вперед толстого. — Залезай, — сказал он. — Вода тебя не съест. Никто не заставляет тебя купаться.

Удаляясь от насыпи, — толстый заключенный на веслах, другой за рулем, — они видели, как снимали цепи с других пар, и те в свою очередь садились в лодки. — Интересно, сколько еще из наших ребят впервые в жизни видит так много воды, — сказал высокий заключенный. Другой не ответил. Он стоял в лодке на коленях, время от времени осторожно ударяя по воде веслом. Сама форма его плотной мягкой спины, казалось, несла выражение настороженного и напряженного внимания.

После полуночи спасательное судно, битком набитое бездомными мужчинами, женщинами и детьми, добралось до Виксберга. Это был паровой катер с низкой осадкой; весь день напролет сновал он вниз и вверх по забитым кипарисовыми и эвкалиптовыми стволами старицам, по хлопковым полям (где подчас он не плыл, а тащился на брюхе), снимая свой скорбный груз с крыш домов и сараев и даже с вершин деревьев, а теперь он доплелся до этого молодого городка обездоленных и отчаявшихся, где под назойливым, непрерывным дождем тускло коптили керосиновые фонари, а спешно развешанные электрические поблескивали на штыках военных полицейских и высвечивали красные кресты на нарукавных повязках докторов, сестер милосердия и работников полевых кухонь. Весь склон впереди был усеян палатками, но людей все же было больше, чем укрытий для них; они сидели или лежали, в одиночку или целыми семьями под тем укрытием, которое им удалось найти, или иногда просто под дождем в полном истощении, как мертвые, а врачи, и сестры, и солдаты ходили между, останавливались и склонялись над ними.

Среди первых высадившихся на берег был один из заместителей директора тюрьмы, за которым след в след шел толстый заключенный и еще один белый — маленький человечек с изможденным небритым бледным лицом, на котором все еще оставалось выражение ошеломленного неистовства. Казалось, заместитель в точности знал, куда ему нужно. С двумя попутчиками, следовавшими за ним по пятам, он легко находил дорогу меж груд мебели и спящих тел и вскоре остановился перед залитым ярким светом и на скорую руку оборудованным временным штабом, почти военным пунктом управления, где вместе с директором тюрьмы сидели два армейских офицера с майорскими листьями на погонах. Заместитель директора заговорил без всякого вступления.

— Мы потеряли человека, — сказал он. Он назвал имя высокого заключенного.

— Потеряли? — сказал директор.

— Да. Он утонул. — Не поворачивая головы, он заговорил с толстым заключенным: — Расскажи ему, — сказал он.

— Он сказал, что умеет грести, — сказал толстый заключенный. — Я-то не умею. Я ему так и сказал, — он мотнул головой в сторону заместителя. — Не умею я грести. И вот когда мы попали в старицу…

— Это еще зачем? — сказал директор.

— Да ребята с катера сообщили, — сказал заместитель, — видели, мол, женщину на кипарисовом пне, потом этого парня, — он указал на третьего человека, — на хлопкохранилище. У них самих места не было, чтобы снять их. Продолжай.

— Так вот, вышли к старице, — продолжал толстый заключенный абсолютно ровным, без всяких интонаций голосом. — А потом лодка ушла у него из-под ног. Я не знаю, как это получилось. Я просто сидел там, потому что он был так уверен, что умеет грести. Я и волны никакой не увидел. Просто лодка вдруг развернулась и начала быстро плыть назад, словно ее поезд потащил, потом ее снова развернуло, и тут я взглянул наверх, а у меня над головой какой-то сук, я его успел схватить, а лодка выскользнула из-под меня так быстро, как жратва проскальзывает в брюхо, я ее только раз и увидел, перевернутую, а этот парень, который говорил, что знает о лодках все, цеплялся за нее одной рукой, а в другой все еще держал весло… — Он замолчал. В голосе его не прозвучало никакой заключительной интонации, он просто прервался, а заключенный остался стоять, спокойно устремив свой взгляд на ополовиненную бутылку виски на столе.

— С чего вы взяли, что он утонул? — спросил директор у заместителя. — Может быть, он просто увидел в этом свой шанс бежать и воспользовался им?

— Куда бежать? — сказал другой. — Вся дельта затоплена. На пятьдесят миль вокруг до самых гор вода стоит на пятнадцать футов. А ту лодку перевернуло.

— Этот парень утонул, — сказал толстый заключенный. — Можете о нем не беспокоиться. Он получил свое отпущение грехов. И не отсохнет рука, подписавшая его.

— И его больше никто не видел? — спросил директор. — Может быть, та женщина на дереве?

— Не знаю, — сказал заместитель. — Я ее еще не нашел. Наверно, ее подобрала какая-нибудь другая лодка. А вот этот парень как раз сидел на хлопкохранилище.

И снова директор и два офицера обратили взгляд на третьего человека, на его изможденное, небритое, безумное лицо, с которого еще не исчез прежний ужас, перемешанные в одно — страх, и бессилие, и ярость. — Он за вами так и не приплыл? — спросил директор. — Вы его не видели?

— За мной никто не приплыл, — сказал спасенный. Его стало трясти, хотя вначале он говорил вполне спокойно. — Я сидел на этом проклятом сарае и ждал, что он с минуты на минуту рухнет. А мимо проплывали спасатели и еще десятки лодок, но для меня у них не нашлось места. Они были битком набиты черномазыми выродками, а один из них даже на гитаре играл, но для меня там места не было. На гитаре играл! — прокричал он: он начал рыдать, всхлипывать, его трясло, лицо задергалось в нервном тике. — Для вонючего ниггера с гитарой место у них нашлось, а для меня — нет.

— Ну, успокойтесь, — сказал директор. — Успокойтесь.

— Дайте ему выпить, — сказал один из офицеров. Директор налил виски в стакан. Заместитель подал стакан спасенному, который взял его трясущимися руками и попытался поднести ко рту. Они смотрели на него секунд двадцать, потом заместитель взял у него стакан и поднес к его губам, и тот сделал несколько глотков, но даже и теперь тонкие струйки виски потекли у него с уголков губ на заросший щетиной подбородок.

— Мы подобрали его и… — заместитель назвал имя толстого заключенного, — перед тем, как стемнело, и вернулись. А второй пропал.

— Так, — сказал директор. — Ладно. Я здесь за десять лет не потерял ни одного заключенного, и вот на тебе… Завтра поедете назад на ферму. Нужно сообщить его семье, и сразу же заполните документы на его выбытие.

— Хорошо, — сказал заместитель. — И вот еще что, шеф. Он был неплохой парень и, может быть, даже лодку видел впервые в жизни. Только он сразу сказал, что знает, как с нею обращаться. Послушайте. Что, если в его документах я напишу: погиб во время великого наводнения девятьсот двадцать седьмого года, спасая жизни других, и отправлю это губернатору на подпись. Его семья будет рада получить такую бумажку. Повесят у себя дома на стене, чтобы соседи видели, когда зайдут. А может, его семье даже и деньги какие дадут, потому что его ведь послали на ферму, чтобы хлопок выращивать, а не на лодках кататься в наводнение.

— Ладно, — сказал директор. — Я подумаю. Сейчас самое главное — вычеркнуть его из списка как умершего, прежде чем какой-нибудь политикан приберет к рукам деньги на его довольствие.

— Хорошо, — сказал заместитель. Он повернулся и подтолкнул к выходу своих спутников. Когда они снова оказались в темноте под моросящим дождем, он сказал толстому заключенному: — Ну что ж, твой напарничек обошел тебя. Он свободен. Он свой срок отбыл, а тебе еще сидеть и сидеть.

— Да, — сказал толстый заключенный. — Свободен. Пусть пользуется.

ДИКИЕ ПАЛЬМЫ

На второе утро в чикагском отеле Уилбурн, проснувшись, обнаружил, что Шарлотта оделась — не было ее шляпки, плаща и сумочки — и ушла, оставив ему записку, написанную крупным, размашистым, неуверенным почерком, какой при первом взгляде может показаться мужским, но секунду спустя распознается как несомненно женский: Вернусь в полдень. Ш., и ниже, под инициалом: Или, может быть, позднее. Она вернулась раньше, он к тому времени опять заснул; она села на кровать и, запустив пальцы ему в волосы, несколько раз качнула его голову на подушке, чтобы разбудить его, расстегнутый плащ все еще был на ней, как и шляпка, сдвинутая на затылок, и она смотрела на него с таким ясным ревнивым всеведением, что теперь он всерьез задумался о женской хватке во всем, что касается дома, семьи. Не в умении вести хозяйство, не в бережливости, а в чем-то более глубоком, они (весь их женский род) с безошибочным чутьем, в полной и почти инстинктивной сообразности с типом и характером партнера и с ситуацией, как того требуют обстоятельства, либо рядятся в одежды ставшей притчей во языцех из-за своей расчетливой бережливости вермонтской кумушки, либо принимают фантастически-экстравагантное обличье шикарной любовницы, сошедшей со страниц бродвейского журнала, ни на секунду не задумываясь при этом о цене тех средств, которые они экономят или проматывают, и не проявляя никакого интереса к тем безделушкам, которых им не хватает, или которые они покупают, наличием или отсутствием драгоценностей или счета в банке они пользуются как пешками в шахматной партии, победитель которой получает в качестве приза вовсе не безопасность, а респектабельность в той среде, где он обитает, и пусть это будет всего лишь тайное гнездышко любви, оно должно жить по своим законам и правилам; он подумал: Их притягивают не приключения тайной любовной связи и не романтическая мысль о двух проклятых и обреченных и навсегда отделенных от мира и Бога и от прошлого, которая привлекает мужчин; все дело в том, что для них мысль о тайной любви — это вызов, потому что в них живет неистребимое желание (и непоколебимая вера в то, что они могут (как все они верят) стать процветающей хозяйкой пансиона) взять эту тайную любовь и сделать ее респектабельной, взять самого неисправимого гуляку и состричь те самые непокорные холостяцкие локоны, в которые, как в силки, попались они, и которые заманили их в благопристойную обстановку будничной суеты и пригородных поездов.

— Я нашла ее, — сказала она.

— Нашла что?

— Квартиру. Студию. Я там еще и работать смогу.

— Еще? — Она опять со свойственной ей дикарской рассеянностью подергала его за волосы, ему даже стало немного больно; и снова он подумал: Какая-то ее часть вообще никого, ничего не любит; а потом осеняющий и безмолвный удар молнии — белая вспышка — мысль, инстинкт, он сам не понял что: Да ведь она же одна. Не в одиночестве, а одна. У нее был отец, а потом четыре брата, в точности похожие на него, а потом она вышла замуж за человека, в точности похожего на четырех братьев, и, вероятно, у нее в жизни не было даже собственной комнаты, а потому она прожила всю свою жизнь в полном одиночестве, и даже не знает об этом, как не знает вкуса пирожных ребенок никогда в жизни их не пробовавший.

— Да, еще. Ты что думаешь, этих тысячи двухсот долларов хватит на всю жизнь? Можно жить в грехе, но нельзя жить за счет греха.

— Я это знаю. Я подумал об этом еще до того, как в тот вечер сказал тебе по телефону о том, что у меня есть тысяча двести долларов. Но сейчас у нас медовый месяц, потом мы…

— Я об этом тоже знаю, — она снова схватила его за волосы, снова сделав ему больно, хотя теперь он и знал, что она знает, что делает ему больно. — Слушай: у нас с тобой всегда должен бьпъ медовый месяц. Бесконечный медовый месяц, пока один из нас не умрет. У нас не может быть ничего другого. Либо рай, либо ад — и никакого удобного, безопасного, покойного чистилища посредине, где бы мы могли дождаться, когда хорошее поведение, или терпение, или стыд, или раскаяние не завладеют нами.

— Значит, ты доверилась не мне, поверила не в меня, а в любовь. — Она посмотрела на него. — Значит, дело не во мне. На моем месте мог оказаться любой.

— Да, в любовь. Говорят, что любовь между двумя людьми умирает сама по себе. Это неверно. Она не умирает. Она просто покидает их, уходит от них, если они недостаточно хороши, недостойны ее. Она не умирает, умирает тот, кто теряет ее. Это похоже на океан: если ты плох, если ты начинаешь пускать в него ветры, он выблевывает тебя куда-нибудь умирать. Человек все равно умирает, но я бы предпочла умереть в океане, чем бытъ вышвырнутой на узкую полоску мертвого берега, где меня иссушит солнце, превратит в маленький вонючий комочек без всякого имени, единственной эпитафией которому станет «Оно было». Вставай. Я сказала ему, что мы переедем сегодня.

Не прошло и часа, как они на такси с чемоданами уехали из отеля; они поднялись на третий этаж. У нее даже был ключ; она открыла ему дверь. Он знал, что она смотрит не на комнату, а на него. — Ну? — спросила она. — Тебе нравится?

Это была большая продолговатая комната со стеклянным потолком над северной стеной, вероятно, сделанным собственноручно умершим или разорившимся фотографом, а может быть, бывшим постояльцем — художником или скульптором, к комнате примыкали две конурки для кухни и ванной. Она сняла ее из-за этого стеклянного потолка, спокойно сказал он себе, подумав о том, что вообще-то женщины в первую очередь снимают комнату, если им понравилась ванна. Это чистая случайность, что здесь есть где спать и готовить пищу. Она выбирала место, которое может вместить не нас, а любовь; она не просто убежала от одного мужчины к другому; она хотела не просто поменять один кусок глины, из которого вылепила статую, на другой… Он сделал шаг вперед и вдруг подумал: Может быть, я не обнимаю ее, а цепляюсь за нее, потому что во мне есть что-то, что ни за что не признается, что оно не умеет плавать, или не может поверить, что сумеет. — Просто здорово, — сказал он. — Отлично. Теперь нам все нипочем.

В течение шести следующих дней он ходил по местным больницам, где задавал вопросы (или где ему задавали вопросы) врачам и администраторам. Переговоры эти были короткими. Он не особенно распространялся о том, что делал, но у него было что предложить: диплом выпускника хорошего медицинского колледжа, двадцать два месяца интернатуры в известной больнице, но каждый раз после трех или четырех минут беседы что-то начинало происходить. Он знал, в чем дело, хотя и убеждал себя в другом (сидя после пятого разговора на залитой солнцем скамеечке в парке в окружении праздношатающихся, садовых рабочих из Администрации общественных работ, нянюшек и детей): Все дело в том, что я не очень настойчив, не чувствую необходимости быть настойчивым, потомучто я полностью воспринял ее представления о любви; я смотрю на любовь с той же безграничной верой в то, что она оденет и накормит меня, с какой смотрят на религию сельские жители Миссисипи или Луизианы, обращенные на прошлой неделе во время внеочередной проповеди под открытым небом; зная, что причина кроется в другом, что все дело в том, что вместо двадцати четырех месяцев интернатуры он может предложить только двадцать два, он подумал: Я запутался в цифрах, подумал о том, что явно более достойно умереть в зловонии, чем дать себя спасти вероотступнику.

Наконец он нашел работу. Конечно, не бог весть что — лаборант в благотворительной больнице в негритянском квартале, куда жертв алкоголя или людей с пулевыми или ножевыми ранениями доставляла обычно полиция, а его работа состояла в том, чтобы делать поступающим анализ на сифилис. — Для этого не нужно ни микроскопа, ни бумаги Вассермана, — сказал он ей в тот вечер. — Достаточно лишь немного света, чтобы разглядеть, к какой они принадлежат расе. — Под стеклянным фонарем в потолке она установила козлы и положила на них две доски, это сооружение она назвала своим рабочим столом, на котором она вот уже некоторое время забавлялась с гипсом, купленным в дешевой лавчонке, хотя он не обращал почти никакого внимания на то, что она делает. Сейчас она сидела за этим столом, склонившись с карандашом в руке над клочком бумаги, а он смотрел, как ее грубоватая ловкая рука рисует большие размашистые быстрые цифры.

— Значит, в месяц ты будешь зарабатывать вот столько, — сказала она. — А чтобы прожить месяц, нам нужно вот сколько. А вот сколько у нас есть, чтобы покрывать разницу. — Цифры были холодные, бесспорные, карандашные линии имели какой-то презрительный непроницаемый вид; кстати, теперь она сама следила за тем, чтобы он делал еженедельные переводы сестре, кроме того, она не забыла рассчитаться с ней за завтраки и неудачное посещение отеля в течение тех шести недель в Новом Орлеане. Потом возле последней цифры она написала дату, которая пришлась на начало сентября. — В этот день у нас не останется ни гроша.

И тогда он повторил то, что думал, сидя на скамейке в парке в тот день: — Ничего страшного. Мне просто нужно привыкнуть к любви. Раньше я никогда не пробовал, понимаешь, я отстал от своего возраста по крайней мере лет на десять. Я все еще двигаюсь накатом. Но скоро снова включу передачу.

— Да, — сказала она. Потом она смяла бумажку и, повернувшись, бросила ее в сторону. — Но это не важно. Весь вопрос в том, что нам есть — бифштексы или гамбургеры. А голод мы чувствуем не здесь, — она ударила его ладонью по животу. — Здесь только в кишках бурчание. Голод вот тут, — она прикоснулась к его груди. — Никогда не забывай об этом.

— Не забуду. Теперь не забуду.

— Но ты можешь забыть. Ты чувствовал голод тут, в животе, и поэтому боишься его. Потому что человек всегда боится того, что он пережил. Если бы ты был влюблен раньше, ты бы не сел в тот поезд. Верно я говорю?

— Да, — сказал он. — Да. Да.

— Поэтому дело не только в том, чтобы научить мозг помнить, что голод не в животе. Твой живот, сами кишки должны поверить в это. Твои могут в это поверить?

— Да, — сказал он. Только она не очень в этом уверена, сказал он себе, потому что три дня спустя, вернувшись из больницы, на рабочем столике он увидел скрученные куски проволоки, бутылочки с шеллаком и клеем, древесное волокно, несколько тюбиков с красками и миску, в которой вымачивалась папиросная бумага, а два дня спустя все это превратилось в собрание маленьких фигурок — олени и волкодавы и лошадки, мужчины и женщины, изможденные, бесполые, изощренные и странные, фантастические и порочные, — вернувшись домой на следующий день, он не увидел ни ее, ни фигурок. Она появилась час спустя, ее желтые, словно кошачьи в темноте, глаза светились не триумфом или радостью, а скорее яростным утверждением, в руке она держала новенькую десятидолларовую бумажку.

— Он их всех взял, — она назвала крупный магазин. — Потом мне дали оформить одну витрину. У меня заказ еще на сотню долларов — исторические личности, связанные с Чикаго, с этой землей. Ну, ты же знаешь — миссис О'Лири с лицом Нерона, корова с гавайской гитарой, Кит Карсон[36] с ногами как у Нижинского и без лица, только два глаза и надбровные дуги, чтобы оттенить их, буйволицы с головами и животами арабских кобылиц. И все другие магазины на Мичиган-авеню. Вот. Возьми.

Он отказался.

— Они твои. Ты их заработала. — Она посмотрела на него — немигающий желтый взгляд, в котором он, казалось, споткнулся и потерялся, как мотылек, как кролик, пойманный лучом фонарика; субстанция почти что жидкая, почти химический осадитель, который убирает взвесь мелкой лжи и сентиментальщины. — Мне не…

— Тебе не нравится мысль о том, что твоя женщина помогает и поддерживает тебя, да? Послушай. Разве тебе не нравится то, что у нас есть?

— Ты же знаешь, что нравится.

— Тогда какое имеет значение, чего это стоит нам, что мы платим за это? Или как? Ты похитил деньги, которые теперь у нас, разве ты не сделал бы этого еще раз? Разве это не стоит того, что у нас есть, даже если завтра все это полетит к чертям и всю оставшуюся жизнь нам придется платить проценты по счету?

— Да. Только завтра ничто не полетит к чертям. И не в следующем месяце. И не на следующий год…

— Не полетит. Не полетит до тех пор, пока мы будем достойны того, что у нас есть. Пока будем достаточно хороши. Достойны того, чтобы нам было позволено сохранить это. Получить то, что ты хочешь, с подобающим достоинством, а потом хранить то, что получил. — Она подошла и крепко обняла его, крепко прижалась к нему, не в ласке, а точно так, как она запускала пальцы ему в волосы, когда хотела разбудить его. — Вот что я буду делать. Постараюсь делать. Я люблю похныкать и люблю делать что-нибудь руками. Думаю, это не такой уж большой грех, чтобы из-за него мне не было позволено желать, стремиться, получить и сохранить.

Она заработала эту сотню долларов, работая по ночам, когда он уже лежал в постели, а иногда и спал; за следующие пять недель она заработала еще двадцать восемь долларов, потом выполнила заказ на пятьдесят. Потом заказы кончились, и больше ей ничего не удавалось найти. И все же она продолжала работать, теперь все время по вечерам, потому что днем ходила с образцами, с законченными фигурками, и теперь она обычно работала на публике, потому что их квартирка стала чем-то вроде вечернего клуба. Это началось с журналиста по имени Маккорд, который работал в одной новоорлеанской газете в тот короткий промежуток времени, когда младший брат Шарлотты (делая это, как полагал Уилбурн, по-дилетантски, по-ученически) стажировался там в качестве репортера. Она встретила его на улице; раз он пришел на обед к ним, другой — сам пригласил их; три дня спустя он появился в их квартире в обществе трех мужчин и двух женщин с четырьмя бутылками виски, и после этого Уилбурн уже не знал, кого увидит, придя домой, в одном можно было не сомневаться — Шарлотта будет не одна, но, независимо от того, кто бездельничал в их квартире, она, даже когда сезон падения спроса растянулся на недели, а потом на месяц, и когда уже совсем близко подошло лето, продолжала работать в своем дешевеньком, измазанном, как и у всех художников-надомников, комбинезоне, бокал виски с водой стоял среди скрученных обрезков провода, мисок с клеем и красками и гипсом, которые под ее ловкими, не знающими усталости руками неизменно и бесконечно превращались в фигурки — элегантные, странные, фантастичные и порочные.

Наконец продажи прекратились, в последний раз она продала совсем немного, и после этого все прекратилось окончательно. Оборвалось так же внезапно и необъяснимо, как началось. В магазинах ей сказали, что наступил летний сезон и приезжие с местными жителями бегут из города от жары. — Только это вранье, — заявила она. — Просто мы достигли точки насыщения, — сказала она ему, сказала всем им; это было вечером, она вернулась домой поздно с картонной коробкой, полной фигурок, принять которые отказались; вечерний набор визитеров уже прибыл. — Но для меня ничего неожиданного тут нет. Потому что все это так, безделки. — Она вытащила фигурки из коробки и расставила их на своем столе. — Нечто, созданное только для существования в черной, словно деготь, безвоздушной пустоте, вроде пустоты склепа или, может быть, ядовитого болота, а не в щедром, нормальном, питательном воздухе, наполненном ароматами овощей из Оук Парка и Эванстона. А потому с этим покончено, раз и навсегда. С этого момента я больше не художник, я устала и хочу есть, я лягу, свернувшись калачиком, с одной из наших любимых книжек и одной из наших корочек хлеба. А вас, всех и каждого, прошу подойти к столу и выбрать по такому случаю для себя подарок или сувенир, и забудем об этом.

— Мы можем питаться хлебом, — сказал он ей. Она еще не сдалась, думал он. Она еще не сломлена. Ее никогда не сломишь, думал, как уже думал прежде, о том, что есть в ней какая-то часть, к которой не прикасался ни он, ни Риттенмейер, и которая не любила даже любви. Не прошло и месяца, как он уверился, что получил доказательство этого; он пришел домой и увидел, что она снова сидит за своим рабочим столом, пребывая в состоянии сильного возбуждения, в каком он не видел ее раньше: возбуждения без экзальтации, проявившегося в ее рассказе каким-то решительным и неумолимым, непреодолимым напором. То был один из тех людей, которых приводил Маккорд, фотограф. Она будет изготовлять кукол, марионеток, а он — снимать их для обложек журналов и рекламных объявлений; потом, может быть, они используют самих кукол для шарад, живых картин… можно снимать залы, арендовать конюшни, что угодно, в конце концов. — Я буду тратить на это мои деньги, — сказала она ему. — Те самые сто двадцать пять долларов, которые я никак не могла уговорить тебя взять.

Она работала с напряженной и сосредоточенной яростью. Когда он ложился в постель, она сидела за столом, если он просыпался в два и три часа ночи, то видел, что яркий рабочий свет наверху продолжал гореть. Теперь, возвращаясь домой (сначала из больницы, а потом, когда потерял работу, со скамейки в парке, на которой он проводил дни; он по-прежнему уходил и возвращался в обычные часы, чтобы она ничего не заподозрила), он видел там фигуры размером почти с ребенка — Дон Кихота с худым и мечтательным неправильным лицом, Фальстафа с помятым лицом больного сифилисом парикмахера, грубого и ожиревшего (всего одна фигурка, но когда он смотрел на нее, ему казалось, что он видит две; человек и мешок мяса, словно огромный медведь и его хрупкий, готовый вот-вот сломаться остов; ему казалось, что он и на самом деле видит, как этот человек сражается с этой тушей, так остов мог бы бороться с медведем, не для того, чтобы победить его, а чтобы освободиться, бежать от него, как мы это делаем, преследуемые в ночных кошмарах первобытными чудищами), Роксану с наслюнявленными кудряшками и жвачкой во рту, похожую на участницу музыкального парада с плаката в дешевой лавке, Сирано с лицом еврея в низкопробной комедии — чудовищный полет ноздрей прекратился в миг его превращения в моллюска, с куском сыра в одной руке и чековой книжкой в другой; все эти фигуры, хрупкие, порочные и пугающие, с невероятной быстротой накапливались в квартире, заполняя все свободное пространство на полу и стенах: она начинала, работала над ними и завершала их в одном безустанном порыве яростного трудолюбия, отрезок времени разбивался не на последовательность дней и ночей, а представлял собой один сплошной поток, прерываемый только приемом пищи и сном.

Наконец она закончила последнюю фигурку и теперь исчезала из дома на весь день и половину вечера, он возвращался и находил размашисто написанную записку на клочке бумаги, или на оторванном газетном поле, или даже на телефонной книге: Меня не жди. Иди куда-нибудь, поешь, что он и делал, а потом возвращался и ложился в постель, а иногда и засыпал и спал до тех пор, пока она голышом (она никогда не спала в ночной рубашке, она сказала, что у нее никогда и не было ночной рубашки) не проскальзывала под одеяло и не будила его, чтобы он выслушал ее, не поднимала резким, почти борцовским движением; она обнимала его своими грубоватыми руками, говоря бесстрастным, спокойным, быстрым тоном не о деньгах или их нехватке, не о подробностях сегодняшнего развития событий со съемками, а об их теперешней жизни и ситуации, словно это было некое завершенное целое без прошлого или будущего, в котором и они как личности, и нужда в деньгах, и фигурки, которые она делала, представляли собой части единого целого, составляющие живой картины или головоломки, где все играют равную роль; она говорила в темноте, нимало не беспокоясь о том, открыты у него глаза или нет, а он, лежа спокойно и умиротворенно в ее объятиях, представлял себе их жизнь как хрупкий глобус, пузырь, который она удерживала в целости и сохранности над бурями и штормами, как обученный тюлень удерживает мячик. Ей еще хуже, чем мне, думал он. Она даже не знает, что такое надежда.

Потом кукольный бизнес завершился, так же внезапно и окончательно, как и оформление витрин. Однажды вечером он вернулся и застал ее дома за чтением книги. Испачканный комбинезон, который она не снимала неделями (уже шел август), исчез, и тут он заметил, что ее рабочий стол был не только очищен от прежнего мусора — краски и кусков провода, — но и передвинут в центр комнаты, где, покрытый ситцевым лоскутом, стал обычным столом, на котором расположились стопки книг и журналов, лежавшие раньше на полу и стульях и прочей мебели, но больше всего его удивил кувшин с букетом цветов. — Я тут принесла кое-что, — сказала она. — Поедим для разнообразия дома.

Она принесла отбивные котлеты и что-то еще в этом роде, готовила она, надев странно легкомысленный передник, тоже новый, как и ситец на столе; он подумал о том, что поражение подействовало на нее не только как действует на мужчину, придав ей смиренный, но не приниженный вид, но и открыло в ней качество, которого он не замечал раньше, — качество не только женское, но и бесконечно женственное. Они поели, потом она убрала со стола. Он предложил помочь, но она отказалась. Поэтому он уселся с книжкой под лампой, некоторое время он слышал, как она возится на кухне, потом она вошла и снова исчезла в спальне. Он не слышал, как она появилась оттуда, потому что ее босые ноги бесшумно ступали по полу, просто он поднял голову и увидел, что она стоит рядом — плотно сбитая, простая правильность очертаний ее тела, спокойный, внимательный желтый взгляд. Она взяла у него книгу и положила на ситцевую скатерть. — Раздевайся, — сказала она.

Но о потере работы он не говорил ей еще две недели. Причина состояла уже не в том, что он опасался, как бы эта новость не разрушила ее согласия с тем, на чем она сейчас была сосредоточена, потому что теперь это больше не имело значения, — даже если имело раньше, — и уже не в том, что он надеялся подыскать что-нибудь до того, как держать ее в неведении будет невозможно, потому что и это теперь не имело значения, так как все его попытки оказались безуспешными, — и не в том, что в нем жила майкоберовская[37] вера инертных людей в завтрашний день; частично она состояла в том, что он знал: когда бы он ни сказал ей об этом, это случится уже очень скоро, но главная причина (он и не пытался обманывать себя) состояла в его неколебимой вере в нее. Не в них, а в нее. Бог не допустит, чтобы она голодала, думал он. Она представляет собой слишком большую ценность. Даже создатель всего должен любить некоторые из своих созданий достаточно сильно, чтобы хотеть сохранить их. И потому каждый день он выходил из квартиры в положенное время и сидел на своей скамейке в парке, пока не наступало время идти домой. А раз в день он доставал бумажник и вытаскивал оттуда клочок бумажки, на котором вел учет своему сокращающемуся капиталу, словно каждый раз он ждал, что цифра изменилась, или что он неверно прочел ее за день до этого, и каждый раз он обнаруживал, что цифра не изменилась и он не ошибся — аккуратные цифры: 182,00 доллара минус 5,00 долларов или 10,00 долларов с датой после каждого вычитания; когда подойдет день квартального платежа за квартиру — первое сентября, — денег на платеж им не хватит. А иногда он вытаскивал другую бумажку, тот самый розовый чек с предопределенной судьбой: Только триста долларов. В этом его действе было что-то почти церемониальное, как в приготовлениях наркоманом трубки для курения опия, и потом на какое-то время он почти полностью, как курильщик опия, терял чувство реальности, изобретая сотни способов потратить эти деньги путем перемещения туда и сюда, как в головоломке, различных составляющих целой суммы и их покупных эквивалентов, он отдавал себе отчет в том, что то, чем он занимается, есть разновидность мастурбации (он подумал: потому что я еще не достиг, а может быть, и никогда не достигну, зрелости в денежных делах), и в том, что если бы у него на самом деле была хоть малейшая возможность разменять этот чек и воспользоваться деньгами, он даже не осмелился бы и думать на эту тему.

Вернувшись однажды домой, он снова увидел ее за рабочим столом, хотя стол еще и оставался прежним и находился в центре комнаты; она только перевернула ситец на другую сторону и сдвинула книги и журналы в один угол, на ней был передник, а не комбинезон, и работала она теперь с какой-то ленивой медлительностью, как человек, убивающий время, раскладывая пасьянсы. На сей раз фигурка была не больше трех дюймов — маленький, преклонных лет, бесформенный человечек с глуповатым, ничего не выражающим лицом, лицом безобидного слабоумного шута. — Это Вонючка, — сказала она. И тогда он понял. — Вот все, что о нем можно сказать, просто Вонючка. Не волк под дверью. Потому что волк — это предметно. Ловкий и беспощадный. Сильный, даже если и трусливый. А это просто Вонючка, потому что голод не здесь… — Она снова ударила его по животу ладонью. — Голод вот где. Он совсем другой. Он похож на ракету, на фейерверк или по крайней мере на детский бенгальский огонь, который, догорев, превращается в живой красный уголек, не боящийся умереть. И ничто другое. — Она взглянула на него. И тут он понял, что момент приближается. — Сколько денег у нас осталось?

— Сто сорок восемь долларов. Но это не страшно. Я…

— Так ты, значит, уже заплатил за квартиру за следующий квартал. — Момент настал, и теперь уже было слишком поздно. Моя беда в том, что каждый раз, когда я говорю правду или ложь, я, кажется, прежде сам должен проникнуться этой идеей. — Посмотри-ка на меня. Ты что, уже два месяца не работаешь в больнице?

— Понимаешь, это все тот детектив. Ты тогда была занята и в тот месяц забыла написать в Новый Орлеан. Он совсем не хотел мне навре… сделать так, чтобы меня уволили. Просто он не получил от тебя письма и забеспокоился. Он пытался узнать, все ли с тобой в порядке. Он тут ни при чем, это детектив все испортил. И меня уволили. Ужасно было смешно. Меня уволили с работы, которая обязана своим существованием моральному падению, уволили по причине морального падения. Только на самом деле все было, конечно, совсем не так. Просто эта работа сошла на нет, как я и предполагал…

— Так, — сказала она. — А у нас в доме даже выпить нечего. Пойди, купи бутылочку, а я пока… Нет, постой. Мы пойдем поедим и выпьем где-нибудь. И потом нам нужно найти собаку.

— Собаку? — Он видел, как она вытащила из ледника две отбивные, припасенные на ужин, и завернула их.

— И обязательно, дружище, возьми свою шляпу, — сказала она.

Был уже вечер, жаркий августовский вечер, светились и мерцали неоновые огни, лица прохожих приобретали то трупно-лиловый, то огненно-красный цвет, как и их собственные лица, когда они шли по улице, в руке она держала две отбивные, завернутые в толстую, скользкую, липкую оберточную бумагу. Не пройдя и квартала, они столкнулись с Маккордом. — Мы оба потеряли работу, — сказала она ему. — И поэтому ищем собаку.

Вскоре Уилбурну стало казаться, что невидимая собака и вправду находится среди них. Они зашли в бар, один из тех баров, куда они нередко наведывались, встречаясь раза два в неделю случайно или по договоренности с людьми, которых Маккорд привел в их жизнь. Сегодня они встретили четверых из них («Мы все потеряли работу, — сказал им Маккорд. — А теперь мы ждем собаку»), и теперь всемером сидели за столиком, рассчитанным на восьмерых, пустой стул, пустое место, две отбивные на тарелке рядом со стаканом чистого виски среди хайболов. Они еще не ели; дважды Уилбурн наклонялся к ней: — Может быть, нам поесть что-нибудь? Все в порядке, я могу…

— Да, все в порядке. Все отлично. — Она говорила не с ним. — У нас лишние сорок восемь долларов, подумайте только. Ни у кого нет лишних сорока восьми долларов. Ну-ка пейте, вы, амуровы дети. Не отставайте от собаки.

— Да, — сказал Маккорд, — вы, амуровы сыновья, брошенные в волны хемингуэевских морей.

Светился и мерцал неон, огни светофоров менялись с зеленого на красный и опять на зеленый, под ними визжали тормоза такси, проносились похожие на катафалки лимузины. Они так и не поели, хотя уже успели потерять двоих из своей компании, их было пятеро в такси, они сидели на коленях друг у дружки, отбивные все еще были у Шарлотты (бумага куда-то потерялась), а Маккорд держал невидимую собаку; теперь она по-библейски называлась Некоторый и питалась со стола бедняка[38]. — Да послушайте же, — сказал Маккорд. — Вы только послушайте одну минуту. Дом принадлежит Доку, Джилеспи и мне. Сейчас там обитает Джилеспи, но к первому числу ему нужно вернуться в город, и дом будет пуст. Можете взять свою сотню долларов…

— Ты непрактичен, — сказала Шарлотта. — Ты говоришь о безопасности. Разве у тебя нет души? Сколько денег у нас осталось, Гарри?

Он взглянул на счетчик таксомотора.

— Сто двадцать два доллара.

— Да послушайте же, — сказал Маккорд.

— Ладно, — сказала она. — Но сейчас не время для разговоров. Ты расстелил постель — ложись в нее. И натягивай одеяло на голову. — Они въехали в Эванстон, остановились у магазинчика; теперь у них появился фонарик, такси медленно ползло мимо богатых пригородных домов, а Шарлотта, перегнувшись через Маккорда, лучом фонарика освещала полуночные лужайки, мимо которых они проезжали. — Вот здесь, — сказала она.

— Я ее не вижу, — сказал Маккорд.

— Посмотри на ограду. Ты когда-нибудь слышал о железной ограде с венками из незабудок на каждом столбе, за которой не было бы железной собаки? И потом у дома мансардная крыша.

— Я тут не вижу никакого дома.

— И я тоже не вижу. Но посмотри на эту ограду.

Такси остановилось, они вышли. Луч фонарика поплясал по железной ограде с изогнутыми пикообразными столбиками, залитыми бетоном, у маленьких ворот с изогнутыми прутьями был даже столб в виде негритенка для привязывания лошадей. — Ты права, — сказал Маккорд. — Здесь она должна быть. — Фонарик теперь они выключили, но даже и в слабом свете звезд они ясно увидели ее — литая фигура сенбернара с физиономией, напоминающей одновременно императора Франца Иосифа и банкира из Мэна образца 1859 года. Шарлотта положила отбивные на чугунный постамент между литых ног. — Слушай, — сказал Маккорд. — Там есть все, что надо, — три комнаты и кухня, постели, кастрюльки там, сковородки, лес рядом, можно дрова нарубить. Если захотите, то и купаться можно. А после первого сентября все остальные коттеджи будут пусты, и вас никто не побеспокоит, купайтесь себе в озере, там и рыбку можно половить, и всю вашу сотню будете тратить только на жратву, а холода начнутся не раньше октября, а может быть, и ноября; да живите там хоть до Рождества, а то и дольше, если только холодов не боитесь…

Маккорд повез их на озеро в субботу вечером перед Днем Труда, припасы на сотню долларов — консервы, бобы, и рис, и кофе, и соль, и сахар, и мука — лежали в открытом заднем багажнике. Уилбурн поглядывал на вещественный эквивалент их последних денег с изрядной долей скептицизма. — О том, сколь велики возможности денег, начинаешь догадываться только после того, как обменяешь их на что-нибудь, — сказал он. — Может быть, экономисты как раз это и имеют в виду, когда говорят о норме сокращения доходов.

— Ты хотел сказать не о возможностях денег, — сказал Маккорд. — Ты хотел сказать об их летучести. Именно это и имеют в виду конгрессмены, когда говорят о свободно перетекающей валюте. Если до того, как мы успеем перетащить все это под крышу, пойдет дождь, то ты сам убедишься. Эти бобы, рис и весь остальной товар забродят и выпихнут нас из этой машины так, словно мы три спички в ведре домашней браги.

У них была с собой бутылка виски, и Маккорд с Уилбурном вели машину по очереди, пока Шарлотта спала. Они добрались до коттеджа вскоре после рассвета — сотня с чем-то акров воды, окруженная чахлым ельником, четыре полянки с домиком на каждой (из трубы одного из них поднимался дымок. «Это Брэдли, — сказал Маккорд. — А я думал, его уже здесь нет») и коротенькой пристанью. На узенькой полоске берега стоял олень, розовый в лучах восхода; подняв голову, мгновение он разглядывал их, а потом рванулся с места, его белый куцый хвост отмеривал длинные прыжки; Шарлотта, выскочив из машины с заспанным лицом, побежала к кромке воды. — Вот что я хотела изобразить, — кричала она. — Не животное, не собаку, оленя или лошадь, а движение, скорость.

— Ясно, — сказал Маккорд. — Давайте поедим. — Они выгрузили вещи из машины, занесли их в дом и развели огонь на плите, потом Шарлотта принялась готовить завтрак, а Уилбурн и Маккорд, прихватив бутылку виски, пошли к воде и уселись там на корточки. Они по очереди пили из горлышка. Вскоре в бутылке остался один глоток. — Это для Шарлотты, — сказал Маккорд. — Пусть выпьет за трезвость, за долгое воздержание.

— Вот теперь я счастлив, — сказал Уилбурн. — Я точно знаю, куда иду. Мой путь абсолютно прям — между двух рядов консервных банок и кульков на сумму по пятьдесят долларов с каждой стороны. Не по улице, где между домов бродят люди. Вот оно — уединение. И еще вода, медленное колебание уединения, а ты лежишь и смотришь на него. — Сидя на корточках и все еще держа в руке почти пустую бутылку, он окунул другую руку в воду, спокойная, покрытая рассветным туманом влага была не теплее искусственно охлажденной воды в номере отеля, рябь от его руки разошлась медленными кругами. Маккорд разглядывал его. — А потом наступит осень, первые холода, начнут падать первые красные и желтые листья, двойные листья, потому что их отражения будут подниматься им навстречу, потом они соприкоснутся и покачаются немного, так и не сомкнувшись. А потом можно будет, если захочешь, если не забудешь, открыть на минуту глаза и взглянуть на тени раскачивающихся листьев на груди рядом с тобой.

— Ради святого Иисуса Шопенгауэра, — сказал Маккорд. — Что это еще за третьесортная дребедень в духе Тисдейл?[39] Ты еще и поголодать-то толком не успел. Ты еще не выучился нищете. Если ты не поостережешься, то еще выболтаешь эту чушь какому-нибудь типу, который в нее поверит, и тогда я сам принесу тебе пистолет и прослежу, чтобы ты им воспользовался. Прекрати думать о себе, подумай немного о Шарлотте.

— Вот о ней-то я и говорю. Но я все равно ни за что не воспользуюсь пистолетом. Потому что я слишком поздно начал все это. Я все еще верю в любовь. — Он рассказал Маккорду о чеке. — Если бы я не верил в нее, я отдал бы тебе этот чек и отослал бы ее сегодня вместе с тобой назад.

— А если бы ты верил в нее так, как ты говоришь, ты бы уже давным-давно разорвал этот чек.

— Если бы я разорвал его, то никто не смог бы получить эти деньги. Он даже не смог бы забрать их из банка.

— К черту его. Ты ему ничего не должен. Разве не ты снял с него заботу о жене? Ты просто черт знает что. У твоего блуда больше мужества, чем у тебя, верно? — Маккорд поднялся. — Идем. Я чую запах кофе.

Уилбурн не шелохнулся, его рука оставалась в воде. — Я не причинил ей вреда. — Потом он сказал: — Нет, причинил. Если бы я до сего дня не понял ее, то я бы…

— Что?

— Отказался верить этому.

Минуту Маккорд сверху вниз смотрел на Уилбурна, а тот продолжал сидеть на корточках, держа в одной руке бутылку, а другую по запястье погрузив в воду. — Черт! — сказал он. Шарлотта позвала их в дом. Уилбурн поднялся.

— Я бы не воспользовался пистолетом. Я по-прежнему выбираю это.

Шарлотта не стала пить. Она поставила бутылку на каминную полку. — Пусть напоминает нам о потерянной цивилизации, когда наши волосы начнут редеть, — сказала она. В каждой из двух спален было по две железных кушетки, еще две стояли на затянутой сеткой веранде. Пока Уилбурн мыл посуду, Шарлотта и Маккорд застелили кушетки на веранде, взяв белье из шкафчика, и когда вошел Уилбурн, Маккорд, сняв туфли, уже лежал на кушетке и курил. — Давай, — сказал он. — Ложись. Шарлотта говорит, что больше не хочет спать. — Она вошла как раз в этот момент с пачкой бумаги в руках, оловянной кружкой и покрытой черным лаком коробочкой с красками.

— У нас оставалось полтора доллара, даже после того, как мы купили виски, — сказала она. — Может быть, этот олень вернется.

— Возьми соли, чтобы посыпать ему на хвост, — сказал Маккорд. — Может быть, тогда он постоит спокойно, позируя тебе.

— Я не хочу, чтобы он позировал. Вот этого я как раз и не хочу. Я не хочу копировать оленя. Это кто угодно может сделать. — Она пошла дальше, сетчатая дверь захлопнулась за ней. Уилбурн не посмотрел ей вслед. Он тоже лежал и курил, засунув руки под голову.

— Слушай, — сказал Маккорд. — У вас здесь полно еды, в лесу полно дров, и у вас будет крыша над головой, когда настанут холода, а когда в городе начнут открываться всякие заведения, может быть, мне удастся продать что-нибудь из тех штучек, что она сделала, получить заказы…

— Да я ни о чем не беспокоюсь. Я тебе сказал, что я счастлив. Ничто не в силах отнять у меня то, что было.

— Вот это мило. Слушай. Отдай-ка мне лучше этот проклятый чек, и я увезу ее отсюда, а ты здесь потихоньку проешь свою сотню долларов, потом переберешься в лес и будешь есть муравьев и изображать святого Антония на дереве, а на Рождество найдешь ракушку и сделаешь себе подарок в виде устрицы. Я посплю. — Он перевернулся и, казалось, сразу же уснул, вскоре уснул и Уилбурн. Он спал крепко, а проснувшись, по тому, как стояло солнце, понял, что уже за полдень и что ее нет в доме. Но ему было все равно; проснувшись, он лежал неподвижно еще несколько мгновений, и теперь не двадцать семь пустых и бесплодных лет виделись ему, а она — где-то поблизости, и его путь, прямой и безлюдный между двух пятидесятидолларовых рядов консервных банок и кульков, и она будет ждать его. Если этому суждено случиться, то она будет ждать, подумал он. Если нам суждено лежать вот так, то мы будем лежать вместе в колышущемся одиночестве, несмотря на Мака и его третьесортную дребедень в духе Тисдейл, черт его знает, как это он помнит столько всего из того, что люди читают, лежать под красным и желтым листопадом убывающего года, глядя на бесчисленные поцелуи листьев и их отражений.

Солнце стояло прямо над деревьями, когда она вернулась. Верхний листок в стопке бумаги был чист, хотя красками она пользовалась. — Что, плохо получилось? — спросил Маккорд. Он возился у плиты с бобами, рисом и сушеными абрикосами, демонстрируя одну из тех тайных способностей к кулинарии или поеданию пищи, какие есть, кажется, у любого холостяка, но владеют ими на самом деле лишь немногие, и с первого взгляда было видно, что Маккорд к числу этих немногих не относится.

— Может быть, какая-нибудь птичка сообщила ей о том, что ты делаешь с частью наших припасов ценой в полдоллара, вот ей и пришлось бежать сюда, — сказал Уилбурн. Наконец блюдо было готово. Получилось оно совсем неплохим, признал Уилбурн. — Только я не знаю, может, это какая-то нечистая еда, или это что-то консервированное, а вкус, который я ощущаю, это лишь вкус тех пятидесяти или сорока центов, которые эта еда представляет, а может быть, у меня какая-то железа в нёбе или желудке вырабатывает секрет трусости. — Он принялся мыть с Шарлоттой посуду, а Маккорд вышел и вскоре вернулся с охапкой дров и затопил печь. — Сегодня нам это не понадобится, — сказал Уилбурн.

— Тебе это ничего не стоит, кроме дров, — сказал Маккорд. — А дров здесь — руби хоть до канадской границы. Можешь, если хочешь, пропустить через эту трубу хоть весь Северный Висконсин. — Потом они уселись перед печкой, закурили и почти не разговаривали, пока Маккорду не пришло время уезжать. Он не хотел оставаться, хотя следующий день и был выходным. Уилбурн проводил его до машины, он сел в нее, оглянулся на силуэт Шарлотты на фоне огня в проеме дверей. — Да, — сказал он. — Тебе не стоит беспокоиться: не больше, чем старушке, которую полицейский или скаут переводит через дорогу. Потому что когда появится этот треклятый, безумный, пьяный автомобиль, он вышибет душу не из старушки, а из полицейского или скаута. Береги себя.

— Себя?

— Да. Нельзя же все время бояться без вреда для организма.

Уилбурн вернулся в дом. Было поздно, но она еще не начала раздеваться; и опять он задумался, но не об умении женщин приспосабливаться к обстоятельствам, а об их способности приспосабливать все противозаконное, даже преступное к буржуазным стандартам респектабельности; он думал об этом, глядя, как она босиком ходит по комнате, внося едва заметные изменения в обстановку их временного жилища, как женщины делают это даже в номере отеля, где останавливаются на одну ночь, из одной из коробок, в которой, как он думал, были только продукты, она доставала предметы из их квартиры в Чикаго, а он не только не знал, что она взяла их с собой, но и вообще забыл об их существовании — книги, которые они купили, медный кувшин, даже ситцевую скатерть с ее бывшего рабочего стола, потом из пачки из-под сигарет, которую она превратила в маленький пенал, похожий на гробик, появилась крохотная фигурка старичка, Вонючки; он видел, как она поставила его на каминную полку и постояла немного, глядя на него и думая о чем-то, потом взяла бутылку с глотком виски, который они оставили для нее, и с ритуальной серьезностью играющего ребенка вылила остатки в огонь. — Лары и Пенаты, — сказала она. — Я не знаю латыни, но Они поймут, о чем я.

Они спали на веранде на двух кушетках, потом, когда подступили утренние холода, — на одной, босиком она быстро пробегала по доскам пола, и он просыпался, когда она ныряла в постель под одеяло, принося с собой запах бекона и бальзамника. Озеро светилось сероватым светом, и когда он слышал гагару, он точно знал, что это, он даже знал, как она выглядит, слушая пронзительный идиотский крик, он думал о том, что только человек из всех живых созданий намеренно притупляет свои природные чувства и делает это за счет других, о том, что четвероногие получают всю нужную им информацию через обоняние, зрение и слух и не доверяют ничему другому, тогда как двуногий зверь верит только тому, о чем читает.

На следующее утро печка все еще излучала приятное тепло. Пока она мыла посуду после завтрака, он отправился заготовить еще немного дров тут же у домика, ему пришлось снять свитер, потому что солнце стало припекать по-настоящему, хотя это и не обмануло его, и он подумал о том, что в этих широтах День Труда, а не равноденствие отмечает прощальный вздох лета, его переход к осени и холодам, и тут она позвала его в дом. Он вошел: в центре комнаты стоял незнакомец, держа на плече большую картонную коробку, незнакомец был не старше его, босой, в широких выцветших брюках защитного цвета и майке, загорелый, с голубыми глазами, бледными выжженными солнцем ресницами и симметричными волнами соломенного цвета волос, — идеальная прическа, чтобы защититься от солнечного удара, — он стоял, задумчиво разглядывая статуэтку на камине. Через открытую дверь за ним Уилбурн увидел причаленное каноэ. — Это… — сказала Шарлотта. — Как, вы говорите, вас зовут?

— Брэдли, — ответил незнакомец. — Он посмотрел на Уилбурна, — его глаза на фоне кожи казались почти белыми, как на негативе, — протянув ему руку, второй рукой он удерживал на плече коробку.

— Уилбурн, — сказала Шарлотта. — Брэдли наш сосед. Он уезжает сегодня. Он привез нам припасы, которые у них остались.

— Не хочется тащить их назад, — сказал Брэдли. — Ваша жена говорит, вы собираетесь остаться еще на какое-то время, и вот я подумал… — Он пожал Уилбурну руку — короткое, жесткое, резкое, костоломное, бездумное пожатие, хватка биржевого спекулянта, пару лет назад окончившего какой-нибудь восточный колледж.

— Очень мило с вашей стороны. Мы будем рады. Позвольте, я помогу… — Но другой уже опустил коробку на пол, она была полна почти до краев. Шарлотта и Уилбурн вежливо отводили от нее глаза. — Огромное спасибо. Чем больше припасов у нас в доме, тем труднее будет волку забраться сюда.

— Или выжить нас отсюда, когда он заберется, — сказала Шарлотта. Брэдли взглянул на нее. Он улыбнулся одними зубами. Его глаза не смеялись — уверенные хищные глаза все еще удачливого гуляки-заводилы.

— Неплохо, — сказал он. — А вы…

— Спасибо, — сказала Шарлотта. — Выпьете кофе?

— Спасибо, я только позавтракал. Мы встали на рассвете. Сегодня вечером я должен быть в городе. — Он снова перевел взгляд на фигурку на камине. — Вы позволите? — сказал он. Он подошел к камину. — Я его не знаю? Кажется, я…

— Надеюсь, нет, — сказала Шарлотта. Брэдли посмотрел на нее.

— Она хочет сказать, мы надеемся, что пока не знаете, — сказал Уилбурн. Но Брэдли продолжал разглядывать Шарлотту, его бледные брови приняли вежливо-вопросительное выражение над глазами, которые не улыбались, когда улыбался рот.

— Его зовут Вонючка, — сказала Шарлотта.

— Теперь понимаю. — Он взглянул на статуэтку. — Вы его сами сделали. Я вчера видел, как вы рисовали. С того берега.

— Я знаю, что видели.

— Криминал, — сказал он. — Вы меня простите? Я не хотел подглядывать.

— А я и не пряталась. — Брэдли посмотрел на нее, и тут Уилбурн впервые увидел гармонию в его лице: его брови и рот одновременно приняли насмешливое, язвительное, безжалостное выражение, он весь излучал какую-то абсолютную и непобедимую уверенность в себе.

— Точно? — сказал он.

— В достаточной мере, — сказала Шарлотта. Она подошла к камину и сняла с него статуэтку. — Жаль, что вы уезжаете, прежде чем мы успеем нанести ответный визит вашей жене. Тогда хотя бы примите вот это на память о вашей откровенности.

— Нет-нет, правда, я…

— Берите-берите, — вежливо сказала Шарлотта. — Вам он куда нужнее, чем нам.

— Ну что ж, спасибо. — Он взял статуэтку. — Спасибо. Нам нужно быть в городе сегодня вечером. Но, может быть, мы заглянем к вам на минуту по дороге. Миссис Брэдли будет…

— Заглядывайте, — сказала Шарлотта.

— Спасибо, — сказал он. Он повернулся к двери. — Спасибо еще раз.

— И вам — еще раз, — сказала Шарлотта. Он вышел; Уилбурн наблюдал, как тот оттолкнул каноэ от берега и запрыгнул в него. Потом Уилбурн подошел к коробке и наклонился над ней.

— Что ты собираешься делать?

— Отнесу ее назад и брошу у его дверей.

— Ах ты, чертов дурак, — сказала она. — Ну-ка встань. Мы съедим все это. Встань, будь мужчиной. — Он выпрямился, она обвила его крепкими руками, прижимаясь к нему со сдерживаемой дикарской страстью. — Когда ты наконец повзрослеешь, глупый бездомный мальчишка? Неужели ты еще не понял, что даже последний тупица видит, что мы, слава богу, не похожи на супружескую пару? — Она крепко прижимала его к себе, чуть откинув назад голову, ее бедра вплотную прижимались к его бедрам и слегка покачивались, а глаза внимательно смотрели на него — желтый взгляд, непроницаемый и насмешливый, имевший еще одно свойство, которое он успел открыть для себя, — безжалостную и почти невыносимую искренность. — Пожалуйста, будь мужчиной, — крепко и откровенно прижимала она его к своим покачивающимся бедрам, хотя в этом и не было необходимости. Ей не нужно прикасаться ко мне, подумал он. Не нужно даже звука ее голоса, или ее запаха, вполне достаточно одного вида ее туфельки, какого-нибудь мимолетного эротического символа, оставленного лежать на полу. — Ну-ка давай. Вот так. Так-то лучше. Вот теперь ты молодец. — Освободив одну руку, она принялась расстегивать ему рубашку. — Правда, когда этим занимаются с утра, это считается плохим знаком или чем-то в этом роде, да? Или нет?

— Да, — сказал он. — Да. — Она принялась расстегивать его ремень.

— А может быть, это твой способ смягчать нанесенные мне оскорбления? Или, может, ты хочешь уложить меня в постель просто потому, что кто-то напомнил тебе о том, что я женщина?

— Да, — сказал он. — Да.

Чуть позднее они услышали, как отъехала машина Брэдли. Она лежала на его плече лицом вниз (только что она еще спала, и он чувствовал на себе ее расслабленную и тяжелую плоть, ее голова покоилась у него под подбородком, дыхание ее было глубоким и медленным), но, услышав затихающий вдали звук автомобиля, она приподнялась, уперев локоть ему в живот, одеяло сползло с ее плеч. — Ну, Адам, — сказала она. Но он ответил ей, что они и так всегда были одни.

— С того самого первого вечера. С той картины. И кто бы ни уезжал, наше уединение все равно не могло стать более полным.

— Я это знаю. Я хотела сказать, что теперь могу искупаться. — Она выскользнула из-под одеяла. Он смотрел на нее, ее строгое простое тело, чуть шире, чуть плотнее, чем на тошнотворных голливудских рекламных плакатах, ее босые ноги протопали по грубым доскам пола к сетчатой двери.

— В шкафчике есть купальники, — сказал он. Она не ответила. Хлопнула сетчатая дверь. Потом она исчезла из вида, вернее, ему пришлось бы поднять голову, чтобы увидеть ее.

Она купалась каждое утро, а три купальных костюма так и оставались нетронутыми в шкафчике. Он поднимался из-за стола после завтрака, возвращался на веранду и ложился на кушетку, и тут же раздавались шаги ее босых ног в комнате, а потом на веранде; иногда он смотрел, как она, сильно и ровно загоревшая, пересекает веранду. Потом он снова засыпал (а ведь еще и часа не успевало пройти с той минуты, когда он пробуждался ото сна, привычка, выработавшаяся у него в первые шесть дней), чтобы проснуться какое-то время спустя, выглянуть наружу и увидеть, как она лежит на пирсе на спине или на животе с руками, сложенными под или над головой; иногда он так и оставался в постели, но уже не спал, даже не думал, а просто существовал в каком-то полусонном, полуэмбриональном состоянии, пассивный и почти бесчувственный в чреве одиночества и покоя; когда она возвращалась и останавливалась у кушетки, он делал движение, необходимое лишь для того, чтобы ткнуться губами в ее загоревший бок, почувствовать вкус солнца на губах. Но потом, в один прекрасный день, что-то случилось с ним.

Сентябрь кончился, по вечерам и утрам было уже по-настоящему холодно; теперь она перенесла свои купанья на послеобеденное время, и они начали поговаривать о том, чтобы перенести спальню с веранды в комнату с камином. Но сами дни оставались прежними — тот же самый застывший повторяющийся золотой промежуток времени между восходом и закатом, длинные, покойные, похожие один на другой дни, не-нарушаемая монотонная иерархия полдней, заполненных жарким медовым солнцем, сквозь которую убывающий год сходил на нет под шорох красных и желтых листьев, неизвестно откуда берущихся и неизвестно куда исчезающих. Каждый день, искупавшись и позагорав, она исчезала со стопкой бумаги и коробкой с красками, оставляя его в доме, пустом и в то же время громко кричащем о ней — ее пожитки, шорох ее босых ног по доскам пола, а он тем временем думал, что беспокоится, но не о том неизбежном дне, когда кончатся их припасы, а из-за того, что он, казалось, нимало не беспокоится об этом; странное чувство, которое он уже пережил однажды, когда муж его сестры дал ему нагоняй за то, что он отказался идти голосовать. Он помнил то свое негодование, грозившее перерасти в ярость и закипавшее в нем, когда он пытался объяснить зятю, почему он так поступил, наконец он осознал, что говорит все быстрее и быстрее, но не для того, чтобы убедить зятя, а чтобы оправдать свою собственную ярость, как в дурном сне, когда пытаешься подхватить свои спадающие брюки; он вдруг понял, что говорит не с зятем, а с самим собой.

Это стало его наваждением; довольно спокойно он вдруг понял, что слегка свихнулся, потихоньку, втайне и вполне благопристойно; теперь он постоянно думал о двух исчезающих рядах консервных банок и кульков, которые он сопоставлял в обратной пропорции с числом прошедших дней, и тем не менее ему не хотелось идти в кладовку, чтобы проверить, пересчитать их. Он напоминал себе о том, как это было раньше: он ускользал из дома на скамейку в парке, вытаскивал бумажник, доставал оттуда клочок бумажки и вычитал одну из другой цифры, теперь же ему только и нужно было взглянуть на ряд банок на полке; он мог бы пересчитать банки и точно узнать, сколько дней у них еще осталось, он мог бы взять карандаш и разметить саму полку по дням, и тогда ему даже не пришлось бы пересчитывать банки, он мог бы взглянуть на полку, как смотрят на термометр, и сразу сказать, на каком они свете. Но он даже не заглядывал в кладовку.

Он знал, что в такие часы он ненормален, и иногда боролся с этим, веря, что победил безумие, потому что в следующее мгновение консервные банки, — исключая, правда, трагическое убеждение, что они и вовсе не имеют никакого значения, — начисто исчезали у него из головы, будто их и не существовало, и он озирался вокруг, глядя на знакомые вещи, окружавшие его, с чувством глубочайшего отчаяния, не подозревая при этом, что вот теперь-то он беспокоится, беспокоится так сильно, что даже не знает об этом; он глядел вокруг с каким-то бессмысленным изумлением перед залитым солнечным светом уединением, из которого она временно удалилась и в котором в то же время осталась, и в которое вскоре вернется, и вновь наденет на себя свою ауру, которую оставила уходя, точно так же, как она могла надеть оставленную одежду и найти его растянувшимся на кушетке, бодрствующим и даже без книги, потому что он потерял привычку читать, обретя привычку спать, и тогда он спокойно говорил себе: Я устал. Устал до смерти. Я здесь ни для чего не нужен. Даже ей я не нужен. Я уже наколол столько дров, что вполне хватит до Рождества, а больше мне здесь нечего делать.

Как-то раз он попросил ее поделиться с ним бумагой и красками. Она поделилась и обнаружила, что он абсолютно слеп к цвету и даже не подозревает об этом. После этого каждый день он уходил на открытую им полянку, окутанную резким запахом бальзамника, где лежал на спине, покуривая дешевую трубку (единственное, что он предусмотрел перед отъездом из Чикаго, предвидя тот день, когда иссякнут припасы и деньги), его половина бумаги для рисования и коробочка для красок, которой стала банка из-под сардин, лежали целые и нетронутые рядом. Потом он решил сделать календарь, идея эта была зачата в его мозгу не из желания иметь календарь, а родилась просто от скуки и была воплощена в жизнь с чистым покойным осязательным удовольствием человека, вырезающего корзиночку из камня или гравирующего молитву Господу на булавочной головке; он аккуратно нарисовал его на листе бумаги, пронумеровал дни, планируя использовать разные краски для выходных и праздников. Он сразу же обнаружил, что потерял счет дням, но это только усилило предвкушение радости, продлевая работу, делая удовольствие еще более утонченным, корзиночка оказывалась в другой корзиночке, а молитва становилась зашифрованной. И тогда он мысленно вернулся в то первое утро, когда они с Маккордом сидели у воды, он помнил, какое тогда было число и день недели, с того дня он и начал отсчет, восстанавливая по памяти дремотное отличие одного рассвета от другого, извлекая из терпкого, как молодое вино, и однообразного, как морская гладь, пространства одиночества забытые вторники, пятницы и воскресенья, и когда ему в голову пришла мысль, что он может подтвердить свои цифры, создать математическую истину из солнечной и безвременной дыры, в которую проваливались отдельные дни, ведя счет по дням и промежуткам между месячными у Шарлотты, он почувствовал то же, что должен был чувствовать какой-нибудь замшелый, едва держащийся на ногах мыслитель на древних сирийских холмах, где пасутся овцы, случайно натолкнувшийся на какую-нибудь александрийскую формулу, доказывавшую звездные истины, которые он наблюдал ночами всю свою жизнь и знал, что они верны, но не умел доказать.

Вот тогда-то это и случилось с ним. Он сидел, глядя на то, что сделал, с радостным и недоуменным изумлением перед своей собственной изобретательностью, обратившейся к Богу, к Природе, — субстанциям далеким от математики и изобильным, извечным мотовщикам, во все привносящим хаос и алогизм, — чтобы решить для него математическую проблему, когда вдруг обнаружил, что в октябре у него получилось шесть недель и что сегодня на самом деле двенадцатое ноября. Ему показалось, что он видит это числительное — безусловное и исключительное в безликой, однообразной последовательности прошедших дней; ему показалось, что он видит ряд консервных банок на полке в полмили длиной, быстрых, похожих на торпеды, увесистых форм, тех, что до этого момента просто безмолвно и бесплотно падали одна за другой в застывшее время, — которое не продвигалось и которое каким-то образом давало пропитание двум своим жертвам, как оно давало им воздух, — а теперь начали медленно и неуклонно двигаться в направлении, обратном времени, — теперь время выступало в качестве движителя — и банки одна за другой с безудержным постоянством стали исчезать, как исчезает тень ушедшего облака. Да, подумал он. Во всем виновато бабье лето. Оно, как старая шлюха, соблазнило меня раем для недоумков. Оно, эта старая истомленная Лилит, иссушило меня, лишило силы и воли.

Он сжег календарь и возвратился в дом. Она еще не вернулась. Он пошел в кладовку и пересчитал банки. До захода оставалось еще два часа, но когда он бросил взгляд на озеро, он увидел, что солнца нет и что масса облаков, похожая на грязный хлопковый ком, переместилась с востока на север и запад и что вкус и запах воздуха тоже изменился. Да, подумал он. Эта старая шлюха. Она предала меня, а теперь ей незачем притворяться. Наконец он увидел, что она возвращается, идет по берегу озера в его брюках и старом свитере, который они нашли в шкафчике вместе с одеялами. Он вышел ей навстречу. — Господи, — сказала она. — Я никогда еще не видела тебя таким счастливым. Ты что, нарисовал картину или наконец обнаружил, что человечеству не стоит и пытаться создавать искусство… — Он шел быстрее, чем ему казалось, и когда он обхватил ее руками, она остановилась, потому что физически уперлась в него, откинувшись, она посмотрела на него с настоящим, а не напускным удивлением.

— Да, — сказал он. — Как насчет того, чтобы поцеловаться?

— Конечно, мой друг, — тут же сказала она. Потом она снова откинулась назад, чтобы посмотреть на него. — Что случилось? Что здесь происходит?

— Тебе не будет страшно, если ты проведешь эту ночь одна?

Она попыталась освободиться из его рук.

— Отпусти-ка меня. Я так тебя не вижу. — Он отпустил ее, хотя и не осмелился встретить немигающий желтый взгляд, которому он еще ни разу не сумел солгать. — Сегодняшнюю ночь?

— Сегодня двенадцатое ноября.

— Да. Ну и что с этого? — Она взглянула на него. — Давай-ка пойдем в дом и разберемся, в чем тут дело. — Они вернулись в дом, она снова молча взглянула на него. — А теперь давай, выкладывай.

— Я пересчитал банки. Измерил то, что… — Она смотрела на него своим жестким, почти мрачным и безличным взглядом. — У нас осталось еды еще дней на шесть.

— Да. Ну и что?

— Погода пока была довольно мягкой. Словно время остановилось, а вместе с ним и мы, как две щепки в пруду. А потому я и не думал волноваться, стеречься. А теперь я иду в деревню. Это всего лишь двенадцать миль. Завтра к полудню я, наверно, вернусь. — Она не отрываясь смотрела на него. — Письмо. От Мака. Оно там.

— Тебе что, приснилось, что оно там, или ты увидел его в кофейной гуще, когда считал наши припасы?

— Оно там.

— Ну хорошо. Но пойти за ним можно и завтра. Не идти же за двенадцать миль на ночь глядя. — Они поели и легли в постель. На сей раз она легла сразу же, вместе с ним, ее локоть, такой же твердый и тяжелый, как и ее рука, которая хватала его волосы и в дикарском нетерпении трясла его голову, ткнулся в него, словно она осталась одна, словно ему удалось убедить ее. — Господи, в жизни не встречала человека, который бы с таким упорством пытался быть мужем. Послушай меня, дурачок. Если бы мне был нужен преуспевающий муж, еда и постель, то какого черта я бы торчала здесь, я бы уже давно вернулась туда, где у меня все это было.

— Тебе нужно где-то спать и что-то есть.

— Конечно, нам нужно спать и есть. Но зачем все время думать об этом? Это все равно что думать о том, как будешь мыться, только из-за того, что воду в ванной собираются отключить. — Она поднялась с тем же резким ожесточением, встала с кушетки, он смотрел, как она подошла к двери, открыла ее и выглянула наружу. Она еще не успела заговорить, а он уже почуял снег. — Снег идет.

— Я знаю. Я знал об этом еще сегодня днем. — Она поняла, что игра кончилась. Она закрыла дверь. На этот раз она подошла к другой кушетке и легла на нее. — Постарайся уснуть. Прогулка завтра будет нелегкой, если снега выпадет много.

— Но письмо все равно там.

— Да, — сказала она. Она зевнула, повернулась к нему спиной. — Оно, вероятно, ждет нас уже неделю или две.

Он ушел сразу же после рассвета. Снег перестал, и было довольно холодно. Он добрался до деревни за четыре часа и нашел там письмо от Маккорда. В нем был чек на двадцать пять долларов; он продал одну из кукол, и ему обещали работу для Шарлотты в большом магазине на время праздников. Когда он добрался до дому, было уже темно.

— Можешь положить это в копилку, — сказал он. — У нас есть двадцать пять долларов. И Мак нашел для тебя работу. Он приедет в субботу вечером.

— В субботу вечером?

— Я отправил ему телеграмму. И дождался ответа. Поэтому я так поздно. — Они поели, и на этот раз она тихонько улеглась вместе с ним на узенькой кушетке и даже крепко прижалась к нему, раньше он ни разу не видел ее такой, никогда.

— Мне будет жалко уезжать отсюда.

— Правда? — тихо, покойно сказал он; он лежал на спине, скрестив на груди руки, как каменная статуя с надгробия десятого века. — Но когда ты приедешь в город, ты будешь, наверно, рада, что вернулась. Снова встретишься со всеми, с Маккордом и другими, кто тебе нравился, потом Рождество и все такое. Вымоешь наконец волосы и ногти наманикюришь… — На сей раз она не шелохнулась, она, которая набрасывалась на него с холодным и пренебрежительным бешенством, тряся и колотя его даже не за слова, а всего лишь за эмоции. На сей раз она лежала абсолютно спокойно, он даже не слышал, как она дышит, ее голос был наполнен не дыханием, а только удивлением и недоумением.

Ты приедешь. Ты будешь. Ты встретишься. Гарри, что ты хочешь этим сказать?

— Что я дал Маку телеграмму с просьбой приехать и забрать тебя. У тебя будет работа, которая прокормит тебя до Рождества. А я подумал, что могу взять половину из этих двадцати пяти долларов и остаться здесь. Может быть, Маку удастся найти что-нибудь и для меня, на самый крайний случай, может, хоть что-нибудь в Управлении общественных работ. Тогда я тоже вернусь в город, и мы, может быть…

— Нет! — воскликнула она. — Нет! Нет! Господи боже мой, нет! Держи меня. Держи меня крепче, Гарри. Ведь все ради этого, все, что было сделано, — все ради этого, ради этого мы и платим такую дорогую цену: чтобы быть вместе, спать вместе каждую ночь; не просто есть и опорожняться и спать в тепле, чтобы утром встать и поесть и опорожниться, чтобы опять поспать в тепле! Держи меня! Держи меня крепче! Крепче! — И он держал ее, держал, сжав руки, лежа лицом по-прежнему вверх, губы приоткрыты над сжатыми зубами.

Господи, думал он. Господи, помоги ей. Господи, помоги ей.

Когда они уезжали, озеро было засыпано снегом, хотя прежде, чем они добрались до Чикаго, они еще раз ненадолго обогнали окончание уходящего на юг бабьего лета. Но оно не затянулось, и теперь в Чикаго тоже была зима; канадский ветер заморозил воду в озере Мичиган и украсил каньоны белоснежными бутонами, предвестниками надвигающегося Рождества, выдубил и проморозил лица полицейских, и клерков, и нищих, и людей из Красного Креста и Армии Спасения, выряженных Сайта Клаусами, сходящие на нет дни умирали в неоновых отблесках на обрамленных мехами нежных личиках жен и дочерей миллионеров, сколотивших состояния на скоте и лесе, и любовниц политиканов, вернувшихся из Европы и с фешенебельных ранчо, чтобы провести праздники в вознесшихся к небесам, роскошных апартаментах над застывшим озером и богатым, широко раскинувшимся городом, прежде чем отправиться во Флориду, и сыновей лондонских брокеров и мидлендских рыцарей сапожных гвоздей и южно-африканских сенаторов, которые читали Уитмена и Мастерса и Сэндберга в Оксфорде или Кембридже, людей, принадлежащих к той расе, которая, даже не удосужившись сначала провести разведку, вооруженная записными книжками и фотоаппаратами и необъятными сумками, предпочитает проводить время рождественских праздников в темных и ущербных джунглях дикарей.

Шарлотта работала в магазине, который одним из первых когда-то купил сделанные ею фигурки. Ее работа состояла в оформлении витрин и прилавков, а потому ее день начинался иногда вечером после закрытия магазина и конца рабочего дня других служащих. Поэтому Уилбурн, а иногда и Маккорд ждали ее в баре за углом, где они все вместе съедали ранний ужин. Потом Маккорд уходил, чтобы начать свой поставленный с ног на голову день в газете, а Шарлотта с Уилбурном возвращались в магазин, который в эти часы вел странную и инфернальную самостоятельную жизнь — эта пещера из хромированного стекла и синтетического мрамора, которая на протяжении восьми часов была заполнена беспощадным ненасытным многоголосьем одетых в меха посетителей и застывшими фальшивыми улыбками одетых в ситец роботоподобных продавщиц, теперь освобождалась от шума, сверкающая и спокойная, теперь она оглушала разносящейся эхом пустотелой тишиной, сжавшаяся, наполненная мрачной напряженной яростью, как опустевшая больница в полночь, где горстка пигмеев-врачей и сестер с благочестивым упорством сражается за какую-то неизвестную и безымянную жизнь, — в которой пропадала и Шарлотта (не исчезала, потому что он видел ее время от времени, видел, как она беззвучно для него совещается с кем-нибудь по поводу того или иного предмета, который кто-то из них держит в руках, или видел, как она входит в витрину или выходит оттуда), как только они заходили в магазин. Обычно он приносил с собой вечернюю газету и следующие два-три часа просиживал на одном из непрочных стульев, окруженный странными фигурами с раболепными, нелепыми телами и безмятежными, почти невероятными лицами у парчовых занавесок и секвой или под сиянием горного хрусталя, а тем временем появлялись уборщицы, они передвигались на коленях, толкая перед собой ведра, словно были каким-то другим видом живых существ, который только что по-кротиному выполз из какого-то тоннеля или отверстия, идущего до самого центра земли и служащего какому-то непонятному принципу санитарии — не спокойному сверканию, на которое они даже не бросят взгляда, а некой подземной области, в которую они вернутся ползком до наступления света. А потом, в одиннадцать или в двенадцать, а по мере приближения Рождества даже и позднее, они возвращались домой, в квартиру, где уже не было рабочего стола и застекленного потолка, но которая была новой и чистой и в новом чистом районе неподалеку от парка (около десяти утра, когда он лежал в постели между своим первым и вторым дневным сном, он слышал, как в сторону этого парка движутся голоса подгоняемых няньками детей), Шарлотта ложилась в постель, а он снова садился за пишущую машинку, за которой уже просидел большую часть дня, машинку сначала он одалживал у Маккорда, потом брал напрокат в агентстве, а потом купил прямо с витрины закладной лавки, где она стояла между пистолетами со сбитыми курками, гитарами и золотыми вставными челюстями, на ней он печатал и продавал в исповедальные журнальчики рассказы, начинавшиеся словами: «У меня было тело и желания женщины, хотя по знанию мира и опыту я была сущим ребенком», или «Если бы материнская любовь в тот роковой день могла защитить меня…», рассказы, которые он писал от самой первой заглавной буквы до последней точки в одном непрерывном, яростном, сумасшедшем порыве, как полузащитник, прокладывающий себе путь из класса в класс, который хватает мяч (не команда противника, не бессмысленные неопровержимые меловые значки, бесконечно пугающие и ничего не значащие, как ночной кошмар идиота, а его Альбатрос, его Старик из моря[40], который и есть его заклятый и смертельный враг) и бежит, пока не кончится игра, — собьют его или он добежит до голевой зоны, не имеет значения, — потом и сам отправлялся в постель, за открытым окном выстуженной спаленки подчас уже маячил рассвет, ложился рядом с Шарлоттой, которая, не просыпаясь, бывало, поворачивалась к нему, бормоча со сна что-то смутное и неразборчивое, и лежал, снова обнимая ее, как в ту последнюю ночь на озере, совершенно бодрый, осторожно напряженный и неподвижный, не испытывая ни малейшего желания уснуть, дожидаясь, когда запах и отголосок последней порции его дребедени оставит его.

Так и получалось, что он бодрствовал в основном, когда она спала, и наоборот. Она вставала, закрывала окно, одевалась, готовила кофе (завтрак, который, пока они были бедны и не знали, откуда возьмется следующая порция кофе, чтобы засыпать ее в кофейник, они готовили и ели вместе, тарелки для которого они мыли и протирали вместе, стоя бок о бок у раковины) и уходила, а он и не знал об этом. Потом вставал и он, слушал голоса проходящих мимо детей, пока разогревался остывший кофе, выпивал его и садился за машинку, без всяких усилий и без особого сожаления погружаясь в анестезию своего монотонного фантазирования. Сначала он превращал съедаемый в одиночестве завтрак в некий ритуал, подчищая оставшиеся с вечера консервные банки, доедая кусочки мяса и все остатки, как маленький мальчик в костюме нового Дэниэла Буна[41], который прячет крекеры в импровизированном лесу кладовки для метел. Но позднее, когда он все-таки купил машинку (он добровольно отказался от своего статуса любителя, говорил он сам себе; теперь ему даже не нужно было убеждать себя в том, что это шутка), он вообще перестал завтракать, перестал затруднять себя принятием пищи, вместо этого он упорно писал, останавливаясь только чтобы посидеть, пока отдыхают пальцы, пока сигарета, медленно прогорая, оставляет шрам на чужом столе, а он тем временем смотрел, не видя их, на две или три недавние материальные метки его последней машинописной идиотской истории, его сладенькой пошлости, потом вспоминал о сигарете, хватал ее, безуспешно пытаясь затереть новый шрам на столе, и снова принимался писать. Потом наступал час, когда он, иногда еще не дав просохнуть чернилам на запечатанном конверте с его обратным адресом, куда была вложена последняя история, начинающаяся словами «В шестнадцать я была незамужней матерью», покидал квартиру и шел по заполненным толпами улицам, сквозь неуклонно сокращающиеся дни уходящего года в бар, где встречал Шарлотту и Маккорда.

В баре тоже чувствовалось Рождество, веточки остролиста и омелы среди сверкающих пирамид бокалов, отраженных в зеркалах, обезьянничанье зеркал, старинные пиджаки барменов, дышащие паром праздничные емкости с горячим ромом и виски, чтобы постоянные клиенты могли попробовать и порекомендовать их друг другу, держа в руках те же самые охлажденные коктейли и хайболы, которые они пили все лето. Потом Маккорд за их обычным столиком с тем, что он называл завтраком, — кварта пива в кружке и еще около кварты соленых сушек или соленых орешков или того, что подавали в тот день, и тогда Уилбурн позволял себе пропустить стаканчик — единственный до прихода Шарлотты («Теперь я могу позволить себе воздержание, трезвость, — говорил он Маккорду. — Я могу платить после каждой выпитой рюмки, а в борьбе за привилегию отказаться от предложенной тебе выпивки разрешены любые приемы»), и они дожидались того часа, когда магазины опустеют, стеклянные двери, сверкнув, распахивались, чтобы извергнуть в нежное ледяное сияние неона обрамленные мехами с пришпиленной веточкой остролиста личики, иссеченные ветром праздничные каньоны шелестели веселыми голосами, наполняющими непреклонный морозный воздух туманом наилучших пожеланий и поздравлений, а вскоре и двери для персонала начинали исторгать форменный черный сатин, распухшие от долгого стояния ноги, сведенные судорогой от обязательной, неизменной, неподвижной улыбки-гримасы лица. Потом появлялась Шарлотта; они умолкали и смотрели, как она приближается к ним, маневрируя, бочком продираясь сквозь толпу у стойки, мимо официантов, между переполненными столиками, под ее распахнутым пальто виднелось аккуратное форменное платье, ее безликая, в духе нынешней моды, шляпка была сдвинута на затылок, словно она сама откинула ее туда взмахом руки, тем извечным женским движением, происходящим из извечной женской усталости, она подходила к их столику, лицо ее было бледным и выглядело усталым, хотя походка была, как всегда, сильной и уверенной, глаза над прямым крупным носом и широкими, бледными, грубоватыми губами смотрели, как всегда, с усмешкой и неисправимой честностью. «Рому, мужчины, — обычно говорила она, а потом, рухнув на стул, который один из них пододвигал для нее: — Ну, папочка». Потом они ели, ели в то время, когда весь остальной мир только начинал готовиться к еде («Я чувствую себя как три медведя в клетке после полудня в воскресенье», — говорила она), съедая пищу, которой никто из них и не хотел, а потом расходились — Маккорд в газету, а Шарлотта и Уилбурн назад в магазин.

Когда за два дня до Рождества она вошла в бар, в руках она держала какой-то сверток. Это были рождественские подарки для ее детей, для двух ее девочек. Теперь у них не было рабочего стола и застекленного потолка. Она разворачивала и снова заворачивала их на кровати, извечное рабочее место нечаянного зачатия детей стало алтарем для службы Детям, и она сидела на кромке этого алтаря, на котором были разбросаны открытки с изображением остролиста и дурацкие ломкие красно-зеленые шнурки со сложенными надвое и склеенными флажками, два подарка, которые она выбирала так, чтобы они были не очень дешевыми и в то же время ничем не примечательными, она разглядывала их, испытывая какое-то горькое разочарование, в своих руках, которые, производя почти любое доступное человеку действие, обычно были уверенными и ловкими.

— Меня даже не научили заворачивать пакеты, — сказала она. — Дети, — сказала она. — Но это вовсе не детское дело. Это для взрослых: неделя размышлений, чтобы вернуться в детство, подарить что-то, не нужное тебе, тому, кому это тоже не нужно, и еще требовать за это благодарности. А дети подстраиваются под тебя. Они отбрасывают свое детство и играют роль, от которой ты отказался, и вовсе не потому, что испытывают желание стать взрослыми, а из-за безжалостного детского коварства, готового на что угодно — на обман, притворство или заговор, — чтобы получить что-нибудь. Что угодно, их устроит любая побрякушка. Подарки для них ничего не значат до тех пор, пока они не получат что-нибудь достаточно большое, чтобы посчитать, сколько же эта штука может стоить. Вот почему девочек подарки интересуют больше, чем мальчиков. И они принимают то, что ты даешь им, вовсе не потому, что считают, что даже такая безделка лучше, чем ничего, а потому, что большего они все равно и не ждут от глупых животных, среди которых им почему-то приходится жить… Мне предложили остаться в магазине.

— Что? — спросил он. Он и не слышал, что она говорила. Он слушал, но не слышал, глядя на ее короткие пальцы среди рождественской мишуры, думая: Волг и настало время сказать ей: Возвращайся домой. Завтра вечером ты будешь с ними. — Что?

— Мне предлагают работу в магазине до лета.

На этот раз он услышал; он испытал то же самое, что и в тот день, когда высчитал число на сделанном им календаре, теперь он понял, что за несчастье преследовало его все это время, почему по утрам он лежал рядом с ней неподвижно, стараясь не разбудить ее, считая, что не может уснуть, потому что ждет, когда уляжется запах его идиотских своднических фантазий, почему он сидел перед недописанным листом в пишущей машинке, полагая, что не думает ни о чем, полагая, будто думает только о деньгах, о том, что каждый раз у них оказывается слишком мало денег, и о том, что их отношение к деньгам похоже на отношение некоторых неудачников к алкоголю: либо ничего, либо очень много. Ведь это о городе я думал, понял он. О городе и о зиме, эта комбинация для нас еще слишком сильна, пока еще… зима, которая загоняет людей под крышу, где бы она ни была, но зима и город вместе загоняют их в подземелье; все обращается в повседневность, даже грех, даже отпущение грехов за адюльтер.

— Нет, — сказал он. — Мы уезжаем из Чикаго.

— Уезжаем из Чикаго?

— Да. Навсегда. Больше ты не будешь работать только ради денег. Подожди, — быстро сказал он. — Я знаю, мы стали жить так, словно женаты лет пять, но я не становлюсь для тебя строгим мужем. Я знаю, я ловлю себя на мысли: «Я хочу, чтобы у моей жены было все самое лучшее», — но я еще не говорю: «Я не одобряю того, что моя жена работает». Дело не в этом. Дело в том, ради чего мы стали работать, ради чего, даже не поняв этого, мы пристрастились к привычке работать, мы чуть не опоздали, прежде чем поняли это. Ты помнишь, что ты сказала там, на озере, когда я предложил тебе уехать, пока еще для отъезда было подходящее время, и ты сказала: «Это то, что мы приобрели, за что мы расплачиваемся: за то, чтобы быть вместе, есть вместе, спать вместе»? А посмотри на нас теперь. Если мы и вместе, то только в баре или автобусе или когда идем по переполненной людьми улице, а если мы и едим вместе, то в переполненном ресторане, когда тебя на часок выпускают из магазина, чтобы ты поела и была в силах в полной мере отработать те деньги, что они платят тебе каждую субботу, и мы уже больше вообще не спим вместе, мы по очереди смотрим, как спит другой, когда я прикасаюсь к тебе, я знаю, что ты слишком устала и не проснешься, а ты, вероятно, слишком устала, чтобы вообще прикасаться ко мне.

Три недели спустя с адресом, нацарапанным на обрывке газеты, сложенном и засунутом в карман жилета, он вошел в находящееся в центре города здание, занятое офисами разных фирм, и, одолев двадцать этажей, оказался перед матовыми стеклянными дверями с надписью «Шахты Каллагана», вошел, с некоторой неуверенностью миновав отсвечивающую хромовым блеском секретаршу, и оказался, наконец, перед ровным и абсолютно пустым — если не считать телефона и колоды карт, разложенной для канфилда, — столом, за которым восседал краснолицый мужчина лет пятидесяти с холодными глазами, лицом разбойника и телом растолстевшего защитника из университетской команды, весившего в свои игровые годы двести двадцать фунтов, он был в костюме из дорогого твида, который тем не менее выглядел на нем так, будто он купил его на распродаже под дулом пистолета, этому человеку Уилбурн и попытался дать краткий отчет о своей медицинской квалификации и опыте.

— Бог с ним, — прервал его тот. — Вы можете взять на себя заботу о мелких травмах, которые получают люди, работающие на шахтах?

— Я как раз хотел объяснить вам…

— Я вас слышал. Я спрашиваю о другом. Я сказал: взять на себя заботу.

Уилбурн посмотрел на него.

— Я не думаю, что я… — начал он.

— Взять на себя заботу о шахте. О людях, которым она принадлежит. Которые вложили в нее деньги. Которые будут платить вам зарплату, пока вы будете ее отрабатывать. Мне плевать, хорошо или плохо вы разбираетесь в хирургии и фармакологии, да хоть бы вы вообще ни черта в этом не понимали, мне плевать, сколько там у вас ученых степеней и где вы их получили. И всем остальным там тоже будет плевать на это; там нет инспекторской службы, которая захочет увидеть вашу лицензию. Я хочу знать, можно ли на вас положиться, сможете ли вы защитить шахту, компанию. От всяких неожиданностей. От исков итальяшек с лопатой или кайлом в руках, от чумазых обезьян тяни-толкаев, от косоглазых кидай-дальше, которые могут вздумать поцарапать ножку или ручку, чтобы выторговать у компании пенсию или обратный билет до Кантона или Гонконга.

— Ах так, — сказал Уилбурн. — Понимаю. Да. Это я могу.

— Хорошо. Вам сразу же выдадут деньги на дорогу до места. Платить вам будут… — Он назвал сумму.

— Не много, — сказал Уилбурн. Тот посмотрел на него холодными глазами под мясистыми веками. Уилбурн не отвел взгляда. — У меня степень, полученная в хорошем университете, у него общепризнанная медицинская репутация. Мне не хватило всего лишь нескольких недель, чтобы закончить интернатуру в больнице, которая…

— Значит, вам не нужна эта работа. Эта работа не под стать ни вашей квалификации, ни, осмелюсь сказать, вашим заслугам. Всего доброго. — Холодные глаза уставились на него; он не шелохнулся. — Я сказал, до свидания.

— Мне нужны деньги на дорогу и для моей жены, — сказал Уилбурн.

Их поезд отправлялся в три часа два дня спустя. Они ждали Маккорда в квартире, где прожили два месяца и не оставили никакого следа, кроме шрамов от сигарет на столе. — Даже следа любви не оставили, — сказал он. — Той безумной, прелестной гармонии босых ног, торопящихся в полутьме к кровати, одежды, которая никак не хочет сниматься под спешащими руками. А только поскрипывание пружин матраца, предобеденное простатное облегчение супружеской пары с десятилетним стажем. Мы были слишком заняты; нам нужно было зарабатывать деньги, чтобы снимать комнату для проживания в ней двух роботов. — Появился Маккорд, и они отнесли вниз багаж, те две сумки с пожитками, с которыми уехали из Нового Орлеана, и машинку. Управляющий пожал им троим руки и выразил сожаление по поводу разрыва приятных для всех домашних уз. — Нас только двое, — сказал Уилбурн. — Среди нас нет гермафродитов. — Управляющий моргнул, правда, всего лишь раз.

— Ах, так, — сказал он. — Счастливого пути. Вы вызвали такси?

Маккорд приехал на машине, они вышли и расселись в ней под мягким сиянием малого серебра, остатков неонового света, под вспышками и отдышками меняющихся огней, у дверей вагона носильщик передал проводнику две сумки и машинку.

— У нас еще есть время, чтобы выпить, — сказал Маккорд.

— Вы с Гарри можете выпить, — сказала Шарлотта. — А я иду спать. — Она подошла к Маккорду и обняла его, не опуская головы. — Счастливо, Мак. — Маккорд наклонил голову и поцеловал ее. Она сделала шаг назад, повернулась; они смотрели, как она вошла в вагон и исчезла. И тогда Уилбурн понял, что Маккорд понимает, что никогда больше не увидит ее.

— Так как насчет выпить? — сказал Маккорд. Они пошли в привокзальный бар, отыскали там свободный столик, и вот уже снова сидели, как сидели столько раз раньше, дожидаясь Шарлотту, — те же самые пьяные лица вокруг, те же белые пиджаки официантов и барменов, те же поставленные горкой сверкающие бокалы, только кипящие емкости и остролист теперь отсутствовали. (Рождество, сказал как-то Маккорд, это апофеоз буржуазии, тот сезон, когда сверкающие сказочные Небеса и Природа, действуя хоть раз в согласии, провозглашают и утверждают нас всех мужьями и отцами под нашими шкурами, когда перед алтарем в форме позолоченной кормушки для скота человек может безнаказанно предаться оргии разнузданного сентиментального преклонения перед сказкой, которая завоевала западный мир, когда через прощение в течение семи дней богатые становятся еще богаче, а бедные еще беднее: отбелка, проведенная в обусловленную неделю, снова оставляет страницу девственно чистой для записи новой, а в это мгновение и лошадиноподобной — «Лошадь откуда-то взялась», — сказал сам себе Маккорд, — выстраданной мести и ненависти), официант подошел к ним, как подходил и раньше, — те же белые рукава, безликое, ничего не выражающее лицо, которое и не разглядишь толком.

— Пиво, — сказал Маккорд. — А ты что будешь?

— Лимонад, — сказал Уилбурн.

— Что?

— Я завязал.

— С каких это пор?

— Со вчерашнего вечера. Выпивка мне больше не по средствам.

Маккорд разглядывал его.

— Черт, — сказал Маккорд. — Принесите мне тогда двойную хлебную. — Официант ушел. Маккорд продолжал разглядывать Уилбурна. — Кажется, это вполне в твоем духе, — резко сказал он. — Послушай, я знаю, это совсем не мое дело. Но мне бы хотелось знать, что происходит. Здесь ты делал неплохие деньги, у Шарлотты была хорошая работа, у вас была приличная крыша над головой. И вдруг ни с того ни с сего ты срываешься с места, заставляешь Шарлотту бросить работу и мчаться в феврале бог знает куда, чтобы поселиться в забое шахты в Юте, где нет железной дороги или телефона, или даже нормального сортира, на зарплату…

— В этом-то все и дело. Именно поэтому. Я стал… — Он замолчал. Официант расставил бокалы на столе и ушел. Уилбурн поднял свой бокал с лимонадом. — За свободу.

— Я выпью, — хмыкнул Маккорд. — Но ты, вероятно, выпьешь за нее целую бочку, прежде чем увидишь снова хоть клочок свободы. И не содовой, а простой воды. И может быть, в местечке похуже этого. Потому что этот тип дерьмо. Я его знаю. Это же криминальный случай. Если на его могильной плите напишут о нем правду, то это будет не эпитафия, это будут выдержки из судебного процесса.

— Хорошо, — сказал Уилбурн. — Тогда за любовь. — Над входной дверью висели часы — вездесущий и механический лик, предостерегающий и бездушный; у него еще оставалось двадцать минут. Хотя для того, чтобы рассказать Маку о том, на осмысление чего мне потребовалось два месяца, потребуются две минуты, подумал он. — Я превратился в мужа, — сказал он. — Вот и все. И я даже не знал об этом, понял только, когда она сказала мне, что ей предложили остаться работать в магазине. Сначала мне приходилось следить за собой, одергивать себя каждый раз, когда у меня с языка готово было сорваться «моя жена» или «миссис Уилбурн», потом я обнаружил, что уже не первый месяц все время одергиваю себя, чтобы не произнести этих слов; а со дня нашего приезда с озера я даже дважды поймал себя на мысли: «я хочу, чтобы у моей жены было все самое лучшее», подумал это, как любой муж, приносящий по субботам домой конверт с получкой, муж, у которого коттедж в ближайшем пригороде полон всяких электрических цацек, облегчающих труд домохозяйки, а по утрам в воскресенье он поливает отутюженный, как скатерть, газон, который, может быть, станет его собственностью, если его не уволят или если в ближайшие десять дней его не переедет автомобиль, — обреченный на прозябание червь, слепой ко всем страстям и глухой к любой надежде, но даже не ведающий об этом, ничего не подозревающий о том покрытом мраком неизвестности, подспудном, безмерно жалком Бытии, пожирающем его. Я даже перестал стыдиться того, как зарабатывал деньги, даже для себя нашел оправдание тем историям, что писал; я стыдился их не больше, чем городской служащий, покупающий в кредит собственный домик, в котором его жена будет иметь все самое лучшее, стыдится знака своей службы — резиновой муфты для сливного бачка в сортире, которую он носит с собой. По правде говоря, мне почти стало приятно писать их, если даже забыть о деньгах, я чувствовал себя как мальчишка, никогда прежде не видевший льда, который днями напролет готов кататься на коньках, только-только научившись этому. И потом, начав писать их, я узнал, что понятия не имею о глубине безнравственности, на которую способна человеческая фантазия, которая всегда привлекает…

— Ты хочешь сказать, доставляет удовольствие, — вставил Маккорд.

— Да. Ну хорошо… Респектабельность. В ней вся причина. Некоторое время назад я обнаружил, что лень вскармливает все наши добродетели, наши самые достойные качества — способность к созерцанию, терпимость, празднолюбие, отсутствие желания совать нос в чужие дела, хорошее сварение — умственное и физическое, мудрая способность сосредоточиваться на плотских радостях, — еде, опорожнении желудка, блуде, сидении на солнышке, — лучше которых нет, с которыми ничто не может сравниться, да и для чего еще мы здесь, если не для того, чтобы прожить тот коротенький отрезок времени, что нам отведен, жить и знать, что ты живешь, — о да, она научила меня; она и на мне поставила эту несмываемую метку — и больше ничего, ничего. Но я только недавно ясно увидел, вывел логическое умозаключение, что именно то, что мы называем нашими главными добродетелями — мотовство, предприимчивость, независимость, — вскармливает все наши пороки — фанатизм, самодовольство, желание вмешиваться в чужие дела, страх и, самое худшее, стремление к респектабельности. Возьми для примера нас. Из-за того, что в первое время мы были платежеспособны, не думали о том, где взять деньги, чтобы не быть голодными завтра (проклятые деньги, слишком много денег; по ночам мы лежали без сна и говорили о том, как мы потратим их; к весне мы непременно обзавелись бы роскошными бумажниками), я стал таким же абсолютным рабом и пленником респектабельности, как и все остальные…

— Но не она, — сказал Маккорд.

— Нет. Но она лучше меня. Ты же сам и сказал об этом… как лучше любого пьющего или курящего опиум. Я стал Настоящим Домохозяином. Мне только не хватало официального благословения в виде зарегистрированного номера социальной страховки, присваиваемого главе семейства. Мы жили в квартире, которая ничуть не напоминала богемную, она даже не была крохотным любовным гнездышком, она располагалась совсем в другой части города, в районе, который и городскими властями и своей архитектурой предназначается для пар второго года супружества с готовым доходом в пять тысяч. По утрам меня будили бы детские голоса на улице, а к весне, когда окна нужно было бы держать открытыми, я бы целыми днями слышал доносящиеся из парка назойливые голоса нянек-шведок, а когда ветер дул бы в мою сторону, вдыхал бы запах детской мочи и собачьих какашек. Я смотрел на эту квартиру как на свой дом, в ней был уголок, который мы оба называли моим кабинетом; я даже купил эту проклятую пишущую машинку… нечто, без чего обходился двадцать восемь лет, и так прекрасно обходился, что даже и не думал об этом, проклятая машинка, которая слишком тяжела и неудобна для переноски, и все же мне скорее хватило бы духа отдать не эту машинку, а…

— Я заметил, она все еще при тебе, — сказал Маккорд.

— …не ее, а… Да. Добрая часть любого мужества представляет собой искреннее неверие в удачу. Это не мужество, наоборот… отдать не ее, а мою руку. Я с руками и ногами запутался в тонкой полоске пропитанной чернилами материи, целыми днями я наблюдал, как все больше запутываюсь в ней, словно таракан в паутине; каждое утро, чтобы моя жена не опоздала на работу, я мыл за ней кофейник и раковину, а дважды в неделю (по той же причине) покупал у одного и того же мясника всякие крупы и отбивные, которые мы жарили по воскресеньям; дай нам еще немного времени, и мы бы стали одеваться и раздеваться, прячась под халатами, и гасить свет, прежде чем заняться любовью. Вот в чем дело. Совсем не наше призвание определяет ту работу, что мы выбираем, респектабельность делает всех нас хиромантами и клерками, и расклейщиками афиш, и водителями, и авторами рассказов для дешевых журнальчиков. — В баре был и громкоговоритель, тоже бездушный; в это мгновение глухой, как из бочки, и неизвестно откуда берущийся голос неспешно прохрипел предложение, в котором можно было разобрать два-три слова — «поезд», потом другие, в которых мозг через несколько секунд узнавал названия городов, разбросанных по всему континенту, даже не различал по слуху, а скорее создавал зрительный образ этих городов, словно слушатель (таким всеобъемлющим был этот голос) был подвешен в пространстве и смотрел, как шарообразная Земля в одеяле окутывающих ее летучих облаков медленно вращается, подставляя для секундного обозрения вызывающие ассоциации странные геометрические фигуры на сфере и вновь пряча их в тумане и облаках, прежде чем зрение и понимание успевали распознать их. Он снова посмотрел на часы; у него еще оставалось четырнадцать минут. Четырнадцать минут, чтобы попытаться объяснить то, что я уже сказал в пяти словах, подумал он.

— И заметь, мне это нравилось. Я этого никогда не отрицал. Мне это нравилось. Мне нравились деньги, которые я зарабатывал, мне даже нравилось то, как я их зарабатывал, нравилось то, чем я занимался, я уже говорил тебе об этом. И дело не в том, что в один прекрасный день я поймал себя на мысли: «Моя жена должна иметь все самое лучшее». Дело в том, что в один прекрасный день я обнаружил, что мне страшно. И в то же самое время я обнаружил, что, что бы я ни делал, мне все равно будет страшно, все равно будет страшно, пока жива она или пока жив я.

— Тебе до сих пор страшно?

— Да. И не из-за денег. К черту деньги. Я могу заработать столько денег, сколько нам будет нужно; и я определенно не вижу предела моим фантазиям на тему половых расстройств у женщин. Я не об этом, и не о Юте. Я говорю о нас. О любви, с твоего позволения. Потому что она не может продолжаться. Для нее в мире, даже в Юте, нет места. Мы уничтожили ее. На это потребовалось немало времени. Но человек неисчерпаем и безграничен в своей изобретательности, а потому мы наконец избавились от любви, как мы избавились от Христа. Вместо гласа Божьего у нас радио, а вместо того, чтобы месяцами и годами копить эмоциональное богатство и заслужить одну-единственную возможность расточить все его на любовь, мы теперь можем разлить его тонким слоем на кучку меди в наших карманах и пощекотать себе нервы у газетных стендов, торчащих по паре в каждом квартале, как палочки жевательной резинки или шоколадки из автомата. Если бы Иисус вернулся сегодня, нам бы пришлось быстренько распять его в целях самозащиты, чтобы оправдать и сохранить цивилизацию, которую мы выстроили и выстрадали, ради которой мы умираем с криками и проклятиями в ярости, бессилии и страхе вот уже две тысячи лет, чтобы воссоздаваться и совершенствоваться собственно в образе человека; если бы вернулась Венера, то в образе грязненького мужика из сортира подземки с пачкой французских почтовых открыток в руке…

Маккорд повернулся на стуле и сделал движение рукой — резкий, короткий, яростный жест. Появился официант, Маккорд указал на свой бокал. И тут же рука официанта поставила полный бокал на стол и исчезла.

— Ну хорошо, — сказал Маккорд. — И что с того?

— На меня нашло затмение. Это началось в тот вечер в Новом Орлеане, когда я сказал ей, что у меня есть тысяча двести долларов, и продолжалось до того дня, когда она сказала мне, что ей предложили остаться работать в магазине. Я выпал из времени. Но я еще был привязан к нему, оно поддерживало меня в пространстве, как всегда бывает с того момента, когда появляется не-ты, должное стать тобой, и так будет, пока этому не-ты не положит конец то, чем ты мог бы стать однажды, — в этом и состоит бессмертие… только время не подпирает тебя более, ты на нем как воробей, изолированный своими собственными жесткими непроводящими мертвыми лапками от линии высокого напряжения, тока времени, что бежит по памяти, которая существует только благодаря той малой реальности (я и это понял), что мы знаем: иначе такая вещь, как время, вообще не может существовать. Ты понимаешь: Меня не было. Значит, я есть, и время начинается, связь с прошлым, есть, значит, было и будет. Теперь, если я был, значит, меня нет, и значит, времени никогда не существовало. Это было как миг невинности, это и был миг невинности: условие, факт, которого на самом деле не существует, исключая то мгновение, когда ты сознаешь, что теряешь ее; она длилась столько, сколько длилась, потому что я был слишком стар, я ждал слишком долго; двадцать семь лет — это слишком долгий срок ожидания, чтобы устранить из твоего организма то, от чего ты должен был избавиться в четырнадцать или пятнадцать или даже раньше — безумные, торопливые, неуверенные движения двух дилетантов под ступеньками крыльца или днем на сеновале. Ты помнишь: пропасть, темная пропасть; все люди до тебя падали в нее и выживали, и все люди после тебя тоже, но для тебя это ничего не значит, потому что они не могут остеречь тебя, сказать тебе, что нужно делать, чтобы остаться в живых. Понимаешь, все дело в одиночестве. Ты должен сделать это в одиночестве, а ты не можешь вынести столько одиночества и остаться в живых, как в случае с электричеством. В течение этой одной или двух секунд ты будешь абсолютно один: не до того, когда ты был, и не после того, как тебя нет, потому что в этих случаях ты никогда не бываешь один; в любом из этих вариантов ты в безопасности и окружен безмерной и неотделимой от тебя безликостью: в одном — прах из праха, в другом — черви, копошащиеся в червях копошащихся. Но здесь ты будешь один, ты должен — ты знаешь это, это должно случиться, значит, пусть оно и случится; ты загнал зверя, на котором ездил всю жизнь, давно знакомую тебе хорошо объезженную лошаденку к краю пропасти…

— Вот она где, эта проклятая лошадь, — сказал Маккорд. — Я ждал ее. Прошло всего десять минут, а мы уже не разговариваем, мы читаем друг другу мораль, как два человека, которые ездят кругами по одной сельской дорожке.

— …Может быть, ты все время считал, что в последний момент сумеешь сдержать кобылу, спасти что-нибудь, а может быть, и нет, но вот момент наступил, и ты знаешь, что не сумеешь, знаешь, что все это время знал, что не сумеешь, и теперь не можешь сделать этого, ты весь одно неудержимое утверждение, один поток — да, из ужаса, в котором ты простился с желаниями, надеждой, со всем, возникает темнота, падение, гром одиночества, шок, смерть, момент, когда материальная глина физически остановит тебя, ты еще чувствуешь, как все твои жизненные соки вытекают из тебя в эту всеобъемлющую, незапамятную, слепую, восприимчивую матрицу, в эту горячую, жидкую, слепую первооснову — в могильное чрево или чревную могилу, все едино. Но ты возвращаешься; может быть, ты даже проживешь дольше отведенных тебе семидесяти с чем-то, но отныне и вовеки ты будешь знать, что навсегда утратил часть этого, что в ту одну или две секунды ты находился в пространстве, а не во времени, что ты не есть те самые семьдесят с лишним лет, которыми осчастливили тебя, и что когда-нибудь тебе придется уйти, чтобы свести дебет с кредитом, а ты — это семьдесят без хвостика и триста шестьдесят четыре и двадцать три и пятьдесят восемь…

— Господи ты боже мой, — сказал Маккорд. — Святые ангелы марганцевые. Если мне когда-нибудь выпадет несчастье родить сына…

— Вот это и случилось со мной, — сказал Уилбурн. — Я ждал слишком долго. То, что в четырнадцать или пятнадцать лет занимает две секунды, в двадцать семь растянулось на восемь месяцев. На меня нашло затмение, и мы чуть было не протянули ноги на этом занесенном снегом висконсинском озере, когда нас от голода отделял запас пищи стоимостью в девять долларов и двадцать центов. Но я справился с этим, думал, что справился. Я считал, что проснулся вовремя и справился с этим; мы вернулись сюда, и я решил, что мы будем процветать, так продолжалось до того дня, когда она сказала мне об этом магазине, и я понял, во что мы вляпались, ведь голод это ничто, он ничего не мог сделать с нами, разве что убить, но есть вещь по-страшнее смерти или даже разрыва: это мавзолей любви, вонючий катафалк с покойником, который таскают между лишенными обоняния бродячими телами бессмертной, ненасытной, требовательной древней плоти. — Громкоговоритель заговорил снова; они поднялись одновременно, в то же мгновение неизвестно откуда появился официант и Маккорд расплатился с ним. — Да, я боюсь, — сказал Уилбурн. — Тогда я не боялся, потому что на меня нашло затмение, но вот я проснулся и теперь, слава Богу, могу бояться. Потому что в сем Anno Domini 1938 нет места для любви. Пока я спал, против меня использовали деньги, потому что деньги были моим слабым местом. Потом я проснулся и решил вопрос с деньгами, и мне уже стало казаться, что я победил Их, но вот в ту ночь я понял, что теперь Они вооружились против меня респектабельностью, а победить респектабельность было труднее, чем победить деньги. И теперь меня не страшат ни деньги и ничто другое, теперь уже ничто не вынудит нас стать поборниками того образа жизни, который научился обходиться без любви, я скорее умру, чем покорюсь. — Они вошли под навес на платформе, в гулкий мрак, в котором постоянно горел не отличающий дня от ночи тусклый свет, он горел теперь в преддверии сумрачного зимнего рассвета, в клубах пара, в котором длинная и неподвижная цепочка спальных вагонов стояла, казалось, погрузившись по колено в бетон, навсегда закованная в нем. Они прошли мимо покрытых копотью вагонных стен, сомкнутых друг с другом кубиков, наполненных храпом, и остановились перед открытой площадкой. — Да, мне страшно. Потому что Они умны и изобретательны, такими Им и придется быть; если бы Они позволили нам победить Их, то это было бы похоже на совершенное без помех убийство или ограбление. Конечно же, мы не можем победить Их; конечно же, мы обречены, вот поэтому-то мне и страшно. И не за себя: помнишь, ты мне сказал тогда на озере, что я — это старушка, которую переводит через улицу полицейский или бойскаут, и что когда появится машина с пьяным водителем, погибнет не старушка, а…

— Но зачем, чтобы справиться с этим, отправляться в феврале в Юту? А если ты все равно не сможешь справиться с этим, то зачем вообще, черт побери, ехать в Юту?

— Потому что я… — Пар, воздух издали за ними протяжный шипящий вздох; вдруг из ниоткуда, точно как официант в баре, появился проводник.

— Мы отправляемся, джентльмены.

Уилбурн и Маккорд пожали друг другу руки. — Может быть, я напишу тебе, — сказал Уилбурн. — Шарлотта, наверно, напишет. Она ведь и воспитана лучше меня. — Он поднялся на площадку и повернулся, проводник стоял за ним, в ожидании, взявшись уже за ручку двери; они с Маккордом посмотрели друг на друга; две непроизнесенные фразы повисли между ними, и каждый из них знал, что они никогда не будут произнесены: Я больше никогда не увижу тебя и Нет, ты больше никогда не увидишь нас. — Ведь погибают от дроби, или в наводнении, или в урагане, или в огне вороны и воробьи, но не коршуны. И если даже я воробей, то я хотя бы смогу порадовать сокола. — Поезд дернулся, самый первый толчок, начало движения, отъезда, от вагона к вагону передался его ногам. — И еще кое-что, о чем я говорил себе там на озере, — сказал он. — Во мне есть нечто такое, чему она не любовница, а мать. Но моя мысль пошла еще дальше. — Поезд тронулся, он высунулся из двери, Маккорд тоже двинулся с места следом за вагоном. — Во мне есть нечто такое, что воспитано ею и тобой, ты отец этого нечто. Дай же мне свое благословение.

— Прими мое проклятие, — сказал Маккорд.

СТАРИК

Как и свидетельствовал невысокий заключенный, длинный, всплыв на поверхность, все еще держал в руке то, что невысокий называл веслом. Он цеплялся за него, не в надежде на то, что, когда он снова окажется в лодке, оно еще понадобится ему, ведь на какое-то мгновение он вообще потерял веру в то, что когда-нибудь у него под ногами снова окажется лодка или что-нибудь твердое, а просто потому, что у него еще не было времени подумать о том, чтобы бросить его. Все произошло слишком быстро. Он не ожидал этого, он почувствовал первый мощный рывок потока, увидел, как лодчонка начала вращаться, а его компаньон вдруг исчез из поля зрения, рванувшись куда-то вверх, словно был взят живым на небеса, как в книге пророчеств Исайи, потом он оказался в воде, сопротивляясь силе, тащившей весло, которое он, сам не зная об этом, все еще не выпускал из рук, он выныривал на поверхность и цеплялся за вращающуюся лодчонку, которая то оказывалась в десяти футах от него, а то и прямо над ним, словно намереваясь размозжить ему голову, наконец ему удалось ухватиться за корму, его тело стало неким подобием руля для лодки, и оба они — человек и лодка с веслом, стоявшим перпендикулярно над ними, как гюйс-шток, исчезли из вида толстого заключенного (который исчез из вида высокого с той же скоростью, хотя и в вертикальном направлении), словно декорации, в целости сметенные со сцены с какой-то сумасшедшей и невероятной быстротой.

Сейчас он находился в канале низины, в рукаве, который с тех незапамятных времен, когда подземная стихия создала этот континент, и до сегодняшнего дня, вероятно, не знал водных потоков. Зато теперь поток здесь разгулялся со всей силой; из своей ложбинки в волне за кормой высокий, казалось, видел, как деревья и небеса несутся мимо него с головокружительной скоростью, глядя на него сверху вниз в просветах между холодной желтизной в печальном и скорбном недоумении. Но они были неподвижны и прикреплены к чему-то; он подумал об этом, в миг безудержной ярости он вспомнил о твердой земле, неподвижной и надежно устроенной, сбитой крепко и устойчиво на века поколениями рабочих мозолей где-то там, под ним, куда не доставали его ноги, и тут — и опять совершенно неожиданно для него — корма лодчонки нанесла ему оглушительный удар по переносице. Инстинкт, который заставлял его не выпускать весло, теперь заставил его бросить весло в лодку, чтобы схватиться за планшир обеими руками как раз в тот момент, когда лодка снова завертелась и рванулась в сторону. Теперь обе руки у него были свободны, и он перетянул тело через борт и распластался на дне лодки лицом вниз, кровь и вода стекали с него, он задыхался, но не от изнеможения, а от неистовой ярости, которая всегда следует за страхом.

Но ему сразу же пришлось встать, потому что показалось, будто лодку понесло много скорее (и дальше), чем на самом деле. И он поднялся из красноватой лужицы, в которой лежал, вода ручьем стекала с промокшей робы, которая, как железный панцирь, сковывала его движения, его черные волосы прилипли к черепу, вода пополам с кровью окрасила его свитер, он осторожно и торопливо провел по подбородку рукой и взглянул на нее, потом схватил весло и попытался вывести лодку назад против потока. Ему даже не пришло в голову, что он не знает, где его напарник, на каком дереве среди всех, что он миновал или мог миновать. Он даже и не думал об этом, потому что ни минуты не сомневался в том, что второй находится от него вверх по течению, а после его недавнего приключения слова «вверх по течению» означали для него такую энергию, силу и скорость, что разум, мозг просто отказывались принимать иное, чем прямая линия, представление о них, как, например, понятие «ружейная пуля» не может вместить ширину хлопкового поля.

Лодку начало заносить назад вверх по течению. Она повернулась с готовностью, она обогнала то ужасающее и неистовое мгновение, когда, как он понял, она разворачивалась слишком уж легко, описала часть окружности и замерла боком к потоку, потом снова начала свое коварное вращение, а он тем временем сидел в лодке, его зубы сверкали на залитом кровью лице, а обессилевшие руки молотили бесполезным веслом по воде, по этой внешне безобидной материи, которая совсем недавно держала его в железных костоломно-ласкающих объятиях, как анаконда, и которая сейчас, казалось, сопротивлялась усилиям его отчаяния и потребности не более, чем воздух; лодка, которая угрожала его жизни и на самом деле ударила его в лицо с оглушающей яростью лошадиного копыта, теперь, казалось, невесомо зависла на воде, как цветок чертополоха, вращаясь, как флюгер, пока он молотил по воде и думал о своем напарнике, находящемся в безопасности, не напрягающем последних сил, удобно устроившемся на дереве, где ему нужно только переждать, размышлял с бессильной и отчаянной яростью об этой избирательности человеческой судьбы, которая одному отказала в безопасном дереве, а другому — в истеричной и неуправляемой лодке, по той единственной причине, что знала, что только он из них двоих предпримет хоть какую-то попытку вернуться и спасти своего напарника.

Лодчонка увалилась под ветер и теперь вновь неслась по течению. Казалось, она опять из неподвижности впрыгнула в невероятную скорость, и он подумал, что его, должно быть, уже унесло за много миль от того места, где напарник покинул его, хотя на самом деле с того момента, как он снова влез в лодку, он всего лишь описал большой круг, а то (несколько стоящих рядом кипарисовых деревьев, между которыми набились бревна и всякий плавучий сор), обо что вот-вот должна была удариться лодка, и было тем самым, во что она врезалась раньше, когда его ударило кормой. Он не знал этого, потому что так еще и не успел ни разу взглянуть выше носа лодки. И сейчас он тоже не смотрел вверх, просто он знал, что его ждет удар; казалось, через саму мертвую материю лодки он ощущал поток нетерпеливого, ликующего, коварного, неисправимого своенравия; и он, не переставая молотить по обманчивой вероломной воде из последних, как он полагал теперь, сил, из ниоткуда, из какого-то запредельного нечеловеческого резерва черпал самую крайнюю меру выносливости, волю к жизни, которая превзошла способности мышц и нервов, не переставая молотить веслом по воде до самого последнего мига перед ударом, он завершил последний взмах, гребок и подъем весла отчаянным рефлекторным рывком, так человек, поскользнувшийся на льду, хватается за шляпу и за карман, где лежат деньги, и в то же мгновение он почувствовал удар лодки, который снова распростер его на днище лицом вниз.

На сей раз он не стал подниматься сразу же. Он лежал лицом вниз, почти распластавшись, даже какое-то умиротворение было в его позе униженного созерцания. Он знал, что через некоторое время ему придется встать, ведь и вся жизнь состоит из необходимости рано или поздно вставать, а потом, по прошествии какого-то времени, рано или поздно ложиться. И не то чтобы он лишился последних сил, и не то чтобы совсем потерял надежду, и не то чтобы особенно боялся встать. Ему просто казалось, что он по какой-то случайности оказался в ситуации, в которой время и материя, а не сам он, попали под гипнотическое воздействие; им, как игрушкой, играл поток несущейся никуда воды под небом дня, который сходил на нет, но не на вечер; когда с ним будет покончено, поток выплюнет его обратно в относительно безопасный мир, откуда он был выхвачен с такой жестокостью, а пока не имело никакого значения, предпринимает он что-нибудь или нет. И он еще какое-то время лежал лицом вниз, уже не только чувствуя, но и слыша сильное уверенное журчание потока под днищем. Потом он поднял голову и на сей раз осторожно прикоснулся ладонью к лицу и снова увидел кровь, тогда он присел на корточки и, свесившись через борт, большим и указательным сдавил ноздри и выдул фонтанчик крови, он как раз вытирал пальцы о штаны, когда услышал спокойный голос, донесшийся до него откуда-то сверху, чуть выше его поля зрения: «Да, пришлось тебе повозиться», — и наконец-то он, у кого до самого этого момента не было ни секунды, чтобы поднять глаза выше борта, взглянул наверх и увидел женщину, которая сидела на дереве и смотрела на него. Она была не дальше, чем в десяти футах. Она сидела на самой нижней ветке одного из деревьев, между которыми образовался завал, куда и выкинуло его лодку, на ней был ситцевый капот, армейский мундир и солнцезащитная шляпка; после первого беглого взгляда ему больше и не нужно было разглядывать ее, потому что его вполне хватило, чтобы разглядеть все ее предшествовавшие поколения и ее происхождение, она могла бы быть его сестрой, если бы у него была сестра, его женой, если бы он не попал в тюрьму, едва перешагнув порог зрелости, в возрасте на несколько лет меньшем, чем тот, когда женятся его моногамные и плодовитые соплеменники; женщина сидела, держась за ствол дерева, ее ноги без чулок в незашнурованных мужских башмаках были меньше чем в ярде от воды, она наверняка была чьей-то сестрой и, вне всякого сомнения, была (или, вне всякого сомнения, должна была бы быть) чьей-то женой, хотя для того, чтобы догадаться об этом, он слишком рано попал в тюрьму и в женском вопросе имел всего лишь теоретический опыт.

— Я уже даже подумала, что ты не вернешься.

— Не вернусь?

— После того первого раза. После того как ты врезался в это бревно в первый раз, а потом залез в лодку и поплыл дальше. — Он оглянулся вокруг, снова осторожно прикоснувшись к лицу; это место вполне могло быть тем самым, где лодка ударила его.

— Да, — сказал он. — И все же вот я здесь.

— Может, ты сумеешь подтащить лодку поближе? А то я сюда еле залезла, наверно, мне лучше… — Но он не слушал; он только сейчас обнаружил, что весло пропало; на сей раз, когда его швырнуло вперед, он бросил весло не в лодку, а за борт. — Она здесь, среди веток. На, держи. — Она протянула ему ветку виноградной лозы. Лоза росла рядом с деревом, обвиваясь вокруг него, но поток вырвал ее с корнями. Женщина сидела, обвязав себя этой веткой под мышками, теперь она освободилась от лозы и протянула конец ему. Ухватившись за конец лозы, он провел лодку вокруг мыска завала, подобрал весло, протащил лодку под ветку, на которой сидела она, и остановился там, а потом наблюдал, как она слезает, как она тяжело и осторожно приноравливается, тяжесть ее движений была не тягостной, а просто мучительно осторожной, естественная и почти летаргическая неуклюжесть не добавила ничего к первоначальному изумлению, которое уже стало катафалком для непобедимой мечты, потому что даже в заточении он продолжал (и даже при всей неизменной алчности, даже при том, что они привели его к крушению) поглощать дешевенькие рассказики, аккуратно отредактированные и не менее аккуратно контрабандой проносимые в тюрьму; и кто может сказать, о спасении какой Елены, какой живой Гарбо с неприступной скалы или из плена дракона мечтал он, когда вместе со своим напарником садился в лодку. Он наблюдал, как она спускается, он больше не сделал ни единого усилия, чтобы помочь ей, только удерживал лодчонку в яростной неподвижности, пока она слезала с ветки — все тело сразу: торчащий, раздутый живот, растянувшийся капот, висящий на бретельках, и он подумал: Вот что мне досталось. Из всей зрелой женской плоти именно с этой схватят меня, беглеца в лодчонке.

— А где сарай? — сказал он.

— Какой сарай?

— С хлопком. На котором сидит этот парень. Тот, второй.

— Не знаю. Тут тьма сараев с хлопком. И наверно, на многих из них сидят люди. — Она разглядывала его. — С тебя кровища так и хлещет, — сказала она. — Ты похож на заключенного.

— Да, — сказал он, застигнутый врасплох. — У меня такое ощущение, будто меня уже повесили. Так, мне, значит, еще нужно подобрать моего напарника и найти тот сарай. — Он начал отчаливать. То есть он отпустил лозу. Большего ему и не нужно было делать, потому что, хотя нос лодки и занесло высоко на бревна завала, даже пока он удерживал лодку лозой в относительно спокойной бухточке за завалом, он чувствовал неизменный и постоянный звук, мощную журчащую силу воды всего лишь в одном дюйме от него, под хрупким днищем, на котором сидел на корточках, и как только он отпустил лозу, лодка оказалась во власти этой силы, она не сорвала лодку одним мощным рывком, а сначала раскачала ее несколькими легкими, пробными, по-кошачьи коварными толчками; теперь он понял, что его надежда на то, что больший вес сделает лодку более управляемой, была беспочвенной. В первые одно-два мгновения у него возникло безумное (и все такое же беспочвенное) ощущение, что лодка стала-таки слушаться его лучше; он поставил нос по течению и неимоверным напряжением сил сумел удержать ее в таком положении, он продолжал работать веслом даже после того, как обнаружил, что они идут по прямой, но уже кормой вперед, и продолжал выкладываться, даже когда лодку начало сносить на бок — то самое непобедимое движение, которое он уже хорошо успел изучить, слишком хорошо, чтобы пытаться бороться с ним, поэтому он не стал сопротивляться заносу лодки, надеясь использовать ее инерцию, чтобы провести ее по полному кругу и снова вывести носом по течению; лодка пошла бортом, потом носом вперед, потом снова бортом по диагонали поперек канала по направлению к другой стороне притопленных деревьев; поток под ними понесся с сумасшедшей скоростью, они оказались в водовороте, но не знали об этом, у него не было времени делать умозаключения или даже задумываться; он сидел на корточках, оскаленные зубы сверкали на залитом кровью и распухшем лице, легкие его разрывались, руки продолжали молотить веслом по воде, а верхушки деревьев тем временем грозно надвигались на них. Лодка ударилась, завертелась, ударилась еще раз, женщина полулежала на носу, цепляясь за планшир, словно пыталась присесть на корточки вопреки своему распухшему животу; теперь его весло лупило не по воде, а по живому дереву, налитому жизненными соками, теперь он желал одного — не уплыть куда-нибудь, не добраться до какого-то места, а только не дать лодке разбиться о стволы деревьев. Потом что-то взорвалось, на этот раз у него в затылке, и тогда нависающие деревья, раскрученная в водовороте вода, лицо женщины и все-все слилось в одно и исчезло в яркой беззвучной вспышке и сверкании.

Час спустя лодка медленно выплыла наверх, на старую дорогу лесозаготовителей, выплыла из низины, из леса и в (или на) хлопковую плантацию — серую и бескрайнюю пустыню, свободную сейчас от человеческого копошения, однообразие ее нарушалось только тонкой цепочкой телефонных столбов, похожей на сороконожку, пересекающую вброд реку. Теперь гребла женщина, неустанно и неторопливо, все с той же странной летаргической осторожностью; заключенный сел на корточки, опустил голову между коленями и принялся, зачерпывая пригоршнями воду, полоскать в ней лицо, пытаясь остановить новый и безудержный поток крови из носа. Женщина прекратила грести, лодка, замедляя, продолжала движение, пока она оглядывалась вокруг. — Мы выбрались, — сказала она.

Заключенный приподнял голову и тоже огляделся вокруг.

— Куда выбрались?

— Я думала, может, ты знаешь.

— Я даже не знаю, где мы были. Даже если бы я знал, в какой стороне север, я бы не знал, хочу ли отправиться туда. — Он еще раз набрал воду, чтобы ополоснуть лицо, потом опустил руку и принялся рассматривать — не с горечью, не с сожалением, а с каким-то сардоническим и злобным недоумением — малиновую жижицу в ладони. Женщина разглядывала его затылок.

— Нам нужно добраться куда-нибудь.

— А то я не знаю. Парень на сарае. Другой на дереве. И еще то, что у тебя в животе.

— Вообще-то у меня еще срок не пришел. Может быть, это из-за того, что вчера мне пришлось быстро взбираться на это дерево и провести на нем всю ночь. Я стараюсь, как могу. Но лучше нам поскорее добраться куда-нибудь.

— Да, — сказал заключенный. — Я тоже думал, что хочу добраться куда-нибудь, только мне вот все не везло. Теперь ты выбери место, куда хочешь, и мы его испробуем. Дай-ка мне весло. — Женщина передала ему весло. Лодка была двухместной, и потому ему нужно было только повернуться.

— А тебе куда надо? — спросила женщина.

— Пусть это тебя не заботит. Ты лучше давай держись. — Он принялся грести, направляя лодку поперек хлопкового поля. Снова пошел дождь, хотя поначалу и не очень сильный. — Да, — сказал он. — Спроси у этой лодки. Я в ней с самого завтрака, а так и не понял, куда мне нужно плыть или куда я плыву.

Было около часа дня. К началу вечера лодчонка (они снова оказались в каком-то подобии канала, по которому плыли некоторое время; они попали туда прежде, чем узнали об этом, и слишком поздно, чтобы выбраться оттуда, даже если бы и была какая-то причина выбираться, и поскольку, во всяком случае для заключенного, причин для этого явно не было никаких, сам тот факт, что их скорость снова увеличилась, был весьма основательной причиной, чтобы они там остались) выплыла на широкое пространство заполненной всевозможным мусором воды, в которой заключенный признал реку, а по его размеру — реку Йазу, хотя он почти не видел этих краев, которые за последние семь лет своей жизни не покидал ни на один день. Чего он не знал, так это того, что река теперь текла в обратную сторону. И как только дрейф лодчонки указал ему направление потока, он начал грести в ту сторону, то есть, по его мнению, вниз по течению, где, как он знал, располагались города — Йазу-Сити и, как последнее прибежище, Виксберг, если такова уж была его невезучая доля, если же ему повезет, то он может оказаться в одном из маленьких городков, названий которых он не знал, но в них будут люди, дома, что-нибудь, что угодно, до чего он сможет добраться и сдать свой груз, чтобы навсегда забыть о нем; навсегда забыть о беременностях и прочих женских проблемах и вернуться к монашескому существованию среди дробовиков и наручников, где эти проблемы уже не достанут его. Сейчас, когда жилье казалось таким близким, когда он был почти свободен от нее, он даже не испытывал ненависти к ней. Когда он смотрел на это распухшее и неуклюжее тело, ему казалось, что это вовсе не женщина, а скорее отдельная, требовательная, угрожающая, инертная и в то же время живая масса, жертвами которой были и он и она; он думал, как думал последние три или четыре часа, о том минутном — нет, секундном — помрачении глаза или руки, которого будет достаточно, чтобы бросить ее в воду, где ее перемолотит до смерти тот бесчувственный жернов, которому не будет даже нужды чувствовать агонию, в качестве ее опекуна он больше не чувствовал по отношению к ней никаких приступов мстительности, он испытывал к ней жалость, как испытывал бы жалость к живому дереву в сарае, который предстоит сжечь, чтобы избавиться от заведшихся там паразитов.

Он продолжал грести, помогая потоку, настойчиво и мощно, расчетливо и экономно прикладывая усилия, в направлении, как он считал, вниз по реке, к городам, к людям, туда, где можно на что-нибудь встать, а женщина время от времени поднималась, чтобы вычерпать из лодки дождевую воду. Дождь теперь шел непрерывно, хотя и не очень сильно, все еще без страсти, небо, сам день уходили без всякого сожаления, лодчонка двигалась в нимбе, в ауре серой дымки, которая почти без всякого перехода сливалась со взмученной, брызжущей пеной, задыхающейся от мусора водой. Теперь день, свет явно начал иссякать, и заключенный позволил себе чуть-чуть поднажать, потому что ему показалось, что скорость лодки уменьшилась. Так оно и было на самом деле, только заключенный не знал об этом. Он просто принял это как следствие помутнения сознания или в крайнем случае как результат непрерывной борьбы в течение долгого дня без еды, осложненной поочередно наваливающимися и отступающими приступами тревоги и бессильной ярости по поводу полученного им бесплатного приложения. А потому он немного увеличил частоту гребков, но не из-за беспокойства, а наоборот, потому что он получил этот заряд просто благодаря присутствию какого-то известного водного потока, реки, известной по ее неискоренимому имени многим поколениям людей, которых некая сила притянула сюда на житье, как вода всегда притягивала людей, даже в те времена, когда у человека еще не было названий для воды и огня, его тянуло к живой воде, и даже течение его судьбы и его внешний вид строго определялись и создавались водой. Поэтому он не испытывал беспокойства. Он продолжал грести вверх по течению, не зная об этом, не ведая, что вся вода, которая вот уже сорок часов, прорвав дамбу, текла на север и была где-то впереди по его курсу, сейчас направлялась назад в реку.

Теперь наступила полная темнота. То есть ночь полностью вступила в свои права, серое, растворяющееся небо исчезло, и тем не менее словно в обратной пропорции видимость на поверхности стала резче, будто свет, который был вымыт из воздуха дневным дождем, собрался на поверхности воды, как это сделал и сам дождь, а потому желтоватая водная гладь распростерлась теперь перед ним почти что флюоресцируя, распростерлась до того самого предела, где кончалась видимость. Темнота имела свое преимущество, теперь он больше не видел дождя. И он и его одежда были мокры вот уже двадцать четыре с лишним часа, а потому он уже давно перестал чувствовать это, а теперь, когда он к тому же не видел дождя, в некотором смысле сырости для него и не существовало. Кроме того, сейчас ему не нужно было предпринимать никаких усилий, чтобы не видеть раздутого живота своей пассажирки. А потому он продолжал грести, непрерывно и мощно, не испытывая беспокойства и тревоги, а просто злясь, потому что так пока и не увидел каких-нибудь отсветов на облаках, свидетельствующих о близости города или городов, к которым, как он считал, они приближались, но которые на самом деле были за много миль в другой стороне, и вдруг он услышал звук. Он не знал, что это за звук, потому что никогда не слышал его раньше и полагал, что никогда более не услышит его, потому что не каждому человеку дано услышать этот звук, и никому — дважды. И он даже не почувствовал беспокойства, у него на это не было времени, потому что, хотя видимость, несмотря на всю ее четкость, и не простиралась очень далеко, все же в следующий миг он увидел нечто такое, чего не видел никогда раньше. Вот что увидел он: четкая линия, где фосфоресцирующая вода встречалась с темнотой, была футов на десять выше, чем мгновение назад, и она изгибалась вперед, как сворачиваемый для пудинга лист теста. Она вздымалась прогнувшись; ее гребень играл, как грива галопирующей лошади, и, тоже фосфоресцируя, колебался и трепетал, как пламя. Женщина продолжала полусидеть на носу, зная или не зная, а он (заключенный), не ведая о том, знает она или нет, продолжал грести прямо в сторону гребня, рот на его распухшем и кровоточащем лице приоткрылся в выражении ужаса и смешанного с неверием недоумения. И опять у него просто не было времени, чтобы приказать своим загипнотизированным ритмом мускулам прекратить работать. Он продолжал грести, хотя лодчонка полностью прекратила двигаться вперед и, казалось, повисла в пространстве, а весло тем временем по-прежнему делало взмах, гребок и снова взмах; внезапно лодчонка оказалась уже не в пространстве, а среди каши плавучего мусора — досок, домиков, трупов утонувших и тем не менее паясничающих животных, вырванных с корнем деревьев, то выскакивающих на поверхность, то ныряющих вглубь, словно дельфины, и надо всем этим лодка словно замерла в невесомой и фантасмагорической нерешительности, как птица над крутящейся землей, которая никак не может решить, куда сесть и садиться ли вообще, а заключенный продолжал делать движения веслом, ожидая возможности закричать. Он так и не дождался ее. Какое-то мгновение лодчонка, казалось, встала перпендикулярно на корму, а потом по-кошачьи с визгом и скрежетом взлетела на изгибающуюся стену воды, и воспарила над пенистым гребнем, и повисла, как люлька, теперь уже просто в высоком воздухе, запутавшись в ветвях дерева, из этого временного прибежища, образованного только что зазеленевшими ветвями и сучьями, заключенный, словно птица из своего гнезда, все еще ожидая возможности закричать и по-прежнему продолжая работать веслом, хотя в этом уже не было никакой нужды, смотрел вниз на мир, который вдруг в невероятном яростном коловращении пустился вспять.

Некоторое время спустя, после полуночи сопровождаемая грохочущей канонадой грома и молний, похожей на канонаду ведущей огонь батареи, словно некий сорокачасовой запор самой тверди прорвался ухающим и сверкающим салютом этому окончательному, молчаливому одобрению отчаянного и яростного движения, все еще впереди подгоняющей ее каши из мертвых коров и мулов, сортиров, сараев и курятников лодчонка миновала Виксберг. Заключенный не знал об этом. Он не смотрел так высоко, он, как и прежде, сидел на корточках, держась за планшир, и смотрел на отливающую желтизной мешанину вокруг него, из которой выныривали, а потом снова уходили под воду вырванные с корнем деревья, островерхие коньки домов, длинные скорбные головы мулов, которые он отталкивал обломками доски, выдранной им мимоходом бог знает откуда (и которые, казалось, укоризненно взирали на него невидящими глазами с каким-то губошлепным и не верящим себе недоумением), лодчонка теперь то боком, то кормой, но двигалась вперед, иногда по воде, иногда оседлав на ярд-другой крышу дома или дерево или даже спину мула, словно и в смерти им было не избежать своей вьючной судьбы, которой проклят их холощеный род. Но он не видел Виксберга; лодка, несшаяся со скоростью поезда, находилась в бурлящем проливе между парящими и раскачивающимися берегами, над которыми сверкал свет, но он не видел его; он видел, как всевозможные плавучие обломки перед ним разделяются с бешеной скоростью и начинают дыбиться, громоздиться друг на друга, а его слишком быстро засасывало в образующийся проход, и он не успевал распознать проем железнодорожного моста; на какое-то страшное мгновение лодчонка, казалось, замерла в неподвижной нерешительности перед нависающим бортом парохода, словно размышляя — вскарабкаться ли ей наверх или поднырнуть под него, потом задул резкий ледяной ветер, наполненный запахом, вкусом и ощущением сырого и безграничного опустошения; лодка сделала один головокружительный скачок и, как и родной штат заключенного, в последнем пароксизме изрыгнула его на беснующееся лоно Отца Вод.

Вот как он рассказывал об этом шесть недель спустя, сидя в новой тюремной одежде, выбритый, с остриженными волосами на своей койке в бараке:

В течение трех или четырех часов после того, как гром и молния истратили себя, лодка неслась, загребая носом струящуюся темноту, по взбаламученному пространству, которое, даже если бы он мог видеть, явно не имело границ. Необузданное и невидимое, оно билось и дыбилось и опадало под лодкой, изборожденное гребнями грязной флюоресцирующей пены и наполненное обломками разрушения — безымянными, неправдоподобными и невидимыми предметами, которые хлестали и молотили лодку и, крутясь, уносились прочь. Он не знал, что теперь плывет по реке. В тот момент он ни за что не поверил бы в это, даже если бы и знал. Вчера он знал, что плывет по каналу, чему свидетельством были строго одинаковые промежутки между деревьями, стоявшими двумя параллельными рядами. Теперь же, поскольку даже при дневном свете он не смог бы увидеть границ, последнее место под этим солнцем (или скорее под этим пасмурным небом), которое он назвал бы местом своего нахождения, была бы река; если бы он вообще задумался о месте своего пребывания, о географии под ним, он бы просто сказал, что с головокружительной и необъяснимой скоростью несется над самым большим в мире хлопковым полем; если бы он, который вчера знал, что находится на реке, искренне и всерьез принял бы этот факт, а потом увидел, что река без всякого предупреждения повернула вспять и понеслась на него с яростным и убийственным намерением, как взбесившийся жеребец на ипподроме… если бы он хоть на одно мгновение подумал, что этот дикий и безграничный простор, где он теперь оказался, и есть река, то рассудок его просто не выдержал бы, он бы потерял сознание.

Когда наступил день — серый рваный рассвет, наполненный бегущими клочьями облаков, перемежающимися шквальными порывами дождя, — и он снова смог видеть, он понял, что находится не на хлопковом поле. Он понял, что взбесившаяся вода, которая избивала и несла лодку, текла не над землей, покоренной и вдоль и поперек исхоженной человеком вслед за напряженными и раскачивающимися ягодицами мула. Тогда-то ему и пришло в голову, что теперешнее состояние реки не является каким-то из ряда вон выходящим событием этого десятилетия, как раз то, что река все предшествующие годы соглашалась нести на своем покойном и сонном лоне хрупкие творения смешной человеческой изобретательности, и было событием из ряда вон выходящим, а сегодняшнее является нормой, и сейчас река делает то, что ей нравится, и предшествующие десять лет она терпеливо дожидалась этой возможности, как мул, который будет работать на вас десять лет ради возможности хотя бы раз лягнуть вас. И еще он понял кое-что и о страхе, кое-что, чего не смог понять тогда, когда ему было по-настоящему страшно — в те три или четыре секунды в ту ночь его юности, когда он видел перед собой дважды сверкнувший огнем ствол пистолета в руке перепуганного почтового клерка, прежде чем клерка удалось убедить в том, что из его (заключенного) пистолета нельзя выстрелить: если ты достаточно долго испытываешь страх, то наступает момент, когда твое состояние перестает быть агонией, а становится просто ужасающей, невыносимой болью, как после сильного ожога.

Теперь ему уже не надо было больше грести, он только рулил (он уже двадцать четыре часа ничего не ел и фактически не спал — пятьдесят), а лодка неслась по этому бурлящему хаосу, где он уже давно не отваживался верить в то, что окажется там, где он может не испытывать сомнений относительно своего местонахождения; обломком доски он пытался сохранить лодку, уберечь ее от столкновения с домами и деревьями и мертвыми животными (с целыми городками, лавками, коттеджами, парками и фермами, которые выпрыгивали из воды и играли вокруг него, как рыбы), он уже не пытался добраться куда-нибудь, а просто хотел удержать лодку на плаву, пока у него есть силы. Ему нужно было так мало. Он не хотел ничего для себя. Он только хотел избавиться от этой женщины, ее живота и пытался сделать это по-хорошему, не для себя, а для нее. Ведь он в любое время мог высадить ее на другое дерево…

— Или мог выпрыгнуть за борт, а она с лодкой пускай бы потонула себе, — сказал толстый заключенный. — Тогда тебе дали бы десятку за побег, а потом повесили бы за убийство, а твоей родне еще выставили бы счет за лодку.

— Да, — сказал высокий заключенный… Но он не сделал этого. Он хотел, чтобы все было по-хорошему, хотел найти кого-нибудь, кого угодно, кому можно было бы сдать ее, что-нибудь твердое, куда ее можно было бы высадить, а потом прыгнуть назад в реку, если уж кому-то так этого хочется. О большем ему и не мечталось — просто выплыть куда-нибудь, куда угодно. Казалось бы, не так уж много он и просил. Но и этой малости ему не было дано. Он рассказывал, как лодка плыла и плыла все дальше…

— И что, так никого и не встретил? — спросил толстый заключенный. — Никакого парохода, ничего?

— Не знаю, — ответил высокий… он только пытался удержать ее на плаву, и наконец забрезжил, просиял и полностью вступил в свои права рассвет…

— Постой, — сказал толстый заключенный. — Мне показалось, ты говорил, что день уже наступил.

— Да, — сказал высокий. Он закручивал самокрутку, осторожно насыпая из нового кисета табак на сложенный клочок бумаги. — Это был уже другой день. Их прошло несколько, пока меня не было — … лодка по-прежнему продолжала нестись по извивающемуся коридору, образованному подтопленными деревьями, и заключенному снова пришлось признать, что река снова течет туда, откуда еще два дня назад она вытекала. Не то чтобы какой-то инстинкт, как и два дня назад, подсказал ему, что река течет вспять. Он не стал бы утверждать, что сейчас верит в то, что плывет по той же реке, хотя он и не удивился бы, обнаружив, что все же верит в это, теперь он был, как был уже некоторое время и как, вероятно, пробудет еще неопределенное время, игрушкой и пешкой в руках коварной и непредсказуемой географии. Он просто осознал, что снова находится на реке, со всеми вытекающими последствиями пребывания над некоей понятной, даже если и не знакомой, частью земной поверхности. Теперь он полагал, что ему только и нужно делать, что грести достаточно долго, и тогда он выплывет на что-нибудь горизонтальное и находящееся выше уровня воды, пусть оно и не будет сухим и даже обитаемым, а если он еще будет грести и достаточно быстро, то успеет вовремя, и что его вторая самая крайняя нужда состоит в том, чтобы заставить себя не смотреть на женщину, которая — неоспоримое и неизбежное присутствие его пассажирки вернулось в виде ее зрительного образа вместе с рассветом — перестала быть живым существом и (к первым двадцати четырем, а теперь уже, даже считая курицу, к первым пятидесяти часам можно было прибавить еще двадцать четыре. Курица была мертва, она утонула, одно ее крыло попало под дранку на крыше, которая вдруг выплыла вчера рядом с его лодкой, и он съел немного сырого птичьего мяса, хотя женщина и отказалась) превратилась в инертное, чудовищное, засасывающее чрево, и он верил, что если только сможет оторвать от него взгляд и не смотреть снова, как оно исчезнет, и если бы он только смог заставить себя не глядеть больше туда, где оно находилось, оно не вернулось бы. Вот чем были заняты его мысли, когда он вновь обнаружил, что идет волна.

Он не знал, как обнаружил, что она возвращается. Он не слышал никакого звука, ее нельзя было ни увидеть, ни почувствовать. Он даже не понял, что одного того, что лодка оказалась вдруг в почти стоячей воде, — то есть если раньше движение потока, не важно в какую сторону, было по крайней мере горизонтальным, то теперь оно приняло вертикальное направление — было достаточно, чтобы насторожить его. Вероятно, просто это была непобедимая и почти фанатичная вера в изобретательность и врожденное коварство той среды, в которую его забросила судьба, и забросила явно навечно; ни ужаса, ни удивления не испытал он, когда вдруг его осенило: что бы она ни замышляла, ей теперь, чтобы подготовиться к осуществлению своего замысла, хватит и доли секунды. А потому он крутанул лодку, подсек ее, как коня на скаку, теперь, изменив направление, он уже не мог даже различить контуры русла, по которому приплыл сюда. Он не знал — то ли он просто не видит его, то ли оно исчезло некоторое время назад, а он и не заметил этого; то ли река потерялась в утонувшем мире, то ли мир утонул в одной бескрайней реке. Он не мог понять — то ли лодка несется прямо перед волной, то ли ее несет вдоль гребня: единственное, что он мог теперь, это попытаться убежать от ощущения нарастающей ярости за его спиной и грести из последних сил, на какие способны его уставшие и уже онемевшие мускулы, и пытаться не смотреть на женщину, оторвать от нее глаза и не смотреть больше, пока он не достигнет чего-нибудь плоского и выше уровня воды. И в этот момент, до крайности измотанный, со впавшими глазами, которые он почти физическим усилием напрягал и пытался отвести в сторону, словно то были две палочки с резиновыми присосками, какими стреляют из детского пистолета, с уставшими мышцами, подчинявшимися теперь не воле, а тому гипнотическому ритму движения, который сильнее просто изнеможения и которому легче продолжаться, чем остановиться, его лодчонка еще раз со всей силой врезалась во что-то, чего не могла преодолеть, и его снова резко бросило вперед, он упал на руки и на колени и, полураспластавшись, приподнял свое обезумевшее распухшее лицо, взглянул на человека с дробовиком в руках и сказал хриплым срывающимся голосом: — Виксберг? Где Виксберг?

Даже когда он пытался рассказать об этом, даже по прошествии семи недель, когда он находился в целости и сохранности, под опекой, под надзором, под двойной гарантией десяти лет, которые добавили к его сроку за попытку побега, на его лицо, в его голос и речь возвращалось что-то от той истеричной изумленной ярости. Но он даже и не перебрался в ту, другую лодку. Он рассказывал, как цеплялся за поручень (это была грязная некрашеная лодка с надстройкой, с торчащей под пьяноватым углом жестяной трубой печки, когда он врезался в нее, она двигалась и явно даже не изменила курса, хотя трое ее пассажиров все это время несомненно наблюдали за ним… За рулем босой мужчина со спутанными волосами и бородой и еще — он не знал, сколько времени — женщина, прислонившаяся к дверям, одетая в случайный набор грязной мужской одежды, она тоже смотрела на него с той же холодной раздумчивостью), как его бешено молотило о борт, как он пытался выразить, объяснить свое простое (по крайней мере для него) желание и нужду; рассказывая, пытаясь рассказать об этом, он снова чувствовал ту незабываемую обиду, похожую на приступ лихорадки, и наблюдал, как тоненькая струйка табака медденно и упорно сочится из его трясущихся пальцев, а потом с высоким, резким звуком рвется сам клочок бумаги.

— Сжечь мою одежду? — прокричал заключенный. — Сжечь ее?

— А ты что же — собираешься бежать с этой тюремной вывеской? — сказал человек с дробовиком. Он (заключенный) пытался рассказать, пытался объяснить, как он пытался объяснить не только тем троим на лодке, но и всему миру — бесплодной воде и одиноким деревьям и небесам — не ради того, чтобы оправдаться, потому что ему не в чем было оправдываться, — и он знал, что его слушатели, другие заключенные, не требовали от него никаких оправданий, — а скорее по той же причине, по какой в состоянии крайнего изнеможения полуосознанно и изумленно он мог бы выбрать смерть. Он рассказал человеку с дробовиком, как ему и его напарнику дали лодку и приказали подобрать мужчину и женщину, как он потерял своего напарника и не смог его найти, и теперь единственное, чего он хотел, это найти какое-нибудь ровное место, чтобы оставить там женщину, а потом искать полицейского, шерифа. Он вспомнил о доме, о том месте, где жил почти с детства, о своих старых друзьях, привычки которых он хорошо знал и которые знали его привычки, о знакомых полях, где он работал и где выучился работать хорошо и любить работу, о мулах, характеры которых он знал и уважал, как знал и уважал характеры некоторых людей; он вспомнил о бараках ночью с сеточками от мошкары на окнах летом и с доброй печкой зимой, о тех, кто приносил топливо и еду; о бейсболе по воскресеньям и о кинофильмах — о вещах, которых — кроме бейсбола — он не знал раньше. Но больше всего волновался он о своем собственном образе (два года назад ему предложили стать бригадиром. Согласись он, и ему не пришлось бы больше пахать землю или заготавливать сырец, ему нужно было бы лишь ходить с заряженным ружьем за теми, кто делал это, но он отказался. «Наверно, я полюбил это дело, — сказал он без всякого юмора. — Один раз я уже пострелял, с меня достаточно»), о своем добром имени, об ответственности не перед теми, кто нес ответственность перед ним, а перед самим собой, перед своей собственной честью, которой он отвечал за то, что ему поручено делать, перед своей гордостью за то, что он может сделать это. Он думал обо всем этом, слушая, как человек с дробовиком говорит о побеге, и ему казалось, что вот сейчас, еще один сумасшедший удар о борт, еще минута в таком положении (именно здесь, говорил он потом, он впервые заметил козлиные бороды из мха на деревьях, хотя, может быть, они были там уже несколько дней. Просто так уж получилось, что здесь он впервые заметил их), и ему наступит конец.

— Как вы не можете понять, я вовсе не собираюсь бежать! — закричал он. — Можете стоять там с вашим ружьем и смотреть за мной, даю вам честное слово. Я только хочу высадить эту женщину на…

— Я тебе уже сказал, она может перебраться сюда, — сказал ровным голосом мужчина с дробовиком. — Но на моей лодке нет места для типов, которые охотятся за шерифами бог знает в какой одежонке, я уж не говорю о тюремной робе.

— Если он ступит на борт, шарахни его по черепу прикладом, — сказал человек за рулем. — Он пьян.

— Никуда он не ступит, — сказал человек с дробовиком. — Он сумасшедший.

Тогда заговорила женщина. Она не шелохнулась, продолжала стоять, прислонясь к двери, в выцветших, заплатанных и грязных брюках, как и у двоих мужчин. — Дай им немного еды и скажи, пусть убираются отсюда. — Она отделилась от двери, пересекла лодку, ее холодное угрюмое лицо склонилось над попутчицей заключенного. — Сколько тебе еще осталось?

— Я не ждала раньше следующего месяца, — сказала женщина в лодчонке. — Но я… — Женщина в брюках повернулась к мужчине с дробовиком.

— Дай им немного еды, — сказала она. Но мужчина с дробовиком продолжал смотреть на женщину в лодчонке.

— Ну, давай, — сказал он заключенному. — Давай ее сюда, а сам катись.

— А с тобой что будет? — сказала женщина в брюках. — Что будет, когда ты попытаешься сдать ее полиции? Когда ты явишься к шерифу, и шериф спросит, кто ты такой? — Но человек с дробовиком даже не взглянул на нее. Дробовик на его руке почти не шелохнулся, когда он тыльной стороной другой руки ударил женщину по лицу, ударил сильно. — Сволочь ты, — сказала она. Но человек с дробовиком даже не взглянул на нее.

— Ну? — сказал он заключенному.

— Неужели вы не видите, что я не могу? — сказал заключенный. — Неужели вы не видите?

И тогда, сказал он, он сдался. Он был обречен. То есть теперь он знал, что был обречен с самого начала, обречен на то, чтобы навсегда оставаться с ней, точно так же, как те, кто послал его, знали, что на самом деле он никогда не сдастся; когда в одном из предметов, которые женщина в брюках бросала в лодку, он узнал банку со сгущенкой, он увидел в этом предзнаменование, — бесплатное и неопровержимое, как извещение о смерти, посланное по телеграфу, — того, что ему даже не удастся вовремя найти какую-нибудь плоскую неподвижную поверхность, чтобы она могла родить на ней. И он рассказал, как удерживал свою лодчонку у борта большой, пока первые пробные толчки второй волны раскачивали лодку, женщина в брюках сновала между надстройкой и бортом, швыряя им еду — ломоть солонины, драное и грязное стеганое одеяло, обожженные горбушки черствого хлеба, которые она высыпала в лодчонку из сковородки, словно мусор, — а он тем временем цеплялся за поручень, сопротивляясь нарастающей мощи потока, новой волны, о которой он забыл на минуту, потому что все еще пытался выразить невероятную простоту своего желания и нужды, но тут человек с дробовиком (только у него из троих на ногах были ботинки) начал наступать ему на пальцы, а он перехватывал руки, чтобы не попасть под тяжелый ботинок, но когда человек с дробовиком замахнулся ногой, целясь ему в голову, он мотнулся в сторону, чтобы избежать удара, и отпустил поручень, вес его тела отбросил лодчонку в сторону по касательной к набирающему силу потоку, и его лодка стала отваливать от большой, оставила ее позади, а он снова принялся бешено грести, так человек торопится к пропасти, рухнуть в которую, как он наконец понял, он обречен, он оглянулся на другую лодку, на три угрюмых, ироничных и мрачных лица, которые быстро уменьшались, потому что расстояние между ними росло, и тогда он, — задыхающийся и оглушенный невыносимым фактом, заключающимся не в том, что ему было отказано, а в том, что ему было отказано в столь малом, ведь ему нужно было так немного, он просил так немного, но за это у него потребовали ту цену из всех возможных, которую (они не могли не знать этого) он и не мог заплатить, а если бы мог, то не был бы там, где был сейчас, не просил бы того, о чем просил, — поднял весло, потряс им в воздухе и принялся выкрикивать проклятия в их адрес, и продолжал выкрикивать даже после того, как дробовик сверкнул огнем и заряд поднял брызги возле борта.

И вот, рассказывал он, корчась в лодке, потрясая веслом и осыпая их проклятиями, он вдруг вспомнил о новой волне, о второй стене воды, наполненной домами и мертвыми мулами, которая набирала силы где-то там на болоте за ним. И тогда он перестал кричать и начал грести. Он не пытался убежать он нее. Из опыта он знал, что, когда она догонит его, ему все равно придется двигаться в том же направлении, что и она, хочет он того или нет, и когда она в действительности догнала его, он начал двигаться слишком быстро, чтобы остановиться, и было уже не важно, куда он попадет, чтобы оставить там женщину, высадить ее вовремя. Время — вот что теперь было его главной болью, а потому его единственный шанс состоял в том, чтобы как можно дольше оставаться впереди волны и надеяться добраться куда-нибудь до того, как она настигнет его. И он продолжал грести, двигая лодчонку своими мускулами, которые столько времени напрягали последние силы, что уже перестали чувствовать усталость, точно так же человек, к которому фортуна долго была несправедлива, перестает верить в то, что это несправедливо, уже не говоря о том, что это фортуна. Даже когда он ел, — обожженные горбушки размером с бейсбольный мяч, а весом и прочностью с угольный брикет даже после того, как они пролежали на днище лодчонки, куда женщина в брюках бросила их: твердые, как железо, тяжелые, как свинец, комки, которые никто не назвал бы хлебом, разве что на обожженной и обгоревшей сковородке, на которой их приготовили — он делал это одной рукой, да и то все время порывался схватиться за весло второй.

Он пытался рассказать и об этом… в тот день лодчонка плыла среди бородатых деревьев, а время от времени волна высылала вперед тихие, пробные, разведывательные импульсы, которые легко и с любопытством секунду-другую раскачивали лодчонку, а потом со слабым шипящим вздохом, почти похожим на сдавленный смех, уносились дальше, а лодчонка продолжала свой путь, окруженная лишь деревьями, водой и опустошением; и вскоре ему перестало казаться, что он пытается увеличить расстояние и пространство за собой или сократить расстояние и пространство перед собой, ему представилось, что теперь и он, и волна подвешены одинаково безмолвно и бездвижно в чистом времени над сонным разорением, в котором он гребет не потому, что испытывает какую-то надежду добраться хоть куда-то, а просто ради того, чтобы не дать сократиться тому ничтожному расстоянию в длину лодчонки, которое отделяет его от этой инертной и неотвратимой женской плоти перед ним; потом наступила ночь и лодчонка понеслась вперед, понеслась быстро, потому что в темноте и неизвестности любая скорость высока; впереди него — пустота, а сзади — убийственный образ массы нависающей и рвущейся вперед воды, пенистый гребень которой скалится обнаженными клыками; потом снова наступил рассвет (еще одно из этих сонных превращений дня в ночь, а потом снова в день, происходивших как-то незаметно, анахронично и ирреально, как загорается и потухает свет прожекторов на сцене театра), и лодчонка плыла теперь с женщиной, которая не ежилась более под усевшим и промокшим насквозь мундиром, а сидела прямо, обеими руками ухватившись за планшир, ее глаза были закрыты, нижняя губа зажата между зубами, а он с ожесточением из последних сил гнал полуразбитую лодчонку вперед, уставя на нее взор своих глаз с безумного, распухшего, бессонного лица, и кричал надтреснутым голосом: — Держись! Ради всего святого, держись! — Я стараюсь, — отвечала она. — Только скорее! Скорее! — Он рассказывал об этом, о неизбежном: быстрота, спешка; все равно что советовать человеку, летящему в бездну, схватиться за что-нибудь, чтобы спастись; даже сам рассказ об этом выходил туманный и карикатурный, нелепый, комичный и сумасшедший, лихорадка невыносимых провалов в памяти делала его более фантастично-неистовым, чем любая сказка за огнями просцениума.

Потом он оказался в бассейне… — В бассейне? — спросил толстый заключенный. — Ты, значит, там купался?

— Пусть так, — резко сказал высокий. — Купался. — Крайним напряжением воли он смирил дрожь в руках на время, достаточное, чтобы выпустить из пальцев два клочка папиросной бумаги, он проводил их взглядом — в легкой трепещущей нерешительности они покружились в воздухе и улеглись между его ног, ему даже удалось сдержать дрожь в руках еще на какое-то мгновение… бассейн, широкое безмятежное желтое море, имевшее неожиданный и странно упорядоченный вид, который даже в тот момент произвел на него такое впечатление, будто вся эта местность привычна к воде, пусть и не к полному погружению; он даже вспомнил, как она называется, две или три недели спустя кто-то сказал ему: Ачафалайа…

— Луизиана? — спросил толстый заключенный. — Ты хочешь сказать, что ты был за пределами штата Миссисипи? Черта с два. — Он уставился на высокого. — Чушь, — сказал он. — Ты был всего лишь напротив Виксберга.

— Нет, никто не говорил, что Виксберг напротив того места, где я оказался, — сказал высокий. — Они называли его Батон Руж. — И он начал рассказывать о городе, маленьком, аккуратном, белом городке, каких сотни в Америке, приютившемся среди огромных очень зеленых деревьев, городок этот появился в рассказе внезапно, как, вероятно, появился и перед ним в тот день — неожиданный, нереальный, похожий на мираж и невероятно безмятежный за скоплением лодок, причаленных к цепочке товарных вагонов, стоящих в воде по самые двери. И теперь он пытался рассказать и об этом: как он, стоя по пояс в воде, оглянулся на минуту в сторону лодки, где все еще с закрытыми глазами полулежала женщина, суставы ее пальцев белели на планшире, с прикушенной губы на подбородок стекала тонкая ниточка крови, а он смотрел на нее с каким-то яростным отчаянием.

— Далеко мне придется идти? — спросила она.

— Да не знаю я! — выкрикнул он. — Но земля где-то здесь, рядом. Земля, дома.

— Если я попытаюсь двинуться, то ребенок родится даже не в лодке, — сказала она. — Ты должен подвести лодку поближе.

— Да, — закричал он, обезумевший, отчаявшийся, потерявший надежду. — Подожди. Я пойду и сдамся, и тогда им придется… — Он не закончил, не успел закончить; и об этом он рассказал тоже: как он спотыкался, разбрызгивал воду, пытаясь бежать, рыдал и хватал ртом воздух, и тут он увидел ее — еще одна платформа, стоявшая над желтой водой, на ней, как и раньше, те же фигуры в хаки, похожие, те же самые; он рассказывал о том, как сменяющие друг друга дни, начиная с того первого невинного утра, сложились, словно телескоп, исчезли, будто их никогда и не было, всего лишь два близких, последовательных мгновенья (последовательных? одновременных), и он не перенесся через какой-то промежуток пространства, а просто сделал полный поворот на собственных ногах и теперь, подняв руки и надрывно крича, пытался бежать, то погружаясь, то выныривая, разбрызгивая воду. Он услышал чей-то испуганный вскрик:

— Смотрите — один из них! — потом слова команды, щелканье затворов, встревоженные крики: — Вот он! Вот он!

— Да! — закричал он, он бежал, спотыкаясь и погружаясь под воду. — Я здесь! Здесь! Здесь! — и продолжал бежать дальше, в первый разбросанный залп, он остановился среди расходившихся по воде кругов от пуль, замахал руками и закричал: — Я хочу сдаться! Я хочу сдаться! — а потом не с ужасом, а с удивленной и абсолютно невыносимой яростью смотрел, как разделилась присевшая на корточки горстка фигур в хаки и появился пулемет, его тупой толстый ствол наклонился и направился и потянулся в его сторону, а он продолжал кричать надтреснутым, похожим на карканье голосом: — Я хочу сдаться! Вы что — не слышите меня? — и продолжал кричать даже увертываясь и ныряя, бултыхаясь, уходя под воду, погружаясь полностью, слыша, как пули вонзаются в воду над ним, а он, ползая по дну, все еще пытался кричать, даже не успев встать на ноги, и, все еще находясь целиком, кроме его торчащих, четко очерченных ягодиц, под водой, испускал он яростный вопль, пузырящийся вокруг его рта и лица, потому что он всего лишь хотел сдаться. Потом он оказался в относительной безопасности, вне их видимости, хотя и ненадолго. То есть (он не сказал ни как, ни где) был один момент, когда он остановился на секунду, чтобы отдышаться, прежде чем бежать дальше, путь назад к лодке был теперь открыт, хотя он все еще слышал крики у себя за спиной и время от времени — хлопки выстрелов: он стоял, глотая ртом воздух, сотрясаясь от рыданий, саднила неизвестно откуда и когда взявшаяся длинная рваная рана на руке, а он тратил драгоценное дыхание, произнося слова, не обращенные уже ни к кому, как крик умирающего кролика, обращенный не к уху смертного, а звучащий как приговор всему живому и самому себе, безрассудству и страданию, бесконечной способности этого крика к безрассудству и боли, в которой, кажется, и заключается его единственное бессмертие: — Я же хочу только одного — всего лишь сдаться. Он вернулся к лодчонке, влез в нее и взял треснувшее весло. И теперь, когда он рассказывал об этом, несмотря на неистовство стихий, породивших его, он (рассказ) стал совсем простым; теперь он своими пальцами, которые больше совсем не дрожали, даже сложил еще один клочок папиросной бумаги и наполнил его табаком из кисета, не просыпав ни крошки, словно из-под пулеметных очередей он перенесся вдруг в некий предел, недоступный более удивлению, а потому последующая часть его рассказа, казалось, доходила до слушателей словно из-за затененного, хотя и все еще прозрачного стекла, как нечто не слышимое, а видимое… ряд теней, нечетких, но явных, мирно проплывающих, логичных и разумных и абсолютно бесшумных: они были в лодке, в центре широкой спокойной котловины, которая не имела границ и по которой неодолимая мощь потока, снова направляющегося неизвестно куда, несла хрупкую одинокую лодку, на ирреальном и неизменном горизонте сменяли друг друга аккуратные, маленькие, спрятавшиеся под кронами виргинских дубов городки, недостижимые и похожие на миражи и явно не прикрепленные ни к какой тверди. Он не верил в их существование, они ничего не значили, он был обречен; в них было не больше смысла, чем в клубах дыма или горячечном бреду; его неустанное весло продолжало грести, не стремясь теперь ни к какой цели и даже без всякой надежды, время от времени он бросал взгляд на женщину, которая сидела, поджав к груди сомкнутые колени, все ее тело представляло собой ужасающе напряженную дугу, и ниточки красноватой слюны точились из ее прикушенной нижней губы. Он никуда не стремился и ни от чего не бежал, он просто продолжал грести, потому что к этому моменту он уже греб так долго, что казалось: остановись он — и его мускулы зайдутся в вопле агонии. И потому, когда это случилось, он не удивился. Он услышал звук, который хорошо знал (конечно, он слышал его только раз, но и одного раза было более чем достаточно) и которого ждал; он оглянулся назад, продолжая работать веслом, и увидел ее — извивающаяся, пенящаяся, несущая, словно соломинки, свою плавучую ношу в виде деревьев, мусора и мертвых животных, целую минуту смотрел он на нее через плечо из той своей предельной усталости, в которой уже нет места ярости, где даже страдания и способность чувствовать унижения прекращаются, из которой теперь с дикарским и неистребимым любопытством взирал он на способность своих уже потерявших чувствительность нервов переносить дальнейшие страдания, на то, какие еще страдания можно изобрести для них, и тут волна в действительности начала разворачиваться над его головой рокочущим апогеем. И только тогда он отвернулся. Ритм его движений не изменился, он не замедлился и не ускорился; продолжая грести все с той же гипнотической равномерностью, он увидел плывущего оленя. Он не знал, что это такое, как не знал и того, что изменил курс лодки, следуя за оленем, он просто смотрел на плывущую перед ним голову, когда волна обрушилась на него, и лодчонка уже привычно взмыла вверх на месиве плавающих деревьев, и домов, и мостов, и заборов, а он все продолжал грести, даже когда весло не находило никакой, кроме воздуха, опоры, и продолжал грести, даже когда его и оленя бок о бок, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, выбросило вперед, теперь он смотрел на оленя, смотрел, как олень начал выходить из воды, и вот олень уже бежал по самой поверхности, весь возвышаясь над водой, и, возвышаясь, исчезал из поля зрения в умирающем крещендо брызг и хлещущих по нему веток, мокрый олений хвостик мелькал все выше и выше, и животное исчезло из поля зрения, как исчезает дым. А лодка ударилась обо что-то и накренилась, и он оказался за бортом, стоя по колено в воде, он подпрыгнул и упал на колени, с трудом поднялся, глядя вслед исчезнувшему оленю. — Земля! — закричал он надтреснутым голосом. — Земля! Держись! Еще немного! — Он подхватил женщину под мышки и потащил ее из лодки, потащил, падая и задыхаясь, вслед за исчезнувшим оленем. И теперь действительно показалась земля — пологий подъем, ровный, затем набирающий крутизну, потом крутой, странный, надежный и невероятный, индейский курган, и он карабкался по скользкому склону, скатывался назад, а женщина вырывалась из его покрытых склизкой грязью рук.

— Отпусти меня! — кричала она. — Отпусти меня! — Но он не отпускал ее, задыхаясь, рыдая, он снова карабкался на скользкий склон; он почти добрался до пологой террасы, таща за собой свою сопротивляющуюся, непосильную ношу, но тут какая-то палка под его ногой вдруг сложилась с молниеносной конвульсивной скоростью. Это змея, подумал он в тот миг, когда нога его потеряла опору, и он, собрав совсем уже последние свои силы, то ли вытолкнул, то ли вытащил женщину наверх, а сам ногами вперед и лицом вниз снова свалился в ту среду, где он прожил больше дней и ночей, чем мог помнить, и откуда сам он полностью так еще и не выходил, словно его изможденное и растраченное тело пыталось воплотить в жизнь его яростное, неослабевающее стремление любой ценой, пусть даже ради этого ему придется утонуть, расстаться с ношей, тащить которую судьба, против его воли и не давая ему возможности выбора, обрекла его. Позднее ему казалось, что, уходя под воду, он унес с собой первый кошачий крик новорожденного.

ДИКИЕ ПАЛЬМЫ

Их не встречали ни управляющий шахты, ни его жена, которые, как потом выяснилось, были молодой парой, даже моложе их, хотя и куда больше привычной к трудностям, — по крайней мере, если судить по лицам, — чем Шарлотта и Уилбурн. Они носили фамилию Бакнер, а называли друг друга Бак и Билл. — Только если правильно, то Билли, — сказала миссис Бакнер резким голосом жительницы Запада. — Я из Колорадо («а» она произносила как «э»). А Бак из Вайоминга.

— Идеальное имя для сучки, правда? — доброжелательно заметила Шарлотта.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего. Я не хотела вас обидеть. Я имела в виду хорошую сучку. Какой я и постараюсь быть.

Миссис Бакнер посмотрела на нее. (Это происходило, пока Бакнер и Уилбурн были на складе, где они брали одеяла, овечьи тулупы, шерстяное белье и носки.) — Вы с ним не женаты, да?

— Почему вы так подумали?

— Не знаю. Это бросается в глаза.

— Нет, мы не женаты. Я надеюсь, вы ничего не имеете против? Ведь нам придется жить под одной крышей.

— А что я могу иметь против? Мы с Баком тоже не сразу поженились. Теперь-то у нас все в порядке. — В ее голосе слышалась не радость, а удовлетворение. — И я его далеко запрятала. Даже Бак не знает куда. Да если б и знал, это ничего бы не изменило. С Баком у меня все в порядке. Но девушке предосторожность не помешает.

— Что запрятала?

— Бумажку. Свидетельство. — Позднее (она как раз готовила ужин, а Уилбурн и Бакнер были все еще на другой стороне каньона, в шахте) она посоветовала: — Заставь его жениться на себе.

— Может быть, я так и сделаю, — сказала Шарлотта.

— Ты его заставь. Так будет лучше. Особенно если влетишь.

— А ты влетела?

— Да. Уже с месяц.

Когда поезд, на котором возили руду, — игрушечный паровозик, перед которого ничем не отличался от зада, три платформы и кабинка служебного вагона, в которой не было почти ничего, кроме печки, — добрался до этой заваленной снегом станции, они никого не увидели, кроме грязного великана, да и на того они наткнулись совершенно неожиданно; в грязном подбитом овчиной пальто, с блеклыми, смотревшими так, словно он сильно недосыпал последнее время, глазами на грязном лице, которое явно давно не брили и не мыли, — поляк, у которого был свирепо-надменный, дикий и немного сумасшедший вид; он не говорил по-английски, бормотал что-то и, безумно жестикулируя, показывал на другую стену каньона, где лепилось с полдюжины домиков, сделанных в основном из листового железа и по окна занесенных снегом. Каньон был совсем не широк, это был овраг, выработка, устремляющаяся вниз, девственно чистый снег, на котором человек оставил шрамы и грязные пятна, лишь подчеркивал убожество входного ствола в шахту, кучи отходов, нескольких строений, а за линией каньона поднимались неприступные пики, окутанные на фоне грязного неба какими-то немыслимыми облаками.

— Весной здесь будет красиво, — сказала Шарлотта.

— Хорошо бы так, — сказал Уилбурн.

— Обязательно будет. Да и сейчас красиво. Давай-ка пойдем куда-нибудь. А то я сейчас замерзну.

И опять Уилбурн попытался обратиться к поляку: — Управляющий, — сказал он. — Какой дом?

— Да, босс, — ответил поляк. Он снова показал рукой на другую стену каньона, рванулся с места с невероятной для его роста скоростью и — Шарлотта мгновенно, не успев сдержать себя, метнулась в сторону — показал пальцем на ее легкие туфельки на утоптанной тропинке среди глубокого снега, потом взял двумя грязными руками воротник ее пальто и с почти женской мягкостью поднял его, блеклые глаза смотрели на нее с выражением одновременно неистовым, яростным и нежным; он подтолкнул ее вперед, погладил по спине и даже резковато шлепнул по заду. — Бежи, — сказал он. — Бежи.

Потом они увидели тропинку, пересекающую узкую долину, и пошли по ней. То есть это была не совсем тропинка, — очищенная от снега или утоптанная, — просто здесь высота снега была чуть меньше, она была не шире человеческого тела, — узкий проход между двумя снежными берегами, — и потому в некотором роде была защищена от ветра. — Может быть, он живет на шахте, а домой приходит только на уикэнды, — сказала Шарлотта.

— Но мне сказали, что он женат. Что же она тогда делает?

— Может быть, и этот поезд тоже ходит раз в неделю.

— Не нужно было тебе ходить к машинисту.

— Но его жену мы тоже не видели, — сказала Шарлотта. Она в раздражении прищелкнула языком. — Это было даже не смешно. Извини меня, Уилбурн.

— Извиняю.

— Извините меня, горы. Извини меня, снег. Кажется, я сейчас замерзну.

— Во всяком случае, сегодня утром ее там не было, — сказал Уилбурн. Как не было на шахте и управляющего. Они выбрали себе дом, выбрали не случайно и не потому, что он был самый большой — таким он не был, — и даже не потому, что увидели термометр (он показывал четырнадцать градусов ниже нуля) у дверей, а просто потому, что это был первый дом, к которому они подошли, а они оба сейчас впервые в жизни самыми своими костями, самыми внутренностями поняли, что такое настоящий холод, холод, который оставлял нестираемую и незабываемую отметину где-то в душе и в памяти, как опыт первой любви или опыт лишения человека жизни. Уилбурн стукнул в дверь рукой, которая даже не почувствовала дерева, и, не дожидаясь ответа, открыл ее и втолкнул Шарлотту в единственную комнату, где мужчина и женщина, сидевшие в одинаковых шерстяных рубахах, джинсовых брюках и шерстяных носках над затрепанной колодой карт, разложенной для какой-то игры на доске, лежащей на бочонке, в удивлении подняли на них глаза.

— Вы хотите сказать, что вас сюда послал он? Сам Каллаган? — спросил Бакнер.

— Да, — сказал Уилбурн. Он слышал, как Шарлотта и миссис Бакнер футах в десяти от него, там, где Шарлотта остановилась у печки (в качестве топлива в ней использовался бензин; когда его поджигали спичкой — что происходило только после того, как им приходилось гасить ее, чтобы заправить опустевшую емкость, потому что вообще-то она горела не переставая, днем и ночью, — он загорался с жутким хлопком и вспышкой, к которым с течением времени Уилбурн сумел привыкнуть и, подходя к ней со спичкой, даже перестал крепко сжимать губы, чтобы сдержать сердцебиение), разговаривали друг с другом: «Это вся одежда, которую вы привезли с собой? Вы же замерзнете. Бак должен сходить на склад». — Да, — сказал Уилбурн. — А что? Кто еще мог меня сюда послать?

— Вы… гм… ничего с собой не привезли? Ни письма, ничего?

— Нет, он сказал, мне ничего…

— А, понимаю. Вы сами заплатили за дорогу. За железнодорожные билеты.

— Нет. Их оплатил он.

— Черт меня побери, — сказал Бакнер. Он повернулся к жене. — Ты слышала, Билл?

— А что? — спросил Уилбурн. — Что-нибудь не так?

— Да нет, ничего, — сказал Бакнер. — Мы пойдем на склад, подберем вам что-нибудь в чем спать и какую-нибудь одежду потеплее той, что на вас. Он вам даже не сказал, что нужно купить тулупы?

— Нет, — сказал Уилбурн. — Но дайте мне сначала согреться.

— В этих краях вы никогда не согреетесь, — заметил Бакнер. — Если будете сидеть у печки, пытаясь согреться, дожидаясь, когда станет тепло, вы никогда и шагу не ступите. Будете голодать, но даже не встанете, чтобы заполнить емкость бензином, когда он выгорит. Дело в том, что вы должны принять это как данность — вам здесь всегда будет холодновато, даже в постели; вы просто занимайтесь своими делами и через какое-то время привыкнете и забудете о холоде, а потом даже не будете замечать, что вам холодно, потому что тогда уже забудете, что это такое — тепло. Так что пойдем. Можете взять мое пальто.

— А как же вы?

— Это не далеко. У меня есть свитер. А потом, когда будем нести вещи, согреемся немного.

Склад представлял собой такой же металлический домик в одну комнату, наполненный металлическим холодом и приглушенным металлическим светом отраженного снега, проникавшим через единственное окно. Холод внутри был просто убийственным. Воздух там был как желе, почти что затвердевший на ощупь, тело теряло желание двигаться, что было вполне естественно, так как даже просто дышать, жить в этой атмосфере и то было нелегко. По обеим сторонам стояли деревянные полки, мрачные и пустые, кроме самых нижних, словно это помещение представляло собой своего рода термометр для измерения не температуры, а остатков жизненных сил, неопровержимая стоградусная шкала (Нужно нам было привезти с собой Вонючку, уже успел подумать Уилбурн), сокращающаяся в объеме ртуть мистификации, жоторая даже не была грандиозной. Они собрали в кучу одеяла, тулупы, шерстяное белье, галоши; на ощупь вещи были тверды, как лед, как металл; когда они несли их назад в домик, легкие Уилбурна (он забыл о том, что здесь высокогорье) с трудом перекачивали жесткий воздух, который обжигал их, как огонь.

— Значит, вы врач, — сказал Бакнер.

— Врач компании, — уточнил Уилбурн. Они уже вышли со склада. Бакнер запер дверь. Уилбурн поглядел на другую сторону каньона, на противоположную стену с неглубоким безжизненным шрамом ствола шахты и кучи отходов. — Что-нибудь не так, а?

— Я объясню вам попозже. Так вы врач?

Теперь Уилбурн посмотрел на него. — Я же только что сказал вам. Что вы имеете в виду?

— Значит, у вас должна быть какая-нибудь бумажка. Как их там называют — диплом?

Уилбурн снова посмотрел на него. — На что вы намекаете? Перед кем я несу ответственность за мои знания — перед вами или перед тем, кто платит мне зарплату?

— Зарплату? — Бакнер расхохотался. Потом он остановился. — Пожалуй, я ошибся. Я не хотел вас обижать. Когда в наши края приезжает кто-нибудь и ты предлагаешь ему работу, а он заявляет, что умеет ездить на лошади, то нам нужны доказательства его умения, и он не должен сердиться, когда от него просят этих доказательств. Мы даже даем ему лошадь, чтобы он мог проявить себя, только мы даем ему не самую лучшую из наших лошадей, если же у тебя всего одна лошадь и к тому же хорошая, то ты не дашь ему этой лошади. Что означает, что у нас нет лошади, чтобы он мог проявить себя, и тогда нам приходится расспрашивать его. Вот это я и делаю. — Он посмотрел на Уилбурна внимательным оценивающим взглядом карих глаз на исхудалом лице цвета сырого мяса.

— Ах так, — сказал Уилбурн. — Понимаю. У меня диплом очень неплохого медицинского колледжа. Я почти закончил интернатуру в известной больнице. И тогда я бы стал… во всяком случае, меня бы признали, то есть публично объявили бы, что я знаю почти все, что знает любой врач, и, вероятно, даже больше, чем некоторые. По крайней мере, я надеюсь, что так оно и есть. Это удовлетворяет вас?

— Да, — сказал Бакнер. — Я удовлетворен. — Он повернулся и пошел дальше. — Вы хотели узнать, что здесь не так. Мы оставим вещи в доме и пойдем к шахте, там я вам покажу. — Они оставили одеяла и белье в доме и пересекли каньон по тропинке, которая была не похожа на тропинку, точно так же как склад был похож не на склад, а на какую-то загадочную вывеску, некий пароль, начертанный на дорожном указателе.

— А поезд, на котором мы приехали? — спросил Уилбурн. — Что в нем было, когда он спускался отсюда в долину?

— Он был загружен, — сказал Бакнер. — Он должен приходить туда с грузом. Во всяком случае, уходить отсюда загруженным. Я за это отвечаю. Я не хочу, чтобы мне в один прекрасный день перерезали горло.

— Чем загруженным?

— А-а, — сказал Бакнер. Шахта начиналась не стволом, а галереей, которая сразу же уходила в недра породы, — круглая труба, похожая на ствол гаубицы, утыканная крепежным лесом и наполненная убывающим по мере продвижения вперед сиянием снега и тем же убийственным желеобразным холодом, что и на складе, и вмещающая узкоколейку, по которой, когда они вошли (они быстро отскочили в сторону, чтобы их не сбило), двигалась тележка с рудой, которую бегом катил человек; и в нем тоже Уилбурн признал поляка, — хотя этот был пониже, поплотнее, поприземистее (позднее он понял, что они вовсе не были гигантами, какими казались, что иллюзия роста была всего лишь аурой, эманацией дикарской младенческой невинности, присущей всем им) — те же блеклые глаза, то же грязное небритое лицо и та же грязная овчина.

— Я думал… — начал Уилбурн. Но он не закончил. Они пошли дальше; последние отблески снега исчезли, и им предстало зрелище, напоминающее кадры из фильмов Эйзенштейна или описания ада у Данте. Галерея перешла в маленький амфитеатр, от которого отходили меньшие галереи, похожие на растопыренные пальцы, все это освещалось каким-то карикатурным подобием электрических огней, словно развешенных для карнавала, — некое грязное подобие лампочек, имевших тот же вид подделки и умирания, какой был и у большого, почти пустого сооружения, на котором огромными буквами было написано Склад, — в свете которых работали кирками и лопатами другие грязные, казавшиеся гигантскими фигуры в тулупах с опухшими от хронического недосыпания глазами, работали с таким же ожесточением, с каким катил груженую тележку первый, они сопровождали свою работу криками и восклицаниями на языке, который Уилбурн не мог понять, почти так же подбадривают друг друга игроки бейсбольной команды, а из меньших галерей, в которые они еще не заходили и где в насыщенном пылью ледяном воздухе горело множество лампочек, доносилось то ли эхо их криков, то ли крики других людей — бессмысленные и фантастические, они заполняли воздух, точно слепые мечущиеся птицы. — Он мне говорил, что у вас здесь еще есть китайцы и итальянцы, — сказал Уилбурн.

— Да, — ответил Бакнер. — Они уехали. Китаезы уехали в октябре. Я проснулся утром, а их и след простыл. Все до одного удрали. Я думаю, они пешком ушли. Представьте себе — толпа людей в незаправленных рубашках и соломенных тапочках. Но в октябре еще было мало снега. Во всяком случае, он еще не всюду лежал. Они как чуяли. А итальяшки…

— Чуяли?

— Здесь денег не платили с сентября.

— Ах так, — сказал Уилбурн. — Теперь понимаю. Да. Значит, чуяли. Как ниггеры чуют.

— Не знаю. Черномазых здесь у меня не было. Итальяшки устроили шуму побольше. Объявили забастовку, все чин по чину. Бросили свои кирки и лопаты и вышли из шахты. Ко мне явилась целая — как там она называется? — депутация. Серьезный разговор, все очень громко, и масса рук; женщины вокруг стоят на снегу, детишек держат, чтобы я на них посмотрел. И тогда я открыл склад и раздал им все шерстяное белье — на каждого, на мужчин, женщин и детей (поглядели бы вы на них — детишки в мужском белье, я, конечно, говорю о тех, кто постарше, кто уже ходил. Они понадевали его сверху, как верхнюю одежду), и на каждого по банке бобов, а потом усадил их всех на поезд, что вывозил руду. Рук-то здесь еще немало оставалось, точнее сказать — кулаков, и я слышал их много спустя после того, как поезд скрылся из виду. Хогбен (он машинист паровоза; ему железная дорога платит), когда вниз едет, тормозит, а потому состав идет себе потихоньку. Во всяком случае, шума от него меньше, чем от них. Но поляки все же остались.

— Почему? Они что — не…

— Не догадались, что все лопнуло? Да они не очень-то понимают. Нет, слышать-то они слышат, итальяшки с ними могли объясняться, один итальяшка был у них переводчиком. Но они странные люди: они никак не могут понять, что их надувают. Я думаю, когда итальяшки пытались им объяснить, они просто не понимали, о чем речь, не понимали, что человек может заставлять других работать, вовсе не собираясь платить. И теперь они думают, что работают сверхурочно. Делают всю работу. Они не откатчики и не шахтеры, они взрывники. Тянет их всех почему-то к динамиту. Может быть, им грохот взрыва нравится. Но теперь они делают всю работу. Они хотели и женщин своих к работе приставить. Я это не сразу, но все же понял и запретил им. Потому-то они и не высыпаются. Думают, что вот завтра придут деньги, и они эти деньги и получат. Может, они сейчас думают, что вы-то и привезли деньги и что в субботу вечером все они получат по тысяче долларов на брата. Они как дети. Во что угодно готовы поверить. Вот почему, когда они узнают, что вы их провели, они вас убьют. Нет-нет, не ножом в спину и вообще не ножом, они просто схватят вас, сунут вам в карман динамитную шашку, одной рукой будут держать вас, а другой подносить горящую спичку к шнуру.

— И вы не сказали им?

— А как? Говорить с ними я не умею, переводчиком был один из сбежавших итальяшек. И потом, ему ведь нужно, чтобы все выглядело так, будто шахта нормально работает, а я вроде бы должен следить за этим. Чтобы он мог и дальше продавать руду. Поэтому-то вы — доктор — и оказались здесь. Когда он вам сказал, что здесь не будет медицинской инспекции и вы можете не беспокоиться о своей лицензии, он говорил правду. Но горная инспекция здесь есть, а горные нормы и правила требуют присутствия на шахте врача. Потому-то он и оплатил приезд сюда ваш и вашей жены. И потом, деньги могут и появиться. Когда я увидел вас сегодня утром, я подумал, что вы их привезли. Ну? Насмотрелись?

— Да, — ответил Уилбурн. Они вернулись ко входу; снова быстро отошли в сторону, уступая дорогу груженой тележке, которую бегом толкал еще один грязный и безумный поляк. Они вернулись в живой мороз девственно чистого снега и клонящегося к закату дня. — Я не верю этому, — сказал Уилбурн.

— Ведь вы все сами видели.

— Я говорю о причине, по которой вы все еще здесь. Вы не ждали никаких денег.

— Может быть, я жду случая удрать отсюда. А эти ублюдки не спят даже по ночам, и потому случай все не подворачивается. Черт, — сказал он. — И это тоже ложь. Я остался здесь потому, что теперь зима, и здесь мне не хуже, чем могло бы быть в каком-нибудь другом месте, пока здесь есть еда на складе и я могу поддерживать тепло. И потому что я знал — ему скоро придется прислать сюда нового доктора или приехать самому и сказать мне и этим сумасшедшим ублюдкам, что шахта закрыта.

— Ну что ж, вот я и здесь, — сказал Уилбурн. — Он прислал нового доктора. Так что же вам было нужно от доктора?

Целую минуту Бакнер смотрел на него… жесткие маленькие глаза, которые, должно быть, неплохо умели оценивать людей и командовать ими — людьми определенного сорта, класса, типа, иначе он не был бы там, где был сейчас; жесткие глаза, которым, как подумал вдруг Уилбурн, никогда раньше не приходилось оценивать человека, заявившего, что он врач. — Послушайте, — сказал он. — У меня хорошая работа, беда только в том, что с сентября мне ни гроша не платят. Мы скопили около трехсот долларов, чтобы было на что уехать отсюда, когда все это окончательно лопнет, и протянуть какое-то время, пока я не найду какую-нибудь работу. А тут вдруг оказалось, что Билл уже месяц как беременна, но сейчас мы не можем позволить себе ребенка. Вы говорите, что вы доктор, и я вам верю. Так как насчет этого?

— Нет, — сказал Уилбурн.

— Весь риск я беру на себя. Вы останетесь в стороне.

— Нет, — сказал Уилбурн.

— Может, вы просто не умеете?

— Умею. Это не очень сложно. Один из врачей в больнице делал это как-то раз — пациентка после несчастного случая — может быть, как раз для того, чтобы показать нам, чего никогда нельзя делать. Мне это не нужно было показывать.

— Я дам вам сто долларов.

— У меня есть сто долларов, — сказал Уилбурн.

— Сто пятьдесят долларов. Половину того, что у меня есть. Больше я просто не могу.

— У меня и сто пятьдесят долларов есть. У меня есть сто восемьдесят пять долларов. Но даже если бы у меня было всего десять долларов…

Бакнер отвернулся. — Вы счастливчик. Пошли поедим.

Он рассказал об этом Шарлотте. Но не в постели, как бывало раньше, потому что все они спали в одной комнате, — в домике была лишь одна комната с пристройкой для тех дел, которые требуют полного уединения, — а рядом с домиком, откуда, стоя по колено в снегу, теперь уже в галошах, они видели противоположную стену каньона и зубчатые, окутанные облаками пики за нею, и где Шарлотта с прежней неукротимостью сказала: — Весной здесь будет красиво. И ты ответил «нет», — сказала она. — Почему? Из-за сотни долларов?

— Ты сама прекрасно знаешь. И кстати, он предлагал сто пятьдесят.

— Низкая цена, наверно; впрочем, не такая уж низкая.

— Нет, я отказался потому, что…

— Ты испугался?

— Нет. Это же ерунда. Простейшая вещь. Небольшой надрез, чтобы впустить воздух. Я отказался потому, что…

— И все же женщины иногда умирают от этого.

— Когда хирург не знает своего дела. Может быть, одна на десять тысяч. Конечно, такие вещи не регистрируют. Я отказался потому, что…

— Не надо. Дело не в цене и не в том, что ты испугался. Вот все, что я хотела знать. Ты же не обязан. Никто не может тебя заставить. Поцелуй меня. В доме мы даже не можем целоваться, я уж не говорю…

Вчетвером (Шарлотта теперь спала в шерстяном нижнем белье, как и остальные) они спали в одной комнате, не в кроватях, а на матрасах на полу («Так теплее, — объяснил Бакнер. — Холод приходит снизу»), а бензиновая печка горела постоянно. Они разместились в противоположных углах, и все же расстояние между матрасами было не больше пятнадцати футов, а потому Уилбурн и Шарлотта даже не могли переговариваться, перешептываться. Но для Бакнеров это было не так уж и важно, тем более что предварительные разговоры и перешептывания, казалось, занимали у них совсем мало времени; иногда минут пять спустя после того, как выключалась лампа, до Уилбурна и Шарлотты доносились резкие толчки с соседней постели, приглушенное одеялами движение, которое заканчивалось стонами женщины, но их такое не устраивало. Однажды термометр упал с четырнадцати ниже нуля до сорока одного ниже нуля, тогда они сдвинули матрасы и улеглись все вместе, женщины посередине, и тем не менее, время от времени, едва только гас свет (а может быть, их просто будил этот шум), без всяких предварительных слов происходила эта бескомпромиссная стычка, словно тех двоих из полусонной неподвижности с сумасшедшей и дикой силой притягивало друг к другу, как сталь к магниту; и по-прежнему такое было не для них.

Они уже прожили там целый месяц, подходил к концу февраль, и весна, которую ждала Шарлотта, стала на месяц ближе; как-то вечером Уилбурн вернулся с шахты, где грязные и невыспавшиеся поляки по-прежнему работали с тем же яростным и обманутым ожесточением, а слепые, похожие на птиц, неразборчивые возгласы по-прежнему носились от стены к стене между пыльных подобий электрических лампочек, и увидел, что Шарлотта и миссис Бакнер смотрят на дверь, в которую он вошел. И он понял, что его ждет, и, вероятно, даже то, что готов к этому. — Послушай, Гарри, — сказала она. — Они собираются уезжать. Здесь все кончено, а у них только три сотни долларов, чтобы добраться туда, куда им надо, и перебиться, пока он не найдет работу. Поэтому им и нужно что-то делать, пока еще не поздно.

— И нам тоже нужно что-то делать, — сказал он. — А у нас и трех сотен нет.

— Но у нас нет и ребенка в перспективе. Мы оказались везучее, чем они. Ты же сказал, что это просто, что только одна из десяти тысяч умирает, что ты знаешь, как это делается, что ты не боишься. А риск они готовы взять на себя.

— Тебе что — так уж сильно нужна эта сотня долларов?

— Я разве когда-нибудь, хоть когда-нибудь говорила о деньгах, кроме тех моих ста двадцати пяти долларов, которые ты не хотел брать? Ты знаешь это. Как я знаю то, что ты не возьмешь их деньги.

— Извини. Я не это имел в виду. Я отказался потому, что…

— Они попали в беду. Представь, что в таком же положении оказались мы. Я знаю, тебе бы пришлось пожертвовать чем-нибудь. Но мы уже пожертвовали многим, пожертвовали ради любви и не жалеем.

— Нет, — сказал он. — Не жалеем. И никогда не будем жалеть.

— И это тоже ради любви. Может быть, не нашей. Но все равно любви. — Она подошла к полке, на которой лежали их вещи, и сняла с нее тощий чемоданчик с инструментами, которыми его снабдили перед отъездом из Чикаго, дав еще и два железнодорожных билета. — Ему будет приятно узнать, если только до него дойдет, что ты воспользовался ими единственный раз, и то только для того, чтобы отсечь его управляющего от шахты. Что еще тебе нужно?

К Уилбурну подошел Бакнер. — Ты в порядке? — спросил он. — Я не боюсь, и она тоже, потому что ты в порядке. Уж за месяц-то я кое-что узнал о тебе. Может быть, если бы ты быстро согласился, сразу лее, в тот самый день, я и не позволил бы тебе. Я бы опасался. Но сейчас — нет. Весь риск я беру на себя, и я не забуду своего обещания: ты останешься в стороне. И заплачу тебе не сотню, а, как я и говорил, — сто пятьдесят.

Он пытался ответить «нет», пытался изо всех сил. Да, — спокойно подумал он, — я пожертвовал многим, но явно не этим. Честность во всем, что касается денег, порядочность, степень, — и потом какое-то кошмарное мгновение он думал: А может быть, в первую очередь я и пожертвовал любовью, но вовремя оборвал эту мысль; он сказал: — У тебя на это не хватило бы денег, даже если бы тебя звали Каллаган. Весь риск возьму на себя я.

Три дня спустя они вместе с Бакнерами, никого не встретив, пересекли каньон, направляясь к стоящему под парами поезду. Уилбурн настойчиво отказывался даже от сотни долларов и наконец согласился принять вместо них расписку на сто долларов из тех денег, что компания была должна Бакнеру и которые, как они оба прекрасно знали, никогда не будут выплачены, они договорились, что на эту сумму Уилбурн возьмет съестные припасы со склада, ключ от которого сдал ему Бакнер. — Это глупость какая-то, — заметил Бакнер. — Склад в любом случае принадлежит тебе.

— Так у нас будет все в порядке с бухгалтерией, — сказал Уилбурн.

Они прошли по тропинке, которая не была тропинкой, к поезду, паровозу, у которого не было ни переда, ни зада, к трем платформам для руды, к игрушечному вагончику. Бакнер оглянулся на шахту, на зияющее отверстие, на кучу отходов, уродующих чистейший снег. Погода была ясная, холодное солнце низко стояло над зубчатыми розоватыми пиками на фоне неба невероятной голубизны. — Что они подумают, когда узнают, что ты уехал?

— Может быть, решат, что я сам поехал за деньгами. Ради тебя хотелось бы надеяться, что они так и решат. — Потом он сказал: — Им здесь лучше. Никаких тебе забот о жилье и всяких таких вещах, ни пьянок, ни похмелий, еды достаточно, чтобы продержаться до весны. И потом у них есть занятие, есть чем заполнить дни, а по ночам можно лежать в постели и подсчитывать сверхурочные. Человек может долго ждать того, что, как он считает, должен получить. К тому же, может, он и пришлет хоть какие-то деньги.

— Ты веришь в это?

— Нет, — ответил Бакнер. — И ты тоже не верь.

— Думаю, я никогда и не верил, — сказал Уилбурн. — даже в тот день у него в офисе. В тот день верил, наверно, даже меньше, чем в любое другое время. — Они стояли чуть в стороне от двух женщин. — Слушай, когда выберешься отсюда и будет возможность, покажи ее врачу. Хорошему. И расскажи ему правду.

— Зачем? — сказал Бакнер.

— Я прошу тебя. Так у меня на душе будет спокойнее.

— Не, — сказал другой. — С ней все в порядке. Потому что с тобой все в порядке. Если бы я не был уверен в тебе, неужели, ты думаешь, я бы позволил тебе сделать это? — Время пришло; паровоз дал по-петушиному срывающийся, резкий свисток, Бакнеры залезли в вагончик, и поезд тронулся. Только несколько мгновений Шарлотта и Уилбурн смотрели ему вслед, потом Шарлотта повернулась и сразу же побежала. Солнце почти зашло, пики стояли загадочные и нежные, небеса отливали янтарем и лазурью; на мгновение до Уилбурна донеслись голоса из шахты, безумные, слабые и неразборчивые.

— О господи! — воскликнула Шарлотта. — Давай мы сегодня даже есть не будем. Скорее. Бегом. — Она побежала, потом остановилась и повернулась, отраженный розоватый свет разрумянил ее широкое грубоватое лицо, глаза сияли зеленоватым светом над бесформенным овчинным воротником бесформенного пальто. — Нет, — сказала она. — Ты беги впереди, чтобы я могла нас обоих раздевать на снегу. Только беги. — Но он не пошел вперед, даже не побежал, он пошел так, чтобы видеть, как уменьшается ее фигура на тропинке, которая не была тропинкой, как взбирается вверх к домику по другой стене каньона, и, глядя на нее, он подумал, что ей вообще не следовало бы носить брюки, хотя носила она их с той же забывчивой непринужденностью, что и платья, он вошел в домик и увидел, что она стаскивает с себя даже шерстяное белье. — Скорее, — сказала она. — Скорее. Шесть недель. Я почти забыла, как это делается. Нет, — сказала она. — Никогда не забуду. Это невозможно забыть, спасибо тебе, Господи.

Они не встали, чтобы приготовить и съесть ужин. Через какое-то время они заснули; Уилбурн проснулся посреди ночи и обнаружил, что печка давно погасла и в доме стоит лютый холод. Он вспомнил о нижнем белье Шарлотты, которое она бросила на пол; теперь это белье понадобится, ей уже давно пора надеть его. Но белье, наверно, стало похоже на обледенелый металл, и какое-то время он думал о том, что хорошо бы ему встать и сунуть его под одеяло, чтобы оно оттаяло, отогреть его своим телом, чтобы она могла надеть его, наконец он нашел в себе силы шевельнуться, но она сразу же вцепилась в него. — Ты куда? — Он сказал ей. Она еще сильнее вцепилась в него. — Если мне станет холодно, ты всегда сможешь покрыть меня.

Каждый день он ходил на шахту, где продолжалась безумная и неутихающая работа. В его первый приход люди смотрели на него не с любопытством или удивлением, а просто вопросительно, явно желая узнать, где же Бакнер. Но больше ничего не случилось, и он понял, что они, вероятно, даже не знают, что он официальный врач шахты, что они воспринимают его как еще одного американца (он почти что сказал «белого человека»), еще одного представителя далеких, сидящих на золотом троне, не терпящих возражений Властей, к которым они питают слепую веру и надежду. Они с Шарлоттой принялись обсуждать вопрос, как сказать им, хотя бы попытаться. — Только какая от этого будет польза? — заметил он. — Бакнер был прав. Куда они пойдут и что будут делать, когда доберутся туда? Здесь достаточно припасов, чтобы пережить зиму, а у них, вероятно, нет никаких накоплений (при условии, конечно, что им удавалось не оказываться в долгу перед складом, когда им платили зарплату, из которой они могли что-то откладывать), и, как сказал Бакнер, пребывая в счастливом заблуждении, можно жить долгое время. Может быть, только в заблуждении человек и бывает счастлив. Особенно если ты поляк, не умеющий ничего другого, только устанавливать динамитный взрыватель на глубине пятьсот футов. И еще одно. У нас все еще осталось три четверти из той сотни долларов в съестных припасах, и если бы все ушли отсюда, то кто-нибудь прослышал бы об этом и, может быть, Каллаган прислал бы сюда человека, чтобы забрать три оставшиеся банки бобов.

— И кое-что еще, — сказала Шарлотта. — Сейчас они не могут уйти. Они не могут уйти по этому снегу. Разве ты не заметил?

— Что?

— Тот маленький игрушечный поезд не возвращался с тех пор, как увез Бакнеров. А они уехали уже две недели назад.

Он этого не заметил, он не знал, вернется ли еще поезд, а потому они решили, что если он появится, они больше не будут ждать и все скажут (или попытаются сказать) людям в шахте. И две недели спустя поезд действительно вернулся. Они пересекли каньон, направляясь к тому месту, где дикие, грязные, что-то бормочущие люди уже начали загружать платформы. — Ну и что теперь? — сказал Уилбурн. — Я же не могу объясняться с ними.

— Нет, ты сможешь. Найди способ. Ведь они считают, что ты здесь главный, а еще никогда не бывало, чтобы человек не понимал того, кто, как он считает, поставлен над ним.

Уилбурн пошел вперед к погрузочному спуску, на котором уже грохотала первая тележка с рудой, и поднял руку. — Подождите, — громко сказал он. Люди остановились, глядя на него блеклыми глазами на изможденных лицах. — Склад, — прокричал он, — хранилище! — показывая рукой на противоположную стену каньона; потом он вспомнил слово, которое использовал тот, кто в первый день поднимал воротник пальто Шарлотты. — Бежи, — сказал он. — Бежи. — Еще мгновение они молча смотрели на него круглыми глазами из-под звериных, круто изогнутых белесых бровей, на их лицах было нетерпеливое, удивленное и дикое выражение. Потом они посмотрели друг на друга, сбились в кучу, кулдыкая на своем резком непонятном языке. Потом они толпой двинулись к нему. — Нет-нет, — сказал он. — Все. — Он показал в направлении ствола шахты. — Вы все. — На сей раз кто-то из них быстро понял, почти сразу же коротышка, которого Уилбурн видел за галопирующей тележкой с рудой во время первого посещения шахты, выделился из группы и полез вверх по снежному склону на своих коротких, сильных, плотных, поршнеподобных ногах, исчез в отверстии и появился снова в сопровождении остальных рабочих из этой бесконечной смены. Они смешались с первой группой, кулдыкая и жестикулируя. Потом все замолчали и посмотрели на Уилбурна, послушные и подавленные. — Погляди на их лица, — сказал он. — Господи, и надо же, чтобы именно мне выпало сделать это. Черт бы побрал Бакнера.

— Хватит, — оборвала его Шарлотта. — Давай, кончай с этим. — Они пересекли лощину, шахтеры шли следом, невероятно грязные на фоне снега, — словно плохо загримированные и полуголодные чернокожие актеры бродячей труппы, — в сторону склада. Уилбурн отпер дверь. В хвосте толпы он заметил группу из пяти женщин. Ни он, ни Шарлотта не видели их прежде; казалось, они возникли прямо из снега, закутанные в шали; две из них несли младенцев, одному из которых было не больше месяца.

— Боже мой, — сказал Уилбурн. — Они даже не знают, что я врач. Они даже не знают, что им полагается врач, что закон требует, чтобы у них был врач. — Они с Шарлоттой вошли в склад. В полумраке лица исчезли и только глаза наблюдали за ним из пустоты, подавленные, терпеливые, послушные, доверчивые и дикие. — Что теперь? — снова спросил он. Потом поглядел на Шарлотту, и вот уже все они смотрели на нее, пять женщин протиснулись вперед, чтобы тоже видеть, как она четырьмя неизвестно откуда взявшимися гвоздями прикрепила лист оберточной бумаги к концу полки, на который падал свет из единственного окна, и начала что-то быстро рисовать на нем углем, который она привезла из Чикаго, проекцию стенки в разрезе с зарешеченным окном, в котором безошибочно узнавалось окошечко кассы, несомненно закрытое, по одну сторону окна — несколько человек, в которых безошибочно узнавались шахтеры (она даже нарисовала одну из женщин с ребенком), по другую — огромный человек (она никогда не видела Каллагана, он просто описал ей его, и, тем не менее, это был Каллаган), сидящий за столом, где лежала гора поблескивающих монет, которые человек гигантской рукой, на которой сверкал бриллиант размером с шарик для пинг-понга, сгребал в мешок. Потом она отошла в сторону. Еще мгновение в комнате стояла тишина. Потом поднялся неописуемый шум, яростный, но не громкий, только голоса женщин были громче шепота, с воплем они все как один повернулись к Уилбурну, дикие, блеклые, безумные глаза смотрели на него с недоверчивой свирепостью и глубоким упреком.

— Постойте! — крикнула Шарлотта. — Постойте! — Они замерли; и снова смотрели они, как движется в ее руке уголь, и теперь Уилбурн увидел, как из-под летающего уголька в конце очереди, стоящей у закрытого окна, появилось его собственное лицо; любой узнал бы его; они узнали сразу же. Шум прекратился, они посмотрели на Уилбурна, потом в недоумении друг на друга. А потом опять стали смотреть на Шарлотту, на то, как она сорвала со стены бумагу и начала прикреплять чистый листок; теперь один из них подошел и помог ей, Уилбурн тоже стал смотреть на летающий уголек. На этот раз появился он сам, несомненно он и несомненно врач, любой бы догадался — роговые очки, больничный халат, знакомые любому пациенту бесплатной больницы, любому поляку, которого придавило породой или стальной балкой или оглушило преждевременным взрывом, в одной руке бутылочка, в которой каждый узнал бы бутылочку для лекарства, полную ложку которого он предлагал человеку, похожему на всех их вместе и каждого в отдельности, на любого человека, когда-либо работавшего в чреве земли, тот же самый дикий, небритый вид, даже воротник из овчины, а подле доктора — та же гигантская рука с огромным бриллиантом, извлекающая из кармана доктора бумажник, тонкий, как лист бумаги. И опять глаза обратились к Уилбурну, упрек исчез из них, осталась одна свирепость, да и то обращенная не на него. Он показал на припасы, остававшиеся на полках. И сразу же среди общего смятения протиснулся к Шарлотте и взял ее под руку.

— Идем, — сказал он. — Давай выйдем отсюда. — Позднее (он вернулся к поезду, где Хогбен, в одном лице являвший собой всю паровозную бригаду, сидел над разогретой докрасна печкой в вагончике чуть большем, чем чулан для метел. «Значит, вы вернетесь через тридцать дней?» — спросил Уилбурн. «За тридцать дней я должен успеть сделать круг, чтобы у нас сохранились льготы, — ответил Хогбен. — Лучше вам привести свою жену прямо сейчас». «Мы подождем», — сказал Уилбурн. Потом он вернулся в домик, и они с Шарлоттой стояли в дверях и смотрели, как толпа выходила из склада со своей ничтожной добычей, а потом пересекала каньон и садилась на поезд, заполняя три открытые платформы. Сейчас температура была не сорок один, но и к четырнадцати она тоже не вернулась. Поезд тронулся, они видели крохотные лица, смотрящие на вход в шахту, на кучу отходов с недоверчивым изумлением, с каким-то потрясенным и не верящим себе сожалением; поезд уходил все дальше, и всплеск голосов донесся до них через каньон, ослабленный расстоянием, заброшенный, скорбный и дикий) он сказал Шарлотте: — Слава Богу, что мы унесли наши припасы первыми.

— Может быть, они были не наши, — рассудительно заметила она.

— Значит, Бакнера. Ему они тоже не заплатили.

— Но он убежал. А они нет.

Весна понемногу приближалась; ко времени следующего ритуального и пустого появления поезда они рассчитывали увидеть начало горной весны, которую никто из них не видел прежде и которая, чего они не знали, не наступает раньше того времени, которое по их понятиям является началом лета. Теперь они говорили об этом по ночам, а термометр снова показывал порой сорок один. Но теперь, по крайней мере, они могли разговаривать по ночам, в темноте, когда после страстных объятий и телодвижений (что тоже стало ритуалом) Шарлотта под одеялом стягивала с себя шерстяное белье, чтобы спать так, как привыкла. Она не выкидывала его из-под одеяла, а оставляла под ним — массивный ком, над и под и вокруг которого они спали, чтобы он был теплым к утру. Однажды ночью она сказала: — Ты еще не получал никаких известий от Бакнера? Конечно же, не получал, как ты мог получить.

— Нет, — сказал он, вдруг посерьезнев. — А жаль. Я ему говорил, чтобы он отвел ее к доктору, как только они выберутся отсюда. Но он, наверно… Он обещал написать мне.

— И мне тоже жаль.

— Может, мы получим письмо, когда за нами придет поезд.

— Если придет. — Но он ничего не подозревал, хотя позднее ему и представлялось это невероятным, хотя он и не мог бы сказать, почему у него должны были возникнуть подозрения, на каком основании. Но он ничего не подозревал. Потом, приблизительно за неделю до того срока, когда они ждали поезд, раздался стук, и, открыв дверь, он увидел человека с лицом жителя гор, с закинутым за спину мешком и парой снегоступов.

— Вы Уилбурн? — спросил он. — У меня для вас письмо. — Он вытащил его — надписанный карандашом конверт, помятый, трехнедельной давности.

— Спасибо, — сказал Уилбурн. — Заходите, поешьте что-нибудь.

Но тот отказался. — Перед Рождеством где-то здесь упал один из этих больших аэропланов. Вы не видели или не слышали ничего необычного в то время?

— Меня здесь тогда не было, — сказал Уилбурн. — Вы бы лучше сначала поели.

— За него объявлена награда. Пожалуй, я пойду.

Письмо было от Бакнера. Там было написано: Все в порядке. Бак. Шарлотта взяла у него письмо и остановилась, рассматривая его. — Все как ты и говорил. Ты ведь говорил, что это очень просто. Теперь можешь успокоиться.

— Да, — сказал Уилбурн. — Камень с души свалился.

Шарлотта посмотрела на письмо, четыре слова, включая «в». — Всего лишь одна из десяти тысяч. Нужно только немного осторожности, правда? Прокипятить инструменты и все такое. Имеет какое-нибудь значение, кому ты это делаешь?

— Это должна быть жен… — И тут он замолчал. Он посмотрел на нее и сразу же подумал: Скоро что-то должно случиться со мной. Постой. Постой. — Кому делаешь?

Она смотрела на письмо. — Вот глупость какая, да? Наверно, я перепутала это с кровосмешением. — И теперь это действительно случилось с ним. Он задрожал, он дрожал еще до того, как схватил ее за плечо и повернул лицом к себе.

— Кому делаешь?

Она посмотрела на него, продолжая держать в руке дешевый линованый лист бумаги с крупными карандашными буквами — рассудительный проницательный взгляд с тем зеленоватым налетом, который придавал ее глазам снег. Она заговорила короткими, простыми предложениями, словно взятыми из букваря: — В ту ночь. В первую ночь вдвоем. Когда мы не могли ждать и не готовили ужин.

— И каждый раз с тех пор ты не…

— Да, нужно было думать головой. Я всегда относилась к этому легкомысленно. Слишком легкомысленно. Помню, кто-то говорил мне об этом однажды, я тогда была совсем молоденькой, о том, что когда люди любят, сильно, по-настоящему любят друг друга, у них не бывает детей. Может быть, я поверила этому. Хотела верить в это. Или, может быть, я просто надеялась. Но теперь что говорить.

— Когда? — сказал он, встряхивая ее, дрожа всем телом. — Сколько времени прошло с тех пор, как у тебя должны были быть месячные? Ты уверена?

— Уверена ли, что их не было? Да. Шестнадцать дней.

— Но ты не уверена, — быстро сказал он, зная, что говорит только с собой. — Ты еще не можешь быть уверена. Иногда бывают пропуски. У любой женщины. Никогда нельзя быть уверенным, пока не пройдет два…

— Ты в это веришь? — спокойно спросила она. — Так бывает, только когда хочешь ребенка. А я не хочу, и ты не хочешь, потому что мы не можем себе это позволить. Я могу голодать, и ты можешь голодать, но не ребенок. А потому мы должны это сделать, Гарри.

— Нет! — закричал он. — Нет!

— Ты же сам говорил, что это просто. И у нас есть доказательства того, что это действительно так, что это ерунда, все равно что срезать вросший под кожу ноготь на пальце ноги. А силы и здоровья у меня не меньше, чем у нее. Или ты не веришь в это?

— Вот оно что! — закричал он. — Значит, ты сначала испытала это на ней. Вот как онр было. Ты хотела увидеть — умрет она или нет. Вот почему ты так упорно склоняла меня к этой идее, когда я отказался.

— Это случилось в тот день, когда они уже уехали, Гарри. Но это правда, я действительно сначала хотела получить известие от нее. Она бы сделала то же самое, если бы первой была я. И я бы не возражала против этого. Я бы хотела, чтобы она осталась жить, независимо от того, выжила бы я или нет, точно так же как и она хотела бы, чтобы выжила я, независимо от того, осталась бы она в живых или нет, потому что я просто хочу жить.

— Да, — сказал он. — Я знаю. Я не о том говорю. Но ты… ты…

— Да ведь все в порядке. Это же просто. Теперь ты это знаешь на собственном опыте.

— Нет! Нет!

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Может быть, мы сумеем найти врача, когда выберемся отсюда на следующей неделе.

— Нет! — закричал, завопил он, хватая ее за плечи, встряхивая ее. — Ты меня слышишь?

— Ты хочешь сказать, что никто другой не будет это делать, а ты отказываешься?

— Да! Это я и хочу сказать! Именно это!

— Неужели ты так боишься?

— Да! — сказал он. — Да!

Прошла следующая неделя. Он пристрастился к прогулкам по снежной целине, где, проваливаясь по пояс в сугробы, с трудом прокладывая себе путь, не для того, чтобы не видеть ее, просто мне там не хватает воздуха, говорил он себе; один раз он даже добрался до шахты, в покинутой галерее теперь было темно, смешные и уже не нужные лампы не горели, хотя ему и казалось, будто он слышит возгласы тех слепых птиц, эхо той полубезумной и неразборчивой человеческой речи, которая все еще оставалась здесь, висела, как летучие мыши головой вниз, в этих мертвых коридорах, пока он своим появлением не вспугнул их. Но рано или поздно холод — нечто — гнал его обратно в домик, где они не ссорились только потому, что она не хотела ссор, и снова он думал: Она не только лучше меня по-человеческим качествам, она лучше меня во всем. Они вместе ели, делили рутину ежедневной жизни, вместе спали, чтобы было теплее; время от времени он овладевал ею — она принимала его в каком-то безумии жертвоприношения — говоря, крича: «Теперь по крайней мере опасаться нечего, по крайней мере тебе не нужно будет вставать в этот холод». Потом снова наступал день; когда бензин выгорал, он заполнял емкость; он выносил и выкидывал в снег консервные банки, которые они открывали, чтобы поесть, и больше ему нечего было делать, больше ему абсолютно нечего было делать. И потому он отправлялся гулять (в домике была пара снегоступов, но он так ни разу и не воспользовался ими) между сугробов, но все время проваливался в них, потому что так и не научился вовремя их распознавать, он падал, поднимался снова, думая, говоря сам себе вслух, взвешивая тысячи способов: Какие-нибудь таблетки, думал он… он, выучившийся на врача, думал: Шлюхи ими пользуются, говорят, что они действуют, они должны действовать, что-то должно действовать; не может быть, чтобы это было так трудно, чтобы нужно было платить такую высокую цену, и, сам не веря в это, зная, что никогда не сможет заставить себя поверить в это, думал: И это цена за те двадцать семь лет, за те две тысячи долларов, что я растянул на четыре года из тех двадцати семи, отказавшись от курева, оберегая свою невинность, пока она чуть не погубила меня; доллар или два доллара в неделю или в месяц, которые моя сестра не могла посылать мне, чтобы я смог навсегда забыть о всякой надежде, одурманив себя порошками или писаниной. А теперь все другие варианты полностью исключены. — Значит, осталось только одно, — сказал он вслух с каким-то спокойствием, похожим на то, что наступает после того, как, засунув поглубже в рот два пальца, освободишь свой желудок от блевотины. — Только одно. Мы уедем куда-нибудь в теплые края, где жить не так дорого, где я смогу найти работу и где мы сможем позволить себе завести ребенка, а если работы не будет, то остается благотворительность, сиротский приют, крыльцо какого-нибудь дома, наконец. Нет, нет, не приют, не крыльцо чужого дома. Мы сможем это сделать, должны сделать; я найду что-нибудь, что угодно… Да! — подумал он и выкрикнул в это белоснежное запустение с жестким и страшным сарказмом: — Я стану профессионалом — открою подпольный абортарий. — Потом он возвращался в домик, и они по-прежнему не ссорились, просто потому что она не позволяла втянуть себя в ссору, и вовсе не из-за выдержки, напускной или действительной, и не потому, что была подавлена и испугана, а просто потому, что (и он тоже знал об этом и проклинал себя за это в сугробах) знала, что один из них должен сохранить трезвую голову, и она заранее знала, что это будет не его голова.

Потом прибыл поезд. Он упаковал оставшуюся из теоретической сотни долларов Бакнера провизию. Они погрузили ее и две сумки, с которыми уехали из Нового Орлеана почти ровно год назад, в игрушечный вагончик и погрузились в него сами. На первой магистральной станции он продал бобовые консервы, соленую рыбу и свиной жир, пакеты сахара, кофе и муки в маленькой лавочке за двадцать один доллар. Две ночи и один день ехали они в сидячих вагонах, и наконец заснеженная земля осталась позади, и они пересели в автобус, который оказался дешевле поезда, ее голова покоилась на салфетке машинной вязки, профиль ее оставался неподвижным на фоне мелькающего бесснежного пейзажа и маленьких затерянных городков, неоновых огней, ресторанчиков, где прислуживали ширококостные сильные девушки Запада, словно сошедшие со страниц голливудских журналов (Голливуд, который вышел за пределы Голливуда и миллионами футов горящего цветного газа расчертил лик Америки) и похожие на Джоан Крофорд, и он не мог понять — спит она или нет.

Они приехали в Сан-Антонио, штат Техас, имея сто пятьдесят два доллара и несколько центов. Здесь было тепло, здесь было почти как в Новом Орлеане; перцовые деревья оставались зелеными всю зиму, олеандр, мимоза, лантана уже цвели, а кабачковые пальмы взрывались скупыми красками, как и в Луизиане. Они сняли комнатку со старенькой газовой плитой в обветшалом деревянном доме, куда вела наружная лестница. И теперь они действительно поссорились. — Ты что, не понимаешь? — сказала она. — У меня должны быть месячные. Сегодня. Завтра. Сейчас самое подходящее время, чтобы сделать это. Как ты сделал это ей… как ее звали? ту сучку? Билл. Она же Билли. Тебе не следовало посвящать меня в подробности. А то теперь я знаю, когда самое удобное время, и беспокою тебя.

— Ты несомненно узнала бы об этом и без меня, — сказал он, пытаясь сдержать злость, проклиная себя: Слушай, ты, скотина, ведь это она попала в беду, не ты. — Я уже все решил. Я сказал «нет». Это ты первая… — Но тут он все же заставил себя замолчать, обуздал себя. — Слушай. Есть какие-то таблетки. Их принимают, когда приходит время месячных. Я попытаюсь достать их.

— Где?

— Где? А ты не знаешь, где ими пользуются? В борделе. О, господи. Шарлотта! Шарлотта!

— Я знаю, — сказала она. — Мы ничего не можем с этим поделать. Мы теперь уже не мы. Вот почему, неужели ты не понимаешь? Я хочу, чтобы мы снова стали самими собой, как можно скорее. У нас так мало времени. Через двадцать лет я уже не смогу, а через пятьдесят мы оба будем мертвы. Поэтому поспеши. Поспеши.

Он никогда прежде не бывал в борделе и даже никогда не искал туда дорогу. И поэтому только теперь он узнал то, что многие узнали много раньше: что бордель найти очень нелегко, что можно прожить с соседями бок о бок десять лет и только потом обнаружить, что выползающие после полудня из своих дверей дамы вовсе не служат телефонистками в ночной смене. Потом ему пришло в голову то, что, кажется, самый тупой деревенщина наследует с молоком матери: он обратился к водителю такси и тут же был доставлен к дому, очень похожему на тот, в каком поселился и он, он нажал кнопку, что не вызвало никакого ответного звука, хотя в то же мгновенье упала занавеска на узком оконце рядом с дверью, упала так быстро, что он готов был поклясться — она упала за целую секунду до того, как кто-либо мог кинуть на него взгляд. Потом дверь открылась, черная горничная провела его по полутемному холлу в комнату с голым обеденным столом, обитым фанерой, на котором он увидел сосуд для пунша из дешевого стекла под хрусталь, столешница была вся покрыта белыми круглыми метинами, оставленными мокрыми ножками бокалов, здесь же стояла пианола с щелью для монеток, двенадцать стульев вдоль четырех стен были аккуратно выровнены, точно могильные плиты на военном кладбище, здесь горничная оставила его, он сидел и разглядывал литографию сенбернара, спасающего ребенка из снежной лавины, и еще одну — президента Рузвельта, наконец в комнату вошла женщина неопределенного возраста лет за сорок с двойным подбородком и крашеными светлыми волосами, на ней был не очень чистый сатиновый халат сиреневого цвета.

— Добрый вечер, — сказала она. — Вы чужой в нашем городе?

— Да, — ответил он. — Я спросил у водителя такси. Он…

— Не извиняйтесь, — сказала она. — Все водители такси — мои друзья.

Он не забыл данный ему на прощанье водителем такси совет: «Поставьте пива первому белому, кто к вам выйдет».

— Не хотите ли пива? — предложил он.

— Что ж, пивка можно выпить, — сказала женщина. — Может, оно нас освежит. — И сразу же (Уилбурн не видел, как она вызвала ее) появилась горничная. — Два пива, Луиза, — сказала женщина. Горничная вышла. Женщина села. — Значит, вы в Сан-Антонио приезжий. Знаете, самая прелестная дружба, которую я когда-либо знала, возникла за одну ночь, а точнее, в течение одного разговора между двумя людьми, которые за час до этого даже не знали друг друга. У меня здесь есть американские девушки и испанские (заезжие любят испанских девушек, по крайней мере на первый раз. Я всегда говорю — это влияние кино) и одна итальянка, которая только что… — Вошла горничная с двумя кружками пива. Вероятно, она принесла пиво оттуда же, где находилась, когда женщина в сиреневом неслышно позвала ее, потому что она опять появилась мгновенно. Горничная вышла.

— Нет, — сказал он. — Мне не нужна… Я пришел сюда… Я… — Женщина разглядывала его. Она уже подняла кружку, но теперь снова поставила ее на стол, разглядывая его. — Я попал в беду, — тихо сказал он. — Я подумал, может, вы поможете мне.

Женщина отняла руку от кружки, и теперь он увидел, что ее глаза были ничуть не мутнее и ничуть не холоднее, чем крупный алмаз, сверкавший у нее на груди. — А с чего вы взяли, что я смогу или захочу помочь вам в вашей беде, какой бы она ни была? Водитель вам и об этом сказал? Как он выглядел? Вы его номер записали?

— Нет, — сказал Уилбурн. — Я…

— Ладно, бог с ним. Так что у вас за беда? — Он объяснил ей, просто и спокойно, а она рассматривала его. — Так, — сказала она, — значит, вы, не успев приехать в город, вынюхали у таксиста, который привез вас прямо к моим дверям, что здесь можно найти доктора, который решит ваши проблемы. Ну и ну. — И теперь она позвонила в колокольчик, не бешено, а просто резко.

— Нет-нет, я не… — У нее даже врач здесь есть, подумал он. — Я не…

— Несомненно, — сказала женщина. — Это ошибка. Вы вернетесь в гостиницу или где вы там остановились и обнаружите, что вы все это выдумали — и что у вас жена беременна, и вообще, что у вас есть жена.

— Хотел бы я, чтобы так оно и оказалось, — сказал Уилбурн. — Но я… — Дверь открылась, и вошел мужчина, крепкого телосложения, достаточно молодой, карманы его пиджака чуть оттопыривались, он бросил на Уилбурна горячий, обнимающий, почти любовный взгляд горячих, карих, окруженных мясистыми мешками глаз, смотревших из-под прямых невинно разделенных пробором волос, как у маленького мальчика, и больше не упускал его из вида. Шея его была выбрита.

— Этот, что ли? — спросил он через плечо женщину в сиреневом, голос у него был хрипловатый от частого употребления виски, начатого в слишком раннем возрасте, и тем не менее это был голос добродушный, веселый и даже счастливый. Он не стал ждать ответа, подошел к Уилбурну и, прежде чем тот успел шелохнуться, движением похожей на окорок руки стащил его со стула. — Ты что же это, сволочь, приходишь в приличный дом, а ведешь себя как сволочь, а? — Он смерил Уилбурна счастливым взором. — Выкинуть его? — спросил он.

— Да, — сказала женщина в сиреневом. — А потом я хочу найти этого таксиста. — Уилбурн начал сопротивляться. И сразу же молодой человек, весь засияв, набросился на него с почти любовной радостью. — Не здесь, я тебе говорю, ты, обезьяна.

— Я сам уйду, — сказал Уилбурн. — Можете отпустить меня.

— Ну да. Конечно же, сволочь, — заявил молодой человек. — Я тебя только провожу. Ведь сюда же тебя проводили. Вот сюда. — Они снова оказались в холле, теперь здесь был небольшого роста, худощавый, черноволосый человек в выцветших брюках и голубой рубашке без галстука — какой-то слуга-мексиканец. Они подошли к двери, воротник пальто Уилбурна молодой здоровяк держал в своей огромной руке. Он открыл дверь. Здоровяк обязательно ударит меня хотя бы раз, подумал Уилбурн. Иначе он просто взорвется изнутри. Но ничего. Ничего.

— Может, вы мне поможете, — начал он. — Я только хочу…

— Да, конечно, — сказал молодой человек. — А не влепить ли ему разок, Пит? А?

— Влепи, — сказал мексиканец.

Он даже не почувствовал кулака. Он почувствовал, как низенькое крыльцо ударило его по спине, потом уже сырую от росы траву, и только тогда он начал чувствовать свое лицо.

— Может быть, вы мне поможете? — спросил он.

— Да, конечно, — сказал молодой человек хрипловатым счастливым голосом, — спроси меня еще раз. — Дверь со стуком закрылась. Немного погодя Уилбурн поднялся. Теперь он почувствовал, что его глаз, вся половина лица, вся голова медленно, болезненно наливаются пульсирующей кровью, хотя через минуту, зайдя в аптеку (она находилась на первом же углу, и он вошел в нее; он и на самом деле быстро набирался опыта, который следовало бы иметь уже к девятнадцати годам), он, посмотрев в зеркало, не увидел синяка. Но след удара был заметен, что-то было заметно, потому что клерк спросил:

— Что случилось с вашим лицом, мистер?

— Подрался, — ответил он. — У меня подружка забеременела. Есть у вас что-нибудь против этого?

Какое-то мгновение клерк смотрел на него жестким взглядом. Потом сказал:

— Это вам будет стоить пять долларов.

— И вы гарантируете, что оно подействует?

— Нет.

— Хорошо. Я беру.

Это была маленькая жестяная коробочка без этикетки. В ней находилось пять каких-то таблеток, похожих на кофейные зерна. Он сказал, что виски способствует и двигаться нужно больше. Он велел принять две сегодня вечером и пойти куда-нибудь потанцевать. Она приняла пять, они вышли из дома, купили две пинты виски и наконец нашли танцплощадку, увешанную дешевыми цветными лампочками и заполненную формами цвета хаки и партнершами, танцующими за деньги.

— Ты тоже выпей, — сказала она. — Как твое лицо — сильно жжет?

— Нет, — ответил он. — Пей. Пей сколько можешь.

— Господи, — сказала она. — Ведь ты и танцевать не умеешь, да?

— Нет, — возразил он. — Я умею. Умею. Я могу танцевать. — Они стали двигаться по площадке, натыкаясь и наталкиваясь на других, а другие натыкались и наталкивались на них, они двигались как сомнамбулы, иногда попадая в такт короткой фазе истеричной музыки. К одиннадцати часам она выпила почти полбутылки, но от этого ее только стало тошнить. Он дождался ее у дверей туалета, лицо у нее было цвета известки, а глаза желтые и неукротимые. — Значит, ты и таблеток лишилась.

— Только двух. Я боялась этого, а потому подставила тазик, потом отмыла их и приняла снова. Где бутылка?

Им пришлось выйти, чтобы она смогла выпить, потом они вернулись. В двенадцать она почти закончила первую бутылку, лампочки на площадке выключили, только прожектор высвечивал вращающийся шар из разноцветного стекла, а потому по лицам танцоров, имевшим трупный оттенок, носились цветные пылинки-лучики, как в каком-то морском кошмаре. В зале был человек с мегафоном; здесь проходило какое-то танцевальное соревнование, а они даже не подозревали об этом; музыка громыхнула и замолкла, зажглись огни, воздух заполнился ревом мегафона, и победившая пара вышла вперед. — Меня опять тошнит, — сказала она. И опять он ждал ее — лицо цвета известки, неукротимые глаза. — Я их снова помыла, — сказала она. — Но больше пить я не могу. Идем. Они закрываются в час.

Вероятно, это действительно были кофейные зерна, потому что три дня спустя ничего не случилось, а через пять дней даже он признал, что время прошло. И теперь они в самом деле поссорились, он проклинал себя за это, сидя на скамейках в парках и перечитывая колонки, озаглавленные «требуются», в газетах, которые извлекал из мусорных бачков, убивая время до того момента, пока не пройдет его синяк, этот фонарь, чтобы он мог в приличном виде предложить свои услуги, он проклинал себя за то, что она держалась так долго, могла держаться и держалась бы и дальше, но он все-таки довел ее, он знал, что сделал это, и клялся себе, что переменится, прекратит это. Но когда он возвращался в их комнату (теперь она немного похудела, и в ее глазах появилось что-то необычное; все, что сделали таблетки и виски, — придали ее глазам выражение, которого не было раньше), все шло так, будто се не давал себе никаких обещании, теперь она ругала его, молотила по нему своими твердыми кулаками, потом, сдерживая себя, бросалась к нему со слезами: — О господи! Гарри, сделай же так, чтобы я остановилась. Успокой меня! Поколоти меня! — Потом они лежали, прижавшись друг к другу, одетые, на время умиротворенные.

— Все будет в порядке, — сказал он. — Сейчас многим приходится так поступать. Благотворительность не такая уж плохая вещь. Или можем найти кого-нибудь, кто возьмет ребенка, пока я не…

— Нет. Так дело не пойдет, Гарри. Так оно не пойдет.

— Я знаю, поначалу это звучит неважно. Благотворительность. Но благотворительность это не…

— К черту благотворительность. Разве меня когда-нибудь волновало, где мы берем деньги, где или как мы живем, вынуждены жить? Дело не в этом. Дело в том, что они причиняют слишком много страданий.

— И это я тоже знаю. Но женщины должны вынашивать детей… Ведь ты сама родила двоих…

— Плевать я хотела на боль. Я говорю не о боли деторождения, оставим это. Я привыкла к этому, против этого я не возражаю. Я говорю, что они причиняют слишком много страданий. Слишком много. — И теперь он понял, осознал то, о чем она говорит; он подумал спокойно, как думал и раньше, что она, едва познакомившись с ним, бросила ради него то, чего он никогда не сможет предложить ей, и вспомнил древние, опробованные, истинные, неопровержимые слова: Кость от кости моей, кровь и плоть и даже память от крови моей и плоти и памяти. Против этого не возразишь, сказал он себе. С этим трудно что-нибудь поделать. Он чуть было не сказал: «Но это будут наши дети», но вдруг понял, что именно это она и имеет в виду, именно это.

И все же он еще не мог сказать «да», не мог сказать «ну ладно». Он мог говорить это себе на скамейках в парках, он мог выставить перед собой руку, и она не дрожала. Но он не мог сказать эти слова ей: он лежал рядом с ней, обнимал ее, пока она спала, ощущая, как самые последние запасы неколебимости и мужества покидают его. «Все верно, — шептал он себе, — нужно тянуть время. Скоро пойдет четвертый месяц, и тогда я смогу сказать себе, что теперь слишком поздно, чтобы рисковать; и тогда даже она поверит в это». Потом она просыпалась, и все начиналось сначала — доводы, которые никуда не вели, а переходили в ссору, а потом в ругань, пока она наконец не останавливала себя и прижималась к нему, рыдая в безумном отчаянии: — Гарри! Гарри! Что мы делаем? Мы, мы, сами! Успокой меня! Поколоти меня! Прибей меня! — В тот последний раз он держал ее, пока она не успокоилась. — Гарри, давай заключим с тобой договор.

— Конечно, — устало сказал он. — Что угодно.

— Договор. Пока у меня не подойдет следующий срок, мы больше не будем говорить о беременности. — Она назвала число, на которое должны приходиться ее следующие месячные, до него оставалось тринадцать дней. — Это наилучшее время, а потом будет уже четыре месяца, и тогда уже будет слишком поздно. Значит, с этого момента и до тех пор мы даже говорить об этом не будем; я постараюсь сделать жизнь для тебя как можно легче, пока ты ищешь работу, хорошую работу, на которую мы сможем прожить втроем…

— Нет! — воскликнул он. — Нет! Нет!

— Постой, — сказала она. — Ты же обещал. И если ты не найдешь работы к тому времени, то ты сделаешь это, снимешь с меня этот груз.

— Нет! — закричал он. — Я не сделаю этого! Никогда!

— Но ты обещал, — сказала она, спокойно, мягко, медленно, словно он был ребенком, только начавшим учить английский. — Неужели ты не понимаешь, что третьего нам не дано?

— Я обещал, да. Но я не говорил, что…

— Я как-то сказала тебе, что не верю, что любовь умирает, все дело в мужчине и женщине, умирает что-то в них и больше не заслуживает любви. Посмотри теперь на нас. У нас должен быть ребенок, но мы оба знаем, что не можем иметь ребенка, не можем позволить себе это. Они причиняют такие страдания, Гарри. Жестокие страдания. И я хочу, чтобы ты сдержал свое обещание, Гарри. А теперь до того дня мы можем даже не говорить об этом, не думать больше об этом. Поцелуй меня. — Мгновение спустя он прижался к ней. Они поцеловались, и их прикосновение друг к другу было прикосновением брата и сестры.

И теперь все снова было как в Чикаго, в те первые недели, когда он ходил из больницы в больницу, где администрация проводила с ним беседы, которые, казалось, умирали, начинали увядать и тихо гаснуть в определенный момент, он знал об этом заранее и ждал этого, а потому пристойно переносил этот похоронный обряд. Но не теперь, не сейчас. В Чикаго он обычно думал: Я чувствую, что меня ждет неудача, и неудачи сопутствовали ему; теперь он знал, что его ждет неудача, и отказывался верить этому, отказывался принимать в ответ «нет», пока ему чуть ли не начинали грозить физическим насилием. Теперь он ходил не только по больницам, он ходил куда угодно. Он говорил ложь, любую ложь; он приходил на беседы с какой-то безумной, холодной, маниакальной решимостью, уже чреватой собственным отрицанием; он всем обещал, что может и будет делать что угодно; идя как-то раз после полудня по улице, он случайно поднял глаза, увидел вывеску «доктор», вошел в кабинет и на самом деле предложил делать за полцены любые аборты, какие ему предложат, сообщил об имеющемся у него опыте, и (он понял это позднее, когда вернулся в относительно нормальное состояние) только то, что его вывели оттуда силой, помешало ему предъявить письмо Бакнера как свидетельство его способностей.

Однажды он пришел домой посреди дня. Он долго стоял перед дверью, прежде чем открыть ее. И даже после этого не вошел, а остался в дверном проеме, на голове у него была дешевенькая, белая, гармошкой шапочка с желтой полоской — опознавательный знак низшего служащего Управления общественных работ, ответственного за безопасность дорожных переходов в районе школы — сердце его было заледеневшим и спокойным от горя и отчаяния, которое было почти что умиротворяющим. — Я буду получать десять долларов в неделю, — сказал он.

— Ах ты обезьяна! — сказала она, и тогда в последний раз в жизни он увидел, как она плачет. — Ты ублюдок! Проклятый ублюдок! — Она подошла и сорвала с него шапочку и швырнула ее в сечку (сломанная решетка была закреплена лишь с одной стороны, а сама печка набита выцветшей гофрированной бумагой, которая когда-то была то ли красной, то ли пурпурной), а потом прижалась к нему и зарыдала безутешно, по ее лицу потекли, заструились безутешные слезы. — Ты ублюдок, проклятый ублюдок, ты проклятый, проклятый, проклятый…

Она сама вскипятила воду и вытащила жалкий инструмент, который ему предоставили в Чикаго и которым он воспользовался только раз, потом, лежа на кровати, она подняла на него глаза. — Все в порядке. Это просто. Ты знаешь это; ты уже делал это раньше.

— Да, — сказал он. — Просто. Нужно только впустить воздух. Все, что нужно, это только впустить воздух… — Потом его снова начала бить дрожь. — Шарлотта. Шарлотта.

— Ты не бойся. Одно прикосновение. Туда попадает воздух, а завтра все будет кончено, я со мной все будет в порядке, и мы снова будем навеки самими собой.

— Да. Навеки. Но мне нужно переждать минуту, пока мои руки… Смотри. Они дрожат. Я не могу унять дрожь.

— Хорошо. Мы переждем минуту. Это просто. Это интересно. Ново, я хочу сказать. Ну вот. Твои руки больше не дрожат.

— Шарлотта, — сказал он. — Шарлотта.

— Все в порядке. Мы знаем как. Как это, ты мне сказал, негритянки говорят? Прополощи меня, Гарри.

И теперь, сидя на скамейке в пышном, зеленом и ярком парке Одюбон, — где луизианское лето вошло уже в полную силу, хотя не наступил еще и июнь, — наполненном криками детей и звуками тележек молочников, совсем как в чикагской квартире, он, прищурив глаза, смотрел, как такси (водителя попросили подождать) остановилось возле аккуратной и ничем не примечательной, хотя и не вызывающей никаких сомнений двери, как она вышла из машины в темном платье, год с лишком пролежавшем в сумке из прошлой весны, проделавшей более трех тысяч миль, и поднялась по ступенькам. Потом звонок, вероятно, та же чернокожая горничная: «Господи, миссис…» и потом — ничего, вспомнив, кто платит зарплату, хотя, может быть, и нет, потому что они привыкли, ведь обычно чернокожие покидают биржу труда, перестают быть безработными только вследствие смерти или тюремного заключения. А потом комната, какой он впервые увидел ее, комната, где она сказала: «Гарри… так вас зовут Гарри?… что же мы будем делать?» (Ну что ж, я сделал это, подумал он. Ей придется признать это). Он почти видел их, их двоих, Риттенмейера в двубортном костюме (теперь, может быть, фланелевом, но обязательно в темном, нескромно кричащем о скромном покрое и цене), четверых, Шарлотта с одной стороны, а трое остальных — с другой, двое ничем не примечательных детей, дочери, у одной материнские волосы и ничего, кроме них, у другой, младшей, вообще ничего, младшая, наверно, сидит у отца на коленях, другая, старшая, стоит, прижавшись к нему; три лица, одно непроницаемое, два из них непримиримые и непроницаемые, второе холодное и немигающее, третье просто немигающее; он почти видел их, почти слышал их:

Иди, поговори с мамой, Шарлотта. Возьми с собой Энн.

Не хочу.

Иди. Возьми Энн за ручку. — Он почти слышал, видел их: Риттенмейер спускает младшую с колен на пол, старшая берет ее за руку и они идут. А теперь она берет младшую на руки, а та смотрит на нее с напряженной, абсолютно пустой отрешенностью, свойственной детям, старшая прижимается к ней, послушная, холодная, и терпит ее ласки, еще до окончания поцелуя отталкивая ее, и возвращается к отцу; мгновение спустя Шарлотта видит, как она тайком от нее манит к себе выразительными движениями рук младшую. И тогда Шарлотта спускает ее на пол, и та возвращается к отцу, разворачивается у его колен и по-детски поднимает ножку, чтобы забраться обратно, по-прежнему глядя на Шарлотту отрешенным взглядом, лишенным даже любопытства.

Отпусти их, — говорит Шарлотта.

Ты хочешь, чтобы я отослал их?

Да. Они хотят уйти. — Дети уходят. И теперь он слышит ее; это не Шарлотта, он знает это так же верно, как Риттенмейер никогда не узнает. — Значит, вот чему ты научил их.

Я? Научил их? Ничему я их не учил! — кричит он. — Ничему! Не я их…

Я знаю. Извини. Я не это хотела сказать. Я не… Как они — здоровы?

Да. Я же тебе писал. Если ты помнишь, несколько месяцев у меня не было твоего адреса. Письма вернулись. Можешь взять их, когда и если захочешь. Ты неважно выглядишь. Ты поэтому вернулась домой? Или ты не вернулась?

Я приехала повидать детей. И отдать тебеэто. — Она достает чек с двумя подписями и перфорацией против подделки, клочок бумаги, которому больше года, засаленный и нетронутый и только немного потрепанный.

Значит, ты вернулась на его деньги. Тогда это принадлежит ему.

Нет. Это твое.

Я отказываюсь принять его.

Твое дело.

Тогда сожги его. Уничтожь.

Зачем, ну зачем ты делаешь себе больно? Почему тебе нравится страдать, когда нужно еще так много успеть сделать, так дьявольски много? Оставь его детям. В наследство. Если не от меня, то хоть от Ральфа. Ведь он все еще их дядя. И он не сделал тебе ничего плохого.

В наследство? — говорит он. И тогда она рассказывает ему. О да, сказал себе Уилбурн, она расскажет ему; он почти видел это, слышал… двое людей, между которыми когда-то, вероятно, было что-то вроде любви, которые, по крайней мере, чувствовали физическое влечение друг к другу, о котором только плоть может попытаться сказать, имеет ли оно хоть какое-то отношение к любви. О, она расскажет ему. Он почти видел и слышал, как она кладет чек на ближайший стол и говорит ему:

Это случилось месяц назад. Вначале все было в порядке, только у меня не прекращалось кровотечение, и довольно сильное. Но вдруг два дня назад кровотечение прекратилось, а значит, дела плохи, и может быть самое худшее — как это называется? токсемия, септикопиемия? Впрочем, не важно — это еще впереди. Еще ждет нас.

Люди, проходившие мимо скамейки, где он сидел, были одеты в льняную одежду, и теперь он заметил, что начался всеобщий исход из парка — нянюшки-негритянки, которые умудрялись даже своим накрахмаленным, бело-голубым платьям придавать какое-то странное и ослепительное свойство, дети, визжа, двигались яркими стайками, как опадающие лепестки цветов на зеленом фоне. Время приближалось к полудню; Шарлотта была в доме уже больше получаса. Потому что на это нужно время, подумал он, видя и слыша их: Он пытается убедить ее сразу же ехать в больницу, в лучшую, к лучшим докторам; все неприятности он возьмет на себя, наврет им, что нужно; он настаивает, спокойный, ничуть не упорствующий, но и не терпящий возражений.

Нет. Уил…. он знает одно место. На побережье Миссисипи. Мы туда иедем. Там, если понадобится, мы найдем врача.

На побережье Миссисипи? При чем тут побережье Миссисипи? Какой-нибудь сельский доктор в маленькой затерянной деревушке, промышляющей добычей креветок, когда в Новом Орлеане лучшие, лучшие из лучших…

Возможно, нам вообще не понадобится доктор. А там мы сможем жить подешевле, пока не узнаем, в чем дело.

Значит, у вас есть деньги на отдых на побережье?

— У нас есть деньги. — Настал убийственный полдень; тяжелый воздух был неподвижен, пунктирные тени лежали на его коленях, на шести зеленых бумажках в его руках — на двух двадцатках, пятерке и трех по одному, он слышал их, видел их:

Возьминазад чек. Он не принадлежит мне.

И мне тоже. Позволь мне идти своим путем, Фрэнсис. Год назад ты дал мне возможность выбора, и я выбрала. И я и дальше пойду этим путем. Я не позволю тебе взять назад, нарушить клятву, которую ты дал самому себе. Но я хочу попросить тебя об одной вещи.

Меня? Об услуге?

Называй это так Я не прошу у тебя никаких обещаний. Может быть, я только пытаюсь сформулировать пожелание. Не надежду, пожелание. Если со мной что-нибудь случится.

— Если с тобой что-нибудь случится. Что я должен делать?

Ничего.

Ничего?

Да. Против него. Я прошу об этом не ради него и даже не ради себя. Я прошу об этом ради… ради… я даже не знаю, что хочу сказать. Ради всех мужчин и женщин, которые когда-либо жили и заблуждались, но желали только самого хорошего, и ради всех, кто будет жить, заблуждаться, желая только самого хорошего. Может быть, ради тебя, потому что страдание досталось и тебе тоже, если только такая вещь, как страдание, вообще существует, если только кто-либо когда-нибудь страдал, если только кто-либо из нас был рожден достаточно сильным и порядочным, чтобы быть достойным любви или страдания. Может быть, то, что я пытаюсь сказать, это справедливость.

Справедливость? — И теперь он почти слышал, как Риттенмейер смеется, Риттенмейер, который никогда не смеялся, потому что смех это глупость, самая ничтожная из эмоций. — Справедливость? И ты говоришь это мне? Справедливость? — И вот она поднимается, он тоже, они стоят лицом к лицу.

Я не прошу у тебя никаких обещаний, — говорит она. — Просить об этом было бы уж слишком.

У меня.

У любого. У любого мужчины или женщины. Не только у тебя.

Но ведь я и не даю обещаний. Не забывай об этом. Не забывай. Я сказал, что ты можешь вернуться домой, когда захочешь, и я приму тебя назад, в мой дом и в мое сердце. Но неужели об этом можно просить дважды? У кого угодно? Ответь же мне; ты только что сказала о справедливости, ответь же мне теперь.

Я не прошу об этом. Я уже говорила тебе, что, может быть, то, о чем я пыталась сказать, это надежда. — Теперь она повернется, сказал он себе, и направится к двери, и они остановятся, глядя друг на друга, и, может быть, это будет как у меня с Маккордом на вокзале в Чикаго той ночью в прошлом… Он запнулся. Он хотел было сказать «в прошлом году», но запнулся, замер в полной неподвижности и произнес с тихим недоумением: «Это было меньше пяти месяцев назад». И оба они будут знать, что больше никогда не увидят друг друга, но никто из них не скажет об этом. «До свидания, Крыса», — проговорит она. А он не ответит, подумал он. Нет. Он не ответит, он человек крайностей, на которого на всю его оставшуюся жизнь сваливается обязанность ежегодного исполнения воли, которую, как он заранее знает, он не сможет поддержать, он, не пожелавший дать обещание, которого она не просила, тем не менее был готов совершить само это действие, а она знала об этом, прекрасно знала, слишком хорошо знала… это лицо, безукоризненное и непобедимое, на котором, казалось, собрался весь свет, который был в комнате, словно благословляя, подтверждая не справедливость, а добродетель, потому что он неизменно и неопровержимо всегда держался добродетели; к тому же лицо трагическое, потому что держаться добродетели означает не знать ни согласия ни мира.

И вот время пришло. Он поднялся со скамейки и пошел по извивающейся тропинке, устланной белыми устричными ракушками, между пышным цветением олеандра и вигелии, жасмина, камелии и апельсинов, пошел под полуденным солнцем в сторону выхода и улицы. Подошло такси, притормозив у тротуара, водитель открыл дверь. — На станцию, — сказал Уилбурн.

— Юнион?

— Нет. Мобил. Побережье. — Он сел в машину. Дверь хлопнула, машина тронулась, мимо понеслись стволы подрезанных пальм. — Они обе здоровы? — спросил он.

— Слушай, — сказала она. — Если все же она к нам придет…

— Она? придет?

— Ты ведь почувствуешь это заранее, да?

— Никто к нам не придет. Я буду крепко держать тебя. Ведь пока что я держал тебя, правда?

— Прекрати валять дурака. Для этого сейчас нет времени. Ты почувствуешь это заранее. А когда почувствуешь, беги подальше, к чертовой матери, ты меня слышишь?

— Бежать?

— Обещай мне. Ты что, не знаешь, что они с тобой сделают? Ты ведь никого не сможешь обмануть, даже если попытаешься. А мне ты все равно ничем не поможешь. Но ты почувствуешь заранее. Просто позвони в «скорую», или в полицию, или куда-нибудь, и дай телеграмму Крысе, а сам побыстрее уноси ноги. Обещай мне.

— Я буду держать тебя, — сказал он. — Вот это я тебе обещаю. Они обе здоровы?

— Да, — сказала она; стволы пальм непрерывно мелькали за окном. — С ними все в порядке.

СТАРИК

Когда женщина спросила, есть ли у него нож, заключенный, стоявший там в одежде, с которой ручьями стекала вода и которая своими полосами вызывала на него огонь, — второй раз из пулемета, — в тех двух случаях, когда он, покинув насыпь четыре дня назад, встречал людей, почувствовал то же самое, что чувствовал в лодке, когда она предлагала ему поторопиться. Он почувствовал то же беспредельное оскорбление принципу чисто моральному, то же самое яростное бессилие найти этому какой-нибудь ответ, и потому, стоя над ней, он, уставший до изнеможения, задыхающийся и бессловесный, только через минуту сообразил, что она кричит ему: «Банка! Консервная банка в лодке!» Он не представлял себе, зачем ей понадобилась банка, он даже не стал думать об этом и не задержался, чтобы спросить. Он повернулся и побежал; на сей раз он подумал: Еще одна мокасиновая змея, когда плотный шланг сжался вблизи него в том неуклюжем рефлексе, в котором видится вовсе не угроза, а только предусмотрительная настороженность, но он даже не замедлил и не ускорил шага, хотя видел, что его нога ступит в ярде от плоской головы. Нос лодки теперь был высоко на склоне, куда его забросила волна, и другая змея через планшир как раз заползала в нее, а когда он нагнулся за банкой, которой женщина откачивала воду со дна, он увидел кое-что еще, плывущее к холму, он не знал, что это — голова, лицо в вершине V-образно расходящейся волны. Он схватил банку; по простой, случайной близости банки и воды, он зачерпнул полную банку воды и тут же повернул назад. Он снова увидел оленя, а может быть, это был другой олень. То есть он видел оленя — боковым зрением, легкий дымчатого цвета призрак среди кипарисов, сразу же исчезнувший, испарившийся, а он, не остановившись, чтобы взглянуть ему вслед, понесся назад к женщине и присел перед ней и поднес банку к ее губам, но тут она объяснила ему, что зачем.

Это была банка из-под бобов или томатов, открытая четырьмя ударами лезвия топора, металлическая крышка была отогнута, неровные ее кромки были остры, как бритва. Она сказала ему как, и он воспользовался ею вместо ножа, он вытащил из своего ботинка шнурок и разрезал его надвое острой жестянкой. Потом она попросила теплой воды… «Если бы только у меня было немного горячей воды», — сказала она слабым, безмятежным голосом без особой надежды; когда он подумал о спичках, это было опять очень похоже на то, что случилось, когда она спросила, есть ли у него нож, наконец она стала шарить в кармане своего съежившегося мундира (на одном из обшлагов был более темный двойной клинышек и более темное пятнышко на плече, на том месте, где раньше были нашивки и дивизионная эмблема, но ему это ни о чем не говорило) и извлекла спичечный коробок, упрятанный в две вставленные одна в другую гильзы от дробовика. Потом он оттащил женщину подальше от воды и пошел искать древесину, которую можно было бы поджечь, и на сей раз подумал: Вот и еще одна змея, впрочем, сказал он себе, ему следовало бы подумать: еще десять тысяч змей; и тут он понял, что видит не того же самого оленя, потому что теперь он увидел сразу трех, только вот самок или самцов — он не мог разобрать, потому что в мае они все были без рогов, и таких оленей он видел прежде только на рождественской открытке; а потом — кролик, утонувший, во всяком случае мертвый, с уже распоротым брюшком, на нем стояла птица, коршун, — гордо поднятый хохолок, нависающий злобный патрицианский нос, презрительный жадный желтый глаз — он замахнулся на него ногой, ударил его, и тот свалился на сторону и, распахнув во всю ширину крылья, взмыл в воздух.

Когда он вернулся с древесиной и мертвым кроликом, ребенок, завернутый в мундир, лежал между двумя кипарисовыми стволами, а женщины нигде не было видно, хотя когда заключенный опустился на колени в грязь, раздувая и выхаживая свой маленький огонек, он увидел, как она медленно и обессиленно бредет оттуда, где вода. Потом вода наконец нагрелась, и откуда-то, а откуда, ему так и не дано было знать, да и ей самой, вероятно, не дано было знать до тех пор, пока не пришла нужда, ни одной женщине не дано знать, только женщины никогда и не задумываются об этом, появился квадратик чего-то, чего-то среднего между мешковиной и шелком; присев на корточки, — его одежда выделяла пар от жара костра — он с дикарским любопытством и интересом, который перешел в удивленное недоверие, смотрел, как она моет ребенка, а потом он даже встал прямо над ними, глядя сверху вниз на крохотное терракотового цвета существо, не похожее ни на что, и подумал: И это все. Вот что насильно отделило меня от всего, что я знал и не хотел покидать, и забросило меня в среду, которой я боялся от рождения, чтобы я оказался наконец в месте, которого не видел никогда раньше, и, находясь в котором, я даже не знаю, где я нахожусь.

Потом он вернулся к воде и вновь наполнил черпак. Время уже клонилось к закату (или к тому, что было бы закатом, если бы не окутавшая все облачная мгла) того дня, начало которого он даже не мог вспомнить; когда он после короткого отсутствия вернулся к тому месту, где в усиленных тенью кипарисовых стволов сумерках горел костер, вечер уже столь определенно вступил в свои права, словно сама темнота нашла прибежище на этом островке в четверть мили, на этом земляном ковчеге из Бытия, на этом окутанном сумерками, сыром, задушенном кипарисами, кишащем жизнью, крохотном уединенном лоскутке, о местоположении которого — отдаленности от чего-либо или близости к чему-либо — он имел представление не большее, чем о том, какой сегодня день, и теперь с заходом солнца сгустилась и распростерлась над водами. Он отварил кролика по частям, а огонек костра горел все ярче и ярче в сгущающейся тьме, где то сверкали, то пропадали, а потом сверкали снова пугливые глаза — один раз это были высоко сидящие мягкие, размером почти с блюдце глаза оленя — маленьких диких зверьков; после четырех дней бульон казался вкусным и наваристым, он смотрел, как она отхлебывает из полной банки, и ему казалось, будто он слышит, как бурчат все его внутренности. Потом попил и он, потом они съели кусочки мяса, которые коптились и румянились на огне, насаженные на ивовые прутики; теперь уже было совершенно темно. — Тебе с ним лучше спать в лодке, — сказал заключенный. — Нам нужно отправляться дальше, как только рассветет. — Он стащил лодку чуть ближе к воде, чтобы она стояла ровно, привязал к фалиню кусок виноградной лозы, вернулся к костру, привязал лозу к запястью и лег. Он лег прямо в грязь, но под ней была твердь, земля, она не двигалась; если упасть на нее, можно сломать себе кости об эту всепоглощающую пассивность, она не принимает тебя в себя, расступаясь перед тобой, обволакивая, удушая, затягивая все глубже и глубже и глубже; да, бывает, что плуг чуть ли не застревает в ней, она обессиливает, изнуряет тебя, и ты, проклиная ее ненасытный, непреходящий, пока светит солнце, аппетит, с трудом тащишься, бывает, на закате к своей койке, но она не выхватывает тебя насильственно из привычного тебе мира и не несет тебя, бессловесного и бессильного, долгие дни напролет туда, откуда нет возврата. Ядаже не знаю, где я, в думаю, что не знаю, как найти дорогу назад, туда, куда я хочу вернуться подумал он. Но, по крайней мере, теперь лодка остановилась на время, достаточное, чтобы я мог развернуть ее в обратную сторону.

Он проснулся на восходе, свет был слабым, небеса имели бледно-желтый оттенок, день обещал быть прекрасным. Костер догорел; на противоположной стороне кучки холодного пепла лежали три змеи, неподвижные и параллельные, словно подчеркивая друг дружку, а в быстро набирающем силу свете, казалось, материализовались и другие: земля, которая мгновение назад была всего лишь землей, проявилась в виде неподвижных спиралей и петель, ветви, которые минуту назад были обыкновенными ветвями, теперь стали неподвижными змеевидными гирляндами, а ведь заключенный едва успел встать и подумать о еде, о чем-нибудь горячем, прежде чем отправиться в путь. Но он решил не тратить столько времени на это, потому что в лодке все еще оставалось достаточное количество похожих на камешки предметов, которые женщина с той лодки бросила туда, и потом (подумал он), какой бы ловкой и успешной ни была его охота, он никогда не сможет запасти достаточно для того, чтобы им хватило на дорогу туда, куда они хотят добраться. А потому он вернулся к лодке, подтянул себя к ней, выбрав удлиненный лозой фалинь, вернулся назад к воде, над которой лежал низкий, густой, как вата (хотя и стоящий не очень высоко, стелющийся), туман, в котором даже корма лодки едва виднелась, хотя ее днище почти целиком лежало на островке. Женщина проснулась, зашевелилась. — Нам пора ехать? — спросила она.

— Да, — ответил заключенный. — Ты же не собираешься рожать сегодня еще одного? — Он поднапрягся и столкнул лодку с суши, которая сразу же стала растворяться в тумане. — Дай мне весло, — сказал он ей через плечо, не поворачивая головы.

— Весло?

Он повернул голову. — Весло. Ты лежишь на нем. — Но это было не так, и в течение мгновения, пока суша, островок продолжал медленно исчезать в тумане, который, казалось, окутывал лодку невесомой и неощутимой пряжей, как драгоценный или хрупкий пустячок или бриллиант, заключенный замер не в тревоге, а в том яростном и удивленном бешенстве, которое испытывает человек, увернувшийся от упавшего сейфа, но получивший удар двухфунтовым пресс-папье, стоявшим на нем, и тем невыносимее был этот удар, что он знал — у него не было ни одного мгновения, чтобы избежать его. Он не колебался. Схватив конец лозы, он выпрыгнул из лодки, исчез под водой, пытаясь карабкаться вверх, появился на поверхности, не прекращая карабкаться (так и не научившийся за свою жизнь плавать), нырнул и с трудом потащился к почти исчезнувшему островку, двигаясь сначала почти целиком в воде, потом по ней, как это делал вчера олень, вскарабкался по скользкому склону и упал, задыхаясь и хватая ртом воздух, но так и не выпустив из рук конец лозы.

Первое, что он сделал, оказавшись на суше, это выбрал дерево, которое показалось ему наиболее пригодным (в течение мгновения, когда он звал, что не в своем уме, он решил спилить его крышкой консервной банки), и разжег костер прямо под ним. Потом он отправился на поиски еды. Он искал ее и следующие шесть дней, пока не прогорел насквозь ствол дерева и оно не свалилось, потом ствол должен был прогореть еще в одном месте на определенном расстоянии от основания, а он выхаживал слабенькие непрерывно горящие капризные костерки по краям бревна, чтобы придать ему форму весла, выхаживал их даже по ночам, пока женщина с ребенком (ребенок уже ел, похныкивал, а он отворачивался или даже уходил в лес каждый раз, когда она готовилась расстегнуть выцветший мундир) спали в лодке. Он стал выслеживать пикирующих коршунов и благодаря этому смог найти еще нескольких кроликов и двух опоссумов; они съели нескольких дохлых рыб, отчего у обоих появилась сыпь, а потом начался жестокий понос, и одну змею, которую женщина приняла за черепаху и которая не принесла им никакого вреда, а в одну из ночей, когда шел дождь, он поднялся и натаскал веток, стряхивая с них змей (больше он уже не думал: Это всего лишь еще одна мокасиновая змея, он просто, если на это было время, обходил их, когда они злобной пружиной распрямлялись в его сторону) с тем же привычным чувством собственной неуязвимости, и построил шалаш, а дождь тут же прекратился и больше уже не начинался, и женщина снова ушла в лодку.

Потом в одну из ночей — медленная утомительная работа по приданию бревну формы весла была почти закончена — в одну из ночей он оказался в постели, в своей постели в бараке, было холодно, и он старался закутаться в одеяло, только его мул мешал ему, он тяжело тыкался в него, бодался, пытался улечься рядом с ним на узкую кровать, и вдруг кровать тоже стала холодной и мокрой, и ему захотелось выбраться из нее, но мул не давал ему, удерживая его зубами за ремень, подбрасывая и заталкивая назад в холодную и мокрую кровать, а потом, наклонившись, неторопливо лизнул его лицо своим холодным мягким сильным языком, и он, проснувшись, увидел, что огонь погас, что даже углей не осталось под тем местом, где находилось прежде почти готовое обуглившееся весло, и что-то большое, холодное и мягкое омывает его тело, лежащее на четыре дюйма в воде, потому что нос лодки, привязанный лозой к его руке, раскачиваясь, затащил его назад в воду. Потом случилось что-то еще, что-то стало подталкивать его под коленку (это было бревно, весло), и в тот момент, когда он как сумасшедший рванулся к лодке, он услышал мягкое шуршащее мельтешение, и в тот же миг женщина начала дергаться и кричать. — Крысы! — кричала она. — Здесь полно крыс!

— Лежи тихо! — крикнул он. — Это всего лишь змеи. Можешь ты полежать тихо, пока я найду лодку? — Он нашел лодку, забрался в нее с неоконченным веслом; и опять что-то плотное и мускулистое конвульсивно сжалось под его ногой, но не сделало броска, впрочем, ему это было безразлично, он смотрел в сторону кормы, где была хоть какая-то видимость — слабое поверхностное свечение открытой воды. Работая веслом как шестом, он двигался в этом направлении, отбрасывая в сторону оплетенные змеями ветки, днище лодки тихо повторяло плотные звуки бьющей по нему воды, женщина не умолкая кричала. Наконец лодка вышла на чистое пространство, свободное от деревьев, и теперь он почувствовал, как змеиные тела трутся о его колени, услышал, как они с шуршанием перебираются через планшир. Он завел свое неоконченное весло в лодку и, работая им как совком, стал выкидывать за борт лежащих на днище змей; на фоне мертвенно-бледной воды он увидел еще трех змей, свернувшихся в веревочные спирали, потом они исчезли. — Замолчи! — крикнул он. — Помолчи ты! Жаль, что я не змея, а то я бы тоже убрался отсюда!

Когда бледный и холодный вафельный диск солнца в своем нимбе из тонкой хлопчатой пряжи снова уставился на лодку (заключенный не знал, двигались они или нет), заключенный снова слышал тот звук, который слышал уже два раза и который ему уже было никогда не забыть, — звук неторопливой, неудержимой, чудовищным образом выведенной из состояния покоя воды. Но на сей раз он не мог сказать, откуда идет этот звук. Казалось, волна была повсюду, то наполняясь, то убывая, она была похожа на призрак в тумане, то находилась за многие мили от него, то грозила вот-вот перевернуть лодку; в какое-то мгновение он уже был готов поверить (все его уставшее тело напружинилось и готово было завопить), что вот сейчас лодка вонзится в нее, и своим незаконченным веслом, по цвету я текстуре похожим на обгоревший кирпич, похожим на нечто, выбитое из старого камина, обглоданное бобром и весящее двадцать пять фунтов, он раскрутил лодку и услышал, как звук умер где-то впереди него. Потом что-то с ужасным шумом загрохотало над его головой, он услышал человеческие голоса, звон колокола, а потом и этот звук затих, и туман рассеялся, словно разбилось разрисованное морозом стекло, и лодка оказалась на залитой солнцем коричневой воде почти борт о борт и приблизительно ярдах в тридцати от парохода. Палубы его были битком забиты мужчинами, женщинами и детьми, которые стояли и сидели подле и в окружении разрозненной наскоро собранной домашней мебели, они скорбно и молча смотрели на лодку, пока заключенный и человек с мегафоном на мостике говорили друг с другом, обменивались еле слышными за грохотом реверсируемой машины криками и возгласами:

— Ты что, черт побери, хочешь делать? Жизнь, что ли, надоела?

— В какой стороне Виксберг?

— Виксберг? Виксберг? Причаливай и поднимайтесь на борт.

— А лодку вы возьмете?

— Лодку? Лодку? — Из мегафона раздались проклятия, в ответ понеслись рокочущие раскаты богохульств, перемежающиеся с названиями детородных органов — гулкие, пустые, бестелесные, словно их выговаривали вода, воздух, туман, которые грохотали этими словами, а потом, без всякого вреда для кого-либо, не оставив нигде ни шрама, ни оскорбления, забирали их обратно. — Если я буду брать на борт каждую вонючую консервную банку, в которой плавают тут всякие сучьи дети, всякие водяные крысы, то у меня и для лотового места не останется. Поднимайтесь на борт? Ты что думаешь, я здесь буду стоять на застопоренной машине до второго пришествия?

— Без лодки я никуда не пойду, — сказал заключенный. И тогда заговорил другой голос, такой спокойный, мягкий и рассудительный, что какое-то мгновение он показался здесь более чужим и неуместным, чем рев мегафона и бестелесные ругательства.

— Ты куда пытаешься добраться?

— Я не пытаюсь, — сказал заключенный. — Я еду туда. В Парчман. — Тот, кто задал последний вопрос, повернулся и, казалось, спросил что-то у третьего человека на мостике. Потом он снова повернулся к лодке.

— Карнарвон?

— Что? — сказал заключенный. — Парчман?

— Ладно. Мы идем в том направлении. Мы ссадим тебя там, откуда тебе будет недалеко до дома. Поднимайтесь на борт.

— А лодка?

— И лодка тоже. Поднимайтесь. Мы переводим уголь на бесполезные уговоры. — И тогда заключенный причалил к пароходу, он смотрел, как помогли перебраться через поручни женщине с ребенком, потом поднялся на борт и сам, хотя так и не выпустил из рук конец виноградной лозы, привязанной к фалиню, пока лодку не подняли на шкафут. — Господи, — сказал человек с мягким голосом, — ты что, так и греб этой штукой?

— Да, — сказал заключенный. — Я потерял доску.

— Доску, — сказал человек с мягким голосом (заключенный рассказывал, как он, казалось, прошептал это слово), — доску. Ну что ж, проходи и поешь что-нибудь. Твоя лодка теперь никуда не денется.

— Я, пожалуй, подожду здесь, — сказал заключенный. Потому что теперь, как он рассказывал им, он вдруг впервые обратил внимание на то, что люди, другие беженцы, заполнившие палубу, тихим кружком обступившие перевернутую лодку, на которой он и сидел вместе с женщиной, — лозовый фалинь был несколько раз навернут на его запястье и конец по-прежнему зажат в кулаке, — и глазевшие на него и женщину со странным, горячим, скорбным участием, не были белыми…

— Они что, были ниггеры? — спросил толстый заключенный.

— Нет. Они были не американцами.

— Не американцами? Ты что, успел выбраться даже за пределы Америки?

— Не знаю, — сказал высокий. — Они называли это место Ачафалайя. — Потому что спустя какое-то время он сказал: «Что?», обращаясь к тому человеку, и тот снова сказал то же самое — кулдык-кулдык…

— Кулдык-кулдык? — спросил толстый заключенный.

— Так они разговаривали, — сказал высокий. — Кулдык-кулдык, каля-маля. — И он сидел там и смотрел, как они кулдыкают друг с другом, а потом снова поглядывают на него, потом они расступились, и появился человек с мягким голосом (на его рукаве была повязка с эмблемой Красного Креста), а за ним шел официант с подносом, полным еды. Человек с мягким голосом нес два стакана виски.

— Выпейте, — сказал человек. — Вам станет теплее. — Женщина взяла свой стакан и выпила, а заключенный рассказывал, как он смотрел на свой и думал: Я уже семь лет не пробовал виски. А до этого он пробовал виски только раз; это было на самой винокурне, устроенной в сосновом дупле; ему было тогда семнадцать, он отправился туда с четырьмя спутниками, двое из которых были взрослыми людьми — одному было года двадцать два — двадцать три, другому — около сорока; он вспомнил это. То есть он помнил, вероятно, треть того вечера — яростную потасовку в похожем на свет преисподней свете костра, град ударов по его голове (и такой же град ударов его собственными кулаками по чьим-то твердым костям), потом пробуждение под оглушающим и ослепляющим солнцем в каком-то месте, коровьей загородке, которую он не видел никогда прежде и которая, как выяснилось потом, находилась в двадцати милях от его дома. Он сказал, что подумал об этом, и обвел взглядом наблюдающие за ним лица и сказал:

— Пожалуй, я не буду.

— Давай-давай, — сказал человек с мягким голосом. — Выпей.

— Нет, я не хочу.

— Глупости, — сказал человек. — Я врач. На, пей. А потом можешь поесть. — И тогда он взял стакан, но даже теперь он еще колебался, и тогда человек сказал: — Давай, пей, опрокинь стаканчик, ты нас задерживаешь, — все тем же спокойным и рассудительным голосом, хотя и резковатым, — голосом человека, который может оставаться спокойным и любезным, потому что он не привык, чтобы ему противоречили, — и тогда он выпил виски, но и в ту короткую секунду между мягким горячим жжением у него в желудке и тем, когда это началось, он еще хотел сказать: «Я пытался предупредить вас! Я пытался!» Но теперь уже было слишком поздно, в мертвенно-бледном солнечном сиянии десятого дня ужаса, безнадежности, отчаяния, бессилия, ярости и бешенства снова появился его мул (ему позволили назвать его Джон Генри), на котором никто, кроме него, не пахал вот уже пять лет, и чей характер и привычки он знал и уважал, и который знал его характер и привычки так хорошо, что каждый из них мог предвидеть все движения и намерения другого, и снова он был со своим мулом, маленькие кулдыкающие лица закружились перед ним, его кулаки застучали по знакомым твердым черепным костям, голос его закричал: «Давай, Джон Генри! Запашем-ка их поглубже! Закулдыкаем их к чертовой матери, приятель!», и даже когда яркая, горячая, красная волна хлынула назад, он встретил ее с радостью, с удовольствием, его подняло, понесло, потом швырнуло куда-то, а он вопил с каким-то ликованием, потом опять знакомый удар по затылку, и он растянулся на палубе, он лежал на спине, по его ногам и рукам бежали мурашки, а он снова был холоден и трезв, из его ноздрей снова сочилась кровь, человек с мягким голосом склонился над ним, за стеклами его очков без оправы заключенный увидел самые холодные глаза, какие ему приходилось встречать — глаза, которые, как сказал заключенный, смотрели не на него, а на сочащуюся струйку крови, и в них не было ничего, кроме совершенно безличного интереса.

— Крепкий парень, — сказал человек с мягким голосом. — Под этими костями много жизни, да? И много доброй красной крови. Тебе никогда не ставили диагноз «гемофилия»? (— Что? — спросил толстый. — Гемофилия? Ты знаешь, что это такое? — Сигарета высокого теперь дымилась, его тело, как складной нож, распрямилось в похожем на гроб пространстве между верхней и нижней койками, гибкое, чистое, неподвижное, голубой дымок вился вокруг его худого, черного, орлиного, бритого лица.

— Это теленок, это бык и корова одновременно.

— Нет, неверно, — сказал третий заключенный. — Это теленок или жеребец, который не теленок и не жеребец.

— Черта с два, — сказал толстый. — Он должен быть либо одним, либо другим, чтобы ему не утопнуть. — Он не спускал глаз с высокого на койке; теперь он снова обратился к нему: — И ты позволил ему так обзывать себя?) — Высокий позволил. Он вообще не ответил (в тот момент он перестал думать о нем как о мягком человеке) доктору. Он не мог пошевелиться, хотя чувствовал себя превосходно, чувствовал себя лучше, чем когда-либо за эти десять дней. И тогда ему помогли подняться на ноги, приподняли и опустили на перевернутую лодку рядом с женщиной, где он сел, нагнувшись вперед, уперев локти в колени, в позе, дошедшей до нас с незапамятных времен, смотря, как его собственная ярко-красная кровь образует пятно на грязной палубе, так он и сидел, пока у него перед носом не появилась чистая, с аккуратно обрезанными ногтями рука доктора со склянкой.

— Вдохни, — сказал доктор. — Поглубже. — Заключенный вдохнул, резкий запах аммиака обжег его ноздри и проник в горло. — Еще раз, — сказал доктор. Заключенный послушно вдохнул. На этот раз он поперхнулся и выплюнул сгусток крови, в его носу было теперь не больше ощущений, чем в ногте пальца ноги, единственное чувство было таким, будто ему засунули в нос десятидюймовую лопату, да еще и холодную.

— Простите меня, пожалуйста, — сказал он. — Я совсем не хотел…

— Не стоит, — сказал доктор. — Я в жизни не видел такой хорошей драчки одного против сорока или пятидесяти человек. Ты продержался не меньше двух секунд. Теперь ты можешь перекусить. Или ты думаешь, что это снова приведет тебя в раж?

Они поели, сидя на лодке, теперь кулдыкающие лица больше не разглядывали их, заключенный медленно и с болью вгрызался в толстый сандвич, он сидел сгорбившись, его лицо склонилось к еде и находилось параллельно к земле, как у жующей собаки; пароход пошел дальше. В полдень раздали миски с горячим супом, хлеб и еще кофе; они съели и это, сидя бок о бок на лодке, лоза по-прежнему была накручена на запястье руки заключенного. Ребенок проснулся, поел и снова заснул, а они тихонько разговаривали:

— Он сказал, что довезет нас до Парчмана?

— Я ему сказал, что мне туда надо.

— Мне показалось, что он вроде говорил не о Парчмане. Вроде он говорил о чем-то другом. — Заключенному тоже так показалось. Он достаточно здраво размышлял об этом с того самого момента, как они поднялись на пароход, и очень здраво — с той минуты, как обратил внимание на необычность других пассажиров, эти мужчины и женщины явно были чуть пониже, чем он, и смугловатая их кожа обязана была своим цветом не загару, хотя их глаза и были голубыми или серыми, говорили они друг с другом на языке, которого он не слышал прежде, и явно не понимали его собственного, людей такого типа он никогда не видел ни вблизи Парчмана, ни в каком-либо другом месте, и он никак не мог поверить, что они направляются в Парчман или куда-нибудь мимо него. Но будучи человеком простоватым и деревенским, он и не помышлял о том, чтобы спросить, потому что, по его понятиям, спрашивать о чем-то было равносильно просьбе об услуге, а незнакомых людей не просят об услуге; если бы они предложили ему услугу, он бы принял ее и выразил бессчетное число раз свою благодарность, но просить об услуге нельзя. Поэтому он смотрел и ждал, как делал это и раньше, и наилучшим образом делал или старался делать то, что, по его понятиям, следовало делать.

И потому он ждал, а в середине дня, ближе к вечеру, пароход, пыхтя и натужась, прошел по заросшей ивами протоке и выбрался оттуда, и тут заключенный понял, что перед ним Река. Теперь он в этом не сомневался, — необозримый простор, желтоватый и сонный к вечеру («Потому что она уж очень большая, — рассудительно говорил он им. — И нет в мире таких наводнений, которые могли бы сделать что-нибудь с ней, разве что чуть поднять ее берега, чтобы она могла повернуться и посмотреть, куда это там уселась муха, и отогнать ее. Это только маленькие речки, маленькие смешные ручейки сегодня текут в одну сторону, а завтра в другую, а потом обрушиваются на человека волной, полной мертвых мулов и курятников») — и теперь пароход шел по ней вверх (как муравей по блюдцу, думал заключенный, сидя рядом с женщиной на перевернутой лодке, ребенок снова поел, казалось, он тоже смотрит куда-то в водную даль, где с каждой стороны на расстоянии приблизительно в милю виднелась двойная линия дамбы, напоминавшая две параллельные, прямые, плавающие нити), а потом день стал клониться к закату, и он вдруг услышал, обратил внимание на голоса доктора и того человека, который кричал на него в мегафон, теперь этот голос снова кричал с мостика впереди:

— Остановиться? Как это — остановиться? Да у меня что — автомобиль?

— Ну, тогда остановитесь ради разнообразия, — послышался приятный голос доктора.

— Я понятия не имею, сколько вы тут рейсов сделали и сколько этих, как вы говорите, водяных крыс выловили. Но это был первый раз, когда вы подняли двоих, — нет, троих, которые не только знали название какого-то местечка, куда они хотят попасть, но и на самом деле пытались добраться туда. — А заключенный все ждал, солнце тем временем опускалось все ниже и ниже, а муравей-пароходик упрямо полз дальше по пустому и гигантскому блюдцу, цвет которого все больше и больше становился похожим на цвет меди. Но он не задавал вопросов, он просто ждал. Mожет, он говорил о Кэрролтоне, подумал он. То, что он называл, начиналось с буквы «к». Но он не верил и в это. Он не знал, где он находится, но был уверен, что Кэрролтон отсюда очень далеко, тот Кэрролтон, который он помнил с того самого дня семь лет назад, когда он, пристегнутый наручником к помощнику шерифа, пересек этот город на поезде — медленное, раздельное, многократное, звучное грохотание вагонов на стрелке, лепящиеся без всякого порядка на зеленых холмах среди буйного лета белые домики, спокойные среди деревьев, устремленный в небо шпиль, палец длани Божьей. Но там не было никакой реки. А уж если ты находишься вблизи этой реки, то тебе это известно, подумал он. И не важно, кто ты такой и где ты прожил всю свою жизнь. Потом нос парохода начал поворачивать в сторону, тень его тоже повернулась, она шла по воде далеко впереди парохода к пустой косе, плотно заросшей ивами, на которой не видно было никакой жизни. Там не было вообще ничего, за косой заключенный не видел ни земли, ни воды; казалось, пароход сейчас неторопливо пронзит тонкий, низкий, хрупкий ивовый барьер и причалит в никуда или, может, иначе: замедлит ход, сдаст назад, застопорит и высадит его в никуда, при условии, конечно, что его собираются высадить, и при условии, что это место не вблизи Парчмана и не Кэрролтон, хоть оно и начинается с «к». Потом он повернул голову и увидел, что доктор склонился над женщиной и пальцем поднимает веко ребенка, заглядывая под него.

— Кто еще был, когда он родился? — спросил доктор.

— Никого, — сказал заключенный.

— Значит, ты все сделал сам, да?

— Да, — сказал заключенный. Тогда доктор выпрямился и посмотрел на заключенного.

— Это Карнарвон, — сказал он.

— Карнарвон? — спросил заключенный. — Так это не… — И тут он остановился, замолчал. А теперь он рассказывал об этом — проницательные глаза, бесстрастные, как лед, за стеклами очков без оправы, живое лицо, не привыкшее ни к возражениям, ни ко лжи. (— Да, — сказал толстый заключенный. — Об этом-то я и хотел спросить. О твоей одежке. Ведь ее за милю видно. И если ты говоришь, что доктор этот был так умен, то как же он…

— Я спал в ней десять ночей, и в основном в грязи, — сказал высокий. — А с полуночи я греб этим недоношенным веслом, которое я пытался обжечь, а снять с него сажу и нагар у меня не было времени. Но внешний вид одежды меняется больше всего от того, что долгие-долгие дни ты в ней испытываешь страх и волнение, а потом опять страх и снова волнение. И я говорю не только о штанах. — Он не засмеялся. — И твое лицо тоже. Тот доктор знал.

— Ну ладно, — сказал толстый. — Продолжай.)

— Я знаю, — сказал доктор. — Я обнаружил это, пока ты лежал там на палубе, приходя в себя. Так что не лги мне. Я не люблю, когда лгут. Этот пароход идет в Новый Орлеан.

— Нет, — сказал заключенный, не раздумывая, спокойно, с абсолютной категоричностью. Он снова услышал — тук-тук-тук по воде в том месте, где только что был он. Но он думал не о пулях. О них он забыл, их он простил. Он думал о себе, о том, как он уворачивался, рыдал, задыхался, прежде чем снова броситься бежать… голос, приговор, крик окончательного и безвозвратного отвержения того древнего первобытного вероломного Манипулятора всех похотей и безрассудств и несправедливости: Господи, ведь единственное, чего я хотел, это только сдаться; он думал об этом, вспоминал это, но теперь уже без страсти и короче, чем в эпитафии: Нет. Один раз я уже попробовал это. Они стреляли в меня.

— Значит, ты не хочешь в Новый Орлеан. И в Карнарвон ты тоже особо не собирался. Но ты согласен на Карнарвон скорее, чем на Новый Орлеан. — Заключенный ничего не ответил. Доктор смотрел на него, его увеличенные зрачки были похожи на шляпки двух толстых гвоздей. — Тебя за что посадили? Ударил кого-нибудь сильнее, чем хотел?

— Нет. Я пытался ограбить поезд.

— Повтори-ка. — Заключенный повторил. — Ну? Теперь рассказывай. В 1927 году после такого начала должно следовать продолжение. — И заключенный рассказал, тоже бесстрастно… о журналах, о пистолете, который оказался неисправен, о маске и о затемненном фонаре, выигранном в лотерею, в котором не было предусмотрено воздухопритока, а потому он погас почти одновременно со спичкой, но и тогда металл все равно оказался слишком горячим для рук. Только он смотрит не в мои глаза и не на губы, подумал он. Похоже, он разглядывает, как растут волосы у меня на голове. — Понимаю, — сказал доктор. — Но что-то не получилось. Но с тех пор у тебя было достаточно времени, чтобы все обдумать. Чтобы понять, что же не получилось, в чем была ошибка.

— Да, — сказал заключенный. — С тех пор я об этом столько передумал.

— Значит, в следующий раз ты не сделаешь той же ошибки.

— Не знаю, — сказал заключенный. — Следующего раза не будет.

— Почему? Если ты знаешь, в чем была ошибка, то в следующий раз они тебя не схватят.

Заключенный задумчиво посмотрел на доктора. Они задумчиво посмотрели друг на друга. — Кажется, я понял, что вы имеете в виду, — сказал потом заключенный. — Тогда мне было восемнадцать. А сейчас двадцать пять.

— Ах, так, — сказал доктор. — Теперь (заключенный постарался рассказать и об этом) доктор не шевелился, он даже перестал смотреть на заключенного. Он вытащил пачку дешевых сигарет из кармана. — Куришь? — спросил он.

— Сигареты меня не волнуют, — сказал заключенный.

— Ну что ж, — сказал доктор своим любезным аккуратным голосом. Он убрал пачку. — Моей расе (Медицинской расе) была дарована также и власть благословлять и терять, если и не Иеговой, то уж во всяком случае Американской Медицинской Ассоциацией, на которую, кстати, в сей день Господа Бога нашего, я готов поставить мои деньги при любых ставках и в любом количестве и в любое время. Я не знаю, насколько я выхожу за рамки моих полномочий в данном конкретном случае, но я думаю, мы рискнем. — Он приставил трубочкой ладони ко рту и повернулся к капитанскому мостику. — Капитан! — закричал он. — Мы ссадим этих пассажиров здесь. — Он снова повернулся к заключенному. — Да, — сказал он, — я, пожалуй, предоставлю твоему родному штату слизывать собственную блевотину. Держи. — И снова его рука появилась из кармана, на сей раз с банкнотой.

— Нет, — сказал заключенный.

— Давай, бери. Я не люблю, когда со мной спорят.

— Нет, — сказал заключенный. — У меня нет возможности вернуть ее вам.

— Разве я тебя просил возвращать?

— Нет, — сказал заключенный. — А я не просил давать мне в долг.

И вот он снова стоял на сухой земле, он, который дважды был игрушкой этой смешной и сконцентрированной силы воды, а это в два раза больше, чем должно выпадать на судьбу любого человека, на одну жизнь, и все же впереди его ждало еще одно невероятное испытание, он с женщиной стоял на пустой насыпи, ребенок, завернутый в выцветший мундир, спал на руках женщины, лозовый фалинь по-прежнему был намотан на запястье заключенного, они смотрели, как отвалил пароход, как он развернулся и снова пополз вверх по похожему на блюдце простору пустой воды, которая все больше и больше обретала медный цвет, тянулся дымок парохода, образуя медленные пятна с кромками медного цвета, они рассеивались, садясь на воду, растворялись, сокращались, грязноватыми пятнами разбегались по бескрайнему безмятежному запустению, пароход становился все меньше и меньше, и вот уже стало казаться, что он вообще перестал двигаться, повис неподвижно в фантасмагоричном нематериальном закате, а потом совсем исчез из вида, как катышек плавучей грязи.

Тогда он повернулся, в первый раз посмотрел вокруг и отпрянул, но не от страха, а чисто рефлекторно, и не физически, а душой, духом, той глубокой, рассудительной, настороженной предусмотрительностью деревенского простака, который ничего не хотел просить у постороннего, даже информацию, и он спокойно подумал: Нет. Это и не Кэрролтон. Потому что теперь он смотрел на почти перпендикулярно уходящий вниз склон насыпи высотой шестьдесят футов, а внизу была плоская, как вафля, земля, и по цвету тоже похожая на вафлю, или, может быть, на летнюю масть светло-бурой лошади и имеющая плотность ворсистого ковра или меха, ровной поверхностью уходила она вдаль и казалась при этом легкой, как жидкость, ее однообразие то здесь, то там нарушалось густыми горбиками ядовито-зеленого цвета, которые, казалось, не имели высоты, и варикозными, чернильными прожилками, которые показались ему вдруг водой, но окончательного суждения по этому поводу он еще не вынес, как не вынес его и чуть позднее, когда уже шел туда. Вот о чем он говорил, рассказывал: они направились дальше. Он не сказал, как в одиночку ему удалось вытащить лодку из воды, перетащить через гребень и спустить вниз по склону высотой в шестьдесят футов, просто он сказал, что пошел дальше, окутанный облаком комаров, похожим на поднятую ветром горячую золу, он с трудом продирался сквозь острые, как лезвия бритвы, листья травы, поднимавшиеся выше человеческого роста и хлеставшие его по рукам и лицу, точно гибкие ножи, за лозовый фалинь тащил он за собой лодку, в которой сидела женщина, он спотыкался и по колено проваливался в нечто больше похожее на воду, чем на землю, тащил по одному из тех черных извивающихся каналов, наполненных чем-то больше похожим на землю, чем на воду; а потом (теперь он тоже сидел в лодке и греб обугленным поленом, та полутвердь, что была под ним, вдруг без всякого предупреждения ушла из-под его ног тридцать минут назад, и он провалился в темную воду, а потом всплыл на воздушном пузыре, заполнившем свитер у него за спиной, и с трудом перекинул свое тело через борт в лодку) лачуга, хижина, чуть больше, чем лошадиное стойло, сколоченная из кипарисовых досок и крытая железом, она стояла на десятифутовых сваях, тонких, как паучьи ноги, похожая на несчастное, пораженное смертью (невозможно, ядовитое) разлагающееся существо, которое зачем-то забралось в эту плоскую пустыню и погибло, и нигде вокруг не нашлось ничего, на чем оно могло бы поместить свое тело; к основанию грубо сколоченной лестницы была привязана пирога, в открытой двери стоял человек, он держал над головой фонарь (было уже совсем темно) и кулдыкал что-то, обращаясь к ним.

Он рассказал об этом, о следующих восьми или девяти днях, точно он не помнил, когда они вчетвером — он, женщина с ребенком и маленький жилистый человек с гнилыми зубами и дикими, яркими глазами, как у крысы или бурундука, языка которого они не понимали, — жили в этом жалком домишке. Но рассказывал об этом он не так, по той же причине, по которой он считал, что не стоит тратить слова на то, чтобы рассказать, каким образом он в одиночку затащил лодку весом сто шестьдесят фунтов на насыпь, а затем спустил ее вниз с высоты шестьдесят футов. Он просто сказал: «А потом мы попали в дом, где провели восемь или девять дней, но когда они взорвали насыпь динамитом, нам пришлось уйти». И больше ничего. Но он не забыл этого, — правда, теперь вспоминал об этом спокойно, держа сигару, хорошую сигару, которую ему дал начальник тюрьмы (хотя он еще так и не зажег ее), в своей спокойной и нетрясущейся руке, — не забыл то первое утро, когда проснулся на тощем тюфяке рядом со своим хозяином (женщина с ребенком поместились на единственной кровати), неистовое солнце уже прорывалось сквозь щели в кривых, грубых досках стен, он вышел на хлипкое крыльцо и посмотрел вокруг на плоскую плодовитую пустыню, не являвшую собой ни воду, ни землю, где даже чувства не могли распознать, что есть что, — что богатый и сочный воздух, а что перепутавшаяся и эфемерная растительность, — и спокойно подумал: Нужно делатьчто-то, чтобы жить и есть. Но я не знаю что. И до тех пор, пока я не смогу идти дальше, пока я не узнаю, где я и как пройти этот городок, чтобы меня не заметили, мне придется помогать ему делать это, чтобы мы тоже могли есть и жить, только я не знаю что. И еще он сменил одежду, сменил почти сразу же в то первое утро, но рассказывал он об этом не больше, чем рассказывал о лодке или насыпи, а потому никто так и не узнал, то ли он выпросил, то ли одолжил, то ли купил ее у человека, которого впервые увидел двенадцать часов назад и с которым в день расставания он по-прежнему не мог обменяться ни одним словом; рабочие хлопчатобумажные брюки, который даже этот нищий француз-полукровка признал долее непригодными, грязные, без пуговиц, штанины порваны и протерты в сетку, напоминающую прадедушкин гамак, в этих брюках, голый по пояс, он и стоял, протягивая ей покрытые коркой грязи и пятнами сажи джемпер и куртку, когда женщина проснулась в то первое утро на грубой койке, приколоченной к одному из углов и наполненной сушеной травой, и говоря:

— Выстирай их. Получше. Я хочу, чтобы пятен не осталось. Ни одного.

— А как же джемпер? — спросила она. — Может, у него и старая рубашка найдется? Тут такое солнце, а еще комары… — Но он не ответил, и она больше ничего не сказала, а когда вечером он и полукровка вернулись в дом, одежда была чистой, остались следы прежней грязи и сажи, но она была чистой и опять была похожа на то, на что и должна быть похожа одежда, он разложил ее и осмотрел (кожа на его руках и спине, которые завтра покроются пузырями, уже была огненно-красного цвета), а потом аккуратно завернул в полугодовой давности новоорлеанскую газету и засунул сверток за балку, где тот и оставался, пока один день сменял другой, и пузыри на его спине лопались и гноились, а он сидел с покрытым потом бесстрастным лицом, похожим на деревянную маску, пока полукровка смазывал чем-то его спину, макая грязную тряпочку в грязное блюдце, и она по-прежнему молчала, потому что и она, конечно, знала, что руководит им, знала не потому, что за те две недели, во время которых на их общую долю досталось столько страданий, во время которых они пережили такой кризис, эмоциональный, социальный, экономический и даже моральный, какой не всегда выпадает даже на пятьдесят лет обычной супружеской жизни (эти старые супружеские пары, кому они не известны — эти типографские копии, тысячи похожих лиц, расположенных друг подле дружки, о поле которых можно судить лишь по запонке на рубашке без воротничка или по кружевной косыночке из книжек Луизы Элкотт, связанные попарно, они похожи на пару псов, одержавших победу на бегах, выдернутые из плотно упакованной череды дней, заполненных несчастьями и тревогой и беспочвенной уверенностью и беспочвенной надеждой, невероятно бесчувственные и навсегда изолированные от завтрашнего дня, навечно связанные тысячами утренних чашечек кофе с сахаром; или лица поодиночке, в кресле-качалке на крыльце или сидящие под солнцем на заплеванных табаком ступеньках тысяч окружных залов суда, словно со смертью другого унаследовали они некое омоложение, бессмертие; принадлежащие прошлому, они заключают договор на новый срок жизни и кажутся обреченными на вечную жизнь, словно та плоть, которую морально очистил и узаконил как единую старый обряд или ритуал, и на самом деле стала таковой от долгой утомительной привычки, и она или он, который ушел в землю первым, забрала или забрал всю ее с собой, оставив только древнюю, извечную, стойкую оболочку, свободную и ничем не связанную), им было дано свыше некое взаимопонимание, а потому что и ее корни тоже уходили к тому же самому угрюмому горцу Аврааму.

И сверток этот оставался за балкой, а один день сменялся другим, и он со своим партнером (теперь он и его хозяин были партнерами, они на равных долях охотились на крокодилов, он называл это «напополам»… — Напополам? — спросил толстый заключенный. — Но как можно заключить деловое соглашение с человеком, с которым, как ты заявляешь, ты даже не мог разговаривать?

— А мне и не нужно было с ним разговаривать, — сказал высокий. — Деньги разговаривают на всем понятном языке) каждое утро уходил из дома, сначала вместе на пироге, а потом поодиночке, один на пироге, а другой на лодке, один с видавшим виды щербатым ружьем, а другой с ножом и куском завязанного узлами каната и дубинкой из легкой древесины, по размерам, весу и форме похожей на тюрингскую булаву, подкрадывались они к своим плейстоценовым чудищам по тайным протокам, которые пронизывали плоскую, цвета меди землю. Он помнил и об этом: в то первое утро, обходя на восходе солнца шаткое строение, он увидел прибитую к стене для просушки крокодилову кожу и замер в недоумении, спокойно глядя на нее, спокойно размышляя: Вот оно в чем дело. Вот чем он промышляет, чтобы жить и есть, он знал, что это шкура, кожа, но не знал, какого животного, по ассоциации, анализом или даже вспоминая всякие картинки, какие ему довелось видеть в его погибшей юности, он не мог догадаться, но он знал, что это и есть объяснение, причина существования этого маленького потерянного домика на паучьих ножках (который уже начал гибнуть, гнить от свай чуть ли не раньше, чем была прибита крыша), построенного в этом кишащем жизнью, изобильном запустении, зажатом и потерянном в яростных объятиях текущего земляного моря и сумасшедшего солнца; он прозревал благодаря одному только чистому взаимопониманию, возникающему между своими, между деревенским бедняком и речным отшельником, вдвоем они представляли собой одно и были неотличимы благодаря одинаковому скудному промыслу и жалкой судьбе, отданной тяжкому и непрестанному труду не для обеспечения будущего, не для получения счета в банке и даже не для откладывания грошей в схороненную копилку из консервной банки на легкую и приятную старость, а в качестве позволения выжить и еще раз выжить, чтобы приобрести воздух на закуску и солнце на запивку на ближайший день для каждого из них, и подумал (заключенный): Ну что ж, по крайней мере, я узнаю, что это такое, скорее, чем думал, и он узнал, он вернулся в дом, где женщина как раз вставала с единственной приколоченной к стене и устланной соломой койки, которую уступил ей полукровка, и позавтракал (рис, жидковатая кашица, обжигающая горло перцем и щедро разбавленная рыбой, кофе с изрядной добавкой цикория) и голый по пояс пошел вслед за маленьким, стремительным, резким человеком с яркими глазами и гнилыми зубами, они спустились по лестнице и сели в пирогу. Он и пироги никогда прежде не видел и не верил, что она не перевернется, и не потому, что она легка и неустойчива из-за своей открытой поднятой кормы, а потому, что дереву, самому этому бревну присущ некий динамический и недремлющий, естественный закон, некая внутренняя воля, с которой ее теперешнее положение входит в непреодолимое и оскорбительное противоречие; но он принял и это, как принял тот факт, что кожа принадлежала какому-то животному крупнее теленка или борова и что животное, которое имеет такой вид, скорее всего должно иметь зубы и когти, а приняв это, он уселся на корточки, ухватившись руками за борта, и замер в полной неподвижности, едва дыша, словно держал во рту яйцо, наполненное нитроглицерином, и подумал: Даже если и так, то я смогу тоже делать это, даже если он и не сумеет объяснить мне как, я думаю, я могу смотреть, как это делает он, и учиться. И он научился, он вспоминал об этом и даже не терял при этом головы, он думал: Я думал, так оно и делается, и, пожалуй, я до сих пор думал бы так, если бы даже мне пришлось делать это снова в первый раз… рыжий от солнца день уже обжигал его голую спину, извивающийся канал напоминал раздувшуюся чернильную нить, пирога устойчиво двигалась вперед, под взмахи весла, которое бесшумно входило в воду и выходило на поверхность; вдруг весло сзади него неожиданно замерло, и он услышал резкое кулдыкающее шипение полукровки у себя за спиной, и, сидя на дне лодки, задержал дыхание и с напряженной неподвижностью, полной собранности слепого, прислушался, а хрупкая деревянная скорлупа пироги скользила на опадающем гребне ею же образованной волны. Уже потом он вспомнил о ружье — изъеденном ржавчиной однозарядном оружии с неумело обвязанным проволокой стволом и дулом, в которое свободно могла пройти пробка от бутылки виски, которое полукровка взял с собой в пирогу… но не сейчас; сейчас он сидел на корточках, скорчившись, замерев, и дышал с бесконечной осторожностью, его проницательные глаза непрерывно обшаривали все вокруг, а он думал: Что же это? Что? Я не только не знаю, что я ищу, я даже не знаю, где искать это. Потом он почувствовал движение пироги, последовавшее за движением полукровки, потом напряженное кулдыканье, точнее, шипение, горячее, быстрое и приглушенное, совсем рядом с его щекой и ухом, и, посмотрев вниз, увидел, что полукровка просунул руку с ножом между его рукой и туловищем, и снова взглянул вперед и увидел плотное густое пятно грязи, которое, пока он смотрел на него, определилось и стало плотным, грязного цвета бревном, которое в свою очередь, казалось, все еще оставаясь неподвижным, совершило отраженный в его сетчатой оболочке внезапный прыжок в три, нет, в четыре измерения: в объем, плотность, форму и еще кое-что — не страх, а нечто чисто умозрительное, и он, глядя на еще непонятную, неподвижную форму, не думал: Кажется, оно опасно, а думал: Кажется, оно большое, думал: Что ж, может быть, мул в загоне кажется большим человеку, который только подошел к нему с упряжью, думал: Только если бы он мог объяснить мне, что делать, мы бы сэкономили время, пирога теперь подошла поближе, подкралась так, что на воде даже не появилось ряби, и ему показалось, будто он слышит, как его компаньон задерживает дыхание, и он взял нож из руки другого, даже не отдавая себе в этом отчета, потому что все происходило слишком быстро, стремительно; нет, он не сдался, не отступил, это было частью его, он впитал это с молоком матери и всю свою жизнь жил с этим: В конечном счете не может же человек делать только то, что должен делать, и тем, чем он должен это делать, используя наилучшим образом весь свой опыт. И я полагаю, боров остается боровом, как бы он ни выглядел. Вот, значит, оно, он просидел без движения еще мгновение, пока нос пироги не уперся в берег, это было похоже на касание земли упавшим листом, и он вышел на берег и замер на мгновение, пока слова: Да, оно действительно большое промелькнули у него в голове, обычные тривиальные слова, они промелькнули где-то в той области, где его внимание заметило их, и исчезли, он наклонился, широко расставив ноги, и ударил ножом, который вонзился в тело, когда он ухватился за переднюю ногу, и все это происходило в то мгновение, когда животное своим хвостом, словно бичом, со страшной силой ударило его по спине. Но нож попал куда надо, он знал об этом даже лежа в грязи на спине, а бьющийся в судорогах зверь всем своим весом прижимал его к земле, его остроконечная спина вжалась ему в живот, рукой он обхватывал зверя за шею, испускающая шипение голова была рядом с его челюстью, хвост с яростью и неистовством молотил по земле, нож в другой его руке искал жизненно важное место и нашел его; горячий яростный фонтан; а потом он сидел перед внушительным, лежащим брюхом вверх туловищем, его голова снова никла к коленям и его собственная кровь освежала поверженного зверя, который своей кровью пропитал его насквозь, и он подумал: Опять этот мой чертов нос.

Так он и сидел там, голова, лицо, с которого капала кровь, опущено между колен, но поза его выражала не подавленность, а чрезвычайное удивление, созерцание, а пронзительный голос полукровки, казалось, доходил до него тонким жужжанием с огромного расстояния, спустя какое-то время он даже взглянул на эту гротескную жилистую фигуру, которая истерично кривлялась подле него, лицо у него было безумным и корчилось в гримасах, высокий голос кулдыкал что-то; заключенный, держа голову под определенным углом, чтобы кровь текла беспрепятственно, посмотрел на него с холодным вниманием учителя или опекуна, замершего в раздумье перед трудными обстоятельствами, а полукровка тряс ружьем, кричал: «Бух-бух-бух!», швырял его на землю в пантомиме, повторяющей недавнюю сцену, потом снова вскидывал вверх руки и кричал: «Magnifique! Magnifique! Cent d'argent! Tout d'argent sous le ciel de Dieu!»[42] Но заключенный уже снова опустил голову, он сложил руки чашечкой и полоскал лицо в воде цвета кофе, глядя, как яркий пурпур непрерывно окрашивает ее, и думал: Сейчас уже поздновато говорить мне об этом, но не успел додумать свою мысль, потому что они уже снова были в пироге, заключенный снова сидел на корточках с такой бездыханной неподвижностью, словно, задерживая дыхание, пытался уменьшить свой вес, окровавленная кожа лежала перед ним, и он, глядя на нее, думал: А я даже не могу спросить у него, сколько стоит моя половина.

Но и это продолжалось недолго, потому что, как он позднее говорил толстому заключенному, у денег один язык. Он помнил и об этом (теперь они были дома, кожа растянута на настиле, и полукровка уже исключительно ради женщины повторил свою пантомиму — ружье, которым так и не воспользовались, рукопашная схватка, уже второй раз невидимый аллигатор был убит под истошные выкрики, победитель поднялся и обнаружил, что на сей раз на него не смотрит даже женщина. Она смотрела на снова распухшее и побагровевшее лицо заключенного. — Он что — попал тебе прямо по лицу? — спросила она.

— Нет, — резко, грубо ответил заключенный, — Ему это было ни к чему. Если бы этот парень сам постарался — выстрелил мне в задницу горошиной из трубки, то и этого хватило бы, чтобы у меня кровь потекла из носа), он все это помнил, но даже и не пытался рассказать. Может быть, он просто не мог… как два человека, которые даже не умели разговаривать друг с другом, заключили соглашение, которое не только поняли оба, но и которое, как знал каждый, другой будет соблюдать и защищать (может быть, именно по этой причине) надежнее, чем любой письменный и засвидетельствованный договор. Они даже каким-то образом обсудили и договорились, что будут охотиться поодиночке, каждый в своей собственной посудине, чтобы удвоить шансы отыскать хищника. Это было просто, заключенный почти что понимал слова, которыми полукровка сказал: «Ни я, ни ружье тебе не нужны, мы тебе будем только мешать, давай лучше сам». И даже более того: они договорились о втором ружье, о том, что есть кто-то, а кто, не имело значения, — приятель, сосед, может быть, кто-то, занятый тем же бизнесом, — у кого можно одолжить второе ружье, договорились каждый на своем языке, один на низком английском, другой на низком французском, один — живой, с безумными яркими глазами и говорливым ртом, полным зубных корешков, другой — рассудительный, почти угрюмый, с распухшим лицом и с обнаженной спиной, покрытой пузырями и рубцами; они обсудили это, сидя на корточках по обе стороны растянутой и прибитой колышками шкуры, как два члена корпорации, сидящих друг против друга по разные стороны стола из черного дерева, но решили не делать этого. «Пожалуй, не надо, — сказал он. — Я думаю, если бы я боялся и заранее решил дождаться момента, когда у меня будет ружье, то так бы оно и было. Но раз уж я начал без ружья, то пусть так оно и остается». Потому что речь в конечном счете шла о деньгах, выраженных во времени, в днях. (Странно, но как раз это полукровка и не мог сказать ему: сколько же составит его половина. Но заключенный знал, что это именно половина.) А у него было их так мало. Скоро ему придется отправляться дальше, а пока он (заключенный) думал: Вся эта дурацкая глупость скоро кончится, и я смогу вернуться назад, и вдруг он неожиданно обнаружил, что думает: Мне придется вернуться назад, и тогда он совершенно успокоился и оглядел плодородную странную пустыню, окружавшую его, где он временно обрел покой и надежду и где, как камушки в пруду, исчезли последние семь лет его жизни, не оставив на поверхности даже ряби, и он с каким-то недоверчивым недоумением спокойно подумал: Да, я, кажется, совсем забыл, как это здорово — зарабатывать деньги. Когда тебе позволяют зарабатывать их.

И потому он не пользовался ружьем, его оружием были завязанная узлами веревка и тюрингская булава, и каждое утро он и полукровка на двух суденышках отправлялись каждый своей дорогой, прочесывая и осматривая тайные протоки, рассекающие эту потерянную землю, из (или из недр) которой время от времени появлялись невысокого росточка люди с темной кожей, кулдыкавшие на том же языке, они появлялись внезапно, словно по волшебству, из ниоткуда, на таких же долбленых лодках, и тихо следовали за ним, чтобы посмотреть на его поединки, люди по имени Тайн и Тото и Тюль, они были не больше — да и выглядели почти так же — чем ондатры, которых полукровка (их хозяин делал и это, поставлял припасы на кухню, и это он объяснил тем же способом, что предложение о ружье, на своем собственном языке, а заключенный понял, словно все было сказано по-английски: «Ты о еде не думай, о, Геракл. Лови аллигаторов. Заботу о кухне я возьму на себя») время от времени доставал из ловушек, как достают из свинарника нагулявшего вес поросенка, и таким образом разнообразил неизменные рис и рыбу (заключенный рассказал, как по ночам в лачуге, задраив от комаров досками дверь и единственное окно без рамы, — обычай, ритуал, такой же бессмысленный, как складывание крестом пальцев или стук по дереву, — они сидели у изъеденного жучками фонаря, стоявшего на дощатом столе, жара была такой, что кровь чуть не закипала в жилах, и он, глядя на плавающий кусочек мяса в запотевшей тарелке, думал: Наверно, это Тюль. Он был такой жирный); один ничем не примечательный день сменялся похожим на него другим, каждый ничем не отличался от предыдущего и от того, который придет завтра, а его теоретическая половина суммы, которая исчислялась в центах, долларах или десятках долларов, — этого он не знал, — все увеличивалась; одно утро за другим, когда он, отправляясь в путь, обнаруживал, что его, как aficionados[43] своего matador[44], ждут несколько неизменных и почтительных пирог, один трудный день за другим, когда в полукружье маленьких неподвижных посудин вел он свои поединки, вечер за вечером возвращения домой, пироги, одна за другой уходящие в бухточки и протоки, которых в течение первых дней он даже не замечал, потом помост в сумерках, где полукровка перед неподвижной женщиной, вечно хныкающим младенцем и его сегодняшней добычей — одной-двумя окровавленными кожами — исполнял свою ритуальную победную пантомиму возле двух растущих рядов ножевых меток на одной из досок стены; потом ночь за ночью, когда — женщина и ребенок лежали на кровати, а уже похрапывающий полукровка на тюфяке — он (заключенный), поставив поближе коптящий фонарь, сидел, подогнув под себя голые пятки, пот тек с него ручьями, лицо у него было измученным и спокойным, сосредоточенным и неукротимым, его согнутая спина в язвах и ранах была похожа на кусок мяса под старыми гноящимися пузырями и яркими рубцами от ударов хвостом, а он строгал и выдалбливал ту самую обугленную деревяшку, которая теперь была почти похожа на весло, время от времени прерываясь, чтобы поднять голову, вокруг которой с писком кружилась туча комаров, и взглянуть на стену перед собой, и спустя какое-то время грубые доски, казалось, растворялись, и его пустой, невидящий взгляд, которому больше ничто не мешало, уходил далеко-далеко, в плотную бесстрастную темноту, может быть, даже за нее, даже, может быть, за те семь потерянных лет, в течение которых ему, как он недавно понял, было позволено гнуть спину, а не работать. Потом и он тоже отправлялся спать, в последний раз бросив взгляд на сверток за балкой, задувал фонарь и ложился в чем был рядом со своим храпящим компаньоном, и лежал так, покрытый потом (на животе — его спина не выносила никакого прикосновения), в наполненной комариным писком душной темноте, в которой раздавался одинокий рев аллигаторов, думая не: Мне даже не дали времени научиться, а: Я забыл, как это здорово — работать.

А потом на десятый день это случилось. Случилось в третий раз. Сначала он просто отказывался верить в это, и не потому, что считал, что уже получил сполна и прошел полный курс выучки в несчастье, что с рождением ребенка достиг и пересек вершину своей голгофы, и что теперь ему если даже и не позволят, то хотя бы не помешают беспрепятственно спуститься по противоположному склону. Он совсем так не думал. Он просто отказывался принять тот факт, что могущественная сила, вроде той, что проявляла такую настойчивость несколько недель подряд, преследуя его с дьявольской последовательностью, имея в своем распоряжении весь набор вселенского насилия и бедствий, оказалась столь неспособной к изобретательности и фантазии, столь лишенной гордого артистизма и воображения, что пошла на простое повторение себя. Один раз он принял, второй он даже простил, но в третий он просто отказывался верить, в особенности когда он наконец убедился в том, что в третий раз причиной всего будет не слепая сила объема и движения, а человеческие распоряжения и руки, отказывался верить в то, что космический шутник, которого одурачили дважды, в своей настойчивой мстительности теперь остановил свой выбор на динамите.

Он не рассказывал об этом. Он явно и сам не знал, как это произошло и что происходило. Но он помнил это (вспоминая уже спокойно, с толстой, цветной, нетронутой сигарой в чистой, нетрясущейся руке), помнил то, что знал и о чем догадался. Это случилось вечером, вечером девятого дня, он и женщина сидели по обе стороны пустующего места их хозяина за вечерней трапезой, он слышал голоса, доносившиеся извне, но не прекращал есть, продолжал настойчиво жевать, потому что от того, что он увидел бы их, ничего бы не изменилось; две, три или четыре пироги покачивались на темной воде под помостом, на котором стоял хозяин, голоса кулдыкали и калякали, неразборчивые, но не встревоженные, не гневные и даже не очень удивленные, а просто звучащие как какофония, вроде той, что устраивает потревоженная болотная птица, он (заключенный), не переставая жевать, поднял спокойный взгляд, в котором не было ни вопроса, ни удивления, когда полукровка влетел в дом и остановился перед ними с безумным лицом и сверкающими глазами, — его гнилые зубы чернели в чернильного цвета отверстии приоткрытого рта, — он (заключенный) смотрел, как полукровка разыгрывал безумную пантомиму безумного бегства, эвакуации, он хватал в руки что-то невидимое, вышвыривал наружу и вниз и после завершения действия мгновенно превращался из действующего лица в пассивную жертву того, что играло главную роль в его пантомиме, он хватался за голову руками, наклонялся вперед и застывал так, и казалось, что это нечто уносило его с собой, а он кричал: «Бух! Бух! Бух!», заключенный смотрел на него, его челюсти перестали жевать, хотя всего лишь на мгновенье, он думал: Что? Что это он пытается сказать мне? думал (но эта мысль тоже пронеслась быстро, потому что он не сумел выразить ее, а потому он даже не понял, что уже успел подумать об этом), что, хотя судьба и забросила его сюда, поместила в этот замкнутый мир, который принял его, а он в свою очередь принял этот мир (и ему было здесь хорошо — если бы он мог выразить это словами, обдумать как следует, а не просто знать, он сказал бы это по-настоящему спокойно и осмысленно — лучше, чем где-либо в другом месте, ведь он до этого времени даже не знал, как это здорово — работать, зарабатывать деньги), все же это была не его судьба, он и сейчас, и всегда будет всего лишь водяным жуком на поверхности пруда, бездонные и тайные глубины которого ему никогда не познать, его единственное настоящее соприкосновение с этим миром происходило в те мгновения, когда на пустынных, мрачных и покрытых грязью проплешинах под безжалостным солнцем, перед амфитеатром неподвижного и внимательного полукружья зрителей-пирог он приносил ту жертву, которую не выбирал, входил в опасный круг, очерченный бичующими взмахами смертоносного хвоста, и бил по дергающейся и шипящей голове своей дубинкой, а если это не давало результатов, то без колебаний обхватывал бронированное тело, прижимаясь к нему хрупкой оболочкой плоти и костей, в которой он странствовал и жил, и восьмидюймовым ножом искал пульсирующую жизнь.

Он и женщина просто досмотрели до конца представленную полукровкой шараду выдворения из дома; маленький жилистый человек, безумно жестикулируя — его истерическая тень скакала и дергалась на грубых стенах, — продемонстрировал пантомиму бегства из хижины, пантомиму сбора жалких пожитков со стен и из углов, пожитков, которыми побрезговал бы любой другой человек, и бросить которые его могла заставить только какая-нибудь стихия вроде разбушевавшейся воды, землетрясения или пожара, женщина тоже смотрела на него, рот ее, в котором еще оставалась непережеванная пища, был слегка приоткрыт, а на ее лице застыло выражение безмятежного удивления, она спросила:

— Что? Что он говорит?

— Не знаю, — сказал заключенный, — но я думаю, если это что-то, что мы должны знать, то мы узнаем об этом, когда оно дойдет до нас. — Потому что он не почувствовал тревоги, хотя к этому времени уже вполне научился понимать, что хочет сообщить ему другой. Он надумал уезжать, подумал он. Он говорит мне, что и я должен уехать, но это уже потом, когда они кончили есть и полукровка и женщина отправились спать, а полукровка поднялся со своего тюфяка, подошел к заключенному и снова разыграл пантомиму бегства из дома, на сей раз проделав это так, как повторяют речь, которая, вероятно, была неправильно понята — медленно, тщательно выговаривая слова, словно обращаясь к ребенку, казалось, он придерживает заключенного одной рукой, жестикулируя, разговаривая другой, словно жестами разбивая слова на слоги, заключенный (сидя на корточках с ножом и почти готовым веслом на коленях) смотрел на него, кивал головой, даже приговаривал по-английски: «Да, конечно. Кто же спорит. Я тебя понял», и снова возвращался к доводке весла, но делал это не быстрее, чем раньше, не в большей спешке, чем в любой другой вечер, безмятежный в своей вере в то, что когда для него придет время узнать о том, что уж там его ждет, все образуется само собой, он заранее отверг эту вероятность, даже не подозревая об этом, даже до того, как она возникла, отказался принять саму мысль о том, что тоже уйдет отсюда, он думал о крокодиловых кожах, думал: Хорошо бы он как-нибудь сумел мне сказать, куда отнести мою часть, чтобы получить деньги, но он думал об этом только в короткое мгновение между двумя осторожными движениями ножа, потому что потом почти сразу же он подумал: Пожалуй, пока я могу ловить их, особых хлопот с тем, чтобы найти того, кто их покупает, у меня не будет.

И на следующее утро он помог полукровке погрузить его скромные пожитки — щербатое ружье, небольшую связку одежды (и опять они, даже не умея говорить друг с другом, совершили сделку, обменяв на сей раз пару кухонных посудин, кучку убогих вещичек в определенной пропорции и кое-что всеобъемлющее и абстрактное, включая жаровню, грубую койку, дом или его место — нечто — в обмен на одну крокодилову кожу) — в пирогу, а потом, усевшись на корточки, они, как двое детей, делящих палочки, разделили кожи, разложили их на две кипы, это тебе, это мне, две тебе, две мне, и полукровка погрузил свою часть и оттолкнулся от помоста, но снова остановился, хотя теперь он только опустил весло, взял что-то невидимое в обе руки и резко подбросил вверх, крикнув с вопросительной интонацией: «Бух? Бух?» и резко кивая головой полуобнаженному, покрытому жестокими рубцами человеку на помосте, который смотрел на него с каким-то мрачным спокойствием, говоря: «Конечно. Бух. Бух». Потом полукровка отчалил. Он больше не оглядывался. Они смотрели, как он удаляется, быстро и без устали работая веслом, вернее, смотрела женщина, заключенный уже отвернулся.

— Может быть, он пытался сказать нам, что мы тоже должны уехать? — спросила она.

— Да, — сказал заключенный. — Я думал об этом вчера вечером. Дай-ка мне весло. — Она протянула ему весло, деревяшку, которую он строгал по ночам, еще не вполне готовую, хотя одного вечера хватило бы, чтобы закончить работу (он пользовался запасным веслом полукровки. Тот предложил ему оставить это весло у себя, может быть, бесплатно включить его в сделку вместе с жаровней, койкой и домом, но заключенный отказался. Может быть, он прикинул, на сколько крокодиловых кож оно потянет, и поставил против этого еще один вечер, проведенный за утомительной и кропотливой работой), и он тоже со своей веревкой и булавой отправился в путь, хотя и в другом направлении, словно его не устраивал просто отказ покинуть место, где, как его предупредили, его жизни будет угрожать опасность, но он еще и хотел установить и подтвердить бесповоротную окончательность своего отказа, проникнув в это опасное место еще дальше и глубже. И тут совершенно неожиданно неодолимая, яростная дремота одиночества тяжелым ударом обрушилась на него.

Он не мог рассказать об этом, даже если бы и попытался… утро еще только начиналось, он плыл в лодке, впервые один, ни одна пирога не появилась и не последовала за ним, но он и не ждал этого, он знал, что и остальные тоже покинут это место, дело было не в этом, дело было в сегодняшнем его одиночестве, его уединении, которое теперь целиком принадлежало ему, потому что он решил остаться; весло внезапно замерло, лодчонка по инерции еще какое-то время продолжала движение, а он тем временем думал: Что? Что? А потом: Нет. Нет. Нет, а тишина, и одиночество, и пустота обрушились на него с издевательским ревом; и тогда он повернул назад, лодка резко крутанулась на киле, и он, преданный, яростно заработал веслом, направляясь назад к помосту, куда, как он знал, он уже опоздал, к этой цитадели, где самому главному и дорогому в его жизни — возможности работать и зарабатывать деньги, праву и привилегии, которые, как он считал, были заслужены им без чьей-либо помощи, возможности не просить ни у кого и ни у чего никаких одолжений, кроме права быть предоставленным самому себе, чтобы свободно противопоставить свою волю и силу ящеровидному протагонисту земли, края, в который его занесло помимо его желания, — грозила опасность, в мрачной ярости греб он самодельным веслом, и наконец увидел помост и моторку подле него, при этом он совсем не почувствовал удивления, а даже какое-то удовольствие, словно получил видимое оправдание своему бешенству и страху, возможность сказать: Я же говорил тебе своему собственному оскорбленному «я», он вел лодку к помосту в каком-то сомнамбулическом состоянии, ему казалось, что он совсем не продвигается вперед, хватая ртом воздух, он дремотно взмахивал невесомым веслом, мускулы его утратили силу и упругость, а весло погружалось в среду, не имеющую плотности, он смотрел, как лодка ползет с муравьиной скоростью по залитой солнцем воде к помосту, а тем временем человек в моторке (всего их было пятеро) кулдыкал что-то ему на том самом языке, который он слышал непрерывно в течение десяти дней, но ни одного слова которого так и не выучил, а в это время второй человек, за которым шла женщина с ребенком на руках, уже готовая к отъезду, одетая в выцветший мундир, со старенькой шляпкой на голове, появился из дома со свертком (он нес еще несколько других вещей, но заключенный больше ничего не видел), который заключенный засунул за балку десять дней назад и к которому с тех пор не прикасалась ничья рука, он (заключенный) теперь тоже был на помосте, держа в одной руке фалинь лодки, а в другой похожее на дубинку весло, он попытался наконец заговорить с женщиной сонным и срывающимся и невероятно спокойным голосом:

— Возьми это у него и отнеси назад в дом.

— Так ты, значит, говоришь по-английски? — спросил человек в моторке. — Ты почему не уехал, как тебе вчера было сказано?

— Не уехал? — сказал заключенный, И он бросил взгляд, посмотрел на человека в моторке и даже сумел сдержать голос: — У меня нет времени для путешествий. Я занят, — и снова повернулся к женщине, рот его уже открылся, чтобы повторить сказанное, но тут жужжащий, словно доносящийся из сна голос человека из моторки дошел до него, и он повернулся еще раз в страшном и абсолютно невыносимом раздражении и закричал: — Наводнение? Какое еще наводнение? К чертовой матери, оно уже два раза доставало меня чуть не месяц назад! Оно кончилось! Какое еще наводнение? — и тогда (на самом деле он не думал об этом словами, но знал это, почувствовал это мгновенное озарение, понимание своего существа или рока, того, что в его сегодняшней судьбе присутствует какая-то особая повторяемость, что не только почти эмбриональный кризис повторяется с определенной монотонностью, но сами физические обстоятельства следуют по дурацки-однообразной схеме) человек из моторки сказал: «Возьмите его», и он еще несколько минут оставался на ногах, отбиваясь и нанося удары с перехватывающей горло яростью, а потом снова оказался на спине, на жестких неподатливых досках, а четыре человека навалились на него яростной волной жестких костей и жутких ругательств, и завершилось все это тонким сухим злобным щелчком наручников.

— Черт побери, ты что — с ума сошел? — сказал человек из моторки. — Ты что — не понимаешь, что сегодня в полдень эту дамбу взорвут?… Ну-ка, ребята, — сказал он остальным, — сажайте его в лодку. Нужно сматываться отсюда.

— Мне нужны мои кожи и лодка.

— К черту твои кожи, — сказал человек из моторки. — Если они сегодня не взорвут эту дамбу, ты сможешь сколько угодно ловить этих зверьков на ступеньках капитолия в Батон Руж. А кроме этой, тебе не нужно других лодок, так что можешь помолиться о своей.

— Я никуда не поеду без моей лодки, — сказал заключенный. Он сказал это спокойно и с абсолютной решительностью, так спокойно, так решительно, что почти целую минуту никто не отвечал ему, они просто молча смотрели на него, а он лежал полуобнаженный, в пузырях и рубцах, беспомощный, скованный по рукам и ногам, и лежа на спине он предъявил свой ультиматум голосом тихим и спокойным, каким разговаривают с соседом по койке прежде чем отправиться спать. Потом человек из моторки шевельнулся; он спокойно плюнул за борт и сказал так же тихо и спокойно, как й заключенный:

— Ладно. Тащите его лодку. — Они помогли спуститься в моторку женщине, которая несла ребенка и его сверток. Потом они помогли заключенному подняться на ноги и тоже сесть в моторку, цепи на его руках и ногах позвякивали. — Я сниму эти железки, если ты пообещаешь не бузить, — сказал человек. Заключенный ничего на это не ответил.

— Я хочу держать веревку, — сказал он.

— Веревку?

— Да, — сказал заключенный. — Веревку. — И тогда они опустили его на корму и дали ему конец. фалиня, предварительно пропустив его через буксировочную проушину, и отправились в путь. Заключенный не оглянулся назад. Но и вперед он тоже не смотрел, он лежал полураспростертый, его схваченные цепью ноги — перед ним, конец фалиня он держал скованной наручниками рукой. Моторка сделала еще две остановки; когда подернутая дымкой вафля невыносимого солнца снова оказалась прямо над головой, в моторке было уже пятнадцать человек, а потом распростертый и неподвижный заключенный увидел, как плоская выжженная земля начала подниматься и понемногу превратилась в зеленовато-черную массу болота, обросшего бородой и закрученного спиралью, потом и болото в свою очередь кончилось и перед ним распростерлась водная гладь, охваченная неясной голубоватой кромкой береговой линии и резко сверкающая полуденными солнечными бликами, такого большого водного простора он еще не видел, потом шум лодочного мотора оборвался, а корпус лодки продолжал скользить следом за своей опадающей кильватерной волной.

— Ты что делаешь? — спросил главный.

— Полдень, — сказал рулевой. — Я подумал, мы можем услышать взрыв. — И все прислушались, лодка уже не двигалась, а только чуть раскачивалась, разломанные солнечными бликами маленькие волны ударялись о днище, что-то пришептывая, но никакого звука и даже никакой ударной волны не дошло до них под этим яростным подернутым дымкой небом; долгое мгновение исчерпало себя и прошло, время перевалило за полдень.

— Ну и ладно, — сказал главный. — Поехали дальше. — Снова взревел мотор, лодка начала набирать скорость. Главный подошел к заключенному и склонился над ним, держа в руке ключ. — Теперь ты, наверно, больше не будешь бузить, хочешь ты этого или нет, — сказал он, открывая ключом замок. — Верно я говорю?

— Да, — ответил заключенный. Они плыли все дальше, вскоре берег совершенно исчез из вида и возникло небольшое море. Заключенный теперь был свободен, но он продолжал лежать, держа в руке конец фалиня, который три или четыре раза был накручен на его запястье, время от времени он поворачивал голову, чтобы взглянуть на буксируемую лодчонку, которую крутило и раскачивало в кильватерной волне, а время от времени он даже бросал взгляд на озеро, при этом двигались только его глаза, лицо оставалось мрачным и пустым, он думал: Большей безбрежности, большего опустошения и разорения я в жизни не видел; три или четыре часа спустя, когда береговая линия, нарушенная скоплением парусных шлюпов и катеров, снова поднялась, он подумал: Здесь столько лодок, я и не подозревал, что на свете может быть столько лодок, да и о морских гонках такого рода я тоже понятия не имел, а может быть, он и не думал об этом, а просто смотрел, как моторка вошла в береговой разлом судоходного канала, за которым поднимался низкий дымок города, потом верфь, моторка стала замедлять ход, безмолвная толпа смотрела на них с той же безучастной пассивностью, какую он уже видел раньше, и расу их он тоже сразу узнал, хотя он и не видел Виксберга, когда проезжал его… тот вид, то безошибочно узнаваемое клеймо насильно лишенных дома, а он, принадлежащий этому виду еще больше, чем они, ни за что не позволил бы причислить себя к ним.

— Ну вот, — сказал главный, — мы и прибыли.

— Лодка, — сказал заключенный.

— Она при тебе. От меня-то ты чего хочешь, чтобы я тебе чек на нее, что ли, выписал?

— Нет, — ответил заключенный. — Просто мне нужна лодка.

— Бери ее. Только тебе понадобятся ремни или что-то в этом роде, чтобы нести ее. («Нести ее? — спросил толстый заключенный. — Куда нести? Куда это тебе понадобилось ее нести?»)

Он (высокий) рассказал: как они с женщиной высадились на берег, и как один из их спутников помог ему вытащить лодку из воды, и как он стоял там с концом фалиня, обмотанным вокруг запястья, а человек торопил его словами: «Ну, давай. Следующий! Следующий!», и как он и этому человеку сказал о лодке, а тот закричал: «Лодка? Лодка?», и как он (заключенный) шел с ними, когда они несли лодку, а потом уложили, разместили рядом с другими, и как он сориентировался по рекламному щиту кока-колы и арке разводного моста, чтобы быстро найти лодку по возвращении, и как его с женщиной (у него в руках сверток в газете) усадили в грузовик, а потом грузовик влился в движение на дороге между рядами близко расположенных домов, потом они увидели большой дом, оружейный склад…

— Оружейный склад? — сказал толстый. — Ты хочешь сказать — тюрьма.

— Нет, это был какой-то склад, а люди там кучками лежали на полу. — И как он подумал, что, может быть, его компаньон тоже здесь, и как он даже пошарил глазами в поисках полукровки, а сам тем временем ждал подходящего случая, чтобы пробраться назад к двери, где стоял солдат, и как он — женщина шла за ним — пробрался наконец назад к двери и уперся грудью в ствол винтовки.

— Давай, давай, — сказал солдат. — Иди назад. Вам скоро дадут какую-нибудь одежку. И поесть чего-нибудь. А к тому времени, может, за вами и родня придет. — А еще он рассказал о том, как женщина проговорила:

— Может, если сказать ему, что у тебя здесь есть родственники, он нас выпустит. — И как он не сделал этого; это он тоже не умел выразить словами, это было слишком глубоко, внутри него, ему еще никогда на протяжении всех его ушедших поколений не приходилось думать об этом словами, он носил в себе трезвое и ревностное уважение деревенского простака не к истине, а к воздействию, силе лжи, не то чтобы он стыдился лгать, а скорее предпочитал использовать ложь с уважением и даже тщанием, хитроумным, быстрым и сильным, как тонкое и смертельное лезвие. И как ему выдали одежду — голубой джемпер и комбинезон, а потом дали и поесть (проворная, накрахмаленная молодая женщина сказала: «Ребенка нужно искупать, вымыть. Иначе он умрет», а женщина ответила: «Да, мэм. Может, он и покричит немножко, ведь он еще ни разу не купался. Но он хороший малыш»), а потом наступила ночь, голые лампочки резко, грубо и одиноко сверкали над храпом, и тогда он поднялся и разбудил женщину. А потом — окно. Он рассказал об этом: о том, что там было много дверей, но он не знал, куда они вели, и он долго искал окно, которым они могли бы воспользоваться, наконец нашел его, в руках у него были младенец и сверток, когда он полез первым… «Тебе нужно было разорвать простыню, скрутить ее веревкой и так спуститься вниз», — сказал толстый заключенный. Но простыня ему была не нужна, теперь под его ногами был булыжник мостовой, а его окружала густая темень. И город тоже был здесь, но он еще не видел его, да и не собирался, город присутствовал здесь низким постоянным мерцанием; Бьенвилль когда-то тоже стоял тут — этот город был порождением фантазии неженки, называвшего себя Наполеоном, но теперь перестал быть таким. Эндрю Джексон нашел его в двух шагах от Пенсильвания Авеню[45]. Но заключенный нашел, что он значительно дальше, чем в двух шагах, от судоходного канала и его лодки, рекламный щит кока-колы теперь был неясно виден, разводной мост по-паучьи маячил своей аркой на фоне рассветного бледно-желтого неба; и о том, как он спустил лодку назад в воду, он рассказал не больше, чем о дамбе высотой в шестьдесят футов. Теперь озеро было позади; он мог плыть только в одном направлении. Когда он снова увидел Реку, этот Поток, он тут же узнал его. Не мог не узнать, он стал неискоренимой частью его прошлого, его жизни; он станет и частью того, что оставит заключенный своим потомкам, если только судьба даст ему такую возможность. Но четыре недели спустя Поток будет выглядеть иначе, чем сегодня; так оно и случилось: Поток (Старик) пришел в себя после учиненного им дебоша, снова вернулся в свои берега. Старик теперь спокойно нес свои журчащие воды к морю, коричневые и густые, как шоколад, между насыпями, внутренние стены которых покрылись морщинами, словно в застывшем и ошеломленном недоумении, увенчанные сочной зеленью лета в ивах за насыпями, а в шестидесяти футах под ними гладкие мулы тащили за собой широкие плуги, врезавшиеся в обогащенную землю, в которую даже не нужно ничего сажать, ей можно только показать хлопковое семя, а дальше уж все пойдет само собой; в июле здесь будут стоять симметричные мили сильных стеблей, а в августе все загорится пурпурным цветением, в сентябре черные поля накроет снежная белизна, прольется на них, в длинных мешках поволокут урожай, длинные черные ловкие руки будут срывать коробочки, горячий воздух наполнится жалобным скрипом лебедок, но это будет в сентябре, а сейчас стоял июнь и воздух был полон саранчи и (городишки) запахом свежей краски и горьковатым запахом клея для обоев… городишки, поселки, маленькие потерянные деревянные площадки на сваях, расположенные с внутренней стороны насыпей, нижние этажи сверкали чистотой под новой краской и обоями, и даже отметины на сваях и столбах и деревьях, оставленные разбушевавшимся майским подъемом воды, исчезали при каждом ярком серебряном порыве громкого и непостоянного летнего дождя; потом он увидел лавку на террасе насыпи, несколько оседланных мулов с веревками вместо узды в сонной пыли, несколько собак, кучку негров, сидящих на ступеньках под щитами, рекламирующими жевательный табак и лекарство от малярии, троих белых, один из них — помощник шерифа, собирающий голоса, чтобы обойти своего начальника (который и дал ему эту работу) на августовских выборах, все они остановились и смотрели на лодку, появившуюся из яркого сияния полуденной воды, смотрели, как она приближается к берегу, как выходит из лодки женщина с ребенком, потом мужчина, высокий человек в выцветшей, но недавно выстиранной и вполне чистой тюремной одежде, он остановился в пыли, где дремали мулы, и смотрел на них бледными холодными насмешливыми глазами, а помощник шерифа тем временем продолжал шарить у себя под мышкой, и все присутствующие поняли, что этот жест должен означать мгновенное, одним движением извлечение пистолета, правда, занявшее значительный промежуток времени, потому что пистолет так и не был извлечен.

— Вы — полицейский? — спросил он.

— Можешь не сомневаться, — сказал помощник. — Вот только достану этот проклятый пистолет…

— Ясно, — сказал заключенный. — Вон там ваша лодка, а это — та самая женщина. Но того психа на сарае я так и не нашел.

ДИКИЕ ПАЛЬМЫ

Теперь доктор и человек по имени Гарри вместе вышли на темное крыльцо, в темный ветер, все еще наполненный трепетом невидимых пальм. Доктор нес виски, полупустую бутылку в одну пинту, может быть, он даже не знал, что держит ее в руке, может быть, перед невидимым лицом человека, стоящего над ним, он потрясал только рукой, а не бутылкой. Он говорил голосом холодным, точным и убежденным, голосом пуританина, о котором некоторые сказали бы, что он собирается сделать то, что должен сделать, потому что он пуританин, который, может быть, и сам верит, что собирается сделать это, чтобы защитить этику и святость избранной профессии, но который на самом деле собирается сделать это потому, что хотя он еще и не стар, но считает, что слишком стар для такого, слишком стар, чтобы его будили по ночам и тащили куда-то, втягивали без всякого предупреждения, все еще полусонного, в такое; ох уж эта яркая, дикая страсть, которая каким-то образом миновала его, когда он еще был вполне молод, вполне достоин ее, страсть, с потерей которой, как он считал, он не только смирился, но еще и оказался достаточно везуч, и был прав, предпочтя не знать всего этого.

— Вы убили ее, — сказал он.

— Да, — сказал другой почти с нетерпением, доктор заметил это, и только это. — В больницу. Вы сами позвоните или…

— Да, убили ее! Кто это сделал?

— Я. Прошу вас, хватит разговоров. Вы позвоните…

— Я спрашиваю, кто это сделал? Кто это натворил? Я требую ответа.

— Я же сказал вам: я. Сам. Послушайте, бога ради! — Он взял доктора за руку, схватил ее, доктор почувствовал это, почувствовал его пальцы, он (доктор) услышал собственный голос:

— Что? Вы? Вы это сделали? Сами? Но я думал, что вы… — Он хотел сказать: Я думал, вы — любовник. Я думал, что вы — тот самый, кто, потому что на самом деле он думал: Нет, это уж слишком! Ведь существуют же правила! Пределы дозволенного! Для блуда, разврата. Нельзя переступить через аборт, преступление, а сказать он хотел: Пределы любви и страсти и трагедии, которые позволительны для человека, если только он не стал как Бог, который, как Бог, испил чашу страданий, наполненную Сатаной. Он даже высказал, наконец, кое-что из этого, резко стряхнув с себя чужую руку, не как паука или змею или даже ком грязи, а скорее так, будто он обнаружил, что к его рукаву прилип кусок атеистической или коммунистической пропаганды, нечто не столько опасное, сколько оскорбительное для его высокого и теперь бессмертного духа, который сумел перейти в чистую мораль. — Это уж слишком! — выкрикнул он. — Оставайтесь здесь! Не пытайтесь убежать! Вам не спрятаться, я вас всюду найду!

— Бежать? — сказал другой. — Бежать? Бога ради, вы вызовете наконец «скорую»?

— Я позвоню, можете не сомневаться! — воскликнул доктор. Теперь он был на земле у крыльца, в резком черном ветре, он уже уходил прочь и вдруг тяжело побежал на своих толстых, не очень привыкших даже к ходьбе ногах. — Только посмейте! — крикнул он. — Только посмейте! — Фонарик все еще был у него в руке; Уилбурн смотрел, как лучик враскачку приближается к олеандровому клину, словно и он, этот тонкий, робкий, порхающий лучик тоже боролся с напором черного, безжалостного ветра. Он не забыл этого, подумал Уилбурн, наблюдая за лучом. Но может быть, он вообще никогда ничего не забывал в своей жизни, кроме того, что когда-то был живым, по крайней мере, должен был быть живым. И тут он почувствовал собственное сердце, словно весь притаившийся в глубине ужас просто ждал, когда он снимет преграды для него. Он почувствовал и жесткий черный ветер, моргая глазами, он глядел вслед подпрыгивающему лучу, потом тот миновал клин и исчез из вида, а он продолжал моргать на черном ветру и никак не мог остановиться. У меня слезная железа не работает, подумал он, слыша свое грохочущее и натужно работающее сердце. Словно оно качает песок, а не кровь, не жидкость, подумал он. Пытается прокачать его. Вероятно, я просто не могу дышать на таком ветру, но это не значит, что я вообще не могу дышать, не могу найти где-нибудь что-нибудь, чем я смог бы дышать, потому что сердце, несомненно, может выдержать все, что угодно, что угодно, что угодно.

Он повернулся и пересек крыльцо. На этот раз он и черный упорный ветер были точно два существа, пытающиеся войти в одну и ту же единственную дверь. Только ему-то на самом деле вовсе не нужно туда, подумал он. Незачем. Необязательно. Он просто так — развлекается в свое удовольствие. Он чувствовал, как ветер напирает на дверь, когда он взялся за ручку, и когда закрывал дверь, то тоже чувствовал его, слышал его шипение, шепот. Ветер был насмешлив, он словно похохатывал, напирая своим весом, сложенным с его, на дверь, отчего дверь стала легкой, слишком легкой, ветер действовал исподтишка, его напор стал по-настоящему ощутим, когда он уже закрывал дверь, и она закрылась слишком уж легко, потому что его напор был постоянным, а он (ветер) смеялся и похохатывал; на самом деле он вовсе и не собирался входить в дом. Он закрыл дверь, посмотрел на слабый свет в прихожей от лампы в спальне, свет пробирался сюда, проникал и упокоивался в комнате, словно какая-то часть ветра, которая могла бы остаться в комнате, если бы захотела, оказалась пойманной здесь, когда закрылась дверь, или тихо просочилась сюда с последним щелчком двери, насмешливая и неизменная, она вовсе не собиралась уходить; он повернулся, прислушиваясь, его голова чуть наклонилась в сторону двери в спальню. Но оттуда не доносилось ни звука, ни звука не было слышно и в прихожей, кроме ветра, шуршащего по двери пустого, сданного внаем дома, где он тихо стоял, прислушиваясь: Мой вывод был неверным. Это немыслимо, немыслимо не то, что я должен был сделать вывод, а то, что я так ошибся, думал он, имея в виду не доктора, он больше не вспоминал о докторе. (Той частью своего разума, которая сейчас не была задействована, он видел: другая прихожая, аккуратная, маленькая, с темными стенами, надежно защищенная от ветра, куда, как в пенал, входит лестница, все еще горящий фонарик на столике рядом с поспешно собранным докторским чемоданчиком, толстые варикозные икры, какими он впервые увидел их под ночной рубашкой, ничто не могло вывести его из равновесия, привести в такое неистовство, вызвать праведный гнев, кроме этого; он даже слышал его голос, несущийся по телефонным проводам — не просто повышенный, а высокий, чуть визгливый и непоколебимо решительный: «И полицейского. Полицейского. Двух, если нужно. Вы меня слышите?» Он и ее разбудит, подумал он, и увидел и это тоже: верхняя комната, женщина с головой горгоны в сером с высоким воротом халате, в несвежей серой постели, она оперлась на локоть, наклонила голову, чтобы лучше слышать, на лице никакого удивления, ведь она слышит то, что предполагала услышать вот уже четыре дня. Она придет сюда вместе с ним, если только он сам придет, подумал он. Если он не засядет где-нибудь поблизости с пистолетом, чтобы заблокировать выход. А может быть, она даже будет прятаться вместе с ним). Потому что это не имело значения, это было похоже на засовывание письма в почтовый ящик, в какой именно, не имело значения, беда была в том, что он запоздал с отправкой письма, запоздал после четырех лет, потом еще двадцати месяцев, еще почти двух лет, а потом — конец, финиш. Я загубил даже ту часть моей жизни, которую пустил на ветер, подумал он, замерев в насмешливом шуршании ждущего и неспешного ветра, его голова была чуть наклонена в сторону двери спальни, он прислушивался, думая той тривиальной частью своего мозга, которая сейчас была свободна. Значит, я не могу дышать не только на ветру, и может быть, отныне и до конца мне пребывать, жить в чем-то вроде удушья, и он начал дышать не чаще, а глубже, он ничего не мог с собой поделать, каждый его вдох терял и терял глубину, давался ему все труднее и труднее, все ближе и ближе поднимался к верхушке его легких, еще минуту, и воздух вообще уйдет из них, и нигде в мире отныне и вовеки не останется больше дыхания; болезненное и непрерывное моргание продолжалось, его веки внезапно стали непослушными, словно черный песок, проклятый и навсегда лишенный влаги, которую качало и выталкивало его сердце, был готов вот-вот прорваться наружу через все отверстия и поры, как, говорят, прорывается пот во время агонии, и он подумал: Теперь нужно поосторожнее. Теперь нужно поспокойнее. Когда она придет в себя, ей придется держаться.

Он пересек комнату, направляясь к двери спальни. Он по-прежнему не слышал никаких звуков, кроме звука ветра (здесь было окно, рама которого рассохлась; черный ветер шептал и шуршал возле него, но не входил внутрь, он не хотел входить, ему это было незачем). Она лежала на спине с закрытыми глазами, халат ее (раньше у нее никогда не было халатов, она не носила их) скрутился жгутом, тело было не вытянуто, не расслаблено, а чуть напряжено. Шепот приходящего из ниоткуда черного ветра наполнял комнату, и вскоре ему стало казаться, что это пришептывает настольная лампа, стоящая на перевернутой упаковочной коробке возле кровати, что это шепчет слабый неяркий свет, разлившийся по ее телу — талии, которая оказалась даже тоньше, чем он думал, бедрам, выглядевшим широкими в этом положении, чуть вздувшемуся овалу красивого живота; и больше ничего не было — никакой скорчившейся тени грядущей тьмы, никакого призрака смерти, наставляющего ему рога, больше ничего не было видно, и все же оно было здесь, ему не дозволено было видеть, как ему наставляют рога. И тут дыхание его прервалось, и он начал пятиться прочь от двери, но было уже поздно, потому что она лежала на кровати и смотрела на него.

Он не шелохнулся. Он ничего не мог поделать со своим дыханием, но он не шелохнулся, его рука опиралась на дверную раму, он уже поднял ногу, чтобы сделать шаг назад; ее глаза были широко открыты и смотрели на него, хотя в них еще не было сознания. Потом он увидел, как оно возвращается: Я. Словно он смотрел на рыбу, выпрыгивающую из воды, — сначала точка, потом пескарик, через секунду пруд исчезнет, останется только сознание. Тремя быстрыми, уверенными шагами он пересек комнату, положил ладонь ей на грудь, голос его звучал спокойно, ровно, уверенно: — Нет, Шарлотта. Еще нет. Ты меня слышишь? Вернись. Вернись сейчас же. Пока все в порядке, — спокойно, настойчиво и сдержанно, словно смерть могла наступить только после прощанья, а прощальные слова не должны предшествовать кончине, при условии, что для них найдется время. — Все в порядке, — сказал он. — Вернись. Время еще не пришло. Я тебе скажу, когда. — И она услышала его, потому что рыбка сразу же снова стала пескариком, а потом точкой. Еще через секунду глаза опять станут пустыми и незрячими. Он наблюдал за нею: точка на сей раз росла слишком быстро, теперь уже не безмятежный пескарик, а всплеск понимающих зрачков в желтом взгляде, падающий в темноту прямо на его глазах, черная тень не на животе, а во взоре. Она прикусила нижнюю губу, помотала головой и попыталась подняться, противясь давлению его руки на ее грудь.

— Мне больно. Господи, где же он? Куда он ушел? Скажи ему, пусть он даст мне что-нибудь. Скорее.

— Нет, — сказал он. — Он не может. Тебе сейчас должно быть больно. За это ты и должна сейчас держаться. — Теперь это было похоже на смех, ничем другим это быть не могло. Она откинулась на спину и начала сучить ногами, и не затихла даже после того, как он вытащил из-под нее халат, расправил его и укрыл ее.

— Кажется, ты говорил, что это ты возьмешь на себя — держаться.

— Я и взял это на себя. Но тебе тоже нужно держаться. Какое-то время держаться в основном нужно будет тебе. Но не долго. Сейчас приедет «скорая», а пока ты должна оставаться здесь и терпеть. Ты слышишь? Сейчас ты не можешь вернуться назад.

— Тогда возьми нож и отрежь ее от меня. Всю эту боль. Чтобы не осталось ничего, кроме вместилища для холодного воздуха, для холодного… — Ее зубы, сверкнув в свете лампы, снова закусили нижнюю губу, в уголке рта показалась ниточка крови. Он вытащил из кармана грязный платок и склонился над ней, но она откинула голову в сторону. — Ладно, — сказала она. — Я держусь. Ты говоришь, «скорая» едет?

— Да. Через минуту мы услышим ее. Дай-ка я… — Но она снова откинула голову.

— Все. Выметайся отсюда. Ты обещал.

— Нет. Если я уйду, ты не сможешь продержаться. А ты должна держаться.

— Я держусь. Я держусь, и ты можешь идти, убирайся отсюда, пока их нет. Ты обещал убраться. Я хочу увидеть, как ты уйдешь.

— Хорошо. Но разве ты не хочешь проститься?

— Ладно. Только, бога ради, не прикасайся ко мне. Это как огонь, Гарри. Это не боль. Это как огонь. Не прикасайся ко мне. — И он встал на колени рядом с кроватью, она больше не откидывала голову, ее губы на мгновение остались недвижными под его губами, на вкус они были горячими и сухими с тонким сладковатым привкусом крови. Потом она рукой оттолкнула его лицо, и рука ее тоже была горячей и сухой, он слышал ее сердце, даже сейчас, оно билось слишком быстро, слишком сильно. — Господи, ну и здорово мы пожили, правда? Мороз, снег. Вот о чем я сейчас думаю. Вот за что я держусь — за снег, за мороз, мороз. Но это не боль. Это как огонь, это как… А теперь иди. Убирайся к чертовой матери. Быстрее. — Она принялась раскачивать головой. Он поднялся с колен.

— Хорошо. Я ухожу. Но ты должна держаться. Тебе еще долго придется держаться. Ты сможешь?

— Да. Только уходи. Уходи скорее. У нас достаточно денег, чтобы ты добрался до Мобайла. А там ты сумеешь затеряться, там они тебя не найдут. Только уходи. Ради бога, уходи отсюда к чертовой матери. — На этот раз, когда зубы закусили губу, яркая тонкая струйка крови дотекла до подбородка. Он не сразу двинулся с места. Он пытался вспомнить что-то из книги, которую читал много лет назад, из Оуэна Уистера[46]. про шлюху в розовом бальном платье, которая выпила настойки опия, и ковбои по очереди прогуливали ее по залу, поддерживали ее на ногах, поддерживали в ней жизнь, он вспомнил и забыл об этом в одно мгновение, потому что это не могло помочь ему. Он направился к двери.

— Хорошо, — сказал он. — Я ухожу. Но только помни, теперь тебе придется держаться самой. Ты слышишь? Шарлотта? — Желтые глаза вперились в него, она отпустила прикушенную губу, и, рванувшись к кровати, он за насмешливым шорохом ветра услышал два голоса у входной двери, на крыльце, — доктора, обладателя толстых икр, высокий, почти визжащий и захлебывающийся, и голос серой горгоны-жены, холодный и ровный, больше похожий на мужской, чем голос ее мужа, откуда они доносились, невозможно было сказать из-за ветра, они были похожи на голоса двух ссорящихся из-за пустяка призраков, он (Уилбурн) уловил и потерял их в то мгновение, когда склонился к невидящему желтому взгляду над расслабившейся кровоточащей губой на лице, которое перестало раскачиваться. — Шарлотта, — сказал он. — Ты сейчас не можешь уйти туда. Тебе больно. Тебе больно. Боль не даст тебе уйти туда. Ты меня слышишь? — Он дважды ударил ее по лицу. — Тебе больно, Шарлотта.

— Да, — сказала Шарлотта. — Ты и твои лучшие врачи в Новом Орлеане. Неужели тут нет ни одного типа со стетоскопом, кто мог бы дать мне что-нибудь? Ну же, Крыса. Где они?

— Они вот-вот будут. Но тебе сейчас должно быть больно. Тебе сейчас больно.

— Да. Я держусь. Но его ты не должен держать. Это все, о чем я тебя просила. Это не он. Послушай, Фрэнсис… Видишь, я назвала тебя Фрэнсис. Если бы я лгала тебе, неужели, ты думаешь, я бы назвала тебя Фрэнсис, а не Крыса? Слушай, Фрэнсис. Это сделал другой. Не этот сучий сын Уилбурн. Неужели ты думаешь, я бы позволила этому чертову неумехе, этому проклятому недоучке залезать в меня с ножом? — Голос умолк, теперь в ее глазах не оставалось ничего, хотя они все еще были открыты, — ни пескарика, ни даже точки — ничего. Но сердце, подумал он. Сердце. Он приложил ухо к ее груди, а рукой попытался нащупать пульс на запястье, он услышал прежде, чем прикоснулся к ней: медленное, еще достаточно сильное биение, но каждый удар сопровождался каким-то странным пустым отзвуком, словно само сердце отступило, и в тот же момент (лицо его было повернуто к двери) он увидел, как входит доктор, в одной руке у него по-прежнему был потертый чемоданчик, а в другой — дешевого вида никелированный револьвер, какие можно найти почти в любом ломбарде, и который, если говорить о его соответствии своему назначению, мог бы там и оставаться, за доктором шла женщина в шали с серого цвета лицом и головой Медузы. Уилбурн поднялся, пошел навстречу доктору, его рука потянулась к чемоданчику. — На сей раз это продлится подольше, — сказал он, — вот только сердце… Дайте мне чемоданчик. Что там у вас есть? Стрихнин? — Он увидел, как чемоданчик упал, притаился за толстой ногой, на другую руку он даже не взглянул, она появилась в следующее мгновение с дешевым револьвером, нацеленным ни на что, которым потрясали перед его лицом так же, как некоторое время назад — бутылкой виски.

— Не двигаться! — закричал доктор.

— Убери эту штуку, — сказала жена тем же холодным баритоном. — Я же сказала, чтобы ты оставил ее дома. Дай ему чемоданчик, если он просит и если он может с ним что-нибудь сделать.

— Нет! — воскликнул доктор. — Врач я. А он — нет. Он даже и преступник-то неудавшийся! — Теперь серая жена заговорила с Уилбурном так неожиданно, что какое-то время он даже не понимал, что она обращается к нему.

— В этом чемоданчике есть что-нибудь, что может ее вылечить?

— Вылечить?

— Да. Поставьте ее на ноги и оба выметайтесь из этого дома.

Теперь доктор повернулся к ней и заговорил визжащим, готовым сорваться голосом:

— Ты что — не понимаешь, что эта женщина умирает?

— Пусть себе умирает. Пусть они оба умирают. Но не в этом доме. Не в этом городе. Пусть убираются отсюда, пусть зарежут друг друга и умирают себе сколько хотят. — Теперь Уилбурн увидел, что доктор потрясает револьвером перед лицом жены точно так же, как он потрясал им перед его лицом.

— Я никому не позволю вмешиваться! — закричал он. — Эта женщина умирает, а этот человек должен понести наказание.

— К черту наказание, — сказала жена. — Ты бесишься потому, что он взял в руки скальпель, не имея диплома. Или сделал что-то, что запрещает Медицинская Ассоциация. Убери эту штуку и дай ей что-нибудь, чтобы она встала с кровати. Потом дай им немного денег и вызови не «скорую», а такси. А если тебе своих денег жалко, дай им моих.

— Ты с ума сошла? — закричал доктор. — Ты помешалась? — Его жена холодно посмотрела на него — серое лицо с папильотками серых волос.

— Значит, ты будешь помогать и содействовать ему до конца, да? Меня это ничуть не удивляет. В жизни еще не видела, чтобы один мужчина не поддержал другого, если ему для этого ничего не нужно делать. — Она снова заговорила (не обратилась) с Уилбурном с холодной неожиданностью, из-за чего он не сразу понял, что обращаются к нему: — Вы ничего не ели, наверно. Я приготовлю кофе. Вам он, вероятно, понадобится, когда он и другие разберутся с вами.

— Спасибо, — сказал Уилбурн. — Я не… — Но она уже ушла. Он поймал себя на том, что чуть было не сказал: «Постойте, я покажу вам», — но тут же забыл об этом, и даже не стал думать о том, что она знает кухню лучше, чем он, потому что это ее кухня, он отошел в сторону, уступив дорогу доктору, который направился к кровати, а потом пошел за ним следом, глядя, как тот поставил чемоданчик, а потом обнаружил пистолет в своей руке и, прежде чем вспомнить, оглянулся вокруг в поисках места, куда бы его положить, но тут вспомнил и повернул к нему свою растрепанную голову:

— Не двигаться! — крикнул он. — Только посмейте!

— Возьмите стетоскоп, — сказал Уилбурн. — Мне кое-что пришло в голову, но, может быть, нам лучше подождать. Потому что она вернется еще раз, ведь вернется? Она еще раз сумеет собраться с силами. Конечно, сумеет. Давайте. Выводите ее.

— Раньше нужно было об этом думать! — Доктор продолжал смотреть на Уилбурна, сверкая глазами; так и не выпуская из рук пистолета, он на ощупь открыл чемоданчик и вытащил оттуда стетоскоп, потом, не выпуская револьвера, пригнул голову, надевая свои трубки, и наклонился, казалось, снова забыв о револьвере, он почти положил его на кровать, его рука покоилась на нем, уже не чувствуя его, просто поддерживая его наклонившееся тело, и теперь в комнате воцарился мир, ярость ушла; Уилбурн слышал, как возится серая жена у плиты на кухне, а еще он снова услышал черный ветер, насмешливый, язвительный, неизменный, небрежный, и ему даже показалось, что он слышит, как на этом ветру сухо, резко бьются пальмы. Потом он услышал «скорую», первый, слабый, потом усиливающийся визг, еще далекий, где-то на шоссе не доезжая поселка, и почти в то же мгновение вошла жена с чашкой кофе.

— Вот вам подкрепиться, — сказала она. — Он не согрелся как следует. Но, по крайней мере, хоть что-нибудь будет у вас в желудке.

— Спасибо, — сказал Уилбурн. — Очень вам признателен. Но понимаете, я сейчас не смогу.

— Ерунда. Выпейте.

— Очень вам признателен. — Сирена «скорой» звучала все громче, машина быстро приближалась, она уже была близко, и когда она притормозила, вопль сирены перешел в низкий рев, а затем снова поднялся до вопля. Казалось, он совсем рядом с домом, громкий и повелительный, создающий иллюзию скорости и спешки, хотя Уилбурн знал, что сейчас машина всего лишь ползет по кочковатой, задушенной сорняками лужайке, которая отделяет дом от шоссе; потом, когда вопль снова перешел в рев, машина действительно была уже рядом с домом, и звук приобрел какой-то приглушенный, ворчливый оттенок, почти как голос зверя, большого, изумленного, может быть, даже раненого. — Очень вам признателен. Я понимаю, что когда из дома съезжают постояльцы, после них обязательно приходится делать уборку. Было бы глупо сейчас доставлять вам лишние хлопоты. — Он слышал шаги на крыльце, они почти заглушали и стук его сердца, и натужное, сильное, непрестанное, поверхностное заглатывание воздуха, дыхание, при котором воздух почти не попадал в легкие; и вот (стука в дверь не было) они уже в комнате, топанье ног; вошли три человека в гражданской одежде — молодой парень с коротко постриженной копной кудрявых волос, в рубашке без рукавов и без носков, аккуратный жилистый человек непонятного возраста, полностью одетый вплоть до роговых очков, перед собой он толкал каталку, а за ними — третий, несущий на себе неизгладимый отпечаток десятков тысяч помощников шерифов юга страны, городских и сельских — широкополая шляпа, глаза садиста, слегка, но безошибочно оттопыривающийся карман куртки, весь вид не то чтобы самодовольный, а неотделимой от его профессии грубости. Двое с каталкой по-деловому подкатили ее к кровати, а доктор обратился к полицейскому, указав на Уилбурна рукой, и теперь Уилбурн понял, что доктор и правда забыл, что револьвер все еще у него в руке.

— Вот ваш арестованный, — сказал доктор. — Я бы хотел, чтобы обвинение ему было предъявлено, как только мы приедем в город. Как только я освобожусь.

— Послушайте, док… Добрый вечер, миссис Марта, — сказал полицейский. — Положите-ка эту штуку. Она может пальнуть в любую минуту. Тот, у кого вы это купили, вполне мог снять предохранитель, прежде чем продать его вам. — Доктор посмотрел на револьвер, и Уилбурн вроде бы запомнил, как тот методично засовывал его вместе со стетоскопом в свой потертый чемоданчик, он вроде бы запомнил это, потому что направился вслед за носилками к кровати.

— Осторожнее, — сказал он. — Ее сейчас нельзя приводить в чувство. Она не…

— Я сам об этом позабочусь, — сказал доктор усталым голосом, в котором зазвучали наконец кой-какие мирные нотки, словно этот голос дошел до изнеможения, но при необходимости готов был снова легко и быстро перейти и перешел бы на высокий тон, словно он набирался сил, заново копил в себе гнев. — Не забывайте, этот случай был передан на лечение мне. Я на него не напрашивался. — Он подошел к кровати (именно в этот момент Уилбурн, вероятно, и запомнил, как он засовывает револьвер в чемоданчик) и взял Шарлотту за запястье. — Везите ее как можно осторожнее. Но поскорее. Там будет доктор Ричардсон, а я поеду на своей машине. — Двое подняли Шарлотту и положили на каталку. У каталки были резиновые колесики, парень без шляпы покатил ее, и она с неимоверной скоростью пересекла комнату и исчезла за дверью, словно ее толкал не человек, а словно ее засосало туда (даже колесики, катясь по полу, производили какой-то засасывающий звук) временем, засосало в какую-то трубу, по которой безвозвратно бегут, толпятся секунды и даже сама ночь.

— Ну, ладно, — сказал полицейский. — Ваше имя? Уилсон?

— Да, — сказал Уилбурн. Точно так же пронеслась, промчалась она по прихожей, где жилистый человек стоял теперь с фонариком, насмешливый темный ветер похохатывал и пришептывал, врываясь в раскрытую дверь, словно черной мосластой рукой давя на нее, и Уилбурн приник к нему, оперся на него. Потом крыльцо, ступеньки. — Она легкая, — сказал Уилбурн тонким взволнованным голосом. — Она за последние дни сильно похудела. Я мог бы отнести ее, если они…

— Они тоже могут, — сказал полицейский. — И кроме того, им за это платят. Не волнуйтесь.

— Я знаю. Но вот этот невысокий, маленький, с фонариком…

— Он экономит силы для таких случаев. Ему это нравится. Ведь вы же не хотите обидеть его. Не волнуйтесь.

— Послушайте, — сказал Уилбурн тонким невнятным голосом, — почему вы не надеваете на меня наручники? Почему?

— Вам этого так хочется? — спросил полицейский. И вот каталка без остановки слетела с крыльца, по-прежнему оставаясь в той же плоскости, словно у нее не было веса и она плыла по воздуху; она даже не остановилась, белая рубашка и брюки парня, казалось, просто следовали за ней, а она двигалась за лучом фонарика к углу дома, к тому, что человек, у которого они сняли дом, называл проездом. И он снова услышал трепет невидимых пальм, их сухой резкий звук.

Больница представляла собой низкое здание, построенное в стиле, отдаленно напоминавшем испанский (или лос-анджелесский), оштукатуренное, спрятавшееся в буйных олеандровых зарослях. Но были здесь и невзрачные пальмы; машина на полной скорости подъехала к зданию, вопль сирены перешел в звериный рев, покрышки сухо зашуршали по усыпанной ракушечником дорожке; выйдя из машины, он снова услышал трепетание и биение пальм, словно на них направили сопло пескоструйки, и он по-прежнему чувствовал запах моря, тот же черный ветер задувал и здесь, хотя и послабее, потому что море было в четырех милях, снова быстро и ровно выкатилась каталка, словно ее высосало из машины, шаги четверых захрустели по сухому и хрупкому ракушечнику; в коридоре на электрическом свету его высушенные песком веки снова болезненно задергались, каталку засасывало все дальше и дальше по коридору, колесики пришептывали по линолеуму, и между двумя взмахами век он увидел, что теперь каталку катят две сиделки в больничных халатах, одна — крупная, другая — маленькая, и он подумал, что, вероятно, пары санитаров всегда подбираются из разнокалиберных людей, что, вероятно, все каталки в мире катят не два работающих в унисон физических тела, а скорее два удвоенных желания присутствовать и видеть, что происходит. Потом он увидел открытую дверь, за которой горел неистово-яркий свет, рядом уже стоял хирург в операционном халате, каталка развернулась, ее засосало в дверь, хирург бросил на него взгляд, не любопытный, а словно желая запомнить лицо, потом повернулся и пошел следом за каталкой, и в тот момент, когда Уилбурн хотел заговорить с ним, дверь (она тоже была оснащена какими-то резиновыми амортизаторами) беззвучно захлопнулась перед ним, чуть не ударив его по лицу, полицейский сказал: «Осторожнее». Потом появилась еще одна сиделка; он не слышал, как она подошла, не взглянув на него, она что-то быстро пробормотала полицейскому.

— Ну, ладно, — сказал полицейский. Он прикоснулся к локтю Уилбурна. — Прямо вперед. И не волнуйтесь.

— Но я хотел…

— Конечно. Вы, главное, не волнуйтесь. — Они подошли к другой двери, сиделка повернулась и отступила на шаг, ее юбки хрустели и шуршали, как ракушечник; она так ни разу и не взглянула на него. Они вошли внутрь — кабинет, стол, за которым сидел еще один человек в стерильно белом колпаке и халате, с пустым бланком и авторучкой. Он был старше первого. И он тоже не взглянул на Уилбурна.

— Имя? — спросил он.

— Шарлотта Риттенмейер.

— Мисс?

— Миссис. — Человек за столом писал на листе.

— Муж есть?

— Да.

— Имя?

— Фрэнсис Риттенмейер. — Потом он сообщил и адрес. Ручка ровно и с хрустом выписывала буквы. Теперь я не могу дышать рядом с этой авторучкой, подумал Уилбурн. — Могу я…

— Его известят. — Человек за столом взглянул на него. Он носил очки, зрачки за стеклами были чуть искажены и смотрели абсолютно безлично. — Как вы объясняете случившееся? Грязный инструмент?

— Нет, чистый.

— Вы так думаете.

— Я это знаю.

— Это ваша первая попытка?

— Нет. Вторая.

— Первая прошла гладко? Хотя вы не знаете.

— Нет. Я знаю. Там все прошло нормально.

— Тогда как же вы объясняете эту неудачу? — На это он мог бы ответить: Я любил ее. Он мог бы сказать: Скупец даже собственный сейф может открыть неумело. Нужно было пригласить профессионала, взломщика, которому наплевать, которому безразличны эти железные стенки, где хранятся деньги. А потому он вообще ничего не сказал, и спустя мгновение человек за столом опустил глаза и снова стал записывать, ручка ровно скользила по бумаге. Продолжая писать и не поднимая глаз, он сказал: — Подождите за дверью.

— Теперь я могу его забрать? — спросил полицейский.

— Нет. — Человек за столом все еще не поднимал глаз.

— Не мог бы я… — сказал Уилбурн. — Вы мне позволите…

Ручка замерла, еще какое-то мгновение человек за столом продолжал смотреть на бумагу, может быть, читая то, что написал. Потом он поднял глаза.

— Зачем? Она вас все равно не узнает.

— Но она может вернуться. Еще раз прийти в себя. И тогда я бы мог… мы бы могли… — Тот посмотрел на него. Глаза его были холодны. Не то чтобы они были нетерпеливы, но и особого терпения в них не было. Они просто ждали, когда смолкнет голос Уилбурна. И тогда человек за столом заговорил:

— Вы думаете, она… Вы врач? — Веки Уилбурна болезненно задергались, мгновение он смотрел на аккуратно исписанный бланк под настольной лампой дневного света, чистая рука хирурга рядом с лампой держала раскрытую авторучку.

— Нет, — тихо сказал он. Человек за столом снова опустил глаза на бумагу, рука с авторучкой переместилась к ней и вновь принялась писать.

— Вас известят. — Теперь он обращался к полицейскому, не поднимая глаз и продолжая писать: — Это все.

— Пожалуй, я уведу его отсюда, прежде чем явится муж с ружьем, верно, док? — сказал полицейский.

— Вас известят, — повторил человек за столом, не поднимая глаз.

— Ну, пойдем, приятель, — сказал полицейский. В коридоре стояла скамейка, жесткая, из реек, приколоченных на расстоянии друг от друга, как в старых открытых трамваях. Со скамейки ему была видна дверь с резиновыми колесиками. Она была голая и выглядела окончательной и непроницаемой, как металлическая опускная решетка в воротах замка; с каким-то изумлением он отметил, что даже с этого угла зрения она висела в проеме чуть наперекосяк, отчего сквозь щель проникал яркий свет. Но она еще может, подумал он. Может.

— Ну дела, — сказал полицейский. Теперь он держал в руке незажжённую сигарету (Уилбурн несколько секунд назад почувствовал это движение у своего локтя). -…ну дела, ты получил… Как, ты говоришь, тебя зовут? Уэбстер?

— Да, — сказал Уилбурн. Я мог бы пройти туда. Я мог бы обмануть его, если потребуется, и пройти туда. Потому что я бы увидел. Точно увидел бы. А они нет.

— Ты получил удовольствие, да? С ножичком. Я-то старомоден, меня обычный способ вполне устраивает. Мне разнообразие ни к чему.

— Да, — сказал Уилбурн. Здесь ветра не было, звук его не проникал сюда, хотя ему и казалось, будто он чувствует запах, если и не моря, то, по крайней мере, его сухого упрямого присутствия в ракушечнике, устилавшем проезд; и вдруг коридор наполнился звуками, сотнями негромких голосов людского страха и труда, которые он знал, помнил… вытравленные карболкой пустоты крытых линолеумом и уплотненных резиной палат, похожих на десятки чрев, куда бегут гонимые страданием и, главное, страхом человеческие существа, чтобы в этих маленьких монашеских кельях сбросить с плеч все бремя похоти и желаний и гордости, даже бремя человеческой независимости, чтобы на какое-то время стать зародышами, все еще сохраняющими прежние неисправимые земные слабости — погружение в легкую дремоту в любой час дня, скуку, неизменное и капризное позвякивание маленьких колокольчиков в часы между полуночью и мертвенно-неторопливым рассветом (может быть, полагая, что это не худший способ применения легких денег, которыми сегодня наводнен и сведен с ума мир); на какое-то время, чтобы потом родиться заново, обновленным прийти в мир, снова взвалить себе на плечи бремя этого мира до тех пор, пока достанет мужества. Он слышал, как они снуют по коридору… звяканье колокольчиков, резкое шуршание резиновых подошв и накрахмаленных юбок, ворчливое и пустопорожнее бормотание голосов. Он хорошо знал все это; еще одна сиделка появилась в коридоре, она сразу же уставилась на него, замедлила шаг, проходя мимо, и продолжала смотреть, повернув голову, как сова, когда миновала его и пошла дальше, ее глаза были широко открыты и полны чем-то большим, чем любопытство, но отнюдь не отвращением или ужасом. Полицейский водил языком по внутренней поверхности зубов, словно отыскивал остатки пищи, вероятно, когда поступил вызов, он что-то ел. В руке он по-прежнему держал незажженную сигарету.

— Ох уж эти доктора и сиделки, — сказал он. — Чего только не услышишь о больницах. Интересно, там действительно столько трахаются, как об этом говорят?

— Нет, — сказал Уилбурн. — Для этого там никогда нет места.

— Это-то верно. Но ты представь себе больницу. Куда ни сунься — всюду кровати. И больные лежат на них распластавшись, и им на тебя наплевать. А доктора и сиделки, они, в конце концов, мужчины и женщины. И весьма неглупые, о себе уж могут позаботиться, иначе они не были бы докторами и сиделками. Ну, ты же сам знаешь. Так что скажешь?

— Да, — ответил Уилбурн. — Вы сами только что все рассказали. — Потому что в конечном счете, подумал он, они джентльмены. Должны быть ими. Они сильнее нас. Выше всего этого. Выше клоунства. Им не нужно быть никем другим, кроме как джентльменами. И тут второй доктор или хирург — тот с авторучкой — вышел из кабинета в коридор, полы его халата развевались и трепыхались при ходьбе. Он даже не взглянул на Уилбурна, Уилбурн, увидев его лицо, поднялся, когда тот проходил мимо, и сделал к нему шаг, собираясь заговорить, полицейский тоже быстро поднялся, вскочил со скамейки. И тогда доктор замер на мгновение, чтобы, обернувшись, бросить на полицейского холодный, краткий, раздраженный взгляд сквозь очки.

— Разве вы не отвечаете за этого человека? — сказал он.

— Да, конечно, док, — сказал полицейский.

— Так в чем же дело?

— Ну-ка, давай, Уотсон, — сказал полицейский. — Я же тебе говорю, не волнуйся. — Доктор отвернулся; он почти и не останавливался. — Как насчет закурить, док? — Доктор не ответил. Он удалился, полы его халата мелькнули и исчезли. — Иди-ка сюда, — сказал полицейский. — Сядь, пока не нарвался на какую-нибудь неприятность. — И снова дверь подалась внутрь на своих резиновых колесиках и вернулась на место, издав беззвучный щелчок с той металлической окончательностью и иллюзией металлической непроницаемости, которые оказались такими обманчивыми, потому что даже отсюда он видел, что она откидывается в проеме, держась лишь с одной стороны, и ее может сдвинуть с места не только ребенок, но и просто дыхание. — Слушай, — сказал полицейский. — Ты не волнуйся. Они ее починят. Это ведь сам док Ричардсон. Сюда пару-тройку лет назад привезли одного ниггера с лесопилки, его кто-то резанул бритвой по животу во время игры в крэп. И что сделал доктор Ричардсон? Он его вскрыл, вырезал попорченные части кишок и сшил здоровые концы, знаешь, как вулканизатором камеру, и теперь этот ниггер снова себе работает. Конечно, кишок у него стало меньше и они у него теперь покороче, так что он теперь еще и пережевать не успеет, а ему уже приходится в кусты бежать. А вообще он жив-здоров. Док и ее точно так же починит. Это ведь все же лучше, чем ничего, да?

— Да, — сказал Уилбурн. — Да. Как вы думаете, мы можем выйти на воздух ненадолго? — Полицейский с готовностью поднялся, незажженная сигарета все еще была у него в руке.

— Прекрасная мысль. Мы тогда и покурить сможем. — Но с этим ничего не получилось.

— Вы идите. А я посижу здесь. Я не хочу уходить. Вы же знаете.

— Нет, не знаю. Пожалуй, я покурю там, у дверей.

— Да. Вы можете смотреть за мной оттуда. — Он бросил взгляд туда-сюда по коридору, на дверь. — Вы не знаете, куда мне пойти, если меня начнет тошнить?

— Тошнить?

— Если меня будет рвать.

— Я вызову сиделку и спрошу.

— Нет. Не надо. Это не понадобится. Я думаю, мне больше нечего терять. Не стоит беспокоиться. Я посижу здесь, пока меня не позовут. — И полицейский пошел по коридору мимо двери, подвешенной на трех свирепых лучах света, и дальше к двери, через которую они вошли. Уилбурн видел, как спичка вспыхнула у него под ногтем большого пальца и высветила лицо под широкополой шляпой, лицо и шляпа наклонились к спичке (и вовсе неплохое лицо, лицо четырнадцатилетнего мальчика, которому приходится пользоваться бритвой; которому слишком рано было разрешено носить пистолет), входная дверь, конечно, была еще открыта, потому что дым, первая затяжка, затухая, потянулась назад по коридору; и тут Уилбурн обнаружил, что он действительно чувствует море, черный, неглубокий, дремотный звук над прибоем, который приносил сюда черный ветер. До него доносились голоса двух сиделок, разговаривавших за поворотом дальше по коридору, двух сиделок, а не двух пациентов, двух особей женского пола, но не обязательно женщин, потом за тем же поворотом зазвенел один из колокольчиков, раздраженно, повелительно, два голоса продолжали невнятный разговор, потом они рассмеялись, смеялись две сиделки, но не две женщины, маленький ворчливый колокольчик звучал все настойчивее и требовательнее, смех звучал еще полминуты над звоном колокольчика, потом еле слышно и поспешно прошуршали по линолеуму резиновые подошвы, колокольчик умолк. Да, он чувствовал море, ветер приносил с собой привкус черного берега, и тот попадал в его легкие, в самую их верхушку, он снова чувствовал все это, но с другой стороны, как он и предполагал, каждый его быстрый сильный вдох вновь терял и терял глубину, словно его сердце наконец обнаружило некое хранилище, приемник для черного песка, который оно прокачивало и выталкивало, и тогда он поднялся, но остался на месте, он просто встал, даже не собираясь этого делать, полицейский у входа сразу же повернулся, щелчком послав сигарету в темноту. Но Уилбурн больше не сделал никакого движения, и полицейский не стал спешить, он даже остановился у прорезанной светом двери и наклонил на мгновение к щели голову, чуть примяв об нее поля шляпы. Потом он пошел дальше. Он пошел дальше, и Уилбурн видел его; он видел полицейского, как видят фонарный столб, оказавшийся между вами и улицей, дверь на резиновых колесиках снова открылась, на сей раз наружу (лампы выключены, подумал он. Они выключены. Они уже выключены), и появились два доктора, дверь беззвучно захлопнулась за ними и резко качнулась, потом открылась еще раз, прежде чем обрести неподвижность, пропустив двух сиделок, хотя их он видел только той частью зрения, в поле которой оставался полицейский, потому что он смотрел на лица двух докторов, которые шли по коридору, разговаривая друг с другом приглушенными голосами через марлевые маски, полы их халатов чуть развевались, как две женские юбки, они прошли мимо него, даже не взглянув в его сторону, а он уже снова сидел на скамейке, полицейский рядом с ним сказал: «Ну, ничего. Ты успокойся», — и он понял, что он сидит, два доктора шли мимо него, полы их халатов вились за ними, а потом прошла одна из сиделок, тоже в марлевой маске, тоже не глядя на него, ее накрахмаленные юбки прошуршали мимо, он (Уилбурн) сидел на жесткой скамейке, прислушиваясь, и потому на какое-то мгновение его сердце подвело его, оно билось сильно и медленно и устойчиво, но где-то вдалеке, оставляя его окутанным тишиной, сплошным вакуумом, где был слышен только приборматывающий, незабытый им ветер, уже отшуршали резиновые подошвы, сиделка остановилась вблизи скамейки, и только спустя какое-то время он поднял глаза.

— Теперь вы можете войти, — сказала она.

— Хорошо, — сказал он. Но поднялся не сразу. Это та самая сиделка, которая отворачивалась от меня подумал он. И сейчас она не смотрит на меня. Но теперь она уже смотрит на меня И тогда он поднялся; никто не возражал против этого, полицейский поднялся вместе с ним, и сиделка смотрела на него.

— Хотите, я пойду с вами?

— Хорошо. — Все было как он и предполагал. Возможно, для этого и хватило бы просто дыхания, но положив руку на дверь, он понял, что не сможет открыть ее, даже навалившись на нее всей своей массой, вернее, он не сможет приложить к двери хотя бы часть своей массы, дверь была как металлическая плита, вделанная в стену, но в эту же секунду она внезапно распахнулась перед ним, он увидел руку сиделки и операционный стол, тело Шарлотты, странным образом уплощенное, угадывалось под простыней. Лампы были выключены и задвинуты в угол, горел единственный куполообразный светильник, здесь была еще одна сиделка, он не помнил, которая из четырех, — она вытирала руки у раковины. Сиделка бросила полотенце в ведро и прошла мимо него, то есть вошла и вышла из поля его зрения и исчезла. Где-то под потолком гнал воздух, работал вентилятор, невидимый, спрятанный, закамуфлированный, наконец он оказался у стола, рука сиделки откинула простыню, и спустя мгновение он повернулся и посмотрел мимо нее, болезненно моргая сухими веками, посмотрел туда, где в дверях стоял полицейский. — Теперь уже можно, — сказал он. — Теперь он может закурить, правда?

— Нет, — сказала сиделка.

— Ничего, — сказал он. — Ты скоро освободишься. Тогда ты…

— Давайте, — сказала сиделка. — У вас всего одна минута. — Не прохладный ветер проникал в эту комнату, а горячий вымещался из нее, и потому в нем не было запаха черного песка. Но это был ветер, устойчивый, он чувствовал и видел его, он шевелил локон темных, варварски коротких волос, шевелил с трудом, потому что волосы все еще были мокрые, еще влажные в промежутке между закрытыми глазами и аккуратным, сделанным уверенной рукой хирурга узлом на ленте, подвязанной, чтобы удержать нижнюю челюсть. Но дело было не только в этом. Это было не просто расслабление суставов и мускулов, все тело опало, как опадает вода, не подпираемая дамбой, замершая на секунду, чтобы он мог взглянуть, но не переставшая искать тот глубинный и первобытный уровень, который находится ниже уровня человеческого роста, ниже уровня покоя маленькой смерти под названием сон, даже ниже высоты подошвы толщиной с бумажный лист, ниже самой поверхности земли — даже та высока в сравнении с этим; распад, исчезновение, сначала медленное, а потом стремительное: пропасть, раствориться, не оставить и следа над ненасытным прахом. Сиделка прикоснулась к его руке. — Идемте.

— Постойте, — сказал он, — постойте. — Но ему пришлось отступить назад; как и раньше, она катилась быстро, та же каталка на резиновых колесиках, теперь жилистый человек был без шляпы, его волосы, аккуратно разделенные с помощью воды пробором, были зачесаны вперед, а потом загнуты на брови, как у барменов прежних дней, фонарик торчал у него из набедренного кармана, пола его плаща зацепилась за корпус, каталка быстро подкатилась к столу, и в этот момент сиделка снова задернула простыню. — Мне этим двоим не нужно помочь? — спросил он. — Не нужно?

— Нет, — сказала сиделка. — Под простыней теперь не угадывалось вообще никакой формы, ее переложили на каталку так, будто у нее не было и веса. Каталка, пришептывая, пришла в движение, прошуршали колесики, и ее снова высосало за дверь, где стоял полицейский, держа шляпу в руке. Потом она исчезла. Еще несколько мгновений он слышал ее. Потом этот звук затих. Сиделка потянулась рукой к стене, щелкнул выключатель, и жужжание вентилятора прекратилось. Вентилятор остановился так, словно его винт на полном ходу врезался в стену, его оглушил страшный груз тишины, который обрушился на него, как волна, как море, и ему не за что было ухватиться, тишина подхватила его, смяла и закрутила и, оглушив своим ревом, отхлынула прочь, а он остался стоять, непрерывно и болезненно моргая сухими, одеревеневшими ресницами. — Идемте, — сказала сиделка. — Доктор Ричардсон говорит, что вам можно выпить.

— Конечно, Моррисон. — Полицейский надел шляпу. — Ты, главное, не волнуйся.

Тюрьма была похожа на больницу, только она была двухэтажной, квадратной, и вокруг не росло олеандров. Но пальма здесь была. Она росла рядом с его окном и была крупная, развесистая; когда они с полицейским проходили мимо нее, она в полном безветрии вдруг безумно затрепетала, словно они были тому причиной, и еще два раза за ночь, когда он стоял, перебирая руками прутья решетки по мере того как те, которые он держал, нагревались, и руки у него начинали потеть, она снова начинала трепетать в кратком, внезапном приступе необъяснимого безумия. Потом на реке начался отлив, и до него донесся запах — застоявшийся запах соленых камней, где гнили раковины устриц, головы креветок, пенька и сваи. Потом стало светать (какое-то время он слышал, как отправлялись за уловом ловцы креветок), и он увидел на фоне бледного неба разводной мост, по которому шла железная дорога в Новый Орлеан, и услышал поезд из Нового Орлеана, и следил за приближающимся дымком словно бы игрушечного розоватого паровоза, ползущего высоко по мосту и похожего на нечто странное, предназначенное для украшения торта, а солнце уже вставало и уже было жарким. Потом поезд и розовый дымок исчезли. Пальма под окном начала приборматывать, сухо и непрерывно, и он почувствовал прохладный утренний ветерок с моря, ровный и наполненный солью, он проникал в камеру, чистый, с запахом йода, и заглушал запах креозота, плевков табака и старой блевотины; горьковатый запах камней исчез, и уже наступала поблескивающая на солнце приливная вода, среди плавучего хлама из воды неторопливо выныривали морские щуки и снова уходили на глубину. Потом он услышал шаги на лестнице, и в камеру вошел надзиратель с оловянной кружкой кофе и куском пирога из магазина. — Еще что-нибудь хочешь? — спросил он. — Какого-нибудь мяса?

— Спасибо, — сказал Уилбурн. — Только кофе. Или, если можно, то сигарет. Я со вчерашнего дня не курил.

— Я оставлю это тебе до конца моей смены. — Надзиратель вытащил из кармана кисет и бумагу. — Ты умеешь сворачивать цигарки?

— Не знаю, — сказал Уилбурн. — Да. Спасибо. Сгодится. — Но у него это не очень хорошо получилось. Кофе был слабым, слишком сладким и горячим, таким горячим, что его невозможно было пить и даже держать в руках, он явно обладал каким-то присущим ему динамическим и неисчерпаемым свойством генерировать тепло, и даже его собственная сумасшедшая теплоотдача никак не влияла на это свойство. Поэтому он поставил кружку на табуретку и присел на край койки; не отдавая себе в этом отчета, он принял древнюю позу всех несчастных, он сидел ссутулившись, замерев не в горе, а в полном отстраненном сосредоточении над недоеденным куском, косточкой, которой может потребоваться защита не от какого-нибудь прямоходящего, а от существ, которые двигаются в одной с защитником и защищаемым плоскости и которые будут с рычанием в пыли отбивать ее у защитника. Он, как умел, насыпал табак из кисета в засаленную бумажку, где и когда он видел этот процесс, как это делается, он так и не вспомнил, с легким волнением смотрел он, как слабый ветерок, проникающий в окно, сдувает табак с бумаги, он развернулся, чтобы загородить бумажку от ветра, и тут понял, что рука его начинает дрожать, хотя это пока еще и не вызвало у него беспокойства; очень осторожно отложил он кисет в сторону, глядя на табак так, словно силой своего взгляда пытался удержать крупинки на бумаге, он поднес к бумаге другую руку и заметил, что обе руки дрожат — бумажка вдруг разорвалась в его руках с почти слышимым хрустом. Теперь его руки заходили ходуном; сконцентрировав всю свою волю, он наполнил вторую бумажку, делая это не из желания закурить, а просто из желания свернуть цигарку; он поднял локти с колен и держал наполненную табаком бумажку перед своим спокойным, небритым, слегка изможденным лицом, пока дрожание не прекратилось. Но как только он расслабил руки, чтобы свернуть самокрутку, они снова начали дрожать, но на сей раз он не промедлил и секунды, осторожно завернул в бумажку табак, который слабыми и ровными струйками вытекал из обоих концов. Но он продолжал крутить свою самокрутку. Ему пришлось держать ее обеими руками, поднося ко рту, чтобы лизнуть бумажку, и в тот момент, когда его язык коснулся бумажки, казалось, голова его получила от этого прикосновения тот же слабый, неумолимый толчок, и он замер на секунду, глядя на то, что у него получилось — перекошенная помятая трубочка, уже полупустая и настолько сырая, что зажечь ее вряд ли удалось бы. Двумя руками пришлось ему подносить к самокрутке и спичку, а потом — не дым, а тонкий рывок жара, огня, который прошел прямо ему в горло. И все же, держа самокрутку правой рукой, а левой рукой держа запястье правой, он сделал еще две затяжки, но тут бумажка с сухой стороны выгорела настолько, что затянуться еще раз было уже невозможно, он бросил самокрутку и хотел было загасить ее ногой, но вспомнил, заметил, что все еще бос, а потому оставил ее догорать, а сам продолжал сидеть, с каким-то отчаянием глядя на кофейную кружку, — а ведь до настоящего момента он ничем не проявил своего отчаяния и даже еще не почувствовал его, — потом он взял кружку, держа ее так же, как раньше сигарету, обхватив запястье другой рукой, он поднес ее ко рту, сосредоточась не на кофе, а на процессе питья, а потому он, вероятно, перестал помнить, что кофе слишком горячий, прикасаясь к краю кружки губами под легкое и непрестанное подергиванье головы, он отхлебывал из еще полной кружки обжигающую жидкость, и каждый раз горячая волна отбрасывала назад его голову, он мигал, отхлебывал снова, снова мигал, немного жидкости пролилось на пол, попав ему на колени и ступни — словно в него бросили горсть иголок или мелких кусочков льда, — он понял, что веки у него опять заморгали, осторожно поставил кружку — для того, чтобы опустить ее на табуретку, тоже потребовались обе руки — и снова уселся над ней, чуть ссутулясь и непрерывно моргая деревянными веками, потом шаги двух пар ног по лестнице, хотя на этот раз он даже не взглянул в сторону двери, пока не услышал, как она открылась, а потом снова закрылась со щелчком, и тогда он оглянулся вокруг, а потом поднял глаза на двубортный плащ (на сей раз цвет был серо-желтый), на лицо над ним, чисто выбритое, но тоже невыспавшееся, и подумал: Ему столько нужно было сделать. А мне ничего — просто ждать. Ему пришлось собраться на скорую руку и найти кого-нибудь, кто присмотрел бы за детьми. У Риттенмейера в руках был чемодан — тот самый, что был извлечен из-под койки в жилом помещении интернатуры год назад и проделал путь до Чикаго, и Висконсина, и Чикаго, и Юты, и Сан-Антонио, и снова до Нового Орлеана, а теперь до тюрьмы, — и, войдя, он поставил его перед койкой. Но и тогда рука в отутюженном сером рукаве не замерла, а нырнула в карман плаща.

— Это ваша одежда, — сказал он. — Я внес за вас залог. Сегодня утром вас выпустят. — Рука появилась и уронила на койку аккуратно согнутую пачку банкнот. — Это все те же три сотни долларов. Вы достаточно долго возили их с собой, чтобы вступить во владение, несмотря на чьи-либо притязания. Их хватит, чтобы уехать подальше отсюда. Во всяком случае, достаточно далеко. Скажем, в Мексику, но если вести себя осторожно, то можно, вероятно, спрятаться где угодно. Но больше денег не будет. Поймите это. Это все.

— Удрать? — спросил Уилбурн. — Удрать от тюрьмы?

— Да! — решительно заявил Риттенмейер. — Убирайтесь отсюда к чертовой матери. Я куплю билет на поезд и пошлю его вам…

— Извините, — сказал Уилбурн.

— …в Новый Орлеан; вы можете выбраться отсюда на лодке…

— Извините, — сказал Уилбурн. Риттенмейер замолчал. Он не смотрел на Уилбурна, он вообще ни на что не смотрел. Спустя минуту он тихо сказал:

— Подумайте о ней.

— Хотел бы я перестать думать о ней. Хотел бы. Нет, я не хочу. Может быть, в этом дело. Может быть, в этом причина… — Может быть, причина была в этом; тогда-то он впервые почти коснулся этого. Нет, еще не совсем; но в этом не было ничего страшного, оно еще вернется, он найдет его, удержит, когда время будет готово для этого.

— Тогда подумайте обо мне, — сказал Риттенмейер.

— Хотел бы я перестать думать и об этом. Я чувствую…

— Не обо мне! — оборвал его Риттенмейер, и в его голосе прозвучала внезапная резкость. — Вы уж только меня не жалейте. Вам это ясно? Ясно? — И было что-то еще, но он не сказал этого, не смог или не пожелал. Его тоже начало трясти, одетый в аккуратный, серый, скромный, красивый костюм, он бормотал: — Господи. Господи. Господи.

— Может быть, я жалею вас, потому что вы ничего не можете поделать. И я знаю почему. И любой понял бы почему. Но в этом нет никакого проку. А я мог бы это сделать, и в этом был бы какой-то прок, может быть, и небольшой, но все же был бы. Только я не могу. И я знаю, почему я тоже не могу. Мне кажется, что знаю. Только я просто не… — Он тоже замолчал. А затем спокойно добавил: — Извините. — Риттенмейер перестал трястись; так же спокойно он сказал Уилбурну:

— Значит, вы не поедете.

— Может быть, если бы вы смогли объяснить мне зачем, — сказал Уилбурн. Но тот не ответил. Он вытащил из кармана безукоризненно чистый платок и тщательно вытер им лицо, и тут Уилбурн заметил, что утренний ветерок с моря прекратился, ушел, словно чаша яркого неба с еще не исчезнувшими отметинами кучевых облаков вместе с землей представляли собой пустой шар, вакуум, и каким бы ни был ветер, его было недостаточно, чтобы заполнить эту пустоту, ветер просто беспорядочно носился по ней туда и сюда, не подчиняясь никаким законам, непредсказуемый, направляющийся в никуда и из ниоткуда, точно табун диких лошадей по пустынной долине. Риттенмейер подошел к двери и, не оглянувшись, постучал в нее. Появился надзиратель и отпер дверь. Риттенмейер и не собирался оглядываться. — Вы забыли деньги, — сказал ему Уилбурн. Тот повернулся, подошел к койке и взял аккуратно сложенную пачку денег. Мгновение спустя он посмотрел на Уилбурна.

— Значит, вы не сделаете этого, — сказал он. — Не сделаете.

— Извините, — ответил Уилбурн. Если бы он только сказал мне зачем, подумал Уилбурн. Тогда, может быть, я и сделал бы это. Впрочем, он знал, что все равно не сделал бы этого. И все же изредка он снова возвращался к этой мысли, а тем временем последние дни июня закончились и начался июль — рассветы, во время которых он слушал тяжелое биение двигателей на лодках, идущих на лов креветок вниз по реке к проливу, краткие прохладные утренние часы, когда солнце еще не проникало в его окно, долгий жар палящих дневных часов, когда ущербное от соли солнце в полную силу, с яростью врывалось в его окно, оставляя на лице и верхней части тела отпечаток решетки, за которую он держался, он даже снова выучился спать и иногда вдруг понимал, что задремал в промежутке от одного до другого перехвата прутьев решетки вспотевшими руками. А потом он перестал думать об этом. Он не помнил, когда это случилось, он даже не знал, что напрочь забыл о приходе к нему Риттенмейера.

Однажды — день уже клонился к закату, и почему он не заметил его раньше, он так и не понял, ведь он пребывал там вот уже двадцать лет — за одноэтажным берегом реки на другой ее стороне и ближе к морю он увидел четкий контур одного из кораблей, строившихся в 1918, но так никогда и не законченных, увидел корпус, обшивку; он так и не был спущен на воду, стапели под ним давно сгнили, и он сидел теперь на земле рядом с ярким поблескиванием реки, поперек палубы была натянута тонкая веревка с бельем. Солнце как раз садилось за недостроенным кораблем, и потому он больше ничего не смог разглядеть, но на следующее утро он обнаружил косо торчащую печную трубу, из которой шел дымок, и смог разобрать цвет белья, которым играл утренний бриз, а позднее увидел крохотную фигурку, женщины, как он догадался, снимавшей белье с веревки, и ему показалось, что он даже разглядел движение, которым она снимала бельевые прищепки и засовывала их себе в рот, и он подумал: Если бы мы знали, мы бы, наверно, смогли прожить те четыре дня здесь и сэкономить десять долларов, и еще подумал: Четыре дня. Неужели всего лишь четыре дня? Нет, это невозможно; продолжая свои наблюдения, однажды вечером он увидел, как подплыла плоскодонка и по трапу поднялся человек, с плеча его свисала длинная сеть, казавшаяся какой-то неправдоподобной и тонкой, он смотрел, как на юте под утренним солнцем человек чинит лежащую у него на коленях сеть, солнце высвечивает спутанную кружевную рыжевато-серебряную паутинку. И восходила луна и висела белым диском по ночам, а он все стоял в умирающем свете, и луна ночь за ночью становилась все ущербнее; а однажды днем он увидел, что флаги, установленные один над другим на стройной мачте над федеральной пристанью в устье реки, растянуты ветром в неподвижные лоскуты на фоне стального, стремительно несущегося неба, и всю эту ночь буек в заливе стонал и ревел, а пальма под его окном раскачивалась и трепетала, а перед самым рассветом в налетевшем шквале показался и ударил хвост урагана. Не сам ураган, — ураган носился где-то в заливе, — а только его хвост, легкое потряхивание гривой на бегу, ураган нагнал на десять футов мутную, желтую приливную волну, которая не сходила двадцать часов, и злобно трепал обезумевшую дикую пальму, которая по-прежнему издавала сухой звук, молотя по крыше его камеры, и потому всю ту вторую ночь он слышал рокот моря, обрушивающегося на волнолом в грохочущем мраке, и буй, который теперь побулькивал в промежутках между ревом, ему даже казалось, что он слышит рев воды, стекающей с буйка, а потом снова бьющей по нему с подавленным вскриком, не переставая лил дождь, уже хлеставший по следующему городку, правда, теперь с меньшей яростью, и двигался дальше по плоской равнине, подгоняемый восточным ветром. Вдалеке от берега, наверно, было поспокойнее, там все это превращалось в яркое, серебряное, летнее бормотание в кронах тяжелых, чинных деревьев, на подстриженных газонах; они обязательно должны быть подстрижены, он представлял их себе очень похожими на газоны в парке, где он когда-то сидел в ожидании, может быть, иногда там появляются нянюшки и дети, лучшие, лучшие из лучших; скоро там поставят надгробный памятник, поставят точно в положенное время, когда позволят потревоженная земля и правила приличия; ни о чем не говорящий памятник; трава там будет подстрижена, вокруг зелень и тишина; тело под простыней, — плоское и маленькое, в руках двух человек оно, казалось, не имело веса, хотя на самом деле это было не так, — а теперь бесчувственное и спокойное под железным весом земли. Только не может быть, чтобы этим все кончилось, подумал он. Не может быть. Такая бездарная трата. Не плоти, плоти всегда хватает. Это они обнаружили двадцать лет назад, сохраняя нации и оправдывая лозунги, при условии, конечно, что нации, что сохраненная плоть достойны сохранения за счет той плоти, которая должна была исчезнуть, чтобы они сохранились. А трата памяти. Несомненно, память существует независимо от плоти. Но и это было неверно. Потому что она не будет знать, что она память, подумал он. Она не будет знать, что она помнила. А значит, должна оставаться и пресловутая плоть, пресловутая хрупкая смертная плоть, чтобы память могла предаваться приятным воспоминаниям.

И вот во второй раз оно почти пришло к нему. Но снова только мимоходом. Но он и не пытался удержать; ничего страшного, он еще и не волновался; оно вернется, когда время будет готово, и само отдастся ему в руки. Потом как-то вечером ему разрешили помыться, а рано утром на следующий день пришел парикмахер (бритву у него отобрали) и побрил его, и в новой рубашке и прикованный наручником с одной стороны к полицейскому, а с другой — к назначенному ему судом адвокату, он пошел под еще ранним солнцем по улице, и люди — изможденные малярией с лесопилок на болотах, и ветрами и солнцем выжженные профессиональные ловцы креветок — оборачивались и глазели ему вслед, бросали взгляды на здание суда, с балкона которого уже кричал бейлиф. Суд в свою очередь был похож на тюрьму, двухэтажный, построенный в том же стиле, с тем же запахом креозота и табачных плевков, но не блевотины, на лужайке с вытоптанной травой рос обязательный десяток пальм и олеандров, распустивших бело-розовые цветы над низкой плотной массой лантаны. Потом вход, в котором еще толпились люди, еще будут толпиться какое-то время, с тенью и погребной прохладой, запах табака здесь был сильнее, воздух полнился непрестанными человеческими звуками, не то чтобы речью, а монотонным бормотанием, которое вполне могло бы быть самым естественным, непрестанным, бессонным бормотанием живых пор. Они поднялись по лестнице, потом — дверь; он пошел по проходу между заполненными людьми рядами скамеек, головы поворачивались ему вслед, а голос бейлифа продолжал распевать с балкона, он сел за стол между своим адвокатом и полицейским, потом, мгновение спустя, поднялся и стоял, пока судья без мантии в льняном костюме и высоких черных стариковских ботинках, появившись в зале, шел быстрой, целеустремленной походкой к судейскому креслу. Это не заняло много времени и было по-деловому кратким, двадцать две минуты на все; выборы присяжных, назначенный ему адвокат (молодой человек с круглым, лунообразным лицом и близорукими глазами за стеклами очков, в измятом льняном костюме) монотонно аргументировал отводы, но все заняло только двадцать две минуты, судья сидел высоко за столом из сосновых досок, отшлифованных и раскрашенных под черное дерево, его лицо ничуть не было похоже на лицо юриста, а скорее на лицо директора воскресной методистской школы, который по будням становится банкиром и, вероятно, хорошим, проницательным банкиром, — тонкое, с аккуратной прической, усами и старомодными очками в золотой оправе. «Что гласит обвинительное заключение?» — спросил он. Клерк зачитал его, голос клерка звучал утомительно, нагоняя сон своим цветущим многословием: «…против мира и достоинства штата Миссисипи… приведшее к смерти…» На дальнем углу стола поднялся человек. На нем был мятый, изношенный чуть не до дыр костюм из дешевой полосатой материи. Он был толст, и его лицо было типичным лицом юриста, красивое, почти благородное, точеное лицо, предназначенное для сцены, судебной деятельности, проницательное и живое: окружной прокурор.

— Мы считаем, что можем доказать, что это было убийство, ваша честь.

— Этому человеку не инкриминируется убийство, мистер Гоуэр. Вам это должно быть известно. Предъявите обвинение подсудимому.

Теперь поднялся полный молодой адвокат. У него не было ни живота его старшего коллеги, ни лица юриста, по крайней мере, пока.

— Виновен, ваша честь, — сказал адвокат. И Уилбурн услышал идущий сзади выдох — всеобщее напряжение.

— Подсудимый пытается отдать себя на милость настоящего суда? — спросил судья.

— Просто я признаю себя виновным, ваша честь, — сказал Уилбурн. И снова он услышал это сзади, теперь громче, но судья уже резко стучал своим детским молотком, похожим на крикетный.

— Требую тишины в зале! — сказал он. — Подсудимый хочет отдать себя на милость суда?

— Да, ваша честь, — ответил молодой адвокат.

— Тогда вам не нужно предъявлять обвинение, мистер Гоуэр. Я проинструктирую присяжных… — На сей раз вздоха не было. Уилбурн услышал задержанное дыхание, потом раздался почти рев, конечно, пока еще не такой громкий, маленький жесткий деревянный молоток яростно застучал по дереву, и бейлиф тоже прокричал что-то, потом какое-то движение, а в нем и нарастающий стук ног по полу; кто-то крикнул: «Вот это дело! Давайте! Убейте его!» — и тут Уилбурн увидел серый, застегнутый на все пуговицы плащ (тот же самый), который упорно пробирался к судейскому креслу, лицо, безумное лицо человека, которому вдруг пришлось перенести абсолютно неприемлемый вид страданий, тот, к которому он не был приспособлен, человека, который даже теперь, вероятно, говорил себе: Но почему я? Почему? За что? Что я такого сделал в своей жизни? Он упорно пробирался все дальше, потом остановился и начал говорить, как только он открыл рот, рев сразу же прекратился:

— Ваша честь… Если суд позволит…

— Кто это? — спросил судья.

— Меня зовут Фрэнсис Риттенмейер, — сказал он. Снова поднялся рев, снова застучал молоток, теперь закричал и сам судья, пресекая рев:

— Порядок! Порядок! Еще раз, и я прикажу очистить зал! Разоружите этого человека!

— Я не вооружен, — сказал Риттенмейер. — Я только хочу… — Но на него уже набросились бейлиф и двое других, — отутюженные серые рукава заломлены назад, — они прощупали его карманы и бока.

— Он не вооружен, ваша честь, — сказал бейлиф. Судья повернулся к окружному прокурору, он дрожал, складный, аккуратный человек, к тому же слишком старый для всего этого.

— Что это за клоунада, мистер Гоуэр?

— Я не знаю, ваша честь. Я не…

— Вы не вызывали его?

— Не считал это необходимым. Из соображений его…

— Если суд позволит, — сказал Риттенмейер, — я хочу сделать… — Судья поднял руку; Риттенмейер замолчал. Он стоял неподвижно, его лицо было спокойным и чем-то напоминало резное лицо статуи на готических соборах, в блеклых глазах было что-то от пустых глаз мраморных истуканов. Судья уставился на окружного прокурора. Его (окружного прокурора) лицо было теперь лицом настоящего юриста, абсолютная собранность, абсолютное внимание, а под этим лицом быстро сменяли одна другую тайные мысли.

Судья посмотрел на молодого полного юриста, посмотрел жестко. Потом перевел взгляд на Риттенмейера.

— Это дело закрыто, — сказал он. — Но если тем не менее вы хотите сделать заявление, то я вам разрешаю. — Теперь вообще не раздалось ни единого звука, даже дыхания, которое мог бы услышать Уилбурн, кроме его собственного и молодого адвоката рядом с ним, а Риттенмейер направился к свидетельскому месту.

— Дело закрыто, — сказал судья. — Обвиняемый ждет приговора. Сделайте ваше заявление оттуда. — Риттенмейер остановился. Он не смотрел на судью, он не смотрел ни на кого, его лицо было спокойным, непроницаемым, безумным.

— Я хочу сделать оправдательное заявление, — сказал он. Мгновение судья оставался неподвижным, молоток, словно сабля, был все еще зажат в его кулаке, потом он медленно наклонился вперед, вперив взгляд в Риттенмейера, и тут Уилбурн услышал, как это началось — длинный протяжный вдох, в зале начало копиться изумление и недоумение.

— Что вы хотите? — спросил судья. — Что? Какое заявление? Для этого человека? Человека, который по собственной воле и преднамеренно сделал вашей жене операцию, которая, как он знал, может привести к ее смерти и которая привела к ее смерти? — И теперь все взорвалось ревом, волнообразным, с новой силой; он слышал в этом реве и стук ног по полу, и отдельные резкие выкрики; судебные чиновники ринулись в эту волну, точно футбольная команда; водоворот ярости и суматохи вокруг спокойного, неподвижного, безумного лица над отутюженным, отлично скроенным плащом: «Повесить их! Обоих!» «Посадите их в одну камеру. Пусть теперь этот сукин сын потыркает в него ножичком!» — рев висел над топотом и воплями, потом стал замирать, но не прекратился, а приглушенно отдавался какое-то время за закрытыми дверями, затем снова набрал высоту с улицы; судья стоял, опершись руками о судейский стол, по-прежнему сжимая молоток, его голова подергивалась и тряслась, теперь это и в самом деле была голова старика. Потом он медленно опустился на стул. Но голос его был вполне спокоен, холоден:

— Обеспечьте этому человеку защиту при выезде из города. Пусть он уезжает немедленно.

— Не думаю, что ему сейчас стоит покидать здание суда, судья, — сказал бейлиф. — Вы послушайте их. — Но никому теперь не нужно было слушать, слышать это, уже утратившее истеричность, просто взбешенное и разгневанное. — Сумасшедших они не вешают, сумасшедших они смолой и перьями. Но все равно…

— Ладно, — сказал судья. — Отведите его в мою камеру. Пусть сидит там, пока не стемнеет. А потом вывезите его из города. Господа присяжные, вы должны признать обвиняемого виновным в предъявленном обвинении и вынести в соответствии с этим свой вердикт, который подразумевает каторжные работы в тюрьме Парчмана на срок не менее пятидесяти лет. Вы можете удалиться на совещание.

— Пожалуй, в этом нет нужды, судья, — сказал старшина присяжных. — Пожалуй, мы все… — Судья повернулся к нему и обрушился на него с немощной и дрожащей стариковской яростью:

— Нет, вы проведете совещание! Или вы хотите, чтобы вас арестовали за неуважение к суду? — Они отсутствовали меньше двух минут, бейлиф едва успел закрыть за ними дверь, как тут же пришлось снова открывать ее. С улицы по-прежнему несся шум, то набирая силу, то затихая.

В тот день тоже шел дождь, яркий серебряный занавес обрушился из ниоткуда, еще прежде, чем небо затянуло тучами, как бездомный бродяга и с жеребячьей прытью понесся он в никуда, а потом тридцать минут спустя с шумом вернулся обратно, яркий и безобидный, вернулся по собственным просыхающим следам. Но когда, вскоре после наступления темноты, его вернули в его камеру, небо было ясным и бесцветным над последней зеленью сумерек, вставшей аркой над ночной звездой, пальма тихонько приборматывала под решеткой, а прутья все еще были холодны в его руках, хотя вода — дождь — давно испарилась. Итак, он понял, что имел в виду Риттенмейер. И теперь он понял почему. Он снова услышал шаги двух пар ног, но не отвернулся от окна, пока дверь не открылась, потом закрылась и лязгнул засов, вошел Риттенмейер и замер на секунду, глядя на него. Потом Риттенмейер вытащил что-то из кармана и пересек камеру, протянув к нему руку. — Возьмите, — сказал он. В руке у него была маленькая коробочка из-под лекарства, без этикетки. В ней лежала всего одна белая таблетка. Мгновение Уилбурн с недоумением смотрел на нее, но только мгновение. Потом он тихо сказал:

— Цианид.

— Да, — сказал Риттенмейер. Он повернулся, собираясь уйти, — спокойное лицо, безумное и сосредоточенное, лицо человека, который всегда был прав и не нашел в этом мира.

— Но я не… — проговорил Уилбурн. — Как может моя смерть помочь… — Но тут ему показалось, что он понял. Он сказал: — Постойте. — Риттенмейер дошел до двери и положил на нее руку. И все же он помедлил и оглянулся. — Это все оттого, что у меня мозги заржавели. Я теперь плохо соображаю. Медленно. — Тот смотрел на него в ожидании. — Благодарю вас. Я вам очень признателен. Жаль, что я не могу сделать того же для вас. — И тогда Риттенмейер стукнул один раз в дверь и снова оглянулся на Уилбурна — сосредоточенное и правое лицо и навсегда проклятое. Появился надзиратель и открыл дверь.

— Я делаю это не ради вас, — сказал Риттенмейер. — Выкиньте это из вашей чертовой головы. — Он вышел, дверь захлопнулась; и это не было озарением, потому что пришло слишком спокойно, — просто решением несложной логической задачи. Ну конечно же, подумал Уилбурн. Тот последний день в Новом Орлеане. Он обещал ей. Она сказала: «Не этот же проклятый неумеха Уилбурн», и он обещал ей. И это было все. Это было все. Звено легло в спокойную логическую цепочку и оставалось там достаточно долго, чтобы он мог все увидеть, а потом выпало, исчезло, Навсегда ушло из воспоминаний, и осталась только память, вечная и неизбежная, живая, пока жива плоть, приводящая ее в действие. И вот теперь он был близок к тому, чтобы воплотить это в слова, а значит, можно было не торопиться, и он повернулся к окну и, осторожно держа открытую коробочку, вывалил из нее таблетку в папиросную бумагу и, зажав ее между большим и указательным пальцами, тщательно растер в порошок на одном из нижних прутьев решетки, подставив под последние крошки коробочку, потом протер решетку папиросной бумагой, высыпал содержимое коробочки на пол и каблуком втер его в грязь, в засохшие плевки и корку креозота, пока порошок полностью не исчез, потом сжег папиросную бумажку и вернулся к окну. Оно было здесь, ждало его, все было верно, оно само придет к нему в руки, когда наступит время. Теперь ему был виден свет в бетонном корпусе судна, в кормовом иллюминаторе, помещение за которым он уже не первую неделю называл кухней, словно сам жил там, и теперь, следом за бормотанием пальмы, подул легкий бриз, принося с собой запах болот и дикого жасмина, он дул под угасающим на западе небом и яркой звездой; наступила ночь. Значит, дело было не только в памяти. Память составляла только половину всего, ее еще было недостаточно. Но должно же оно быть где-то, подумал он. ведь такая бездарная трата. Не только для меня. По крайней мере, я имею в виду не только себя. Надеюсь, что не только себя. Пусть это будет кто угодно, и подумал, вспомнил о теле, о широких бедрах, о руках, о нескромных руках, которые любили всякое бесстыдство. Казалось, что это совсем немного, так мало она хотела, просила от жизни. Ох уж эта пресловутая безвозвратная прогулка в сторону кладбища, пресловутое сморщенное, увядшее, обреченное на поражение цепляние даже не за поражение, а просто за старую привычку; согласие даже на то, чтобы поражение цеплялось за привычку — страдающие одышкой легкие, выходящий из строя кишечник, уже не способный чувствовать удовольствие. Но ведь, в конце концов, память может жить и в изношенной, страдающей одышкой оболочке; и вот теперь оно далось ему в руки, неопровержимое, ясное и очевидное, пальма трепетала и приборматывала с сухим, резким, слабым, ночным отзвуком, но он мог без содрогания принять это и думал: Не могу, а приму. Хочу принять. Значит, в конечном счете все дело все же в пресловутой плоти, какой бы старой она ни была. Потому что, если память существует вне плоти, она перестает быть памятью, потому что она не будет знать, что же она помнит, а потому, когда ее не стало, то не стало и половины памяти, и если не станет меня, то кончится и вся память… Да, подумал он, если выбирать между горем и ничем, то я выбираю горе.

СТАРИК

На следующее утро в тюрьму прибыл один из молодых людей губернатора. То есть он был достаточно молод (свое тридцатилетие он отпраздновал, но не жалел об ушедшей юности; было что-то в его облике, указывавшее на характер, который никогда не хотел и не захочет того, что он не мог или не планировал получить), со значком Фи Бета Каппа[47] одного из восточных университетов, он служил полковником в штате губернатора, и эта должность досталась ему не в заслугу за его вклад в избирательную кампанию; в небрежной скроенной по моде восточного побережья одежде, с крючковатым носом и ленивыми презрительными глазами, он объездил бессчетное число маленьких потерянных среди чащоб лавчонок, где, стоя на крыльце, рассказывал свои истории, получая в ответ грубоватые взрывы хохота своих одетых в комбинезоны и плюющих слушателей, и с тем же выражением в глазах он поглаживал головки детей, называемых по именам деятелей предыдущей администрации и в честь (или надежду) следующих, и (так о нем говорили, но это несомненно было ложью), по ленивой случайности, попки некоторых, что уже перестали быть детьми, но еще были слишком молоды, чтобы голосовать. Он с портфелем пришел в кабинет директора тюрьмы, и вскоре туда же прибыл заместитель директора, ответственный за работы на дамбе. За ним бы все равно тут же послали, хотя еще и не успели, он пришел сам, без стука вошел, не сняв шляпы, громко назвал молодого человека губернатора по прозвищу, ударил его ладонью по спине и водрузил ягодицу на стол директора, между директором и посетителем, эмиссаром. Или визирем, облеченным полномочиями, веревкой с узелком на память, как тут же стало выясняться.

— Ну что, — спросил молодой человек, — наломали вы здесь дров, да? — Директор курил сигару. Он предложил сигару и посетителю. Но услышал отказ, хотя тут же — директор в это время тяжелым, неподвижным, даже мрачноватым взглядом рассматривал его затылок — заместитель перегнулся через стол, вытянул руку, выдвинул ящик и вытащил сигару для себя.

— Мне это дело представляется совершенно очевидным, — сказал директор. — Его унесло против его воли. А как только у него появилась возможность, он пришел и сдался.

— Он даже притащил с собой эту чертову лодку, — сказал заместитель. — Если бы он бросил лодку, то мог бы вернуться за три дня. Но нет, сэр. Он должен был притащить назад и лодку. «Вот ваша лодка, а вот женщина, а того ублюдка на сарае я так и не нашел». — Он хлопнул себя по колену и расхохотался. — Ох уж эти заключенные. У мула здравого смысла и то больше.

— У мула здравого смысла больше, чем у кого угодно, если не считать крысу, — сказал эмиссар своим приятным голосом. — Но беда не в этом.

— В чем же беда? — спросил директор.

— Этот человек мертв.

— Черта с два, ничего он не мертв, — сказал заместитель. — Сейчас он у себя в бараке, верно, врет там почем зря. Я вас отведу туда, сами убедитесь.

Директор смотрел на заместителя.

— Послушайте, — сказал он. — Бледсоу пытался мне что-то объяснить про ногу этого мула. Вам бы лучше сходить в конюшню и…

— Да я уже осмотрел мула, — сказал заместитель. Он даже не взглянул на директора. Он говорил с эмиссаром. — Нет, сэр. Он не…

— Но он официально вычеркнут из списков как умерший. Не помилован, не выпущен на поруки: вычеркнут из списков. Он либо мертв, либо свободен. В любом случае здесь ему не место. — Теперь оба, директор и заместитель, смотрели на эмиссара, рот у заместителя был чуть приоткрыт, сигара с так и не откушенным концом замерла в его руке. Эмиссар говорил приятным голосом, очень отчетливо: — Ни на основании рапорта о смерти, направленного губернатору директором этой тюрьмы. — Заместитель закрыл рот, но это было единственное движение, которое он сделал. — Ни на основании официального свидетельства чиновника, направленного в тот момент осуществлять руководство, ни на основании возвращения тела заключенного в тюрьму. — Теперь заместитель засунул сигару в рот и медленно слез со стола, сигара запрыгала в его губах, когда он заговорил:

— Вот оно. Я должен это сделать, верно? — Он коротко рассмеялся, сценический смех, две ноты. — Значит, я не зря три раза избирался с тремя разными администрациями? Это где-то зарегистрировано. Кто-нибудь в Джексоне вам покажет. А если не найдут, то я сам покажу…

— Три администрации? — спросил эмиссар. — Ну-ну. Неплохо.

— Вы чертовски правы, это неплохо, — сказал заместитель. — В лесах полно людей, которые не избирались ни разу. — Директор снова разглядывал затылок заместителя.

— Послушайте, — сказал он. — Почему бы вам не заглянуть ко мне попозже и не прихватить с собой ту бутылку виски из буфета?

— Отлично, — сказал заместитель. — Но давайте сначала уладим это дело. Я вам скажу, что мы сделаем…

— Мы уладим это после одной-двух рюмок, — сказал директор. — Вы лучше зайдите к себе, наденьте плащ, чтобы бутылка…

— Нет, это слишком долго, — сказал заместитель. — Не нужно мне никакого плаща. — Он подошел к двери, потом остановился и развернулся. — Я вам скажу, что нужно делать. Вызовите сюда двенадцать человек и скажите ему, что это жюри присяжных, — он только раз прежде видел жюри, так что ничего не заподозрит — и осудите его за ограбление того поезда. А Хэмп может занять место судьи.

— Нельзя судить человека дважды за одно и то же преступление, — сказал эмиссар. — Это он может знать, даже если и не в состоянии отличить настоящих присяжных от липовых.

— Послушайте, — сказал директор.

— Ну и что? Назовите это новым ограблением поезда. Скажите ему, что это случилось вчера, скажите ему, что он ограбил другой поезд, пока отсутствовал, и просто забыл об этом. Он просто не мог удержаться. И потом ему будет все равно. Ему что здесь, что на свободе — никакой разницы. Если его выпустить, то ему и пойти-то будет некуда. Им всем некуда пойти. Выпустите кого-нибудь из них, и можете не сомневаться — к Рождеству он снова окажется здесь, это как воссоединение семьи, его застукали на месте точно такого же преступления. — Он снова расхохотался. — Ох уж эти заключенные.

— Послушайте, — сказал директор. — Когда будете там, откройте бутылку и проверьте ее содержимое. Выпейте глоток-другой. И не спешите, хорошенько прочувствуйте вкус. Если там дрянь, то не имеет смысла приносить ее с собой.

— О'кей, — сказал заместитель. На сей раз он вышел.

— Не могли бы вы закрыть дверь, — сказал эмиссар. Директор шевельнулся. То есть изменил свою позу на стуле.

— В конечном счете он прав, — сказал он. — Он три раза поставил на верную карту. И он в родстве со всеми в округе Питтман, исключая ниггеров.

— Может быть, мы тогда закруглим это поскорее. — Эмиссар открыл портфель и вытащил пачку бумаг. — Ну, вот вам, — сказал он.

— Вот вам что?

— Он бежал.

— Но он добровольно вернулся и сдался.

— Но он бежал.

— Ну хорошо, — сказал директор. — Он бежал. И что с того? — И теперь эмиссар сказал «послушайте». Он сказал:

— Постойте. Я на оплате per diem[48]. Это налогоплательщики, голоса. И если есть хоть малейший шанс, что кому-нибудь придет в голову провести расследование этого случая, то сюда на специальном поезде могут притащиться десять сенаторов и двадцать пять из палаты представителей. На per diem. И будет чертовски трудно не дать кому-нибудь из них вернуться в Джексон через Мемфис или Новый Орлеан… на per diem.

— Ну хорошо, — сказал директор. — Что же, он говорит, нужно делать?

— Вот что. Этот человек был оставлен здесь под ответственность одного конкретного должностного лица. Но доставило его обратно другое должностное лицо.

— Но он же сдал… — На этот раз директор замолчал по своему собственному разумению. Он посмотрел, уставился на эмиссара. — Ну хорошо. Продолжайте.

— Под особую ответственность назначенного для этого и наделенного полномочиями должностного лица, которое вернулось сюда и доложило, что тело заключенного более не находится в его распоряжении, иными словами, что он не знает, где находится заключенный. Все верно, не так ли? — Директор ничего не сказал. — Я все верно изложил, да? — спросил эмиссар своим приятным, настойчивым голосом.

— Но с ним это может не пройти. Я ж вам говорю, он в родстве с половиной…

— Об этом уже позаботились. Шеф нашел для него место в дорожной полиции.

— Черт, — сказал директор. — Он и на мотоцикле-то не умеет ездить. Я бы даже и грузовика ему не доверил.

— Ему не придется водить. Благодарный и изумленный штат может предоставить человеку, который верно угадал на трех всеобщих выборах в Миссисипи, машину и при необходимости кого-нибудь, кто будет водить ее. Ему даже не придется находиться в ней все время. Пусть хоть спит где-нибудь поблизости, чтобы, когда инспектор увидит машину, остановится и посигналит, он мог услышать и подойти.

— И все же мне это не нравится, — сказал директор.

— И мне тоже. Ваш заключенный мог бы избавить нас всех от этих хлопот, если бы утонул, ведь он и так всех заставил поверить в это. Но он не утонул. И шеф говорит, делайте, что сказано. Вы можете придумать что-нибудь получше?

Директор вздохнул.

— Нет, — сказал он.

— Отлично. — Эмиссар раскрыл бумаги, снял колпачок с ручки и начал писать. — За попытку побега из мест заключения десятилетняя прибавка к сроку, — сказал он. — Помощник директора Бук заслуживает перевода в дорожную полицию. Можете даже, если хотите, добавить «за безупречную службу». Теперь это не имеет значения. Решено?

— Решено, — сказал помощник.

— Тогда, может быть, вы пошлете за ним? Давайте покончим с этим.

И тогда директор послал за высоким заключенным, и тот вскоре прибыл, молчаливый и угрюмый, в новой полосатой одежде, с синими и худыми под загаром щеками, недавно подстриженный, волосы аккуратно расчесаны и слабо пахнут бриолином тюремного парикмахера (парикмахер получил пожизненное заключение за убийство жены, но так и остался парикмахером). Директор назвал его по имени.

— Тебе не повезло, верно? — Заключенный ничего не ответил. — Похоже, им придется прибавить еще десятку к твоему сроку.

— Хорошо, — сказал заключенный.

— Тебе не повезло. Мне жаль.

— Хорошо, — сказал заключенный. — Если таковы правила.

И ему дали еще десять лет, а директор дал ему сигару, и теперь он сидел, скрючившись в пространстве между нижней и верхней койками, держа в руке незажженную сигару, а толстый заключенный и четверо других слушали его. Или задавали ему вопросы, поскольку все уже было позади, кончено, и теперь он снова был в безопасности, а потому, может быть, и говорить об этом больше не стоило.

— Ну, хорошо, — сказал толстый. — Значит, ты снова оказался на Реке. И что потом?

— Ничего. Греб.

— Трудно, наверно, было грести назад?

— Вода все еще стояла высоко. Она все еще здорово неслась. Первую неделю или две я плыл еле-еле. Потом уже пошло лучше. — И тут, внезапно и спокойно, что-то — невыразимость, внутреннее и врожденное нерасположение к речи — исчезло, и он обнаружил, что слушает сам себя, спокойно рассказывает об этом, слова рождаются не быстро, но легко, и именно те, которые нужны ему: как он греб (попробовав, он обнаружил, что может развить большую скорость, если это можно было назвать скоростью, рядом с берегом, это случилось, когда его внезапно и резко унесло на самую середину, прежде чем он успел помешать этому, и он вдруг понял, что его несет назад в те места, откуда он недавно вырвался, и большую часть того утра он потратил на то, чтобы вернуться назад к берегу и войти в канал, из которого он вышел на рассвете), пока не наступила ночь, и тогда они причалили к берегу и поели немного из тех припасов, что он припрятал у себя в джемпере, прежде чем покинуть склад в Новом Орлеане, и женщина с ребенком спали как обычно в лодке, а когда наступило утро, они поплыли дальше, ночь снова провели на берегу, а на следующий день припасы кончились и он высадился на берег в маленьком городке, названия его он не заметил, и там подрядился на работу. На тростниковой ферме…

— Тростниковой? — сказал один из заключенных. — Зачем это кому-то понадобилось выращивать тростник? Тростник срезают. В тех местах, где я родился, с ним приходится бороться. Чтобы от него избавиться, его поджигают.

— Это было сорго, — сказал высокий заключенный.

— Сорго? — спросил другой. — Целая ферма для выращивания сорго? Сорго? Что они с ним делают? — Высокий не знал этого. Он не спрашивал, он просто поднялся по насыпи и увидел там стоящий грузовик, полный ниггеров, а белый сказал ему: «Эй, ты. С плугом умеешь работать?», и заключенный сказал «Да», и человек сказал: «Тогда давай, залезай», и заключенный сказал: «Только вместе со мной…»

— Да, — сказал толстый. — Вот об этом-то я и хотел спросить. Что…

Лицо высокого заключенного было мрачным, его голос — спокоен, разве что резковат:

— У них там были палатки, чтобы люди могли жить. Они стояли сзади.

Толстый подмигнул ему:

— Они думали, что она твоя жена?

— Не знаю. Наверно.

Толстый подмигнул ему:

— А она не была твоей женой? Ну, как бы женой, время от времени, а? — Высокий на это вообще не ответил. Мгновение спустя он поднял сигару и, казалось, принялся рассматривать, плотно ли прилегает оберточный лист› потому что еще мгновение спустя он осторожно лизнул сигару у самого конца. — Ну, ладно, — сказал толстый. — А что потом? — Он работал там четыре дня. Работа ему не понравилась. Может быть, вот почему: он не испытывал особого доверия к тому, что он называл сорго. А потому, когда ему сказали, что пришла суббота, и дали денег, а белый сказал ему о ком-то, кто на следующий день в моторке собирается в Батон Руж, он отправился на поиски этого человека и прихватил с собой шесть долларов, которые заработал, и купил на них еду, и привязал свою лодчонку к моторке, и отправился в Батон Руж. На это не ушло много времени, и после того как они оставили моторку в Батон Руж и он снова начал грести, заключенному показалось, что вода в Реке (Потоке) стала ниже, а течение не таким быстрым, сильным, а потому они шли с хорошей скоростью, причаливая по ночам к берегу в ивовые заросли, и женщина с ребенком, как и в прежние дни, спала в лодке. А потом припасы снова кончились. На сей раз он высадился на лесосплавной станции, лес там был сложен в штабеля и ждал своего часа, а бригада рабочих разгружала еще одну платформу. Они сказали ему о лесопилке и помогли затащить лодку на насыпь; они хотели оставить ее там, но он воспротивился, а потому они погрузили лодку, он с женщиной тоже залез на платформу, и они отправились на лесопилку. Им дали комнату в доме. Ему платили два доллара в день плюс стол. Работа была тяжелой. Она нравилась ему. Он оставался там восемь дней.

— Если тебе там так нравилось, что же ты ушел? — спросил толстый. Высокий снова принялся рассматривать сигару, держа ее так, чтобы на толстый шоколадного цвета конец падал свет.

— Я там попал в историю, — сказал он.

— Какую историю?

— Женщины. Она была женой одного парня.

— Ты хочешь сказать, что день за днем больше месяца таскал за собой по всей стране одну бабу, а как только у тебя появилась возможность остановиться и перевести дыхание, ты попал в историю из-за другой? — Высокий уже думал об этом. Он помнил, как вначале бывали минуты, мгновения, когда, если бы не ребенок, он, может быть, и попытался бы. Но это были только мгновения, потому что уже в следующую секунду все его существо в каком-то диком и охваченном ужасом отвращении со страхом бежало от самой этой мысли; он ловил себя на том, что смотрит с расстояния на этот камень, который силой и властью слепого и насмешливого Движения был привязан ему на шею, он думал, даже говорил это вслух с грубым и неистовым бешенством, хотя уже два года прошло с тех пор, как у него была женщина, да и та безымянная и немолодая негритянка, совершенно случайная, потерявшая дорогу, которую он поймал более или менее нечаянно в один из дней для посетителей по пятым воскресеньям, ее мужчина — муж или любовник, — на свидание к которому она и пришла, был застрелен охранником приблизительно за неделю до того, но она не знала об этом: «Нет, она мне для этих дел не годилась».

— Зато та, другая, тебе сгодилась, верно? — спросил толстый заключенный.

— Да, — сказал высокий. Толстый подмигнул ему:

— И как, хороша была бабенка?

— Все бабенки хороши, — сказал один из заключенных. — Ну? Рассказывай дальше. Скольких тебе еще удалось уговорить по дороге назад? Иногда бывает, если уж у парня пошла такая полоса, то он ни одну юбку не пропустит, даже если она… — Но заключенный сказал, что больше ничего не было. Они быстро уехали с лесопилки, у него даже не было времени купить еды, пока они не добрались до следующей стоянки. Там он потратил все шестнадцать долларов, что заработал, и они отправились дальше. Вода в Реке (Потоке) теперь стояла ниже, в этом не было никаких сомнений, припасы, купленные на шестнадцать долларов, выглядели солидно, и он думал, что их, может быть, и хватит на всю обратную дорогу. Но, может быть, в Реке еще осталось больше подводных течений, чем казалось. Но теперь это был штат Миссисипи, это был хлопок, он снова держался за ручки плуга, напряжение и изгиб гладких ягодиц мула, который тащил врезавшийся лемехом в землю плуг, вот в чем была его жизнь, пусть ему и платили здесь всего доллар в день. Но этого хватило. Он рассказал, как все было: ему снова сообщили, что наступила суббота, и дали деньги, и он рассказал об этом — ночь, коптящий фонарь на диске вытоптанной и голой земли, ровной, как серебро, кружок сидящих на корточках фигур, назойливое бормотание и восклицания, тощие стопки потертых зелененьких под коленями, кубики с точечками, подпрыгивающие и крутящиеся в пыли; вот чего хватило.

— И сколько же ты выиграл? — спросил второй заключенный.

— Достаточно, — сказал высокий.

— Но сколько?

— Достаточно, — сказал высокий. Этого было вполне достаточно: все деньги он отдал человеку, у которого была еще одна моторка (еда ему теперь не понадобится), он с женщиной теперь сидел в моторке, а его лодка была привязана сзади, женщина, ребенок и завернутый в газету сверток под его. покойной рукой у него на коленях; и почти сразу же он узнал, не Виксберг, потому что он никогда не видел Виксберга, а мостик, под которым пролетел он на своей ревущей волне деревьев и домов и мертвых животных, сопровождаемый громом и молниями, месяц и три недели назад, он посмотрел на него без волнения, даже без интереса, а моторка плыла дальше. Но теперь он стал смотреть на берег, на насыпь. Он не знал, как узнает, но знал, что узнает, а потом, это было вскоре после полудня, — несомненно, время пришло — он сказал владельцу моторки: — Пожалуй, дальше не надо.

— Здесь? — спросил владелец моторки. — А мне так кажется, здесь вообще ничего нет.

— Пожалуй, здесь, — сказал заключенный. И тогда моторка развернулась к берегу, двигатель перестал работать, моторка поплыла по инерции и уткнулась в насыпь, а владелец отвязал лодку.

— Давай-ка я лучше довезу вас до какого-нибудь места, — сказал он. — Я ведь это и обещал.

— Пожалуй, дальше не надо, — сказал заключенный. И они высадились, и он стоял, держа в руке лозовый фалинь, пока моторка, снова загрохотав двигателем, не отошла, сразу же закладывая поворот; он не смотрел на нее. Он положил сверток, крепко привязал фалинь к ивовому корню, поднял сверток и повернулся. Не сказав ни слова, он взобрался на насыпь, прошел мимо отметки уровня подъема воды во время минувшего буйства, теперь насыпь была суха и расчерчена, пересечена множеством неглубоких и пустых трещин, похожих на глуповатую и извиняющуюся старческую ухмылку, встал под густым навесом, образованным кронами ив, снял с себя комбинезон и рубашку, которые ему выдали в Новом Орлеане, бросил их на землю и, даже не посмотрев, куда они упали, развернул сверток и вытащил другую одежду, знакомую, желанную, чуть выцветшую, поношенную и в пятнах, но чистую, узнаваемую, надел ее, вернулся к лодке и взял весло. Женщина уже сидела в лодке.

Толстый заключенный стоял, подмигивая ему. — Значит, ты вернулся, — сказал он. — Ну-ну. — Теперь они все смотрели, как высокий заключенный аккуратно откусил конец сигары, с величайшей осторожностью выплюнул его, ровненько зализал сигару, изрядно ее обслюнявив, вытащил из кармана спичку и целую минуту разглядывал ее, словно желая убедиться, что это хорошая спичка, достойная сигары, с той же осторожностью провел ею по штанине — движением, как могло показаться, слишком замедленным, чтобы она загорелась, — и держал ее, пока язычок пламени не устоялся и сера не выгорела, а потом поднес ее к сигаре. Толстый смотрел на него, быстро и непрестанно подмигивая. — И они тебе дали еще десятку за побег. Это плохо. Человек может привыкнуть к тому сроку, который ему дали с самого начала, для завязки, и неважно, сколько он там получил, хоть сто девяносто девять лет. Но еще десятку сверху. Еще десять лет к тому, что было. И когда ты никак не ждал этого. Еще десять лет, на которые тебя отрывают от общества, от женщин… — Он непрестанно подмигивал высокому заключенному. Но тот (высокий заключенный) уже успел обдумать и это. До тюрьмы у него была девушка. То есть он ходил с ней на церковные пения и пикники — она была на год или около того моложе него, у нее были короткие ноги, созревшие груди, тяжелый рот и глуповатые глаза, похожие на виноградины, она была счастливой владелицей коробки из-под пекарного порошка, почти полной сережек, брошек и колечек, купленных (или подаренных по ее намеку) в лавочках десятицентовых товаров. Вскоре он открыл ей свой план, а уже потом были мгновения, когда, размышляя обо всем случившемся, он думал, что, вероятно, если бы не она, он никогда не решился бы сделать то, что сделал, но это было только подспудным чувством, не облеченным в слова, потому что он не смог бы выразить это словами: кто мог знать, о какой судьбе, каком роке невенчанной жены Аль Капоне могла она мечтать, о каких скоростных автомобилях, набитых настоящими цветными стекляшками и пулеметами, несущихся под красные огни светофоров. Но все было в прошлом и давно кончено, когда эта мысль впервые пришла к нему в голову, и она на третий месяц его заключения приехала к нему на свидание. На ней были сережки и браслет или что-то в этом роде, которых он не видел прежде, и ей не удалось толком объяснить, как она сумела уехать так далеко от дома, и она безумно рыдала первые три минуты, хотя вскоре (а он так никогда и не понял, как они оказались не вместе и как она познакомилась с ним) он увидел, как она оживленно болтает с одним из охранников. Но она поцеловала его при прощании в тот вечер и сказала, что вернется при первой же возможности, она прижималась к нему, слегка потела, и от нее пахло свежестью и теплотой молодого, слегка пружинящего женского тела. Но она так и не вернулась, хотя он продолжал писать ей, и семь месяцев спустя он получил ответ. Ответ был написан на почтовой открытке с цветной литографией какого-то отеля в Бирмингеме, одно из окон которого было тяжело перекрыто корявым чернильным крестиком, неуверенными, сильно наклоненными буквами на обратной стороне было написано: Здесь мы проводим медовый месяц. Ваш друг (миссис) Верной Уолдрип.

Толстый заключенный стоял, быстро и непрестанно подмигивая высокому. — Да, сэр, — сказал он. — Самое страшное — это лишняя десятка. Еще десять лет без женщин, совсем без женщин, а ведь парню надо… — Он непрестанно и быстро подмигивал, наблюдая за высоким. Тот не шелохнулся, он сидел скорчившись между двумя койками, мрачный и чистый, сигара в его чистой, недрожащей руке горела ровно и сильно, дым поднимался вверх, обволакивая угрюмое, лишенное всякого намека на юмор и спокойное лицо. — Еще десять лет…

— Женщины!.. — сказал высокий заключенный.

Перевод Г. Крылов

Послесловие

«Гром и музыка прозы беззвучны»: о романе У. Фолкнера «Дикие пальмы»

Среди обширного наследия Уильяма Фолкнера роман «Дикие пальмы» (1939) примечателен по двум причинам. Во-первых, это один из редких случаев, когда Фолкнер покинул пределы созданного его воображением округа Йокнапатофа. За исключением ранних романов «Солдатская награда» (1926) и «Москиты» (1927), еще только в двух фолкнеровских книгах действие происходит вне Йокнапатофы: в явно неудачном романе о летчиках «Пилон» (1935) и в «Притче» (1954), самом масштабном произведении позднего Фолкнера. И во-вторых, «Дикие пальмы» отличаются, пожалуй, самым оригинальным построением из всех далеко не простых романов Фолкнера.

Чередование двух совершенно самостоятельных историй на первый взгляд кажется ненужным изыском, только затрудняющим процесс чтения. Даже у читателя, знакомого с экспериментами Фолкнера в области романной формы, неизбежно возникает вопрос: зачем автору понадобилось то и дело прерывать повествование о трагической любви рассказом о злоключениях безымянного каторжника?

В общем виде на этот вопрос ответил сам писатель в одном из интервью: «В основе (романа) история Шарлотты Риттенмейер и Гарри Уилбурна, которые пожертвовали всем ради любви, а потом потеряли эту любовь. Пока я не начал писать книгу, я и не представлял себе, что получатся две разные истории. Но когда я дошел до конца нынешней первой части «Диких пальм», я вдруг осознал, что чего-то не хватает, что нужно как-то подчеркнуть ее, заставить звучать по-другому, то есть необходимо что-то вроде музыкального контрапункта».

По словам Фолкнера, составившие роман истории писались именно в той последовательности, в какой они были напечатаны в первом издании романа. Он так и писал эту книгу: «Сначала главу из «Диких пальм», потом — из истории с наводнением, затем снова главу из «Диких пальм» и вновь — прибегая к контрапункту — главу из повести о реке».

Как бы то ни было, очевидно, что при чередовании двух самостоятельных повествований возникает некий новый смысл, который прочитывается только при последовательном сопоставлении обеих историй. Внимательный читатель, несомненно, заметит контрастные параллели, аналогии и переклички между сюжетами и образами чередующихся историй.

Саму идею контрапункта применительно к прозе Фолкнер, по всей вероятности, позаимствовал у английского писателя Олдоса Хаксли, который блестяще использовал и первым сформулировал «теорию» литературного контрапункта в своем романе «Контрапункт» (1928).

По Хаксли, «музыкализация литературы» возможна «в большом масштабе, в структуре». Каким образом писатель может достичь этого в романе? «Резкие переходы, — пишет Хаксли, — не представляют особой трудности. Требуется только достаточное число персонажей и параллельные контрапунктирующие сюжеты. В то время как Джонс убивает жену, Смит катает по парку детскую коляску. Эти темы чередуются. Модуляции и вариации интереснее, но они и труднее. Романист модулирует, отвергая ситуации и характеры. Он показывает нескольких людей — по-разному влюбляющихся, умирающих или молящихся — непохожих людей, решающих одинаковые проблемы. Или, наоборот, похожих людей, стоящих перед непохожими проблемами».

Близость принципов литературного контрапункта, предложенных Олдосом Хаксли, приемам, которые использует Фолкнер в «Диких пальмах», очевидна. Однако американский писатель идет несколько дальше. Во-первых, построив роман только на двух сюжетно-тематических линиях, Фолкнер полностью убрал какую бы то ни было внешнюю связь между ними. И во-вторых, сократив до минимума число основных действующих лиц, Фолкнер «модулирует» основные аспекты темы, изображая героев и ситуации, которые в чем-то сходны, а в чем-то прямо противоположны.

Каковы же основные темы романа, как они решаются Фолкнером в процессе сопоставления и противопоставления двух сюжетов и на чем, собственно, основывается художественное единство этого произведения? Отвечая на эти вопросы, уместно привести один интересный факт из предыстории «Диких пальм», который, на наш взгляд, помогает лучше понять намерения автора. Дело в том, что первоначально Фолкнер хотел использовать для названия романа начало пятого стиха 137-го псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим». Однако по настоянию своего издателя Роберта Хааса Фолкнер изменил это название, хотя и полагал, что оно более точно соответствует содержанию книги. Оно «возникло само по себе, — писал Фолкнер Р. Хаасу, — как название для главы, в которой Шарлотта умирает и где Уилбурн говорит: «Между страданием и ничем я выбираю страдание», что является темой всей книги; при этом история каторжника только контрапунктно заостряет эту тему…» Фолкнер и раньше неоднократно использовал цитаты для названий своих романов (например, «Шум и ярость», «Когда настал мой смертный час», «Авессалом, Авессалом!»), ассоциативно связывая темы и образы романа с контекстом, откуда была взята цитата. Подобным образом содержанием 137-го псалма, в котором говорится о вавилонском плене евреев, задаются основные темы и мотивы романа «Дикие пальмы». Прежде всего это тема свободы и связанная с ней проблема выбора. Эта тема в своих противоположных аспектах раскрывается в двух повествованиях — как бегство в поисках свободы и как бегство от свободы. Гарри и Шарлотта, полагая, что могут обрести свободу только в любви, бегут от респектабельного общества, пленниками которого себя считают. И напротив, очутившись во время наводнения на свободе, каторжник предпочитает вернуться в тюрьму. Но по сути дела, каждый из героев становится пленником бурного потока: для каторжника это реальный поток разлившейся реки, а для Гарри Уилбурна — метафорический поток захватившей его любовной страсти. Этот мотив потока возникает в первом стихе псалма: «При реках вавилонских, там сидели мы и плакали…»

При последовательном прочтении двух историй нетрудно заметить, как тема свободы/неволи, варьируясь, подвергается решительному изменению. В конечном счете оба протагониста попадают в тюрьму. Их освобождение оказывается мнимым. И Гарри, и высокий каторжник в критический момент столкновения с природой забывают о существовании Иерусалима, то есть того естественного, хотя порой и неумолимо сурового миропорядка, в котором только человек и может быть свободным, будучи частью универсума, включающего в себя оппозицию природы и цивилизации. Однако в результате выпавших на их долю испытаний герои приходят прямо к противоположным выводам.

Если Гарри выберет страдание, которое, по мысли Фолкнера, является неизбежной платой за свободу, то высокий каторжник предпочтет спокойную и безопасную неволю.

Тема забвения соединяется в романе мотивом воспоминания, который также задается текстом 137-го псалма («…там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе»). Этим мотивом определяется ретроспективное построение каждого повествования. В «Диких пальмах», начиная с третьей главы, рассказ ведется с точки зрения Гарри, который как бы сам рассказывает о себе, и история его связи с Шарлоттой разворачивается в хронологической последовательности как воспоминание. В «Старике» прием ретроспекции вводится внутрь самого повествования, когда автор несколько раз упоминает о том, как высокий каторжник, вернувшись в тюрьму, рассказывает заключенным о своих приключениях.

При этом воспоминания героев противопоставляются по своей направленности. Рассказ Уилбурна — это своего рода самоанализ, спроецированный на самого себя, тогда как рассказ высокого каторжника предназначен для слушателей, то есть направлен наружу.

В соответствии с такой разнонаправленностыо двух повествований происходит и развитие основного конфликта романа. В каждой из его частей разрабатываются разные стороны единого конфликта человека и природы. В «Диких пальмах» это внутренний конфликт чувства, нравственных норм и самой природы человека («человек в конфликте с самим собой», по определению Фолкнера). В «Старике» конфликт человека и природы предстает в своем реальном физическом аспекте как противоборство, противостояние человека внешним, внеличностным и своевольным силам природы. В финальных главах романа происходит, на первый взгляд, парадоксальная трансформация образов главных героев. Каторжник, столь успешно противостоявший неумолимой стихии, отказывается от дальнейшего сопротивления, а Гарри, потерпевший поражение в борьбе с самим собой, по собственной воле продолжает сопротивление. Однако это противоречие снимается, если посмотреть на обоих протагонистов как на образное раскрытие двойственного конфликта между человеком и природой.

Вероятно, именно для того чтобы показать этот конфликт во всей его неоднозначности и многомерности, автору и понадобились две истории. Поэтому сам по себе прием чередования двух самостоятельных сюжетов не был для Фолкнера самоценным литературным экспериментом. Такая композиция романа вполне естественно проистекает из общих творческих установок писателя, который, по его словам, всегда стремился «рассказать… о человеке в борьбе со своими чувствами, со страстями окружающих, со средой».

Можно по-разному оценивать то, насколько удачен с художественной точки зрения оказался этот опыт Фолкнера по использованию принципов музыкального контрапункта в романной структуре. Как бы то ни было, в менее явном виде аналогия с контрапунктом «работает» и при прочтении других романов американского писателя. Не случайно, посетовав в одном из интервью, что не может выражать себя с помощью музыки, Фолкнер сказал: «Но поскольку мой удел — слова, я должен неуклюже, с помощью слов, выражать то, что чистые музыкальные звуки выразили бы гораздо лучше. Однако я предпочитаю использовать слова, точно так же как я предпочитаю читать, а не слушать. Я предпочитаю тишину звукам, а образ, выраженный словами, существует в молчании. То есть и гром и музыка прозы беззвучны».

Николай Махлаюк

ПОХИТИТЕЛИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мой дед сказал:

— Вот такой он был, Бун Хогганбек.

Если бы вывесить его рассказ на стенке, вполне вышла бы эпитафия наподобие таблицы Бертильона[49] или полицейского объявления о розыске; любой фараон в Северном Миссисипи, прочитай он лишь описание примет Буна, выудил бы его из любой толпы.

Была суббота, около десяти утра. Мы — твой прадед и я — сидели в конторе, отец за столом считал деньги, которые я только что собрал, обойдя лавки на городской площади; он высыпал их из холщового мешочка и сверялся с накладными, а я на стуле у стены ждал, когда пробьет двенадцать и он выплатит мне, как всегда по субботам, мое (недельное) жалованье, десять центов, и мы отправимся домой, и пообедаем, и я смогу наконец наверстать упущенное (стоял май месяц), присоединиться к ребятам, которые уже с завтрака играли в бейсбол без меня. Идея (твоего прадеда, не моя) сводилась к тому, что и в одиннадцать лет мужчина обязан уже год как платить, нести ответственность за ту площадь, то пространство, которые он занимает в мировой экономике (во всяком случае в экономике Джефферсона, штат Миссисипи). Каждую субботу я вместе с отцом уходил из дому сразу после завтрака, когда все остальные мальчишки с нашей улицы вооружались мячами, битами и перчатками; что уж говорить про трех моих братьев, которые, будучи моложе и, следовательно, меньше меня, были и счастливее, так как установка, исходное положение отца заключалось в следующем: поскольку всякий взрослый, стоящий этого названия мужчина может уравновесить, вернее, заместить в хозяйстве четверых детей, значит, достаточно одного из них, само собой старшего, чтобы нести бремя необходимых хозяйственных обязанностей. В моем случае — каждую субботу совершать утренний обход с накладными от ящиков и тюков с товарами, которые наши кучера-негры в течение недели забирали на станции и доставляли к задним дверям бакалейной, и скобяной, и семенной лавок, и потом приносить холщовый мешочек назад, на каретный двор к отцу, чтобы он пересчитал деньги и подытожил счета, а затем сидеть в конторе до полудня, якобы для того, чтобы отвечать на телефонные звонки — и все это за десять центов в неделю, на которые, предполагалось, я и должен существовать.

Вот этим-то мы и занимались, когда Бун одним махом впрыгнул в контору. Именно так: впрыгнул. Ступенька из коридора была не так уж и высока, даже для одиннадцатилетнего мальчика (хотя Джон Пауэлл, старший конюх, велел младшему кучеру Сану Томасу отыскать, занять, раздобыть, короче говоря, уворовать где-нибудь деревянную плаху в качестве промежуточной ступеньки для меня), и Буну при его двухметровом росте ничего не стоило, как всегда, запросто ее перешагнуть. Но нет: на этот раз он впрыгнул в контору. И в нормальном-то состоянии его лицо никогда не бывало особо благостным или безмятежным, а сейчас нам показалось — оно тут же взорвется от возбуждения, от безотлагательности или чего там еще, когда он одним прыжком перемахнул через всю комнату к столу, еще с порога завопив:

— А ну, пустите, мистер Мори, не мешайте! — и уже протянул руку, нырнул, переглувшись через отца, в нижний ящик стола, где обитал револьвер, принадлежность конюшни; не могу сказать, Бун ли, нырнувший за револьвером, отпихнул стул (вертящийся стул на колесиках), или отец отшвырнул его, чтобы свободнее было стукнуть Буна по протянутой руке, но только стул откатился, аккуратные кучки монет рассыпались по всему столу, и отец тоже завопил, продолжая молотить то ли по ящику, то ли по руке Буна, то ли по тому и другому вместе:

— Прекрати, будь ты проклят!

— Сейчас Лудаса пристрелю! — вопил Бун. — Пока он с площади не смылся! Пустите, мистер Мори!

— Не пущу! — сказал отец. — Убирайся!

— Не дадите? — сказал Бун.

— Не дам, будь ты проклят! — сказал отец.

— Ну ладно, — сказал Бун уже на скаку, выпрыгивая за дверь. А отец остался сидеть на месте, как ни в чем не бывало. Ты, конечно, сам замечал, до чего непонятливы люди, когда им перевалило за тридцать или за сорок. Не забывчивы, нет. Ну, разумеется, заманчиво и легко, легче легкого сказать: Ох, уж этот папа (или дедушка) и мама (или бабушка), что поделаешь, старость, всё забывают. Нет, некоторые вещи, некоторые непреложные жизненные факты мы никогда не забываем, даже в старости. Скажем, какой-нибудь овраг, ров; мальчиком ты его переходил по доске. Ты приползаешь туда в тридцать пять или сорок лет, весь трясешься от дряхлости, а доски нет; может, ты и не помнишь про доску, но почему-то не шагаешь прямо в провал, в пустоту, которую прежде перекрывала доска. А теперь возьми этот случай с отцом: Бун без предупреждения одним прыжком врывается в контору, чуть не сшибает отца вместе со стулом, пытается заграбастать револьвер, и отцу удается отбить, отбросить или что там еще сделать с его рукой, и тогда Бун поворачивается и выпрыгивает из конторы, и тем не менее отец, судя по всему, считает дело конченным, инцидент исчерпанным, он даже браниться перестает, можно сказать, из принципа, словно бы ничего особенного не произошло, придвигает ногой стул к столу, оглядывает разбросанные деньги, которые теперь нужно пересчитывать заново, и опять принимается честить Буна, даже не за револьвер, а просто так, за то, что Бун — это Бун Хогганбек, — и тогда я наконец не выдержал.

— Он теперь револьвер Джона Пауэлла попытается захватить, — сказал я.

— Что? — сказал отец. И тут он, мы оба тоже прыжком бросились к дверям в коридор, по коридору на двор за конюшней, где Джон Пауэлл и Ластер помогали кузнецу Гейбу ковать трех мулов и ломовую лошадь, и отец теперь даже не тратил времени на проклятия, а просто через каждые три шага вопил: «Джон! Бун! Джон! Бун!»

Но и тут он опоздал. Потому что Бун провел его, — нас. Потому что револьвер Джона Пауэлла был в нашей конюшне проблемой не только нравственной, но вдобавок еще и эмоциональной. Это был короткоствольный револьвер сорок первого калибра, старый, но в отличном состоянии, так как Джон держал его в чистоте и холе с тех самых пор, как откупил у своего отца в день, когда ему — Джону — исполнился двадцать один год. Однако он его как бы и не имел. То есть я хочу сказать, официально револьвера не существовало. Неписаный закон, родившийся на свет одновременно с конюшней, гласил, что единственный имеющий к ней отношение револьвер хранится в нижнем правом ящике стола в конторе, и по взаимному джентльменскому соглашению предполагалось, что никто в заведении не является обладателем огнестрельного оружия с того момента, как приступает к своим обязанностям, и до того, как уходит домой, а уж тем более не приносит его с собой на работу. Джон, однако, нам все объяснил и снискал всеобщее сочувствие и понимание, и мы выступили бы на его защиту сплоченным стойким фронтом против всего мира и даже против самого отца, возникни когда-нибудь такая невообразимая необходимость, а она никогда не возникла бы, если бы не Бун Хогганбек; так вот, Джон рассказал нам, как он копил деньги на револьвер, зарабатывал на стороне в свободное время, то есть когда не помогал отцу на ферме, когда волен был есть или спать, и так до тех пор, пока в двадцать один год, в день своего рождения, не вложил последнюю монету в отцовскую руку и не заполучил револьвер; рассказал нам, как этот револьвер стал наглядным символом его мужского достоинства, непреложным доказательством того, что ему, Джону, уже двадцать один год, что он мужчина; рассказал, что у него и в мыслях нет, что он даже и вообразить не может такого случая, чтобы ему пришлось выстрелить в живого человека, но ему необходимо иметь револьвер при себе; уйти на работу, а револьвер оставить дома для него так же невозможно, как оставить свое мужское достоинство где-нибудь в чулане или в ящике комода; он сказал нам (и мы ему поверили), что если когда-нибудь ему придется выбирать — оставить револьвер дома или не выйти на работу — выбор для него предрешен.

Поэтому сперва его жена аккуратно подшила к внутренней стороне нагрудника комбинезона прочный карман, в точности по форме револьвера. Но Джон тотчас понял, что так дело не пойдет. Не потому, что в некий непоправимый миг револьвер мог вывалиться, а потому, что его выдавали четкие очертания под тканью; это мог быть только револьвер и ничего больше. Выдавали не нам, мы и так все знали, что он там, — все, начиная с мистера Бэллота, старшего конюха, белого, и Буна, его помощника (чьей обязанностью было ночное дежурство, так что сейчас ему полагалось спать дома в постели), и всех негров-кучеров и конюхов, кончая распоследним уборщиком, и даже мною, который всего-навсего собирал субботний урожай денег по накладным за неделю и отвечал на телефонные звонки. Все, вплоть до старого Дэна Гриннапа, грязного старикашки с бородой в табачных подтеках, который вечно был не то чтобы пьян, но в подпитии и не занимал никакой официальной должности в конюшне, отчасти, быть может, из-за виски, но главным образом из-за своей фамилии, вовсе не Гриннап, а Гренье, фамилии одного из стариннейших семейств во всей Йокнапатофе, потом выродившегося, чей родоначальник, гугенот Луи Гренье, перевалил после Революции через горы из Виргинии и Каролины, и очутился в Миссисипи в девяностых годах восемнадцатого века, и основал Джефферсон, и придумал ему название, — и жил он (старик Дэн) неведомо где (и не имел семьи, если не считать полоумного племянника, или двоюродного брата, или вроде того, по сю пору жившего в шалаше в приречных зарослях за Французовой Балкой, в прошлом — части плантации Гренье), и был всегда в подпитии, но не настолько, чтобы не справиться с упряжкой, и заявлялся в конюшню, когда требовалось съездить на станцию к вечернему поезду в 9.30 и к утреннему в 4.12 и доставить торговых агентов в гостиницу, или на ночное дежурство, когда давали балы или спектакли или концерты в оперном театре (порою, в приступе холодного и едкого хмельного разочарования он повторял, что в прежние времена Гренье вели йокнапатофское общество на поводу, а нынче Гриннапы возят его на лошадях), удерживаясь на работе, по словам некоторых, благодаря тому, что его дочь была первой женой мистера Бэллота, а по мнению всей конюшни — благодаря тому, что мой отец мальчиком охотился на лисиц у Французовой Балки вместе с отцом старого Дэна.

Очертания выдавали его (револьвер) не только нам, но и отцу. Впрочем, отец и без того знал о нем. Не мог не знать: наше заведение было слишком невелико, слишком крепко сплетено, слишком прочно спаяно. Поэтому нравственная проблема для отца заключалась в том же самом, что и для Джона Пауэлла, и оба это знали и вели себя как подобает истинным и прирожденным джентльменам: если бы отец вдруг оказался вынужден признать существование револьвера, ему пришлось бы приказать Джону либо оставить револьвер дома, либо самому там остаться. И Джон это знал и, будучи джентльменом, ни за что бы не вынудил отца признать, что револьвер существует. Поэтому жена Джона перешила карман под левую пройму куртки с изнанки, где он оставался невидимым (во всяком случае не бросался в глаза), когда Джон надевал куртку или когда в теплую погоду (как сейчас) она висела на личном гвозде Джона в кладовой, где хранилась сбруя. Так обстояло дело с револьвером, когда Бун, которому платили за то, что он, можно сказать, дал обязательство спать в этот час дома, в постели, и не слоняться по площади, где его подстерегало то, что минуту назад заставило примчаться в конюшню, скачком впрыгнуть в контору и превратить их обоих — и отца и Джона Пауэлла — в лжецов.

Но отец и тут опоздал. Бун провел его, нас всех. Бун тоже знал про гвоздь в кладовой. И оказался догадлив, так догадлив, что не стал возвращаться коридором мимо конторы; когда мы выбежали во двор, Джон, Ластер и Гейб (и три мула и лошадь в придачу) еще стояли и глядели, как раскачивается калитка, через которую только что проскочил Бун с револьвером в руке. Джон и отец смотрели друг на друга секунд десять, и за эти десять секунд рассыпалось в прах все здание entendre-de-noblesse[50], хотя noblesse и oblige[51] пока еще остались.

— Это мой, — сказал Джон.

— Да, — сказал отец. — Он увидел Лудаса на площади.

— Я его поймаю, — сказал Джон. — И отберу револьвер. Только слово скажите.

— Пусть кто-нибудь перехватит Лудаса, — сказал Гейб. Он был низкорослый, но невероятно сильный, сильнее Буна, одна нога у него была чудовищно скрючена — следствие давнишнего несчастного случая в кузне, и он мог схватить лошадь или мула за заднюю ногу и подвернуть ее, зажать под свое кривое колено, и если ему было за что держаться — столб, что попало, — как бы лошадь или мул ни вырывались, они все равно не могли ни освободить зажатую ногу, ни найти такой точки опоры, чтобы лягнуть другой ногой. — Эй, Ластер, беги, перехвати…

— О Лудасе заботиться нечего, — сказал Джон. — Уж кто-кто, а Лудас сейчас в полной безопасности. Как Бун Хогганбек стреляет (он не сказал «мистер Бун» и знал, что отец обратит на это внимание: до сих пор Джон ни разу не опускал «мистера» в присутствии белого, которого считал себе равным, ибо Джон был джентльмен. Но отец тоже понимал толк в noblesse: ведь самым-то непростительным здесь был револьвер, отец это знал), я видел не раз. Только слово скажите, мистер Мори.

— Нет, — сказал отец. — Беги в контору, позвони мистеру Хэмптону. (Да, да — шерифом тогда тоже был один из Хэмптонов). Скажи ему, я просил как можно быстрее схватить мистера Буна.

Отец направился к калитке.

— Ступай с ним, — сказал Гейб Ластеру. — Может, понадобится куда сбегать. И калитку запри.

И вот мы трое устремились по переулку к площади, я — рысцой, чтобы не отстать от них, надеясь не столько нагнать Буна, сколько встрять между Буком, револьвером и Джоном Пауэллом. Потому что, как сказал сам Джон, о Лудасе заботиться было нечего. Мы все знали Бунову меткость и знали, что если Бун целит в Лудаса, значит, Лудас в безопасности. Он (Лудас) тоже был одним из наших кучеров до утра прошлого вторника. Вот что случилось накануне вторника, насколько удалось выяснить из слов Буна, и мистера Бэллота, и Джона Пауэлла, и — меньше всего — самого Лудаса. За неделю или две до того Лудас завел себе новую подружку, дочку (или жену, точно не установлено) арендатора, жившего в шести милях от города. В понедельник вечером, когда Бун явился на ночное дежурство и сменил мистера Бэллота, все упряжки с экипажами и фургонами и все кучера уже вернулись, кроме Лудаса. Мистер Бэллот велел Буну позвонить ему домой, когда Лудас объявится, и ушел. Таковы показания мистера Бэллота. А вот показания Буна, частично подтвержденные Джоном Пауэллом (отец ушел домой еще до этого): едва мистер Бэллот вышел через передние ворота, как Лудас пешком пожаловал через задние. Он сказал Буну, что шина на одном колесе ослабла и пришлось остановиться возле нашего дома и вызвать отца, и тот велел ему завезти фургон в пруд, что на пастбище, чтобы шина снова крепко обхватала разбухший деревянный обод, а мулов покормить на нашей усадьбе и утром прийти за ними. И конечно, Бун поверил ему, а Джон Пауэлд, конечно, нет, так как всякий, кто знаком с нашими порядками, сразу смекнул бы, что фургон фургоном, а мулов отец велел бы отвести на каретный двор и поставить в стойло, где бы их как следует почистили и задали корм. Но Бун сказал, что так ему объяснил Лудас, потому-то он и не стал отрывать мистера Бэдлота от вечерней трапезы ради того, чтобы сообщать ему это, раз отец сам зная, где мулы и фургон, а ведь они его собственность, а не мистера Бэлдота.

А вот как рассказывал это Джон Пауэлл, правда неохотно, он, наверно, и вовсе не стал бы ничего рассказывать, не преврати Бун его (Джона) умолчание об истине в еще более важную этическую проблему, чем даже его (Джона) лояльность по отношению к людям своей расы. Завидев Лудаоа, входящего без мулов в задние ворота конюшни — по удивительному совпадению мистер Бэллот минуту назад вышел через передние ворота, оставив за старшего все того же Буна, — Джон не стал даже задерживаться и слушать, что наплетет Лудас. Он тут же вернулся, прошел по коридору во двор, потом по всему проулку и уже стоял возле фургона, когда снова появился Лудас. В фургоне Джон обнаружил мешок муки, галлоновый бидон с керосином и (по словам Джона) пятицентовый кулек с мятными леденцами. Вот приблизительно как обстояло дело, — приблизительно потому, что если речь шла о лошади или муле в пределах конюшни, слово Джона было законом, было нерушимо и свято, и не только для Буна, но и для мистера Бэллота, и для самого отца, но вне конюшни, на ничейной земле, Джон становился всего-навсего одним из наемных работников на каретном дворе Мори Приста, и оба они с Лудасом это знали. Может, Лудас даже напомнил об этом Джону, но вряд ли, так как Лудасу всего только и требовалось, что сказать что-нибудь вроде: «Если до Мори дойдет, что я позаимствовал на сегодняшнюю ночь фургон и упряжку, то как бы до него тем же часом не дошло, что у тебя там пришито под курткой».

Но, думаю, он этого не сказал, так как они оба и без того это знали, и знали также — если Лудас думает, что Джон донесет отцу про «позаимствованных» (пользуюсь словечком Лудаса) мулов и фургон, то напрасно — отец никогда об этом не услышит, а если Джон думает, что Лудас (или любой другой негр на конюшне и вообще в Джефферсоне) донесет отцу про револьвер, то тоже напрасно — отец и об этом никогда не услышит. Поэтому Лудас скорее всего ничего не сказал, а Джон сказал только: «Ладно. Но смотри мне — чтоб мулы стояли в стойлах за добрый час до прихода мистера Бэллота и чтоб на них ни единой капельки пота не было и ни единой полоски от кнута, чтоб были свеженькие, как будто выспались (ты уже, должно быть, заметил, что Буна они оба исключили из разговора; ни Лудас не сказал: «Мистер Бун знает, что мулы сегодня ночевать здесь не будут, а ведь он до утра главный, пока не придет мистер Бэллот», ни Джон не сказал: «У того, кто мог поверить твоей брехне, которую ты подсунул вместо мулов, до главного нос не дорос. И не мешай ты сюда Буна Хогганбека»), а не то мистер Мори узнает не только про то, что упряжки и фургона ночью на месте не было, но и про то, где они были».

Но Джон этого не сказал. Тем не менее, хотя мулы и стояли в стойлах за добрый час до рассвета, через пятнадцать минут после того, как в шесть часов утра мистер Бэллот пришел в конюшню, он послал за Лудасом и объявил, что тот уволен.

— Мистер Бун знал, что моей упряжки ночью в конюшне не было, — сказал Лудас. — Он сам послал меня купить ему кувшин виски. Я и привез ему виски около четырех утра.

— Никуда я тебя не посылал, — сказал Бун. — Когда он вчера вечером приперся сюда со своей дурацкой небылицей, дескать, мулы в усадьбе мистера Мори стоят, я и слушать-то его не стал. Даже не спросил, где фургон, а уж зачем ему позарез фургон и мулы понадобились — и подавно. Я ему только сказал, мол, на обратном пути пусть проедет мимо Мака Уинбуша и привезет мне галлон виски дядюшки Кэла Букрайта. И денег ему дал — два доллара.

— Я и привез тебе виски, — сказал Лудас. — Уж не знаю, куда ты его девал.

— Ты мне полкувшина пойла привез, щелока с красным перцем, — сказал Бун. — Не знаю, как мистер Мори посмотрит на то, что ты где-то всю ночь мулов продержал, но уж Кэлвин Букрайт всыплет тебе, когда я дам ему попробовать виски и скажу, что ты болтаешь, будто это он такую отраву гонит.

— До мистера Уинбуша добрых восемь миль от города, — сказал Лудас. — Я бы тогда только в полночь поспел… — Он прикусил язык.

— Так вот зачем тебе фургон понадобился, — сказал Бун. — Тебе, значит, больше нельзя блудить в Джефферсоне, так ты теперь за городом рыщешь, в какое бы окно на задворках влезть. Ну, теперь у тебя на это времени хватит, одна беда — на своих на двоих придется ходить.

— Ты мне сказал — кувшин виски, — угрюмо настаивал Лудас, — я и привез тебе кувшин.

— Да там и половины-то не было, — сказал Бун. Затем мистеру Бэллоту: — Вам теперь этому недоноску даже недельного жалованья отдавать не придется (недельное жалованье кучеров составляло два доллара, — не забывай, речь идет о 1905 годе). Он мне как раз столько за виски должен. Чего вы ждете? Чтобы мистер Мери пришел и сам его выставил?

Если бы мистер Бэллот и отец и вправду хотели выставить Лудаса насовсем, они, конечно, рассчитались бы с ним за проработанную неделях. А раз не рассчитались, значит — и Лудас это понимал, — решили всего-навсего удержать с него недельное жалованье (плюс выходной день) за самовольный угон мулов на всю ночь; в следующий понедельник Лудас вышел бы на работу в обычное время вместе с остальными кучерами, и Джон Пауэлл держал бы его упряжку наготове, как ни в чем не бывало. Если бы… не вмешалась Судьба, или Молва, или попросту слухи.

Так вот, значит, отец, Ластер и я быстро зашагали по проулку к площади, я уже бежал рысцой, в все-таки мы опоздали. Мы еще до конца проулка не дошли, когда услышали выстрелы, пять подряд: бу-бу-бу-бу-бу, — что-то вроде этого, и вот мы уже были на площади (это ведь рядом: как раз на углу против скобяной лавки дядюшки Айка Маккаслина) и сразу всё увидели. Народу было полно, Бун, как нарочно, выбрал денек, когда больше свидетелей: первая cуббота каждого месяца была торговым днем, даже первая майская суббота, когда, казалось бы, людям не до того — пора сажать и сеять. Но это как будто и не касалось Йокнапатофского округа. Все были тут как тут: черные и белые, одни толпились вокруг мистера Хэмптона (деда того самого Малыша Хаба, который не то сейчас шериф, не то будет на следующий год), он и несколько зевак сражались с Буном, другие футах в двадцати от них окружили помощника шерифа, который держал Лудаса, и оба они застыли в позе бега, то есть стояли в застывшей позе бега, то есть в позе застывшего бега, уж не знаю, как сказать, и еще толпа собралась возле лавки дядюшки Айка, — одна из пуль Буна (остальные четыре так я не был» найдены) вдребезги разбила там окно, сперва оцарапав ягодицу негритянской девчонки, которая лежала на мостовой и визжала, пока из лавки не выскочил сам дядюшка Айк и не заглушил ее визга яростным ревом; он орал на Буна не за то, что тот разбил ему стекло, а за то (дядюшка Айк был тогда; еще молод, но уже лучший в округе охотник и знаток леса), что тот не может попасть с пяти выстрелов в цель, хотя до нее всего-навсего двадцать футов.

Дальше все разворачивалось еще быстрее. Приемная доктора Пибоди помещалась над аптекой Кристиана, прямо через улицу; первым на лестницу вступил мистер Хэмптон с револьвером Джона Пауэлла в руке, потом Ластер и еще один негр — они несли девочку, которая продолжала визжать и истекать кровью, как недорезанный поросенок, затем шел мой отец с Буном, за ними — я и помощник шерифа с Лудасом, дальше лезли другие, и набралось их столько, что лестница уже не вмещала, пока мистер Хэмптон не повернулся и не рявкнул на них. Контора судьи Стивенса находилась в том же коридоре, что и приемная доктора Пибоди, только в другом конце; судья стоял на верхней площадке, когда мы поднимались. И мы — то есть отец, и я, и Бун, и Лудас, и помощник шерифа — зашли к нему в контору обождать, пока мистер Хэмптон не выйдет от доктора Пибоди. Ждать пришлось недолго.

— Все в порядке, — сказал мистер Хэмптон. — Пуля ее чуть царапнула. Пусть Бун купит ей новое платье (под платьем на ней ничего не было) и леденцов и даст ее отцу десять долларов, и тогда он может считать, что в расчете с ней. А вот как он рассчитается со мной, я еще не решил. — Он с минуту глядел на Буна, тяжело дыша, — крупный человек с суровыми маленькими серыми глазками, могучий, как Бун, но не такой великан. — Выкладывай, — сказал он Буну.

— Он оскорбил меня, — сказал Бун. — Сказал Сану Томасу, что я вислозадый сучий сын.

Мистер Хэмптон перевел взгляд на Лудаса.

— Теперь ты, — сказал он.

— Не говорил я вовсе «вислозадый», — сказал Лудас. — Я сказал «вислоухий».

— Что-о-о? — сказал Бун.

— Это еще хуже, — сказал судья Стивенс.

— Ясно, хуже, — сказал, выкрикнул Бун. — Понимаете вы или нет? Что же прикажете мне делать? Я, белый, должен тут стоять и слушать, как этот черномазый стервец, которому только с мулами зваться, хает мой личный зад или при пяти свидетелях во всеуслышанье говорит, будто у меня мозгов не хватает! Нет, вы понимаете? Тут и назад нечего взять, нечего — и все. И исправить нельзя, потому что исправлять-то нечего. — Он чуть не плакал, его большое уродливое лицо, багровое, твердое, как грецкий орех, и такое же корявое, по-ребячьи кривилось и перекашивалось. — Даже если я раздобуду еще один револьвер, чтобы застрелить Сана Томаса, я же наверняка опять промажу.

Отец встал, проворно, деловито. Он один сидел, даже судья Стивенс стоял, засунув руки под фалды и расставив ноги на каменной плите перед незатопленным камином, будто сейчас зима и пылает огонь.

— У меня работа стоит, — сказал отец. — Как там говорится в старой пословице насчет праздных рук? — Потом сказал, ни к кому в частности не обращаясь: — Я хочу, чтобы обоих, и Буна, и этого парня, выпустили под залог, скажем, по сотне долларов за каждого, взяв с них ручательства, что они сохранят мир. Залог внесу я. Но и они оба пусть дадут ручательства. Два ручательства, что они обязуются выплатить мне залог в ту самую минуту, как один из них натворит что-нибудь такое, что я… что мне…

— Что вам не понравится, — сказал судья Стивенс.

— Очень вам признателен, — сказал отец. — В ту же минуту, как любой из них нарушит мир. Не знаю, есть такой закон или нет.

— И я не знаю, — сказал судья Стивенс. — Попробуем найти. Если его нет, то зря.

— Очень вам признателен, — сказал отец. Мы — отец, я и Бун — пошли к двери.

— Я бы хоть сейчас вышел на работу, чего дожидаться понедельника, — сказал Лудас. — Если, конечно, я вам нужен.

— Нет, не нужен, — сказал отец. Мы — отец, я и Бун — спустились с лестницы, вышли на улицу. Все еще была первая суббота, обычный торговый день, не более того, — до той минуты, пока еще какой-нибудь Бун Хогганбек не завладеет еще каким-нибудь револьвером. Мы вернулись на каретный двор — отец, я и Бун. И тут Бун заговорил над моей макушкой, обращаясь к отцовскому затылку:

— Если считать по доллару в неделю, то двести долларов будет год и сорок восемь недель. Окно в Айковой лавке — еще десять — пятнадцать долларов, да еще эта девчонка подвернулась под руку. Скажем, два года и три месяца. У меня есть около сорока долларов. Если я вам отдам их в счет долга, вы же все равно не согласитесь запереть нас с Лудасом и Саном Томасом на десять минуточек в пустом стойле. Не согласитесь?

— Не соглашусь, — сказал отец.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Это было в субботу. В понедельник утром Лудас уже снова вышел на работу, а в пятницу в Бей-Сент-Луисе умер дедушка — другой, отец мамы, твой прапрадед.

В сущности, Бун принадлежал не нам. То есть не только нам, Пристам. То есть, вернее, не только Маккаслинам и Эдмондсам, поскольку мы, Присты, их, так сказать, младшая ветвь. Буном владели трое: не только мы в лице деда, и отца, и двоюродного брата, Айка Маккаслина, и другого двоюродного брата, Захарии Эдмондса (в пользу его отца, Маккаслина Эдмондса, Айк, когда ему исполнился двадцать один год, отказался от плантации Маккаслинов), но еще и майор де Спейн и — пока был жив — генерал Компсон. Бун был корпорацией, акционерным обществом, и мы трое — Маккаслины, де Спейн и генерал Компсон — несли за него равную, но неопределенную долю ответственности, так как первый и единственный пункт устава этой корпорации гласил, что кто из нас окажется на месте происшествия, тот обязан закрыть собственным телом брешь, которая возникла по милости Буна, или при его участии, или просто в его присутствии. Он — Бун — был попечительным и благотворительным обществом взаимного кредита, в котором все кредиты забирал он, а всю благотворительность и все попечительство поставляли мы.

Его бабка, дочь индейца-чикасо, вышла замуж во времена вождя Иссетибехи за белого торговца виски, и, смотря по тому, сколько Бун принял спиртного, он либо утверждал, что на девяносто девять процентов чистокровный индеец и вообще царственный потомок самого старика Иссетибехи, либо лез с кулаками на всякого, кто осмеливался намекнуть, что в его жилах есть хотя бы капля индейской крови.

Бун был твердолоб, предан, отважен и абсолютно ненадежен; росту в нем было шесть футов четыре дюйма, весу двести сорок фунтов, а разума не больше, чем у ребенка. С год назад отец стал поговаривать, что не сегодня-завтра я стану взрослее его.

Надо сказать, что хотя Бун был явно нормальной биологической особью из плоти и крови (взять хотя бы случаи, когда под мухой он не только был готов и согласен, но просто рвался сцепиться из-за своей родословной с кем попало, с одним или многими, за или против, смотря по тому, куда ему бросилось виски) и, значит, должен был где-то существовать первые девять, или десять, или одиннадцать лет, но выглядело все так, будто это мы трое — Маккаслины-де Спейн-Компсон — произвели его на свет девяти, или десяти, или одиннадцати лет от роду уже в готовом виде, дабы решить проблему, однажды возникшую в охотничьем лагере майора де Спейна[52].

Правильно, в том самом лагере, который вы, наверное, будете называть Маккаслиновым даже и через несколько лет после смерти Айка Маккаслина, а мы, ваши отцы, называли деспейновым годы спустя после смерти майора де Спейна. Но во времена наших отцов, когда майор де Спейн не то купил, не то прибрал к рукам, не то арендовал землю (или как там еще люди ухитрялись приобретать недвижимую собственность в штате Миссисипи между 1865 и 1870 годами) и устроил охотничий лагерь — дом, конюшню и псарню, — тогда лагерь безусловно принадлежал ему, и он единолично решал, на какую дичь охотиться, и отбирал и допускал достойных охоты на эту дичь, так что в каком-то смысле ему принадлежали и сами охотники, и места, где они охотились, и даже дичь, на которую охотились: медведи и олени, волки и пумы, водившиеся тогда милях в двадцати от Джефферсона, в дебрях вдоль речной поймы, которые раскинулись на добрых три тысячи акров, составляя часть грандиозной, царственной мечты старого Томаса Сатпена, не только погибшей, но и погубившей самого Сатпена, и в те дни служили чем-то вроде ворот к почти первозданным дебрям и топям, что тянулись на запад от холмов до поселений и плантаций по берегам Миссисипи.

Тогда до этих мест было всего только двадцать миль; пролетки и фургоны наших отцов и дедов трогалдсь в путь из Джефферсона в ночь на пятнадцатое ноября и к рассвету были уже в оленье-медвежьих местах, а верховой добирался еще быстрее. Даже в 1905 году первозданность отступила только на двадцать миль, не больше; фургоны с ружьями, провиантом и постелями не спеша выезжали на закате, а сам майор де Спейн и его гости ехали но узкоколейке, — она соединялась с магистралью и была проложена Северной лесопромышленной компанией для вывоза бревен, — и по требованию машинист останавливал состав в миле от нового деспейнова лагеря, и здесь их нагоняли фургоны, выехавшие накануне. Но в 1925 году мы уже знали: все обречено. Майор де Спейн и его тогдашние спутники, кроме твоего дядюшки Айка и Буна, умерли, а их наследники катили на машинах (теперь от Джефферсона и до самой деспейновой остановки по требованию уже была крытая гравием дорога) и переключали скорости под аккомпанемент топоров и пил в тех самых местах, где год назад слышен был только гон. Потому что Манфред де Спейн, в отличие от своего отца, был банкир, а не охотник, он продал расчищенные участки, и пахотную землю, и строевой лес, и в 1940-м году (лагерь принадлежал уже Маккаслину) они, то есть мы, грузились на пикапы и ехали по мощеным дорогам миль за двести на розыски такой первозданной глуши, где еще можно раскинуть палатки; ну, а к 1980 году обычай ездить в первозданную глушь на автомобиле вообще переведется, как по милости автомобиля переведется и эта самая первозданность, которую он сейчас разыскивает. Впрочем, может, им — то есть вам — удастся обнаружить первозданность на обратной стороне Луны или Марса и, может, даже поохотиться там на медведей и оленей.

Но в ту пору, когда Бун материализовался в лагере уже в готовом виде, уже десяти, или одиннадцати, или двенадцати лет от роду, майор де Спейн, и генерал Компсон, и Маккаслин Эдмондс, и Уолтер Юэлл, и старый Боб Легейт, и полдюжины других сменявших друг друга охотников отъезжали всего только на двадцать миль от Джефферсона. И хотя генерал Компсон, будучи еще в чине полковника, не без успеха командовал отрядом южан в сражении при Шайло[53] и потом, уже в чине бригадного генерала, опять же не без успеха, командовал во время отступления армии Джонстона к Атланте[54], все же он был не слишком силен в топографии, в ориентировке на местности, и стоило ему отъехать на сотню шагов от лагеря, начинал плутать (мул, на котором он всегда ездил, доставил бы его по первому знаку в лагерь, но, будучи не только генералом южан, отпущенным под честное слово, но еще и Компсоном, он не снисходил до советов и рекомендаций мула), так что, как только все охотники съезжались в лагерь после утреннего гона, они поочередно трубили в рог, пока наконец не появлялся генерал Компсон. И такое положение дел всех устраивало или, во всяком случае, никому не мешало, пока он не стал вдобавок и глохнуть. Пока однажды уже к вечеру Уолтеру Юэллу и Сэму Фазерсу, полунегру-полуиндейцу чикасо, не пришлось выслеживать генерала, а потом ночевать с ним в лесу, и майор де Спейн стал бы перед альтернативой — запретить Компсону высовывать нос из палатки или исключить его из клуба, — если бы, откуда ни возьмись, не появился Бун Хогганбек, уже громадина, даже в свои десять или одиннадцать лет уже переросший генерала Компсона, чьей нянькой он стал — найденыш, который только и знал, что свое имя — другого имущества, других воспоминаний у него не было; даже твой дядюшка Айк не очень уверен — Маккаслин ли Эдмондс или майор де Спейн первый подобрал Буна там, куда он был подброшен неведомо кем. Айк твердо знает, помнит одно: откуда ни возьмись, уже лет двенадцати от роду, Бун появился в усадьбе старого Карозерса Маккаслина, где Маккаслин Эдмондс уже воспитывал Айка, как родного сына, а теперь с места в карьер стал воспитывать и Буна, тоже как родного сына, хотя самому Маккаслину Эдмондсу было тогда только тридцать.

Так или иначе, стоило майору де Спейну понять, что он должен или исключить генерала Компсона из клуба — а это будет нелегко, — или запретить ему выезжать из лагеря — а это будет невозможно, — и, значит, выход один — приставить к нему кого-то вроде Буна Хогганбека, как немедленно появился Бун Хогганбек, привезенный не то Маккаслином Эдмондсом, не то ими обоими, Эдмондсом и самим де Спейном, решившими таким путем общую головоломку. Айк отчетливо помнил: 14 ноября, погрузка постелей, и ружей, и провианта в фургон, тут же Теннин Джим (дед того Бобо Бичема[55], о котором речь впереди), и Сэм Фазерс, и Бун (ему, Айку, пока только пять или шесть лет, и пройдет не меньше четырех или пяти, прежде чем исполнится десять, и они впервые возьмут его с собой), и впереди верхом едет Маккаслин в тот самый лагерь, откуда Бун будет теперь каждое утро на муле сопровождать генерала Компсона, а потом направлять его — возможно, силой, поскольку Бун в двенадцать уже перерос своего подопечного — в нужную сторону, чтобы засветло попасть в лагерь.

Так генерал Компсон приучил Буна к лесу — можно сказать, поневоле, в порядке самозащиты. Но еда за тем же столом, и рысканье по тем же лесам, и сон под тем же дождем с самим Уолтером Юэллом все равно не сделали Буна метким стрелком; неизменным успехом пользовался в лагере рассказ Уолтера Юэлла о Буновой стрельбе, — как Уолтер показал Буну, где стоять, а сам пошел на свое место (старый генерал Компсон отправился наконец к праотцам, а возможно, и на какой-то неведомый бивуак, куда, надо полагать, просились все ветераны той войны, и синие и серые[56], потому что им вряд ли могло прийтись по вкусу другое пристанище для мало-мальски оседлого житья, и Бун теперь охотился наравне со всеми прочими), и как Уолтер услыхал собак и понял, что олень выскочит на Буна, и как услыхал пять выстрелов Бунова дробовика (его завещал Буну генерал Компсон; он был не в лучшем виде уже при генерале, и Уолтер рассказывал, что ушам своим не поверил, когда дробовик пальнул без осечки дважды, не говоря уже — пять раз!), и как по участку, разделявшему их, прокатился вопль Буна: «Сволочь! Уходит! Улюлю! Улюлю!», и как он, Уолтер, бросился к Буну и обнаружил пять расстрелянных гильз на земле, а в десяти шагах — следы оленя-самца, которого Бун даже не задел.

Потом дед купил эту машину, и Бун нашел избранницу своего сердца. Он уже работал тогда у нас на каретном дворе с общего согласия Маккаслина-Эдмондса-Приста, потому что, когда Бун остался на третий год во втором классе, даже Маккаслин Эдмондс наконец не то отступился, не то прозрел, или, может, он окончательно прозрел, когда до его сознания дошло, что нет на свете такой фермы, где Бун продержался бы столько времени, чтобы научиться вести хозяйство. Сперва он делал что придется — задавал корм, чистил упряжь, мыл экипажи. Но я уже говорил тебе — у него был подход к лошадям и мулам, и скоро его перевели в кучера экипажей — колясок и кэбов, встречавших дневные поезда, двуколок, и дрожек, и фургончиков, в которых торговые агенты объезжали лавки по всей округе. Теперь он жил в городе, разве что и Маккаслин и Захария оба не ночевали дома, и тогда Бун замещал их в роли телохранителя женщин и детей. В общем, он жил в Джефферсоне. То есть у него было там собственное жилье — отдельная комната в гостинице, которая во времена моего деда называлась Коммерческой и была открыта в надежде затмить гостиницу Холстона, но так никогда и не достигла ее ранга. Впрочем, достигла немалого: в ней во время судебных сессий жили, спали и ели присяжные, а фермеры, чьи дела слушались в суде, и барышники, промышлявшие лошадьми и мулами, чувствовали себя там уютнее, чем среди ковров, и медных плевательниц, и кожаных кресел, и полотняных скатертей на другом конце города; потом, в мои времена, она стала называться «Гастинеца Сноупса» (так гласила выведенная от руки надпись) — как раз в те годы начал вытаскивать свое племя из глухой деревушки за Французовой Балкой мистер Флем Сноупс, банкир, убитый лет десять — двенадцать назад своим рехнувшимся родственником, который, возможно, так и не поверил, что засадил его в исправительную тюрьму этот самый Флем, но считал, что тот обязан был его освободить или хотя бы сделать такую попытку; потом, в середине тридцатых годов, она недолго была во владении рыжей леди, выплывшей неведомо откуда и канувшей неведомо куда, известной твоему отцу и полиции под именем «Малышки из Чикаго»; ты знаешь эту гостиницу — правда, уже остатки былого величия! — как пансион миссис Раунсвелл. Но во времена Буна она все еще называлась Коммерческой, и в промежутках между ночевками на кухонном полу в домах у Компсона, или Эдмондса, или Приста Бун жил в ней, и вот тогда-то дед купил автомобиль.

Дед купил автомобиль вовсе не потому, что хотел, а потому, что был вынужден. Он, банкир, президент первого в Джефферсоне банка, старейшего во всем Йокнапатофском округе, считал и продолжал считать до самой своей смерти (когда прочие йокнапатофцы давно уже поняли — автомобиль существует и будет существовать и никуда от него не денешься), что повозка с мотором столь же несостоятельный феномен, как выскочившая за ночь поганка, и что, подобно упомянутой выскочке, исчезнет с первыми лучами солнца. Но полковник Сарторис, президент новоявленного, выросшего как гриб, Торгово-фермерского банка, вынудил его купить автомобиль. Вернее, подвигнул его на это другой несостоятельный феномен — дремотно-мечтательный, близорукий, лазоревоглазый механик-чародей по имени Баффало. Потому что дедушкина машина даже не была в Джефферсоне первая. (Красную гоночную машину Манфреда де Спейна я в расчет не беру. Несмотря на то что де Спейн купил ее несколько лет назад и ежедневно ездил на ней по джефферсонским улицам, она так же выпадала из благонравно-респектабельного существования горожан, как сам Манфред, — оба неисправимые одиночки, не суть города, а его накипь, оба никчемные, точно затянувшийся, непрерывный субботний вечер, хотя Манфред был тогда мэром, так что его алая машина даже не бросала презрительного вызова городу — она попросту рассеянно пренебрегала им.)

Машина деда даже не была первая, увидевшая Джефферсон и увиденная Джефферсоном. Даже не первая, застрявшая в нем. Два года назад одна уже добралась до Джефферсона из Мемфиса, проделав это восьмидесятимильное путешествие меньше чем за трое суток. Но тут зарядил дождь, и она простояла в Джефферсоне две недели, и все это время мы, в общем, сидели без электричества, сидели бы и без городского транспорта, если бы работа каретного заведения зависела от одного Буна. Потому что мистер Баффало был тем человеком, тем одним-единственным человеческим существом на всем пространстве от Джефферсона до Мемфиса, который умел справляться и справлялся с нашей паровой электростанцией, а с той минуты, как стало ясно, что машина, по крайней мере до завтрашнего дня, никуда не двинется, мистер Баффало и Бун уже не отходили от нее, словно две ее тени, большая и маленькая — пропахший аммиаком и дегтем неуклюжий великан и пропитанный смазкой, покрытый сажей человечек с глазами как два пера голубой сойки, вправленные в осколок угля, не выручивший бы и сотни долларов за себя и все свои — да и муниципальные в придачу — инструменты, которые он носил в карманах; один неподвижно, завороженно глядел на машину с недоверчиво тоскливым выражением, как привязанный бык, другой дремотно-мечтательно, бережно, нежно трогал, гладил, ласкал грязными, но по-женски бережными руками, а потом вдруг нырял, по пояс исчезая в ее нутре под приподнятым капотом.

Всю ночь лило, дождь продолжал лить и утром. Владельца машины кто-то убедил, заверил, что неделю, а то и десять дней по дорогам нельзя будет проехать — судя по всему, мистер Баффало, и это довольно странно, так как на памяти джефферсонцев он ни разу не отходил от электростанции или от крошечной мастерской за своим домом на такое расстояние, чтобы знать, а тем более предсказывать состояние дорог. Так что владелец машины вернулся в Мемфис поездом, а ее оставил в строении, которое на любом другом заднем дворе именовалось бы хлевом. Не могли мы понять и другого: как удалось мистеру Баффало, кроткому, мягкому, косноязычному человечку не от мира сего, неизменно погруженному в некий пропитанный смазкой мечтательно-дремотный сомнамбулизм, как, каким способом, с помощью какого месмерически-гипнотического дара, о котором до того времени пе подозревал даже он сам, как удалось ему уговорить совершенно незнакомого человека оставить свою дорогую игрушку на его, мистера Баффало, попечении.

Но тот оставил, а сам уехал в Мемфис, и теперь, когда электричество начинало шалить, кому-нибудь приходилось пешком, или верхом, или на велосипеде отправляться на окраину города, и к нему с заднего двора, из-за угла дома, на ходу вытирая руки, рассеянный и дремотно-мечтательный, неторопливо выходил мистер Баффало; и на третий день мой отец выяснил наконец, где, по всей видимости (со всей очевидностью), пропадает Бун в те часы, когда ему — Буну — надлежит быть в конюшне. Потому что в этот день Бун с отчаянной, неистовой поспешностью сам выдал свой секрет, вывел себя на чистую воду. Они с мистером Баффало чуть было не дошли до рукопашной, но в последний момент мистер Баффало, этот, видимо, неиссякаемый источник неожиданностей и возможностей, наставил на Буна пропитанный смазкой, покрытый сажей, но совершенно исправный пистолет.

Вот как рассказывал об этом сам Бун. Они с мистером Баффало достигли не только полного, но и мгновенного согласия и взаимопонимания насчет того, как водворить машину в хлев к мистеру Баффало и выдворить ее владельца из города, и Бун, естественно, рассчитывал, что мистер Баффало тут же проникнет в тайну, как ею управлять, после чего они под покровом темноты выскользнут на ней из хлева и начнут колесить по дорогам. Но, к полному его смятению и негодованию, оказалось, что мистер Баффало хочет одного — выяснить, почему она бегает.

— Он сгубил ее! — орал Бун. — Хотел посмотреть, что у нее в нутре, и всю распотрошил! Ввек ему теперь не рассовать все по местам!

Но Баффало рассовал. Тихий, весь в смазке, дремотно-мечтательный, он смотрел, как вернувшийся через две недели владелец заводит машину и уезжает на ней, а год спустя Баффало соорудил собственный автомобиль, пристроил мотор, и коробку передач, и прочее к двуколке на резиновом ходу и однажды после полудня проехался на ней, сильно и непрерывно воняющей и отнюдь не быстроходной, по городской площади и так напугал кровных рысаков полковника Сарториса, что они понесли и, можно сказать, вдребезги разбили коляску — по счастью, без седоков, — после чего, на исходе следующего дня, в джефферсонском муниципалитете было зарегистрировано постановление, воспрещающее езду в черте города на любом виде транспорта с механической тягой. Так что, будучи президентом первого, старейшего банка в Йокнапатофе, дед был вынужден либо Купить автомобиль, либо подчиниться приказу президента младшего банка. Понимаешь, что я хочу сказать? Старший и младший не потому, что таково было их положение на иерархической лестнице города, и уж конечно не потому, что они оспаривали друг у друга это положение, а потому, что оба были банкирами, жрецами, сопричастными святым и сокровенным финансовым тайнам, и еще потому, что, несмотря на пожизненное, неуклонное и твердокаменное неприятие, более того — непризнание машинного века, дед, едва этот век начался, сподобился кошмарного на его взгляд видения будущего нашей страны, того беспредельного и неоглядного будущего, когда основой ее экономики и процветания станет крошечная стандартная каморка на четырех колесах и с мотором.

Так что он купил машину, и Бун обрел голубую мечту, девственную любовь своего неотесанного и бесхитростного сердца. Автомобиль был марки «Уинтон Флайер»[57] — первый, приобретенный нами, то есть дедом, и замененный им потом на «Уайт Стимер», когда два года спустя бабушка окончательно пришла к выводу, что не выносит бензиновой вони. Он заводился вручную, спереди, и вы рисковали при этом всего лишь одним-двумя переломами предплечья (если, разумеется, не забывали поставить его на тормоз), и был оборудован на случай ночной езды керосиновыми фонарями, а на случай дождя — тентом и шторками: всего за десять — пятнадцать минут каких-нибудь пять-шесть человек без особого труда поднимали тент и опускали шторки; для загородных поездок дед самолично купил еще один керосиновый фонарь, новый топор и лебедку с мотком колючей проволоки. С таким снаряжением машина вполне могла бы добраться до самого Мемфиса — и однажды добралась, об этом я и собираюсь рассказать. Кроме того, у нас у всех — у деда, бабушки, родителей, тетушек, дядюшек и детей — были особые автомобильные костюмы: вуали, кепи, большие очки, кожаные перчатки и длинные, от подбородка до пят, бесформенные плащи неопределенного цвета, именуемые пыльниками — о них я тоже кое-что расскажу.

Мистер Баффало уже давным-давно выучил Буна управлять своей самоделкой. Они, разумеется, не смели ездить по городу, автомобиль так больше ни разу и не выехал за пределы забора перед домом мистера Баффало, но задний двор выходил на пустырь, и они с Буном постепенно утрамбовали его, сгладили (относительно) и превратили в сносный автодром. Так что когда Бун и мистер Уордвин, кассир из дедушкиного банка (холостяк, записной гуляка и клубный завсегдатай, который за десять лет тринадцать раз был шафером на свадьбах), отправились в Мемфис поездом, а вернулись оттуда на автомобиле (в этот раз меньше чем за двое суток — настоящий рекорд), Бун уже был готов к роли старейшины джефферсонских водителей автомашин.

Но дед сразу упразднил этот автомобиль — по крайней мере, с точки зрения Буновой мечты. Он ограничился тем, что купил его. отвалил, по выражению Буна, большую деньгу и все звонкими, внимательно, с полной невозмутимостью оглядел, а затем изъял из обращения. Разумеется, быть до конца последовательным он — дед — не мог; в природе уже существовал вызывающий приказ полковника Сарториса, и, будучи по старшинству первым, он — дед — считал, что должен нарушить этот приказ, каково бы ни было его собственное мнение о повозках с механической тягой. В общем-то, тут они с полковником Сарторисом были единодушны: до самой своей смерти (а к этому времени воздух во всей Йокнапатофе днем благоухал бензином, а по ночам, особенно с субботы на воскресенье, гудел от лязга напирающих друг на друга машин и скрежета тормозов) они оба гроша ломаного не ссудили бы человеку, способному, по их соображениям, истратить его на покупку автомобиля. Преступление полковника Сарториса состояло лишь в том, что он не спросился старшего, прежде чем сделать этот, с их общей точки зрения, разумный ход — изгнать автомобили из Джефферсона еще до того, как они там появились. Понимаешь? Дед купил машину не в виде протеста против запрета полковника Сарториса, нет, он просто объявил этот запрет несуществующим, хладнокровно и предумышленно нарушая его пусть хотя бы раз в неделю.

Еще до приказа полковника Сарториса дед перевел свой экипаж и лошадей из домашней конюшни в каретный двор — бабушке легче было дозвониться туда по телефону, когда ей нужна была коляска, чем дозваться кучера из окна, выходившего в ее собственный двор, потому что кто-нибудь из служащих каретного двора непременно отвечал на звонок. А Нед, где бы он ни был, — в кухне, в конюшне или в любом другом месте (или предполагалось, что был в те часы, когда мог понадобиться бабушке) — отзывался на зов не так уж часто. Вернее сказать, его почти никогда не было в пределах досягаемости человеческого голоса, исходившего из бабушкиного дома, так как один из этих голосов принадлежал его жене. Вот мы и дошли до Неда. Он был дедушкиным кучером. Его жена (тогдашняя, он сменил четырех жен), Дельфина, служила у бабушки в кухарках. В те времена только мама считала его «дядюшкой» Недом. То есть только она настаивала, чтобы мы, дети, или хотя бы трое из нас, поскольку Александр еще не умел называть никого и никак, называли его дядюшкой. Остальных не волновало, как мы его называем, даже бабушку, хотя она тоже была из Маккаслинов, и, уж конечно, не волновало самого Неда — он еще не заработал такого титула даже летами, они еще не начали серебрить, не говорю — белить венчик волос вокруг его лысины (он так никогда и не побелел — я имею в виду венчик; не побелел и даже не засеребрился. Нед прожил на свете семьдесят четыре года, и никаких перемен в нем за это время не обнаружилось, не считая перемены четырех жен), и, подозреваю, вовсе и не стремился, чтобы его звали дядюшкой; так что настаивала на этом одна мама, хотя, с точки зрения Маккаслинов, она даже родственницей нам не приходилась. Тогда как он — Нед — был настоящий Маккаслин, поскольку родился в 1860 году на заднем дворе Маккаслиновой усадьбы. Он являл собой наш семейный позор, и мы все по очереди получали его в наследство вкупе с преданием (никто с таким усердием не распространял его, как сам Нед), будто его мать была незаконной дочерью самого старика Люция Карозерса и рабыни-негритянки; Нед ни на секунду не позволял нам забыть, что только он, да еще твой дядюшка Айзек — родные внуки достопочтенного основателя рода, а мы, обесчещенные Эдмондсами и Пристами, пусть даже трое из нас — ты, я и мой дед — были названы в честь этого патриарха, все равно мы только дальние родственники и прихлебалы.

Так что когда Бун с мистером Уордвином вернулись на машине, каретный сарай был уже готов ее принять: новый настил, новые ворота, новехонький висячий замок — дед не выпускал его из рук, медленно обходя машину и вглядываясь в нее не менее внимательно, чем осматривал бы плуг, или жатку, или фургон (или посетителя, если уж на то пошло), под который или которую возможный клиент просит в его банке заем. Потом он сделал Буну знак загнать ее в гараж (о да, мы уже знали тогда, как называется автомобильный сарай, знали даже в 1904 году, даже в штате Миссисипи).

— Что? — спросил Бун.

— Загони ее туда, — сказал дед.

— Вы и пробовать ее не станете? — спросил Бун.

— Нет, — сказал дед. Бун загнал ее в гараж и (на этот раз уже один) вышел оттуда. Сперва на его лице было недоумение, потом — негодование, недоверие к собственной догадке, подобие ужаса. — А ключ где? — спросил дед.

— Что? — спросил Бун.

— Болт. Винт. Крюк. Чем ее заводят. — Бун медленно вытащил что-то из кармана и протянул деду. — Закрой ворота, — сказал дед, подошел к ним, собственноручно повернул ключ в висячем замке и этот ключ тоже положил в карман. Теперь Бун вел сражение с собой. Близился взрыв, положение было отчаянное. Мы — я, мистер Уордвин, бабушка, Нед, Дельфина, все белые и все черные, кому случилось быть на улице, когда подъехала машина, — следили, как он одерживает победу в этой битве или, вернее, в этой первой стычке пикетов.

— Я вернусь после обеда, тогда мисс Сара (моя бабушка) и попробует ее. В час или около того. Могу и раньше, если это поздно.

— Нужно будет — позвоню в конюшню, — сказал дед. Потому что битва завязалась настоящая, не просто столкновение передовых отрядов. Победа или поражение — иного исхода не было дано; тут все играло роль — тылы и топография, умение отвлечь противника и отбить атаку, обмануть, а главное — умение выжидать, заранее все предвидеть. Так оно длилось три дня до субботы. Бун вернулся в конюшню; после полудня он упорно болтался поблизости от телефона, но не навязчиво, не назойливо, не подавая виду, даже делал свое дело, или всем казалось, что делал, пока отец не обнаружил, что Бун собственной властью отрядил Ластера с коляской встречать дневной поезд, который прибывал (если не опаздывал) в то самое время, в ту самую минуту, когда дед выходил из банка и направлялся домой. Но хотя сражение все еще шло с переменным успехом и нуждалось, более того, требовало неусыпного внимания, бдительности, хотя еще не вступило в стадию, когда можно положиться на одну силу инерции, Бун держался по-прежнему уверенно, по-прежнему не сдавал позиций. — Ну да, я послал Ластера. Город видите как растет, не сегодня-завтра придется нам по две коляски в день высылать к поездам, так что я давно уже готовлю Ластера во вторые кучера. Будьте спокойны, я за ним присматриваю.

Но телефонного звонка не было. К шести часам даже Бун признавал — сегодня и не будет. И все же битва продолжалась, еще ничего не было потеряно, под прикрытием темноты он мог даже немного перестроить свои войска. На следующее утро около десяти, словно вдруг что-то вспомнив, он — то есть мы зашли в банк.

— Дайте-ка мне ключи, — сказал он деду. — Под ней уже пылища и грязища со всего Миссипи, да и со всего Теннесси в придачу. Шланг я возьму в конюшне, если Нед задевал куда-нибудь ваш.

Дед смотрел на Буна, смотрел внимательно и спокойно, точно Бун и впрямь привез фургон или сенокосилку и просит под залог в его банке пятнадцать долларов.

— Незачем разводить сырость в каретнике, — сказал дед. Но Бун был достойный противник, не менее хладнокровный, не хуже, даже еще лучше владеющий собой, и в запасе, в распоряжении у него было даже еще больше времени.

— Что верно, то верно. Помните, механик сказал — мотор нужно каждый день прогревать. Не чтоб ездить, а чтоб свечи и магнето не заржавели и вам не пришлось бы выкладывать двадцать, а то и двадцать пять долларов за новые и выписывать их из Мемфиса, а то, может, невесть откуда, даже с самой фабрики. Я это вам не в укор, но так сказал механик, мне его наказ забывать нельзя. Вы-то, конечно, можете себе это позволить. Машина ваша, хотите, чтоб проржавела, — что ж, дело хозяйское. Но с лошадью вы бы так не обходились. Даже если бы она и не влетела вам в сотню долларов, все равно велели бы мне с утра разминать ее, чтобы у нее кишки не застоялись. — Потому что дед был опытный банкир, и Бун знал, что дед знает не только когда взыскивать за просроченную закладную, но и когда повременить, а когда и вовсе ее аннулировать. Он вынул из кармана и отдал Буну оба ключа — от висячего замка и ту штуку, которой заводят машину. — Пошли, — сказал мне Бун уже на ходу.

Еще на улице мы услышали, как из верхнего окна, выходившего на задний двор, бабушка надрывается, зовет Неда, но когда мы подошли к дому, она уже замолчала. Нам нужен был шланг, мы шли по двору, и тут на пороге кухни появилась Дельфина.

— Где Нед? — спросила она. — Мы все утро надсаживаемся, зовем его. В конюшне он, что ли?

— Где же еще, — сказал Бун. — Я передам ему. Только скоро его не ждите. — Нед был тут же, во дворе. Он и два моих брата, стоя гуськом, по росту, наподобие лестничных ступенек, заглядывали в щели гаражных ворот. Убежден, Александр тоже был бы с ними, вот только он еще не научился ходить. Непонятно, как это тетушка Кэлли не подумала об этом! Но тут появился и Александр: с ним на руках из нашего дома напротив пришла мама. Значит, тетушка Кэлли все еще стирала пеленки. — Доброе утречко, мисс Элисон, — сказал Бун. — Доброе утречко, мисс Сара, — сказал он, потому что возле гаража уже стояла бабушка, а за ее спиной и Дельфина. И немедленно тут же возникли две наши соседки, еще в утренних чепцах. Потому что Бун, может, и пе был банкиром, не был даже опытным коммерсантом, но партизан он был отменный и сейчас это доказывал. Он подошел, и отпер ворота гаража, и распахнул их. Первым внутри оказался Нед.

— Ты тут с утра околачиваешься, смотришь на нее в щель, — сказал Бун. — Как она, по-твоему?

— А никак, — сказал Нед. — За такие деньги Хозяин Прист вполне мог бы купить двухсотдолларового коня, лучшего во всей Йокнапатофе.

— Во всей Йокнапатофе нет двухсотдолларового коня, — сказал Бун. — А были бы — десяток пошел бы за эту машину. Иди соедини шланг.

— Иди, Люций, соедини шланг, — даже не оборачиваясь, сказал мне Нед. Он подошел к автомобилю и открыл дверцу заднего сиденья. В те времена переднее сиденье было открытое — поднимайся на ступеньку и усаживайся. — Влезайте, мисс Сара, и вы, мисс Элисон, — сказал Нед. — Дельфина с детьми обождут, потом прокатятся.

— Шланг соедини, слышишь? — сказал Бун. — Мне надо ее вывести отсюда, тут с ней ничего не сделаешь.

— Не на руках же ты ее вынесешь, — сказал Нед, — Вот мы и выедем вместе с ней. Мне же и править ею потом, так чем раньше я начну, тем быстрее выучусь. — И добавил: — Хи-хи-хи. — Потом сказал: — Влезайте, мисс Сара.

— Ты думаешь, не опасно, Бун? — спросила бабушка.

— Нет, мисс Сара, — сказал Бун. Бабушка и мама сели в машину. Бун не успел захлопнуть за ними дверцу, как Нед уже устроился на переднем сиденье.

— А ну, вылазь, — сказал Бун.

— Иди занимайся своим делом, если кумекаешь в нем, — сказал Нед. — Я ничего не трону, пока не обучусь, где у нее что, а сама она меня не обучит. Иди включай или что там ты с ней делаешь.

Бун обошел машину, встал с водительского места, повозился с рычагами и переключателями, потом прошел вперед и начал поворачивать ручку. С третьего оборота мотор взревел.

— Бун! — вскрикнула бабушка.

— Все в порядке, мисс Сара, — заорал Бун, перекрикивая рев мотора, и снова перебежал к рулевому колесу.

— Садись, — сказала бабушка. — Садись скорей, я все равно волнуюсь. — Бун влез на сиденье, и приглушил мотор, и переключил скорости; секунда — и машина плавно, спокойно выехала задом из гаража во двор, на солнце, и остановилась.

— Хи-хи-хи! — сказал Нед.

— Осторожнее, Бун, — сказала бабушка. Снаружи я видел, что она крепко ухватилась за стойку тента.

— Да, да, — сказал Бун. Машина снова дала задний ход и стала разворачиваться. Потом, все еще разворачиваясь, двинулась вперед; бабушка все еще держалась за стойку. Мамино лицо было как у девчонки. Машина спокойно, плавно пересекла двор и у самых ворот на улицу, в город, в мир остановилась. Но Бун не произнес ни слова; он просто сидел за рулем под размеренное, спокойное урчание мотора, повернувшись вполоборота, ровно настолько, чтобы бабушка видела его лицо. Ну да, ну да, может, он и не умел колдовать с гербовыми бумагами, как дед, и кое-кто в Джефферсоне сказал бы, что вообще не умел делать ничего путного, но, так или иначе, в этой схватке передовых отрядов он показал себя бойцом на удивление искусным и ловким. Бабушка молчала, пожалуй, с полминуты. Потом сделала глубокий вдох и медленный выдох.

— Нет, — сказала она. — Надо подождать мистера Приста. — Может, это еще и не была победа, но во всяком случае наша — Бунова — сторона нащупала слабое место в расположении неприятельских (дедовых) войск, а за ужином эту его слабость неминуемо должен был обнаружить и сам неприятель.

И действительно, он обнаружил, что его фланг дрогнул. Назавтра (в субботу), в предвечерние часы, когда рабочий день в банке кончился, и во все следующие субботы в предвечерние часы, а потом, когда наступило лето, ежедневно в предвечерние часы, если только не лил дождь, дед на переднем сиденье рядом с Буном и мы все попеременно — бабушка, мама, и я, и трое моих братьев, и тетушка Кэлли, — она вынянчила по очереди всех нас, включая отца, — и Дельфина, и наши многочисленные родственники, и соседи, и ближайшие бабушкины приятельницы, строго соблюдая черед, все в полотняных пыльниках и в очках, объезжали Джефферсон и окрестности; тетушка Кэлли и Дельфина попеременно, но не Нед. Он прокатился один-единственный раз — в ту минуту, когда машина медленно выезжала задом из гаража, и в те минуты, когда плавно разворачивалась и пересекала двор, пока бабушка не дрогнула, не сказала «нет» открытым воротам и всему миру за ними — больше он ни разу не ездил. В следующую субботу он понял, убедился, в общем — проникся сознанием, что даже если бы дед и вздумал сделать его официальным водителем и стражем автомобиля, приблизиться к нему он мог бы только через труп Буна. Но хотя Нед и отказался признать существование машины во дворе у деда, между ними было заключено некое джентльменское соглашение: Нед как бы обязывался никогда не произносить нелестных или уничижительных слов по поводу ее приобретения или присутствия во дворе, а дед — никогда не приказывать Неду вымыть и навести на нее лоск, как тот мыл и наводил лоск на карету, чего, как мы все понимали, Нед все равно не стал бы делать, даже если бы Бун и позволил ему; тем самым дед налагал на Неда единственную кару за его вероотступничество: отказывал в возможности во всеуслышание отказаться от мытья машины прежде, чем при первой возможности ему в этом во всеуслышание откажет Бун.

Потому что как раз тогда Бун перевел себя — был переведен с общего и единодушного согласия — из дневной смены в ночную. Иначе он вовсе бы погиб для конюшни. Та часть досужего джефферсонского общества, друзья и знакомые отца или, может, просто друзья лошадиного племени, которые вполне могли бы дать адрес конюшни в качестве делового адреса своим корреспондентам, будь у них какие-нибудь дела или корреспонденты, заглядывали туда гораздо чаще, чем Бун. Если — когда — у него, то есть у моего отца, бывала надобность в Буне, он посылал меня во двор к деду, где Бун неизменно мыл или полировал машину — мыл и полировал даже в первые недели, когда с субботы она никуда не выезжала и до следующей субботы не должна была выехать, каждое утро выводил ее из гаража и опять и опять мыл с самозабвенной нежностью всю, до последней втулки и гайки, а потом сидел на страже и смотрел, как она сохнет.

— Всю краску с нее смоет, — сказал мистер Бэллот. — Знает Хозяин, что он каждый божий день пять часов подряд окатывает ее из шланга?

— А если знает, то что? — сказал отец. — Все равно Бун будет сидеть там до вечера и смотреть на нее.

— Переведите его в ночную смену, — сказал мистер Бэллот. — Пусть делает что хочет днем, а Джон Пауэлл пусть отправляется домой на ночь и спокойно спит в собственной постели.

— Уже перевел, — сказал отец. — Вот только некого послать в гараж — сказать ему об этом.

В кладовой для упряжи лежал на полу тюфяк, и там каждую ночь, в основном на случай пожара, дремал Джон Пауэлл или кто-нибудь из его конюхов или подручных. Теперь отец распорядился поставить раскладную кровать с тюфяком в самой конторе, чтобы Бун мог хоть немного поспать, в чем он, несомненно, нуждался, потому что с этих пор уже с полной безнаказанностью торчал целые дни во дворе у деда, то поливая автомобиль, то созерцая его.

Так что теперь ежедневно в предвечерние часы мы по очереди и в том количестве, какое вмещало заднее сиденье, выезжали через городскую площадь за город. Дед уже купил запасную цепь, и она стала такой же неотъемлемой принадлежностью машины, как и двигатель.

Но всегда начинали с городской площади. Любой решил бы, что, купив автомобиль, дед сразу сделал то, что на его месте сделал бы любой, купивший ради этого автомобиль: подстерег полковника Сарториса и его коляску, выскочил на него из засады, проучил как следует — пусть знает, как отдавать приказы, ущемляющие права и привилегии ближних, не испросив предварительно совета у старшего. Но дед этого не сделал. Под конец мы все-таки сообразили, что думал он не о полковнике Сарторисе, а о лошадях, о повозках. Потому что, я уже говорил тебе, он был человек дальновидный, наделенный даром прозрения: бабушка сидела прямая, напряженная, ухватившись за стойку, даже не называя деда мистер Прист, — а на нашей памяти она только так его и называла, — но просто по имени, словно не была ему женой, и когда навстречу ехала двуколка или фургон и тот, кто правил, начинал осаживать лошадь, а она испуганно пятилась или даже становилась на дыбы, и когда бабушка говорила: Люций! Люций! — дед (если лошадью правил мужчина и в двуколке или фургоне не было женщин или детей) спокойно говорил Буну: — Не останавливайся. Езжай прямо. Только убавь ход. — Или, если правила женщина, говорил: — Остановись, — и вылезал, и спокойно, не повышая голоса, уговаривал испуганную лошадь, пока ему не удавалось взять ее под уздцы, и вел ее мимо автомобиля, и, сняв шляпу, раскланивался с женщинами в двуколке, и возвращался, и садился на переднее сиденье, и только тогда отвечал бабушке: — Надо их приучать. Как знать, может, лет через десять — пятнадцать в Джефферсоне заведется еще один автомобиль.

Между прочим, самодельная мечта, которую два года назад собственноручно смастерил на своем заднем дворе мистер Баффало, чуть было не отучила деда от давней привычки — он был верен ей с девятнадцатилетнего возраста. Дед жевал табак. Когда он в первый раз повернул голову, чтобы сплюнуть на ходу машины, мы на заднем сиденье поняли, что произойдет, только когда оно уже произошло. Потому что как нам было понять? Никто из нас прежде не ездил на автомобиле (это случилось в самую первую поездку) на дистанцию большую, чем от гаража и до дворовых ворот, не говоря уже о скорости в пятнадцать миль в час (тут надо сказать вот что: когда скорость была десять миль, Бун неизменно говорил, что двадцать, а когда двадцать, неизменно говорил сорок; мы обнаружили в нескольких милях от города прямой участок дороги примерно в полмили длиной, машина развивала там скорость в двадцать пять миль, и я сам слышал, как Бун рассказывал кружку мужчин на городской площади, что автомобиль шел со скоростью в шестьдесят миль; это было еще до того, как он узнал, что мы знаем, что штука на приборной доске, с виду вроде манометра, на самом деле спидометр) — как же нам было понять? К тому же остальные просто не обратили бы на это внимания; все мы были в очках, и пыльниках, и вуалях, и будь даже пыльники новые, где это сказано, что одно коричневое пятно или подтек хуже другого и что раз они называются пыльниками, значит, и принимать на себя должны одну только пыль? Может, так случилось потому, что бабушка сидела с левой стороны, за спиною деда (в те времена водительское место было справа, как в двуколке; даже Генри Форд[58], человек не менее прозорливый, чем дед, и тот не предвидел, что в будущем руль окажется слева). Она тут же сказала Буну:

— Остановись, — и застыла, не рассерженная, а холодно, непреклонно негодующая и оскорбленная. Ей было тогда за пятьдесят (а когда они с дедом обвенчались, было пятнадцать), и все пятьдесят она прожила в уверенности, что существо мужского пола, не говоря уже — собственный муж, так же не может плюнуть ей в лицо, как, скажем, Бун, подъезжая к повороту, не может не дать сигнала. Даже не шевельнув рукой, не стерев плевка, она сказала, ни к кому не обращаясь: — Отвезите меня домой.

— Ну, Сара, — сказал дед. — Ну, Сара. — Он выкинул табак и вынул из другого кармана чистый носовой платок, но бабушка даже не дотронулась до него. Бун собрался было вылезти из машины, и зайти в дом, видный с дороги, и попросить ведро с водой, мыло и полотенце, но бабушка и от этого отказалась.

— Не трогайте меня, — сказала она. — Отвезите домой. — И мы поехали, и на одном из стекол бабушкиных очков, и ниже, па щеке, подсыхал длинный коричневый подтек, хотя мама все время предлагала поплевать на свой носовой платок и стереть его. — Оставь меня в покое, Элисон, — повторяла бабушка.

А маме — нет, маме табак не мешал. Во всяком случае, в машине. Может, дело было именно в этом. Но все чаще и чаще в то лето сзади сидели только мама, и я с братьями, и тетушка Кэлли, и кто-нибудь из соседских ребятишек и лицо у мамы горело, и сияло, и было счастливое, как у девчонки. Она изобрела нечто вроде щита на ручке или большого, легкого веера, и заслоняла нас почти с такой же быстротой, с какой дед поворачивал голову. И теперь он опять мог жевать табак, мама всегда была настороже и наготове со своей заслонкой, да и все мы стали очень проворные, так что дед еще не успевал подумать, что ему надо повернуть голову налево и сплюнуть, а мама уже подымала заслонку, и все мы на заднем сиденье отклонялись вправо, точно были нанизаны на проволоку, и это при постоянной скорости в двадцать — двадцать пять миль в час, потому что тем летом в Джефферсоне появилось еще два автомобиля; они как бы сами утрамбовали и сгладили дороги задолго до того, как вложенные в них деньги стали требовать дорог еще более гладких.

— Двадцати пяти лет не пройдет, и автомобили станут бегать по всем йокнапатофским дорогам, и притом в любую погоду, — сказал дед.

— Но, папа, это же будет стоить уйму денег, — сказала мама.

— Денег это будет стоить немалых, — сказал дед. — Строители дорог выпустят акции. Банки их купят.

— А наш банк? — спросила мама. — Купит эти акции?

— Да, — сказал дед. — И наш банк.

— А как же тогда мы? То есть Мори?

— Мори будет по-прежнему держать каретный двор, — сказал дед. — Только назовет его по-другому. Может, гараж Приста или автомобильная компания Приста. Люди будут платить бешеные деньги за скорость. Даже согласятся работать на нее. Посмотри на велосипедистов. Посмотри на Буна. А зачем — никому неведомо.

А потом опять наступил май, и в Бей-Сент-Луисе умер другой мой дедушка, мамин отец.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Опять была суббота. В общем, следующая суббота; Лудасу снова собирались начать выплачивать жалованье каждую субботу; может, он и впрямь успел бросить привычку «заимствовать» мулов. Только-только пробило восемь, я еще и половины площади не обошел с накладными и холщовым мешочком для денег, как раз кончал с семенной лавкой, и вдруг туда вошел Бун, слишком быстрым, слишком для него стремительным шагом. Мне бы надо сразу догадаться. Нет, просто сразу знать наверняка, — я же был знаком с Буном всю жизнь, не говорю уж целый год наблюдал, как он возится с автомобилем. Он взял у меня холщовый мешочек, прежде чем я успел сжать руку.

— Хватит, — сказал он. — Пошли.

— Ты что? — сказал я. — Я только начал.

— Сказал — хватит. Брось это. Живей. Им надо поспеть на двадцать третий, — сказал он уже на ходу. На неоплаченные накладные он и внимания не обратил, они для него не существовали. Просто бумажки, у железнодорожной компании таких еще сколько угодно. Но в мешочке были деньги.

— Кому надо поспеть на двадцать третий? — спросил я. Двадцать третий был утренний поезд, идущий в южном направлении. Да, да, через Джефферсон уже тогда проходили пассажирские, и в таком количестве, что их приходилось нумеровать, чтобы не запутаться.

— Будь ты неладен, — сказал Бун, — да как мне сказать это тебе осторожненько, когда ты и слушать не хочешь? Твой дедушка умер вчера вечером. Нам надо спешить.

— Врешь! — сказал, закричал я. — Сегодня утром мы проходили мимо — он стоял на веранде. — Это была сущая правда. Мы с отцом оба видели его своими глазами, как видели каждое утро, — он либо читал газету, либо просто стоял, либо сидел, ожидая, когда настанет время идти в банк.

— Да кто, черт тебя побери, говорит про Хозяина? — сказал Бун. — Я говорю про другого дедушку, твоей мамы папу, который не то в Джексоне жил, не то в Мобиле, не то еще где-то в тех краях.

— А-а-а, — сказал я. — Ты что, не знаешь разницы между Бей-Сент-Луисом и Мобилом? — Потому что теперь все стало на свои места. Совсем другое дело. Бей-Сент-Луис находился в трехстах милях от нас; я плохо знал дедушку Лессепа, два раза он приезжал к нам в Джефферсон на Рождество, да мы три раза проводили там часть летних каникул. К тому же он давно хворал; мы — мама с нами — ездили туда прошлым летом и, в сущности, присутствовали при том, как он лег на свое смертное ложе, хотя тогда мы этого еще не знали (позже, зимой, через месяц после того, как появился на свет твой двоюродный дед Александр, мама и тетушка Кэлли опять ездили туда, когда думали, что дедушка Лессеп умирает). Когда я говорю «мы не знали», я разумею маму; потому что для ребенка, когда старый человек заболевает, он (или она) уже все равно что не существует, смерть лишь, так сказать, очищает атмосферу, потому что она не может устранить то, чего уже нет.

— Ладно, ладно, — сказал Бун. — Давай поторапливайся. Джексон, Мобил, Новый Орлеан — все одно, где-то на юге, сейчас главное — чтоб они поспели на поезд. — Эти слова, название «Новый Орлеан», оброненные не намеренно, а как бы ненароком вырвавшиеся, должны были мне все сказать, целиком раскрыть безудержную мечту Буна, намерение, решение, и тогда его дальнейшие хитроумные ухищрения совратить, втянуть и меня послужили бы лишь подтверждением моей догадки. Но, может, я еще не совсем оправился от потрясения, к тому же мне было известно гораздо меньше, чем Буну. Поэтому мы просто двинулись кратчайшим путем через площадь, быстрым шагом, я — рысцой, и вскоре были дома. Где застали суматоху. До поезда оставалось меньше двух часов, и маме некогда было печалиться, предаваться горю: она была бледная, сосредоточенная и деятельная. Потому что теперь до меня наконец дошло то, о чем Бун сказал мне уже дважды: дед и бабушка тоже едут хоронить дедушку Лессепа. Они с дедом, оказывается, вместе жили и учились на одном курсе в университете и были шаферами друг у друга на свадьбах, что, верно, сыграло некоторую роль в том, почему мама и отец среди всех людей на свете выбрали именно друг друга, чтобы «весь век в глаза ее глядеть» (у вас это, кажется, называется «втюриться»), а бабушка и бабушка Лессеп, та и другая — мать единственного ребенка, смогли сохранить взаимную учтивость и даже доброжелательность, благо их разделяло немалое расстояние. Кроме того, в ту пору к похоронам относились серьезно. Не к смерти, нет, смерть была нашей близкой, постоянной гостьей: любая семейная летопись пестрела тогда надгробными надписями, на которых подчас не стояло даже имени почивших, так коротки были их биографии, если, конечно, мать не лежала в одной могиле с младенцем, а это случалось гораздо чаще, чем хотелось бы. Уж не говоря о мужьях, и дядьях, и тетках, умерших в двадцатилетнем, тридцатилетнем и сорокалетнем возрасте, и дедушках, и бабушках, и бездетных двоюродных дедушках и бабушках, которые умерли дома, в тех же комнатах и постелях, где родились, а не в их просторных больнично-стерильных подобьях с поэтическими названиями[59], намекающими на закат жизни. Серьезно относились к похоронам, к ритуальному обряду погребения, потому что при этом невидимые, но крепкие, как из стали, нити протягиваются куда дальше и значат куда больше, чем расстояние между Джефферсоном и Мексиканским заливом.

Так что дед с бабушкой тоже ехали на похороны. Это означало — совершенно между прочим, — что, за неимением в городе других близких родственников, нас, — меня, и трех моих братьев, и тетушку Кэлли — отправят на ферму к дядюшке Захарии Эдмондсу за семнадцать миль от города на то время, пока отец и мама отсутствуют, и еще это означало, и тоже между прочим, что отец с матерью будут отсутствовать четыре дня. Но отнюдь не между прочим было то, что дед и бабушка не вернутся даже и через четыре дня. Потому что никогда еще не случалось, чтобы дед, уехав из Джефферсона хотя бы в Мемфис, не завернул на два-три дня по пути туда или обратно в свой любимый Новый Орлеан, а на сей раз они вполне могли захватить с собой и маму с отцом. То есть, в общем, означало то самое, что Бун по своей до неправдоподобия неосмотрительной беспечности выболтал мне уже дважды: что владелец автомобиля и все прочие, власть над ним имеющие или претендующие на таковую, будут находиться за триста миль от него в течение четырех дней или даже недели. Так что все его неуклюжие ухищрения совратить и соблазнить меня были для него просто перестраховкой. Даже не подкупом, не взяткой. Он и один мог угнать машину и, несомненно, угнал бы, окажись я неподкупным, даже сознавая, что настанет день — и ему придется все-таки ее вернуть пли вернуться самому, собственной персоной, и понести наказание, правда, куда менее страшное, чем если бы его настигла (вернее — когда настигнет) карающая рука деда. Потому что не вернуться он не мог. Куда еще было деться ему, не имевшему никакого другого пристанища, и для кого слова, имена «Джефферсон, Маккаслин, де Спейн, Компсон» значили не только дом, но и отца и мать? Но какие-то жалкие обрывки здравомыслия, какой-то зачаточный проблеск примитивного, так сказать, невинного благоразумия и расчета подсказали ему сперва попытать меня, заполучить как бы в качестве заложника. И ему даже не требовалось сперва меня проверять, испытывать. Когда взрослые говорят о невинности ребенка, они сами не понимают, что разумеют под этим. Если потребовать у них объяснения, они сделают уступку и скажут «ну, тогда неведенье». Но и это неверно. Нет такого преступления, которое давным-давно не пришло бы в голову мальчику одиннадцати лет. Невинность его состоит единственно в том, что он еще, пожалуй, недостаточно созрел, и поэтому ему не нужны плоды преступления, а это уже вопрос не столько невинности, сколько меры корысти; неведенье же его в том, что он не знает, как совершить преступление, а это вопрос не столько неведенья, сколько меры опыта.

Но Бун этого не знал. Он знал одно — меня нужно соблазнить. А времени у него в обрез, — всего с момента отхода поезда и до наступления темноты. Он мог бы, конечно, пуститься в путь, поостыв, успокоившись, начав сначала, завтра утром, или через день, или в любой день до среды или даже включая среду. Но сегодняшний день давал Буну наилучший шанс: машина на виду у всего Джефферсона, уже на ходу, уже приведена в состояние отъезда; словно сами боги предоставили ему эти беспошлинные, безвозмездные часы между одиннадцатью с двумя минутами и заходом солнца, так неужели он пренебрежет ими, посмеет от них отказаться? Подъехала машина, в ней уже сидели дед с бабушкой и стояла коробка из-под башмаков с жареными цыплятами, и крутыми яйцами, и пирогом на обед, поскольку вагона-ресторана до пересадки на курьерский в час дня на узловой станции не будет, а бабушка и мама уже достаточно изучили деда и отца и знали, что те не станут ждать обеда до часу дня, кто бы там ни умер. И кстати, бабушка тоже, если бы осиротевшей была не мама. Нет, это неверно: у бабушки охват был шире, в круг ее сострадания входила не только жена ее сына; быть может, дело было в том, что мама — женщина. Мужчины не умеют справляться со смертью, они сопротивляются, пытаются отразить атаку и в результате разбивают себе башку, тогда как женщины обходят смерть с флангов, окружают, обволакивают единым, мягким и мгновенно возникающим содружеством непротивления, словно ватой или паутиной, и уже, лишенная жала, безобидная, не просто покоренная, но прирученная, она становится полезной, как неженатые или незамужние бедные родственники, которые всегда под рукой, чтобы заполнить пустующее место или повести к столу гостя, на которого никто не рассчитывал. Саквояжи бабушки и деда были уже привязаны на оба крыла машины, и Сан Томас вынес уже на улицу мамины и отцовские саквояжи, и мы все потянулись вереницей — мама под черной вуалью, отец с черной лентой на рукаве, мы, тетушка Кэлли с Александром на руках.

— До свиданья, — сказала мама, — до свиданья, — целуя нас прямо сквозь вуаль; пахло от нее как всегда, но в запахе таилось что-то неуловимо черное, как сама эта черная вуаль (которая, в сущности, ничего не скрывала), словно к нам из Сент-Луиса долетело нечто большее, нежели бездушное послание, проделавшее триста миль по электрическому медному проводу. Да, я почувствовал этот запах, когда она поцеловала меня со словами: — Ты уже большой мальчик, мужчина. Ты должен помогать тетушке Кэлли, должен следить, чтобы малыши не досаждали кузине Луизе, — и быстро вошла в автомобиль, и села рядом с бабушкой, и тут Бун сказал:

— Мне надо запастись бензином для поездки к Маккаслинам после обеда. Может, Люций съездил бы сейчас с нами и помог мне на обратном пути со станции.

Видишь, до чего все шло гладко. До того гладко, что даже делалось стыдно. Казалось, будто добродетель и честность играли краплеными картами, будто они объединились против деда, и бабушки, и мамы с отцом. Если на то пошло, и против меня тоже. Даже то, что машины появились в Джефферсоне всего два-три года назад, было на руку Буну, — ну, хорошо, — нам. Мистер Раунсвелл, агент нефтяной компании, который снабжал все лавки йокнапатофского округа из своих цистерн, стоявших на запасном пути около станции, последние два года держал особую цистерну с бензином, помпу и негра, чтобы качать ее; Буну или любому другому, кому понадобился бензин, требовалось всего лишь подъехать, и остановиться, и вылезти из машины, а негр поднимал переднее сиденье, и измерял бак специальной палочкой с зарубками, и наполнял его, и брал деньги или (когда мистер Раунсвелл отлучался) предлагал вам расписаться в засаленной книге и пометить, сколько вы взяли галлонов. Но хотя дед купил машину уже почти год назад, никто из них, — дед, бабушка, или отец, или мама, — не знал, как она работает, и не дерзал (а может, и не хотел по недостатку любознательности) спросить у Буна или усомниться в его словах.

Итак, мы с ним остались стоять на платформе, и мама помахала нам из окошка, когда поезд тронулся. Теперь Буну предстояло действовать. Надо было что-то сказать, начать. Ему удалось расчистить поле действия и заполучить меня, — по крайней мере до тех пор, пока тетушка Кэлли не начнет размышлять, почему я опаздываю к обеду. То есть Бун не знал, что ему и говорить не надо, в крайнем случае сказать, куда мы едем, но даже это, даже конечная цель не имела значения. Бун так и не научился понимать человеческую природу и, видно, забыл даже то, чего когда-то не мог не знать о мальчиках.

И теперь Бун не знал, как начать. Он просил об удаче, и незамедлительно, так сказать, с обратной почтой, ему даровали такую удачу, что он не знал, как с ней справиться. Тебе, может быть, уже говорили, что Фортуна — переменчивая потаскуха[60], которая никому не отказывает и всем дает — либо хорошее, либо дурное, и хорошего больше, чем получающий, по его мнению (быть может, справедливому), заслуживает; и дурного больше, чем ему под силу. Так и с Буном. Он только и сказал:

— Ну вот.

Но я не стал ему помогать, я мстил. Да, но кому? Не Буну, конечно, а самому себе, своему позору; может быть, отцу с мамой, которые оставили меня на произвол позора; может быть, деду, чей автомобиль сделал позор возможным. Кто знает? Может быть, самому мистеру Баффало, этому одержимому, отмеченному богом маньяку, который в своей невинности затеял всю эту историю два года назад. Но мне стало жаль Буна — у него было так мало времени. Уже больше одиннадцати, тетушка Кэлли ждала, что я вот-вот появлюсь, но не оттого, что знала — с момента, как она услышит свисток двадцать третьего у нижнего переезда, и до нашего появления не может пройти более десяти минут, а оттого, что ей уже не терпелось покормить нас всех и отправиться к Маккаслинам. Она родилась в деревне и по-прежнему предпочитала ее городу. Бун не глядел на меня. Изо всех сил старался не глядеть.

— Триста миль, — сказал он. — Хорошо, что изобрели поезда. А пришлось бы им ехать мулами в фургоне, как бывало раньше, так им бы туда и за десять дней не добраться, не то что за те же десять обернуться.

— Отец говорил — четыре дня, — сказал я.

— Верно, — сказал Бун. — Говорил. Может, у нас целых четыре дня на то, чтоб вернуться домой, но и четыре дня не вечность. — Мы дошли до машины и уселись. Но Бун все еще не заводил мотора. — Может, когда Хозяин вернется через де… через четыре дня, он позволит мне научить тебя водить эту штуку. Ты уже большой. А потом, ты уже и так умеешь. Думал ты об этом?

— Нет, — сказал я. — Потому что он не позволит.

— Ну, не торопись. У тебя в запасе четыре дня, может, он и передумает. Только мне сдается, скорее десять. — Он по-прежнему не заводил мотора. — Десять дней, — сказал он. — Как ты считаешь, куда эта машина может доехать за десять дней?

— Отец сказал — четыре, — сказал я.

— Ну пускай, — сказал он. — А куда за четыре?

— Почем я знаю, — сказал я. — Никто мне этого не докладывал и не доложит.

— Ладно, — сказал он. Он внезапно завел мотор, дал задний ход, повернул, сразу набрал скорость и быстро покатил, но не к площади и не к бензокачке мистера Раунсвелла.

— Мы, кажется, собирались за бензином, — сказал я. Мы ехали на полной скорости.

— Я передумал, — сказал Бун. — Возьму после обеда, перед тем, как ехать к Маккаслинам. Чтоб поменьше испарилось, пока машина стоит на месте.

Мы ехали узкой улочкой, мчались между негритянскими хижинами, и огородами, и загончиками для кур, цыплята и дворняги, как безумные, выскакивали из пыли прямо перед нами, едва успевая увернуться от машины; мы выехали на ничейное поле, пустырь, кое-где со следами шин, но не копыт; и тут я узнал это место: самодельный автодром мистера Баффало, куда загнал его два года назад указ муниципалитета после случая с полковником Сарторисом и где он учил Буна водить машину. Но я все еще не понимал в чем дело, пока Бун не затормозил рывком и не сказал:

— Пересаживайся.

Так что в конце концов я все-таки опоздал к обеду, тетушка Кэлли уже стояла на веранде с Александром на руках и начала вопить на нас с Буном еще до того, как Бун затормозил и я вылез. Бун в конце концов победил меня в честном бою; видно, он не совсем перезабыл все, что знал о мальчиках во времена своего детства. Теперь я, конечно, понимаю, да и тогда понимал, что падение Буна и мое совершилось не только мгновенно, но и одновременно — в тот самый миг, когда мама получила известие о смерти дедушки Лессепа. Но мне-то хотелось верить именно в то, что Бун меня победил. Во всяком случае, тогда я убеждал себя, что под защитой нерушимой и неотвратимой честности, сопутствующей той фамилии, которую я ношу, честности, созданной по образцам и примерам моих рыцарственных предков-мужчин, изустно завещанной, нет, навязанной мне отцом, еще больше развитой — и потому особенно уязвимой для позора — нежными увещеваниями мамы, я просто проверял Буна; не испытывал собственную добродетель, а просто проверял, может ли Бун пошатнуть ее, и в своей невинности слишком понадеялся, положился на ее доспехи и щит, предполагая, ожидая, требуя от нее больше, чем эта слабая, тончайшая как шелк преграда могла выдержать. Я говорю «слабая», не колеблясь, более того, настаивая на этом определении потому, что в свое время успел убедиться, сколь часто поборники добродетели и даже люди, практикующие добродетель, относятся с глубоким недоверием к ее прочности и полагаются и уповают не на самое добродетель, а скорее на бога или богиню, в чьем ведении добродетель находится; обходят добродетель, как бы выражая этим преданность Верховной Богине, и в отплату за это богиня должна либо отвести искушение, либо так или иначе встать между ними и искушением. Этим объясняется очень многое, потому что опять-таки в свое время я имел случай заметить, что богиня, ведающая добродетелью, ведает, видимо, и везением, а может, и безрассудством.

Итак, Бун победил меня в честном бою, пользуясь, как подобает и свойственно джентльменам, перчатками. Когда он затормозил и сказал «Пересаживайся», я решил, что знаю зачем. Мы и раньше проделывали это в четырех или, может, в пяти удобных и благоприятных случаях на дедовом участке: сидя на коленях у Буна, я крутил руль, а он поправлял меня и тихонько вел машину на малой скорости. Поэтому я успел подготовиться. Я был уже en garde[61] и даже собирался нанести контрудар — открыл рот, чтобы сказать Вот еще, садиться к тебе на колени, сегодня и без того жарища. И потом, пора двигать домой как вдруг увидел, что он, продолжая говорить, уже вылез из машины и стоит рядом, не снимая руки с руля, и мотор работает. Я еще секунду-две не мог поверить своим глазам.

— Скорей, — сказал он. — Того и гляди из проулка Кэлли с ребятенком под мышкой выскочит и завопит как резаная.

Я пересел за руль, а Бун рядом со мной, надо мной, поперек меня, держал одну руку на моей, чтобы переключать скорости, а другую на моей другой руке, чтобы регулировать газ, и мы принялись ездить взад и вперед по залитому слепящим солнцем пустырю, сперва немножко вперед, потом немножко назад, сосредоточенно, не ощущая течения времени, Бун, как и я, поглощенный, увлеченный, поправлял меня (ведь ты же понимаешь, ставка его была так велика), забыв о времени, вне времени, неподвластные ему, пока в полумиле от нас на здании суда часы не пробили двенадцать, вернув нас к действительности, швырнув назад в угрожающе-жестокий мир жульничества и обмана.

— Так, — сказал Бун, — теперь живо, — и, не дожидаясь, пока я пересяду, буквально подняв меня и перебросив через себя, сам сел за руль, а машина уже мчалась назад, через весь участок, к дому, и мы разговаривали уже как мужчина с мужчиной, взаимно связанные преступлением, сообщники, конечно, но еще не равные из-за моей детской невинности; я уже хотел было сказать А теперь что мне делать? Ты мне скажи, как опять Бун опередил меня и сделал нас наконец равными:

— Обмозговал, как быть дальше? Времени у нас, прямо скажем, в обрез.

— Ладно, — сказал я. — Давай. Поворачивай домой, пока тетушка Кэлли не начала вопить.

Понял теперь, что я хотел сказать насчет Добродетели? Ты слыхал, а нет, так услышишь, как люди говорят про плохие времена или про плохие поколения. Таких вообще не существует. Ни одна историческая эпоха, ни одно людское поколение никогда не были, не бывают и не будут настолько велики, чтобы вместить, воплотить всю недобродетельность каждого отпущенного им мгновения, равно как не могут вместить, вдохнуть весь воздух каждого мгновения; единственно, на что они могут надеяться, это как можно меньше замараться, соприкасаясь с ней. Ведь такая жалость, что Добродетель не заботится, не умеет так заботиться о своих присных, как Не-Добродетель. Наверное, не умеет. И посвятившие себя Добродетели получают от нее в награду лишь безжизненный, бесцветный и безвкусный суррогат, ни в какое сравнение не идущий не только с блистательными дарами — грехом и наслаждением, но и с тем вечно бдительным, неслабеющим, прозорливым мастерством — этой необычайной, несравненной способностью изобретать и придумывать, — с каким даже неуверенные шаги младенчества твердо и неуклонно направляются He-Добродетелью на путь удовольствий. О да, я неслыханно созрел с тех пор, как две минуты назад пробили часы. Я заметил, что, помимо немногочисленных, частных случаев злокачественно преждевременной, если так можно выразиться, зрелости, дети, подобно поэтам, лгут скорее ради удовольствия, чем ради выгоды. До тех пор так оно было и со мной, если не считать незначительных исключений, случаев простой самозащиты от существ (моих родителей) больше и сильнее меня. Но не после. Во всяком случае, не в ту минуту. В ту минуту я был так же криводушен, как Бун, а на следующем этапе стал даже еще виновнее, чем он. Потому что я оказался сообразительнее Буна (я и сам чувствовал, нет, знал, это было очевидно, Бун тоже недвусмысленно дал мне это понять) и вдруг ощутил, испытал тот самый лихорадочный приступ ликования, какой, должно быть, испытал сам Фауст: я сделал открытие, что из нас двоих, обреченных, безвозвратно погибших, я — хозяин, глава, вождь.

Тетушка Кэлли уже стояла на веранде с Александром на руках и вопила.

— Замолчи, — сказал я. — Обед готов? Машина сломалась. Бун ее чинил. Мы не успели даже за бензином заехать, так что сейчас мне надо скорей поесть и ехать заливать с ним бак.

Я прошел в столовую. Обед уже был на столе. Лессеп и Мори уже ели. Тетушка Кэлли уже одела их (для того, чтобы съездить за семнадцать миль к дядюшке Заку на четыре дня, она одела их так, будто они ехали в Мемфис; уж не знаю зачем, разве что ей нечего было делать между отъездом мамы с отцом и обедом. Ведь Мори и Александру еще полагалось соснуть перед отъездом), но судя по тому, в каком виде была спереди рубашка на Мори, тетушке Кэлли еще предстояло отмывать его и переодевать.

И все равно я кончил раньше всех и опять убежал во двор деда (тетушка Кэлли, конечно, опять принялась вопить, хотя в доме, понятно, чуть потише. Но что она могла поделать, одна-одинешенька, да еще негритянка, против He-Добродетели?). Нед, наверное, смылся в город, как только автомобиль отъехал на станцию. Но, наверное, вернется пообедать. Так оно и было, уже вернулся. Мы с ним стояли на заднем дворе. Он прищурился на меня. Часто — в общем почти всегда — его глаза отсвечивали красным, как у лисицы.

— А ты что, у них не останешься? — спросил он.

— Я обещал ребятам пойти завтра поудить, один там нашел новую яму.

Нед прищурился.

— Значит, думаешь проехаться к Маккаслинам, а потом тут же воротишься с Буном. Тогда придется тебе придумать, что сказать мисс Луизе, а то она тебя не отпустит, вот тут-то я тебе пригожусь.

— Нет, — сказал я. — Без тебя обойдусь. Я тебе это просто так говорю, чтоб ты знал, где я, тогда тебя потом ругать не будут. Я тебя и беспокоить не стану. Переночую у дядюшки Айка. — Раньше, когда еще не появились на свет остальные, то есть мои братья, если мама с отцом возвращались домой поздно, а дед и бабушка тоже уходили куда-нибудь, я обычно оставался до их возвращения у Неда с Дельфиной. Иногда я даже ночевал у них просто так, для развлечения. Я и сейчас мог бы, но какой в этом был смысл? Дядюшка Айк жил один в единственной комнате над своей скобяной лавкой. Даже если бы Нед (или кто другой из заинтересованных лиц) спросил его напрямик, ночевал ли я у него с субботы на воскресенье, к тому времени наступил бы уже по крайней мере понедельник, а я уже твердо и бесповоротно решил не думать о понедельнике. Понимаешь, если бы люди не решали твердо и бесповоротно не думать о следующем понедельнике, Добродетели не выпадало бы столько тяжелой, неблагодарной работы.

— Так, так, — сказал Нед. — Без меня, значит, обойдешься. Просто ты такой добренький, не хочешь беспокоить и тревожить меня. Никого не хочешь беспокоить и тревожить, когда начнется переполох, станут спрашивать, почему ты не у Маккаслинов, как тебе велел твой папочка. — Он прищурился на меня. — Хи-хи-хи, — сказал он.

— Ладно, — сказал я. — Скажешь отцу, что я пошел удить в воскресенье, когда они уехали. Мне наплевать.

— Ничего я никому не собираюсь про тебя говорить, — сказал он. — Ты не моя забота. Пока твоя мамочка не вернулась, ты Кэллина забота. Или, как ты говоришь, на сегодняшнюю ночь — мистера Айка. — Он прищурился. — А когда Бун Хогганбек за вами пожалует?

— С минуты на минуту, — сказал я. — Твое счастье, что отец или дед не слышат, как ты называешь его Буном Хогганбеком.

— Я его величаю мистером чаще, чем он того стоит, уж не говорю — заслуживает, — сказал Нед. — Хи-хи-хи, — сказал он.

Понимаешь? Я делал все, что мог. Только вот беда — в качестве орудий мне были даны всего-навсего невинность и неведенье; ни силы, ни знаний, ни даже времени. Когда судьба, боги, — ну, ладно, He-Добродетель, — предоставляют вам удобный случай, в придачу следовало бы предоставить и время. Хорошо хоть — дядюшку Айка легко было разыскать в субботу.

— Что за разговор! — сказал он. — Переночуешь у меня. Может, мы с тобой завтра сходим на рыбалку, только отцу не проговорись.

— Нет, сэр, — сказал я. — Сегодня не останусь. Пойду, как всегда, к Неду и Дельфине. Просто я хотел сказать вам, раз не могу сказать маме. В смысле, спроситься у нее.

Понимаешь? Я делал все, что мог, пускал в ход все, что имел, знал. Не то чтобы я терял веру в конечный успех, а просто мне казалось, что He-Добродетель, подвергая меня испытанию, теряет время, такое нужное, так отчаянно необходимое для более важных целей. Я отправился домой, но не бегом — Джефферсон не должен видеть меня бегущим. Но только что не бегом. Понимаешь, я боялся оставить Буна одного, без поддержки, в руках тетушки Кэлли.

Я поспел вовремя. Собственно, опоздал Бун с автомобилем. Тетушка Кэлли даже успела снова переодеть Мори и Александра; если они и поспали после обеда, значит, это был самый недолгий, самый скоропалительный сон во всей истории нашей семьи. Нед тоже торчал там, хотя ему и не полагалось. Нет, не так. Я хочу сказать: то, что он находился там, было совершенно ненормально. Ненормально не то, что он находился в нашем доме, — он там часто бывал, — а то, что старался сделать что-то полезное в отсутствие деда и бабушки. Сейчас он выносил багаж: плетеную корзину с пеленками Александра и прочими его персональными пожитками, саквояжи с одеждой — моей, Лессепа и Мори на четыре дня, и вещи тетушки Кэлли, увязанные в скатерть. Нед свалил все это в кучу у ворот и сказал тетушке Кэлли:

— За те же деньги можешь и посидеть, побереги свои ноги. Бун Хогганбек где-то поломал свою телегу и старается ее починить. Хочешь взаправду выехать к Маккаслинам засветло — позвони мистеру Бэллоту в конюшню, пускай пришлет Сана Томаса с коляской, а уж я отвезу вас туда чинно-благородно, как людей.

Между тем стало похоже, что Нед прав. В половине второго (и все это время Александр с Мори могли бы преспокойно спать) Буна не было; затем Мори с Александром могли бы поспать еще полчасика на верхосытку, а Нед успел повторить «я вам говорил» уже столько раз, что тетушка Кэлли перестала вопить из-за Буна и принялась вопить на самого Неда, так что он ушел и уселся в беседке, увитой виноградом; тетушка Кэлли собралась было послать меня на поиски Буна с автомобилем, когда он наконец подъехал. Я взглянул на него и обмер. Он переоделся. То есть он еще и побрился, и надел не просто белую рубашку, а чистую, с воротничком и галстуком; когда он выйдет из машины, чтобы погрузить нас, у него, чего доброго, через руку будет перекинут сюртук, и первое, что увидит тетушка Кэлли, подойдя к машине, будет его саквояж на полу. Я испугался. И не только испугался, но и разозлился — не на Буна, это я понял, осознал сразу, а на себя самого, я должен был знать, предвидеть это, зная всю жизнь (это я тоже теперь осознал), что кто имеет дело с Буном, имеет дело с ребенком и должен не только справляться с его непредвиденными выходками, но и предугадывать их; суть была не столько в отсутствии у Буна малейших зачатков здравого смысла, сколько в том, что я позорно не сумел предугадать, предположить, что они у него начисто отсутствуют. Но я сказал, крикнул тому Некто, кому предъявляют обвинение в такие критические минуты Разве Ты не знаешь, что мне всего одиннадцать? Неужели Ты думаешь, я могу справиться со всем этим в мои одиннадцать лет? Разве Ты не понимаешь, что взваливаешь на меня больше, чем я могу выдержать? Хотя уже в следующую секунду я разозлился и на Буна тоже, не за то, что его глупость вконец загубила нашу поездку в Мемфис (правильно, Мемфис ни разу не упоминался как конечная цель ни в моем рассказе, ни в разговорах между Буном и мной. Зачем? Куда еще нам было ехать? В самом деле, куда еще в Северном Миссисипи можно хотеть поехать? Какое-нибудь престарелое, конченное существо на своем смертном одре могло бы предвкушать или со страхом предчувствовать более отдаленную станцию назначения, но только не Бун и не я). По правде говоря, в ту минуту я желал бы никогда не слышать ни о Мемфисе, ни о Буне, ни об автомобилях; я перешел на сторону полковника Сарториса, был за то, чтобы стереть с лица земли мистера Баффало с его мечтой в момент ее зачатия. Я разозлился на Буна за то, что он разрушил, уничтожил этим своим детским поступком, точно младенец, бессмысленно брыкнувший ножкой, непрочную и шальную постройку из моего вранья, и лживых обещаний, и лживых клятв и обнажил ту, другую фальшивку, на которую я променял, нет, за которую продал душу дьяволу; за это, а может быть, еще и за выставление напоказ полной негодности и никчемности моей души, — а я-то в своем тщеславии рассчитывал на выгодный договор с дьяволом, нимало не помышляя об удовольствии, а тем более о грехе, все равно как подчас теряют девственность — по какой-то ничтожной оплошности, к примеру, не поглядев, куда ступаешь. А затем и злость прошла. Ничего не осталось, ровным счетом ничего. Мне хотелось не ехать никуда вообще, не быть нигде. Я хочу сказать, не быть сейчас, в данный момент. А если уж быть, то чтобы раньше, в прошлом. Я говорил себе и верил в это (знаю, что верил, потому что с тех пор повторял это тысячу раз, и все еще верю в это, и надеюсь повторять это еще тысячу раз, пока живу, и бросаю вызов всякому, кто скажет, будто я в это уже не смогу поверить). Ябольше никогда не стану врать. Слишком хлопотно. Все равно как пытаться воткнуть торчком перышко в песок, насыпанный на блюдечко. Этому никогда конца не будет. И отдыха не будет. И все равно ничего не выйдет. С песком-то все равно не справиться, так что уж лучше отказаться сразу.

Но ничего не случилось. Бун вылез из машины безо всякого сюртука. Нед уже грузил наши саквояжи, и корзинки, и узлы. Он хмуро сказал:

— Хи-хи-хи. — Потом добавил: — Давайте трогайтесь, чтоб ежели сломаетесь, еще успели починиться и вернуться обратно в город засветло. — Теперь он обращался к Буну. Он сказал: — Ты еще вернешься в город до того, как отвалишь?

На что Бун сказал:

— Куда отвалю?

— Поужинать, само собой, — сказал Нед. — Куда отваливают люди в здравом уме, когда солнце садится?

— А-а-а, — сказал Бун. — Ты о своем ужине беспокойся. Чужие ужины тебя не касаются.

Мы уселись и тронулись, я — впереди с Буном, остальные сзади. Мы пересекли по-субботнему людную площадь, и вот мы уже за городом. Но и только. Я хочу сказать, мы ни на шаг не продвинулись. Вот-вот мы доедем до развилки, откуда дорога ведет к дядюшке Захарии, но это совсем не то направление, которое нам нужно. А если бы мы даже ехали в том направлении, все равно мы не свободны: пока с нами на заднем сиденье тетушка Кэлли, и Лессеп, и Мори, и Александр, мы избавлены только от Неда и можем быть уверены только в том, что он не возникнет, где его никто не ждет, со своими «хи-хи-хи» и «ты еще вернешься в город до того, как…». Бун ни единого раза не взглянул на меня, а я на него. И он ни разу не заговорил со мной; может, он чувствовал, что напугал меня своей чистой рубашкой, и воротничком, и галстуком, и бритьем ни с того ни с сего в середине дня, и всей этой выдающей с головой атмосферой путешествия, отбытия, разлучения, отправления, расставания; чувствовал, что я не только напуган, но и злюсь, что поддался страху; и он продолжал ехать дальше, по освещенной полуденным солнцем дороге, впереди было еще семнадцать миль, но они не могли длиться вечно, надо было что-то решить, предпринять; дальше, по яркой майской земле, и пыль разлеталась из-под колес, и завивалась позади, и оседала, лишь когда нам приходилось замедлять ход при въезде на мост или на глубоком песке; эти семнадцать миль не могли продолжаться бесконечно, хоть их и было семнадцать, дорожные столбы мелькали слишком быстро один за другим, и что-то надо было решать, предпринимать, все быстрей, все неотвратимее, а я по-прежнему не знал — что; или хотя бы что-то сказать, чтобы раздался какой-то звук, шум, человеческий голос; неважно, какую жестокую плату может взыскать, содрать с вас He-Добродетель потом, но одиночество, отъединенность, молчание входить в эту плату не должны. И Бун наконец сделал попытку что-то предпринять. А может быть, дело было только в молчании, для него было лучше любое немолчание, пусть даже глупое, пусть заранее обреченное на провал. Впрочем, нет, дело было еще и в другом: мы проехали больше половины, и пора было начать, приступить, запустить.

— Дороги теперь хоть куда повсюду, даже дальше Йокнапатофы. Лучше дорог даже для долгой езды, к примеру для похорон, и то не пожелаешь. Докуда, думаешь, эта машина может доехать до заката?

Понимаешь? Он обратился в пространство, ни к кому, как тонущий высовывает в отчаянии руку из воды, надеясь ухватиться за соломинку. Но Бун соломинки не нашел.

— Не знаю, — сказала тетушка Кэлли с заднего сиденья; Александр спал у нее на руках с тех пор, как мы выехали из города, и не заслуживал, чтобы его и одну-то милю везли в машине, не то что семнадцать. — И ты тоже не узнаешь, торчавши со своей машиной под замком в сарае у хозяина на заднем дворе.

Мы почти доехали до места.

— Значит, ты хочешь?… — процедил Бун уголком рта, но так, чтобы я расслышал, нацелясь мне прямо в правое ухо, точно пулей, или стрелой, или горстью песка в закрытое окно.

— Заткнись, — сказал я точно таким же манером. Самое простое и трусливое было бы вдруг велеть ему остановиться, а самому выпрыгнуть из машины и убежать, предоставив тетушке Кэлли в какую-то долю секунды решить, бросить ли ей Александра на Буна и продираться за мной вдогонку сквозь кусты или остаться с Александром и преследовать меня только воплями. То есть чтобы Бун ехал дальше, высадил их где надо, а я чтобы выскочил из кустов и вскочил в машину, когда он будет проезжать мимо, обратно в город или в любом направлении, уводящем прочь от всех, кто может меня хватиться и посягнуть на мою свободу; путь трусливый, и непонятно, почему я им не воспользовался, ведь я уже стал отъявленным лжецом, погрязшим в обмане, почему же мне было не пойти до конца и не стать еще и трусом, погубить себя непоправимо и безвозвратно, как Фауст? Упиться своей низостью, заставить моего нового господина уважать меня за цельность, если даже он и презирал меня за мою мизерность. Но я не сделал этого. Ничего бы из этого не вышло, кому-то из нас двоих приходилось быть практичным; если допустить, что мы с Буном успели бы отъехать достаточно далеко, прежде чем тетя Луиза послала бы кого-нибудь в поле за дядюшкой Заком (во время сева он в три часа дня всегда был в поле), и если допустить, что дядюшка Зак не догнал бы нас верхом, то главное ведь в том, что он бы и не подумал нас догонять, он просто поехал бы прямиком в город и, проведя по минуте в обществе Неда и дядюшки Айка, знал бы совершенно точно, как ему поступить, и соответственно поступил бы, прибегнув к помощи телефона и полиции.

Мы приехали. Я вылез и открыл ворота (те же столбы, что и при старом Люции Квинтусе Карозерсе; твой нынешний двоюродный брат Карозерс устроил там автоматическое приспособление, чтобы не лез скот, но автомобилям, как бескопытным, въезд был свободный, и мы покатили дальше, по аллее, обсаженной белой акацией, к дому (он и сейчас там — бревенчатое строение из двух комнат, щели замазаны глиной — полужилье, полуфорт, который построил старый Люций, перевалив в 1813 вместе с рабами и гончими через горы из Каролины; он, этот дом, и сейчас где-то там, внутри, скрытый под досками, и под завитушками американского неоклассицизма[62], и под резьбой, как на пароходных навесах, под всем, что последовательно накрутили на него женщины, на которых последовательно женились поколения Эдмондсов).

Тетя Луиза и остальные обитатели поместья услышали нас еще издали, и когда мы подъехали к дому и затормозили, все — за исключением, вероятно, тех, кого дядюшка Зак мог увидеть с лошади, — столпились на передней веранде, на ступенях и во дворе.

— Ладно, — сказал Бун опять уголком рта, — значит, хочешь.

Потому что, как вы нынче выражаетесь, все, точка: у него не осталось ни времени, ни тем более возможности с глазу на глаз поговорить со мной, услышать пусть самый отдаленный намек на то, что ему теперь было так нужно, так позарез необходимо знать. Потому что, видишь ли, мы — он и я — были абсолютными новичками. Хуже, чем любители, — невинные младенцы, да, истинные младенцы по части кражи автомобилей, даже при том, что ни один из нас не назвал бы это кражей, поскольку мы собирались возвратить его невредимым; даже если бы люди, весь мир (Джефферсон, по крайней мере) оставили нас в покое, не хватились нас. Даже если бы он спросил, а я ответил. Потому что мне приходилось еще хуже, чем ему: оба мы были в последней крайности, но моя крайность была, так сказать, более безотлагательной, так как мне надо было что-то сделать, причем быстро, в несколько секунд, а ему оставалось только сидеть в машине скрестив пальцы. Я не знал, что мне делать; я уже нагородил столько вранья, что сам себе удивлялся, и главное — мне удалось заставить других верить в это вранье или, во всяком случае, принимать его с неизменной легкостью, которая меня ошеломила, даже до смерти напугала. Я оказался в положении старого негра, который сказал: «Вот я перед тобой, Господи. Хочешь меня спасти — лучше случая и не представится, прямо сам в руки просится». Я спустил тетиву моего лука, и Бунова тоже. Если кто-нибудь из нас все еще интересовал He-Добродетель, ход был за ней.

И она сделала этот ход. Она приняла обличье дядюшки Захарии Эдмондса. Он в этот момент вышел из передней двери, и в тот же момент я увидел, что негритенок держит во дворе под уздцы его верховую лошадь. Понимаешь, что я хочу сказать? Захария Эдмондс, которого Джефферсон в глаза не видал по будним дням, начиная с первой распашки в марте и кончая уборкой урожая в июле, оказался этим утром в городе (что-то там срочное на мукомольне) и остановился у лавки дядюшки Айка несколькими минутами позже, чем я, и в результате He-Добродетель успела за час с хвостиком побрить Буна и переменить на нем рубашку, а дядюшка Зак успел за то же время доехать до дому и спешиться у себя во дворе как раз в ту минуту, когда мы подъезжали. Он сказал мне:

— Ты что тут делаешь? Айк мне говорил, ты собираешься заночевать сегодня в городе. И он хочет взять тебя завтра на рыбалку.

Само собой, тетушка Кэлли сразу же начала вопить, так что мне не пришлось бы отвечать, даже если бы я знал, что ответить.

— На рыбалку? — завопила она. — В воскресенье? Слышал бы это его папочка — он бы вмиг с поезда соскочил, и телеграммы посылать не стал! И мамочка тоже! Мисс Элисон не велела ему ночевать в городе у мистера Айка или все равно у кого! Она ему велела ехать со мной и с малышами, а если он не будет слушаться, то чтоб мистер Зак его заставил!

— Да погоди ты, — сказал дядюшка Зак. — Перестань голосить хоть на минутку, мне его не слышно. Может, он передумал. Так?

— Как вы сказали, сэр? — сказал я. — Да, сэр. То есть нет, сэр.

— Что из двух — да или нет? Остаешься у нас или вернешься с Буном?

— Да, сэр, — сказал я. — Возвращаюсь. Дядюшка Айк велел мне спроситься у вас.

И тетушка Кэлли снова завопила (да она, в сущности, и не переставала, разве что перевела дух, когда дядюшка Зак приказал ей замолчать), но и только; она продолжала вопить, а дядюшка Зак говорить свое:

— Замолчи, замолчи. Я самого себя не слышу. Если Айк не привезет его сюда завтра, я пошлю за ним в понедельник.

Я направился к машине, Бун уже успел завести мотор.

— Ну, чтоб мне сдохнуть, — сказал он негромко, с полным почтением, даже, можно сказать, благоговением.

— Давай, — сказал я. — Гони отсюда скорей. — Мы тронулись, плавно, но быстро, все набирая скорость, по аллее назад к воротам.

— Может, я тебя зря на это трачу, подумаешь — поездка в машине, — сказал он. — Может, надо бы тебя пустить в дело так, чтоб денег заработать.

— Поезжай скорей, — сказал я. Как я мог ему сказать, вымолвить: «Мне до смерти надоело врать, тошнит от вранья». Потому что я теперь понял, осознал, что это только начало и конца-краю этому не будет, и не только тому новому вранью, которое придется накручивать, чтобы оправдать старое, но еще и не избавиться от старого, затасканного, которое я уже использовал и исчерпал.

Мы ехали обратно в город. На этот раз очень быстро: если вокруг и был пейзаж, то нам, в машине, было не до него. Время приближалось к пяти. Бун заговорил, напряженно и настойчиво, но совершенно спокойно:

— Надо ей дать немного остыть. В городе видели, как я увозил вашу ораву к Маккаслинам, теперь увидят только нас с тобой; они, понятно, будут ждать, что я поставлю машину на место в хозяйский сарай. После этого они должны увидеть нас двоих, меня и тебя, порознь, чтоб мы гуляли как ни в чем не бывало. — И опять, как я мог вымолвить: «Нет. Поехали сразу, сейчас. Если мне нужно врать еще, пусть уж я лучше буду врать чужим». А он продолжал говорить: — …машину. И что он там болтал: вернемся ли мы в город до того, как отвалим?

— Что? Кто болтал?

— Нед. Помнишь, когда мы уезжали из города.

— Не помню, — сказал я. — А что насчет машины?

— Где ее поставить. Пока я прогуляюсь по площади, а ты сходишь домой за чистой рубашкой и что там еще тебе нужно. Мне же пришлось выгрузить все барахло у Маккаслинов, сам знаешь. Твое тоже. Поставить на тот случай, если какой-нибудь чересчур любопытный проныра слоняется вокруг дома и сует нос куда но надо.

Объяснять не требовалось, — и так было ясно, о ком речь.

— А почему не запереть ее в каретном сарае?

— Так ключа-то у меня нет, — сказал он. — А есть один замок. Хозяин взял у меня ключ сегодня утром, и отпер замок, и отдал ключ на хранение мистеру Бэллоту, пока не вернется. А я должен поставить машину на место, как только вернусь от Маккаслинов, и защелкнуть замок, а Хозяин даст телеграмму мистеру Бэллоту, к какому поезду отпереть дверь, чтоб я их встретил.

— Значит, придется рискнуть, — сказал я.

— Да, придется. Раз Хозяина нет и мисс Сары нет, так, может, даже Дельфине не видать его до понедельника. — Так что мы рискнули. Бун заехал в сарай, и достал откуда-то сверху припрятанные саквояж и сюртук, и снова протянул руки, и стянул вниз сложенный брезент, и бросил саквояж и сюртук в машину на заднее сиденье. Бензиновый бак стоял наготове; этот новенький пятигаллоновый бак жестянщик, сделавший и ящик для инструментов, переделал по дедушкиному приказанию так, чтобы он не пропускал запаха, — бабушке не нравился запах бензина; баком мы, правда, ни разу еще не пользовались, потому что машина до сих пор никуда далеко не заезжала; воронка и замшевый фильтр лежали в ящике для инструментов вместе с насосом, и домкратом, и гаечным ключом, которые с самого начала были при машине, и с фонарем, и топором, и лопатой, и мотком колючей проволоки, и лебедкой, которые добавил дед, равно как и жестяное ведро, чтобы заливать радиатор, когда проезжаешь мимо ручьев или ям с грунтовой водой. Бун поставил бак, наполненный до самой крышки (может, потому нам тогда и пришлось так долго его ждать), на заднее сиденье и взял брезент, но не стал разворачивать его полностью, а бросил туда же, так что все спрятанное там выглядело теперь как скомканный брезент.

— Твои вещи тоже сунем назад, — сказал Бун. — Тогда будет похоже, будто брезент поленились сложить. Ступай-ка домой, возьми чистую рубашку и приходи прямо сюда и жди. Я не задержусь, только прогуляюсь по площади на случай, если Айк тоже вздумает задавать вопросы. И тогда поедем.

Мы закрыли ворота. Бун хотел было всунуть дужку замка в петлю, но я сказал:

— Нет. — Я даже сам не знал, почему так сказал, — слишком уж быстро я продвигался по дороге зла. — Лучше положи его к себе в карман.

Но Бун понял почему и сам объяснил мне:

— Правильно, черт возьми. Мы уж столько всего осилили, нам теперь ни к чему, чтобы кто-нибудь тут подвернулся, подумал, будто я позабыл запереть, и сам бы защелкнул.

Я пошел домой. Наш дом стоял как раз напротив, только улицу перейти. Теперь там заправочная станция, а дедушкин дом разделен на квартиры, где жильцы не заживаются. Дом был пуст, но, разумеется, не заперт, — в те простодушные времена никто в Джефферсоне не стал бы запирать обыкновенный частный дом. Было немного больше пяти, до заката еще далеко, но день уже отошел, кончился; пустой тихий дом вовсе не пустовал, он, как затаенное дыхание, был полон незримого присутствия. И вдруг мне захотелось к маме, захотелось бросить всю эту историю, это своевольство; захотелось вернуться назад, отказаться от нашей затеи, очутиться в безопасности, быть застрахованным от таких решений, такого выбора, чья сводная сестра — кража автомобиля. Но было слишком поздно, я уже сделал выбор, оказал предпочтение; если я продал Сатане душу за чечевичную похлебку[63], то, по крайней мере, будь что будет, а я получу эту похлебку и выхлебаю ее; разве сам Бун не напомнил мне, словно предвидел эту минуту слабости и колебания в пустом доме, разве не предупредил меня: «Мы уж столько всего осилили, теперь нас ничто не остановит».

Моя одежда — чистые рубашки, штаны, чулки, зубная щетка — все уехало к Маккаслинам. Конечно, в моем ящике было еще полно этого барахла, — всего, кроме зубной щетки, о которой в отсутствие мамы, можно поспорить, ни тетушка Кэлли, ни тетя Луиза не вспомнят. Но я не взял ничего из одежды и вообще ничего не оттого, что забыл, а, вероятно, оттого, что и не собирался. Я просто вошел в дом и постоял внутри, не отходя от двери, постоял достаточно долго, чтобы доказать себе, что если кто из нас двоих с Буном и спасует, то не я, и перешел назад через улицу, через дедушкин задний двор. Но и Бун не спасовал: еще не доходя каретного сарая, я услышал негромкое тарахтение мотора. Бун уже сидел за рулем, кажется, даже включил скорость.

— Где же твоя чистая рубашка? — сказал он. — Ну, ладно, куплю тебе в Мемфисе. Залезай. Можем трогаться. — Он дал задний ход и выехал из сарая. Открытый замок опять висел в петле. — Влезай, — сказал он. — Не защелкивай, не трать время. Все равно теперь уже поздно.

— Нет, — сказал я. Опять же, тогда я не мог бы сказать почему: когда замок был в петле и просунут сквозь засов на закрытой двери, с виду казалось, будто машина благополучно стоит внутри. А вдруг так и есть: все обернется сном, и я проснусь завтра поутру, а может, сейчас, через минуту — в безопасности, спасенный. И я закрыл дверь, и защелкнул замок, и распахнул ворота перед машиной, и закрыл их, и влез в машину, уже на ходу, а может быть, она и вовсе не останавливалась.

— Можно ехать в обратную сторону, в объезд площади, — сказал я. И он опять сказал:

— Все равно теперь уже поздно. Что они могут сделать — только орать.

Но никто не заорал. И все-таки, даже когда площадь осталась позади, еще не было поздно. Бесповоротное решение было еще впереди, где дорога к Маккаслинам ответвлялась от дороги на Мемфис, где я мог сказать Стой. Выпусти меня и он сделал бы это. Более того, я мог сказать Я передумал. Отвези меня к Маккаслинам, и я знал, он и это бы сделал. И вдруг я понял, что скажи я Заворачивай. Я возьму ключ у мистера Бэллота, и мы поставим машину на место, в сарай, Хозяин ведь думает, что она уже там стоит он и это сделал бы. Больше того: он хочет, чтобы я это сказал, он молча просит меня об этом; оба мы потрясены не его частным, отдельным сумасбродством, а нашим общим, объединенным безрассудством, и Бун знает, что ему с собой не совладать и надо положиться на мою силу и честность. Понимаешь? Что я тебе говорил про Не-Добродетель? Если бы все поменять местами и я молча попросил Буна завернуть, то мне можно было бы положиться на его добродетель и сострадание, между тем как тот, у кого просил Бун, ими еще не обзавелся.

Поэтому я ничего не сказал; развилка — последняя слабая, бессильная рука, протянувшаяся спасти меня, — миновала, пролетела, умчалась, исчезла безвозвратно; я сказал Ладно. Я еду Может, Бун услыхал, я все еще был для него главным. Как бы то ни было, он оставил Джефферсон позади; да, Сатана, тот поддерживает своих приверженцев хотя бы первые дни; Бун сказал:

— Нам в общем-то нечего бояться, разве что низины Адова ручья. Ураганный ручей[64] нам не страшен.

— А кто говорит страшен, — сказал я. Ураганный ручей находится в четырех милях от города, всю жизнь ты так быстро проносишься над ним, что, наверное, и названия его не знаешь. Но те, кто переходил его тогда, знали. Через ручей был перекинут деревянный мост, но подходы к нему, даже в разгар лета, были сплошные ямы с жидкой грязью.

— А я что говорю, — сказал Бун. — Он нам не страшен. Мы с мистером Уордвином перебрались через него в прошлом году, и даже лебедку в ход не пустили, только лопату и топор. Мистер Уордвин попросил их взаймы в доме в полумиле оттуда, и, между прочим, что-то я не помню, чтобы он их отнес обратно. Наверно, хозяин пришел и забрал их на следующий день.

Он оказался почти что прав, мы проскочили первую яму и даже переехали мост. Но в следующей яме на той стороне застряли. Машина дернулась раз, два, накренилась и забуксовала. Бун, не теряя времени, уже скидывал башмаки (я забыл сказать, он еще и навел на них блеск), потом закатал брючины и ступил в грязь.

— Пересаживайся, — сказал он. — Переключи на малую скорость, и когда скомандую — дай газ, давай. Ты знаешь как, сегодня утром научился. — Я пересел за руль. Он даже не стал доставать лебедку. — Она мне не нужна. Слишком долгая возня — доставать ее да обратно класть, нам некогда. — Она и в самом деле оказалась ему не нужна. Вдоль дороги шла изгородь, он выдернул верхнюю жердину и, уже по колена в жидкой грязи, подсунул конец, как рычаг, под заднюю ось и сказал:

— Действуй. Подкинь уголька. — И взял и приподнял автомобиль, и поддал его вперед, и один, вручную, вытолкнул на сухое место, и заорал на меня: — Переключай! Переключай! — Что я и сделал, ухитрился сделать, и он выпихнул меня из-под руля и сел сам; он даже не удосужился опустить заляпанные грязью штанины.

Потому что солнце уже заходило, а когда мы доберемся до Болленбо, где должны переночевать, почти стемнеет; мы гнали теперь, насколько хватало смелости, и вскоре проскочили усадьбу мистера Уайэта, друга нашей семьи; на прошлое Рождество отец брал меня к нему поохотиться на дичь. Восемь миль от Джефферсона и четыре мили от реки; солнце как раз садилось за домом, когда мы ехали мимо. Мы катили дальше не останавливаясь; скоро появится луна, что весьма кстати, — наши керосиновые фары обычно не столько освещали дорогу, сколько оповещали встречных о нашем приближении. И вдруг Бун сказал:

— Что за вонь? Это ты?

Но прежде, чем я успел отвергнуть его предположение, он резко затормозил, минуту посидел, потом протянул назад руку и сдернул мятый, скомканный брезент, лежавший сзади. Нед приподнялся и сел на полу. На нем была черная пара, и шляпа, и белая рубашка с золотой запонкой, но без воротничка и галстука — его воскресный наряд; при нем был даже маленький потрепанный ручной саквояж (сейчас его назвали бы портфель или чемоданчик), принадлежавший старому Люцию Маккаслину еще до рождения отца; не знаю, носил ли в нем Нед что другое, я же видал там только Библию (тоже от прапрабабушки Маккаслин), хотя читать ее он не мог, и пинтовую фляжку, содержавшую от силы две столовых ложки виски.

— Чтоб мне сдохнуть, — сказал Бун.

— Мне тоже охота прокатиться, — сказал Нед. — Хи-хи-хи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Меньше у меня, что ли, прав, чем у тебя и у Люция, что мне и прокатиться нельзя, — сказал Нед. — Даже еще побольше. Автомобиль этот Хозяина, а Люций ему всего-навсего внук, а ты и вовсе не родня.

— Ладно, ладно, — сказал Бун. — Не о том речь. Нет, это надо же: он себе прохлаждается под брезентом, а я тут по уши в грязи надрываюсь, тащу машину в одиночку.

— Ну и жарища же там под низом, братцы, — сказал Нед. — Не пойму, как я жив остался. Уж не говоря, что все время опасаешься, как бы эта чугунная хреновина мозги не вышибла на ухабах. Да еще ждешь, что жестянка с бензином или черт-те с чем поболтается, поболтается, да и взорвется. А что, по-твоему, я должен был делать? От города отъехали всего на четыре мили. Ты бы небось отправил меня домой пешим ходом.

— А теперь десять миль, — сказал Бун. — С чего ты взял, что теперь не отправишься домой пешим ходом?

Я быстро, скороговоркой сказал:

— Ты разве забыл? Мы в двух милях от постоялого двора Уайэта. Это же все равно, что в двух милях от Бей-Сент-Луиса.

— Правильно, — радостно сказал Нед. — Не так уж и далеко.

Бун только посмотрел на него.

— Вылазь, сложи брезент, чтоб он занимал столько места, сколько ему положено, — сказал он Неду. — И заодно проветри малость, раз уж нам и дальше ехать в его компании.

— А чего ты меня так тряс и подбрасывал, — сказал Нед. — Можно подумать, я нарочно сделал неприличность, чтобы ты меня застукал.

Пока мы стояли, Бун успел зажечь фонари, теперь он обтер ноги углом брезента, и снова надел носки и башмаки, и опустил закатанные штанины, они уже подсыхали. Солнце зашло, и показалась луна. Когда мы доедем до Болленбо, будет уже самая настоящая ночь.

Насколько мне известно, Болленбо нынче рыбачий лагерь и находится он в руках выездного бутлеггера-итальянца, — выездного в том смысле, что он выезжает из Болленбо на одну-две недели раз в четыре года, пока очередной шериф не разберется в том, какова истинная воля людей, которые, как он воображает, голосовали за него; вся речная пойма, которая была некогда частью заранее обреченной феодальной мечты Томаса Сатдена и местом для охотничьего лагеря майора де Спейна, стала теперь районом осушения, — все эти первозданные дебри, где в дни юности Бун охотился (или по крайней мере присутствовал при том, как охотились его покровители) на медведя, оленя и пуму, отведены под хлопок и маис, и даже от переправы Уайэта осталось одно название[65].

Даже в 1905 году кое-какая первозданность еще сохранилась, хотя большая часть оленей, и все медведи, и пумы (и майор де Спейн с его охотничьей свитой) исчезли; паром тоже, и теперь мы зовем переправу Уайэта — Железный мост, железный с большой буквы, потому что это был первый и, по слухам или на самом деле, в течение нескольких лет единственный железный мост у нас в Йокнапатофском округе. Но в давние годы, во времена наших здешних вождей племени чикасо[66] — Иссетибехи, и Мокетуббе, и узурпатора-цареубийцы, именовавшего себя Дуумом, — когда объявился первый Уайэт, и индейцы показали ему переправу, и он построил лавку и паром и назвал переправу в свою честь, это была не только единственная переправа на много миль вокруг, но и главный порт: лодки (а зимой, при полой воде, даже маленький пароходик) подходили прямо к двери уайэтовского дома, доставляя из Виксберга виски, и плуги, и неочищенный керосин, и мятные леденцы и увозя хлопок и меха.

Но Мемфис был ближе Виксберга, даже если добираться на мулах, и люди построили дорогу, по мере возможности прямую, от Джефферсона до южной излучины, куда доходил паром Уайэта, и дорогу от северной пристани до Мемфиса, тоже по мере возможности прямую. И тогда хлопок и прочие товары начали прибывать и отбывать этим путем, и тянули их мулы или волы, и тут, откуда ни возьмись, возник великан без роду без племени, называвший себя Болленбо; одни поговаривали, что он взаправду откупил у Уайэта маленькое, темное, до той поры мирное однокомнатное сочетание жилья с лавкой, а заодно и какую ни на есть претензию Уайэта на старую переправу чикасо; другие же говорили, что Болленбо просто намекнул Уайэту, что он (Уайэт) очень засиделся тут и пора бы ему отодвинуться от реки на четыре мили и стать фермером.

Как бы там ни было, Уайэт так и сделал. И его доселе убаюканное глушью отшельничье жилище превратилось поистине в бойкое место: ночлежный дом, закусочная и пивная для проезжих фрахтовщиков и местных артелей погонщиков с чугунными головами и кулаками, встречавших фургоны по обеим сторонам долины уже с двумя, тремя, а то и четырьмя свежими упряжками мулов, чтобы с руганью дотащить эти тяжелые фургоны до парома по эту сторону реки и от парома взгромоздить на крутой откос по ту сторону. Бойкое место. И те, что появлялись там, были настоящие мужчины. Но все-таки просто дюжие мужчины, не больше, пока полковник Сарторис (я имею в виду не банкира с его липовым званием, доставшимся ему отчасти по наследству, отчасти в силу привычки, который был повинен в том, что мы с Буном находились в эту минуту именно там, где находились; я имею в виду его отца, настоящего полковника Конфедерации Южных Штатов, — вояку, государственного деятеля и политика, дуэлянта, а по словам двоюродных и троюродных племянников и внуков некоего юнца[67] двадцати одного года из Йокнапатофского округа — еще и убийцу) не построил в середине 70-х годов свою железную дорогу и не уничтожил это бойкое место.

Но только не лавку Болленбо, уж не говоря о самом Болленбо. Явились вереницы фургонов и выжили с реки лодки, и название «Переправа Уайэта» сменилось названием «Паром Болленбо»; явились железные дороги и отобрали тюки с хлопком у фургонов, а тем самым и паром у Болленбо, но и только; за сорок лет до этого, в малоприметной истории с торговцем Уайэтом, Болленбо доказал, что вполне способен подстеречь волну будущего и оседлать ее; теперь, в лице своего сына, такого же великана, который в 1865 году вернулся (как говорили) в пальто, подбитом листами неразрезанных банкнот Соединенных Штатов, из (как он говорил) Арканзаса, где (как он говорил) служил в летучем кавалерийском отряде и с почетом вышел в отставку, причем фамилии командира он так никогда и не мог припомнить, он (Болленбо-старший) доказал, что не потерял в сыне ничего из своей былой ловкости, и сноровки, и ясновидения. В прежние времена люди, проезжая мимо постоялого двора Болленбо, останавливались там на одну ночь, нынче они ехали к Болленбо всегда ночью и чаще всего в спешке, стараясь дать Болленбо как можно больше времени на то, чтобы припрятать на болотах лошадь или корову, прежде чем нагрянет закон или владелец. Закон, потому что, кроме толп обозленных фермеров, шедших по следам своих пропавших лошадей и коров — следам только в одну сторону, — и шерифов, шедших по следам убийц, по крайней мере один федеральный сборщик налогов тоже оставил там свои следы и тоже только в одну сторону. Потому что если Болленбо-прежний всего-навсего продавал виски, нынешний еще и гнал его: он теперь держал то, что прикрывается благопристойным, удобным названием танцевального заведения, и к середине 80-х годов оно на мили вокруг стало олицетворением любой мерзости и гнуси; священники и пожилые дамы даже пытались выдвигать в шерифы тех, чья политическая платформа сводилась бы к изгнанию Болленбо, его пьянчуг, и музыкантишек, и игроков, и девиц за пределы Йокнапатофы, а буде возможно, и за пределы штата Миссисипи. Но Болленбо и всё, что его окружало — конюшня, храм увеселений, назовите как хотите, — нас, непричастных, не тревожили: они никогда не вылезали из своей цитадели, а идти туда никто никого не принуждал; к тому же новая профессия Болленбо, его новая ипостась, была более чем доходна, и по округе пронесся слушок, что таким, у кого прицел и честолюбие не идут дальше кражи какой-нибудь страдающей шпатом лошаденки или яловой телки, там больше делать нечего. Так что люди благоразумные просто оставили заведение Болленбо в покое. В число таковых, естественно, входили шерифы, люди не только благоразумные, но и семейные, в чьей памяти жив был пример федерального сборщика налогов, не так давно исчезнувшего в том направлении.

То есть так было до лета 1886 года, когда баптистский священник по имени Хайрам Хайтауэр[68], — тоже великанского роста, не ниже, да и почти такой же кряжистый, как сам Болленбо, — который по воскресеньям с 1861 до 1865 был одним из ротных капелланов Форреста, а в остальные шесть дней одним из его самых жестоких и неистовых летучих кавалеристов, — въехал во владения Болленбо, вооруженный Библией и кулаками, и с помощью этих кулаков обратил на путь истинный всю колонию, по одному за раз предпочтительно, и по двое, по трое, когда его к тому вынуждали. Так что когда Бун, Нед и я въехали на эту территорию в майских сумерках 1905 года, Болленбо пребывал в своей третьей ипостаси в лице пятидесятилетней старой девы, его единственной дочери — чопорной, бестелесной, суровой, с сильной проседью женщины, которая арендовала сто тридцать пять акров хорошей пойменной земли под хлопок и маис и держала небольшую лавку с верхним помещением, где лежали в ряд не ахти какие тюфяки с безукоризненно чистыми простынями, и наволочками, и одеялами — к услугам приезжих рыболовов и охотников на лис и енотов, и эти приезжие (как говорили) возвращались сюда снова, но не ради охоты и уженья, а ради стола мисс Болленбо.

Она нас услыхала. И мы не были первыми; она сказала, что наш автомобиль тринадцатый за последние два года, и пять из них проехали мимо ее дома за последние сорок дней; она уже потеряла на этом двух кур, и, чего доброго, теперь придется всю животину держать взаперти, даже собак. Она, и кухарка, и слуга-негр, все они уже ждали нас на веранде, заслонив глаза от призрачного мерцания наших фар. Она не только издавна знала Буна, она прежде всего узнала машину. Несмотря на то что машин было только тринадцать, глаз у нее уже был наметан, она научилась различать их.

— Значит, вы таки добрались наконец до Джефферсона, — сказала она.

— За год-то? — спросил Бун. — Господи помилуй, мисс Болленбо, да эта машина за это время успела побывать в сто раз дальше Джефферсона. В тыщу раз. Придется уж вам сдаться, пора, как все люди, приноровиться к машинам.

Вот тут-то она и сказала про тринадцать автомобилей за два года и про двух кур.

— Но они хоть недалеко, а прокатились на автомобиле, — добавила она. — Чего про себя не скажу.

— Да неужто вы никогда не катались на машине? — спросил Бун. — А ну-ка, Нед, — сказал он, — вылезай и заводную ручку заодно прихвати. Люш, пусти мисс Болленбо вперед, там ей виднее будет.

— Погоди, — сказала мисс Болленбо. — Я только скажу Элис про ужин.

— Ужин подождет, — сказал Бун. — Бьюсь об заклад, Элис тоже не приходилось ездить на машине. Иди сюда, Элис. Кто это с тобой? Твой муж?

— Не собираюсь я замуж, — отозвалась кухарка. — А и собиралась бы, так уж не за Ифема.

— Ну все равно, веди его сюда, — сказал Бун.

Кухарка и негр подошли и тоже влезли на заднее сиденье, рядом с жестянкой с бензином и сложенным брезентом. Нед и я стояли перед раскрытой дверью, откуда падал свет лампы, и смотрели на автомобиль, на его красный задний фонарь, и как он покатил по дороге, потом остановился, дал задний ход, развернулся и промчался мимо нас; Бун сигналил рожком, мисс Болленбо, чуточку напряженная, прямая, сидела спереди, Элис и Нфем, пролетая мимо, махали нам с заднего сиденья.

— Эге-гей, парень! — заорал Ифем Неду. — Вот это лошадка!

— Пыль в глаза пускает, — сказал Нед; он имел в виду Буна. — Пусть спасибо скажет, что Хозяин Прист не стоит здесь с нами. Он бы из него пыль выбил.

Автомобиль остановился, дал задний ход, и снова развернулся, и подкатил к нам, и затормозил. Минуту спустя мисс Болленбо произнесла:

— Так. — Затем она пошевелилась, сказала деловито: — Пошли, Элис.

И мы сели ужинать. И тут-то я понял, почему охотники и рыболовы возвращались сюда опять. Потом Нед с Ифемом ушли, а я вежливо поблагодарил мисс Болленбо, и мы с Буном (он нес лампу) отправились наверх, в помещение над лавкой.

— Ты что ж, ничего с собой не взял? — спросил Бун. — Так-таки ничего, даже чистого платка?

— А мне ничего не надо, — ответил я.

— Не можешь же ты спать прямо так, как есть. Погляди, простыни-то какие чистые. По крайней мере хоть башмаки сними и штаны. И мамочка заставила бы тебя почистить зубы.

— Не заставила бы, — сказал я. — Ничего бы не вышло. Все равно чистить нечем.

— Это бы ее не остановило, сам знаешь. Если б ничего не нашел подходящего, пришлось бы сделать подходящее, а то сам был бы не рад.

— Ладно, — сказал я. Я уже лежал на своем тюфяке. — Спокойной ночи.

Он стоял, протянув руку к лампе, собираясь ее загасить.

— Ну, как ты? — спросил он.

— Заткнись, — сказал я.

— Скажи только слово. И мы поедем домой. Не сейчас, а утром.

— Мы для того столько проехали, чтобы ты теперь струсил? — сказал я.

— Спокойной ночи, — сказал он. Он потушил лампу и лег. И сразу же нас обступила весенняя ночь, темнота: басы больших лягушек с болот, звуки леса, большого леса, дикой глуши, населенной дикими тварями — енотами, и кроликами, и норками, и ондатрами, и большими совами, и большими змеями, мокасиновыми и гремучими, и, может, даже дыхание деревьев, и дыхание самой реки, ну и, разумеется, призраки — древние чикасо, которые дали имя этой земле намного раньше, чем ее увидели белые люди, и эти белые люди, пришедшие позднее, — Уайэт, и старик Сатпен, и охотники майора де Спейна, и плоскодонки, груженные хлопком, и затем вереницы фургонов, и горлодеры погонщики, и череда разбойников и убийц, породивших мисс Болленбо; и вдруг до меня дошло, что за звуки издает Бун.

— Над чем ты смеешься? — спросил я.

— Думаю про низину Адова ручья. Мы будем там завтра к одиннадцати утра.

— Но ты, кажется, говорил, мы там хлебнем горя.

— Хлебнем, можешь не сомневаться, — ответил Бун. — И топор, и лопата, и колючая проволока, и лебедка, и все жердины из всех заборов, и я, и ты, и Нед, и все мы трое — все в ход пойдет. Вот над кем я смеюсь — над Недом. К тому времени, как мы завтра одолеем Адов ручей, Нед еще пожалеет, что сделал, как он выражается, неприличность, и наелся, и не пролежал смирнехонько под брезентом до той самой минуты, когда под колесами почует Мемфис.

Разбудил он меня рано. И всех остальных на полмили вокруг тоже, хотя ушло еще порядком времени на то, чтобы поднять Неда, который спал у Ифема, и заманить его в кухню позавтракать (и еще больше времени на то, чтобы потом выманить его из кухни, раз там находилась женщина). Мы позавтракали, и после такого завтрака, будь я охотник или рыболов, я бы уж никуда не смог идти пешком, и Бун еще разок прокатил мисс Болленбо, но уже без Элис и Ифема, хотя Ифем мотался поблизости. Затем мы, то есть Бун залил бензину в бак и воды в радиатор, не потому что в этом была надобность, а потому, я думаю, что мисс Болленбо и Ифем стояли и смотрели, и затем мы двинулись в путь. Солнце как раз вставало, когда мы по Железному мосту проезжали над рекой (и над призраком пароходика тоже, я ночью забыл про него) и въезжали в чужую страну, в другой округ; к ночи это будет уже другой штат и — Мемфис.

— Если одолеем Адов ручей, — сказал Бун.

— Может, хватит болтать про него, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил Бун. — Адову ручью горя мало, болтают про него или нет, плевать он хотел. Сам увидишь.

Немного погодя Бун сказал:

— Вот и он.

Было всего только начало одиннадцатого; мы очень лихо промахнули холмы, дороги, сухие и пыльные между зеленями, поля, безлюдные и по-воскресному тихие, мимо жителей, уже одетых по-воскресному и праздно сидящих на верандах, мимо детей и собак, бежавших к изгороди или на дорогу поглядеть на нас; и, наконец, мимо дрожек, и двуколок, и фургонов, и верховых на лошадях и мулах, и даже по двое и по трое на одной лошади, но не на муле (чуть позже девяти мы обогнали другой автомобиль, и Бун сказал, что это «форд», у него был наметан глаз на автомобили, как у мисс Болленбо), и все они двигались к белым церквушкам, мелькавшим в весенних рощах.

Перед нами лежала широкая долина, и дорога спускалась вниз, к полосе ив и кипарисов, окаймлявших ручей. На мой взгляд, ничего страшного, намного уже поймы реки, которую мы пересекли раньше, даже виден был пыльный шрам дороги, взбиравшейся снова вверх на том берегу. Но Бун принялся чертыхаться и ехал все быстрее вниз по склону, будто ему не терпелось, до зарезу нужно было доехать до ручья и схватиться, вступить с ним в единоборство, будто это было нечто одушевленное, не просто недружелюбное, а и не заслуживающее пощады, как равный враг, человек.

— Ты только посмотри на него, — сказал он. — Вид такой невинный, как у свеженького яичка. Даже дорогу дальше видать, будто он смеется над нами, будто говорит: «А вот доберись туда, а там, гляди, и Мемфис увидишь, только вот, гляди, — доберешься ли».

— Если он такой вредный, почему нам его не объехать? — спросил Нед. — Я бы объехал, сиди я там, где ты сидишь.

— Потому что низину Адова ручья не объедешь, — с остервенением сказал Бун. — Поедешь в одну сторону — вкатишься в Алабаму, поедешь в другую — свалишься в Миссипи.

— Я раз видел Миссипи в Мемфисе, — сказал Нед. — И ежели говорить о Мемфисе, то его я тоже видал. А вот в Алабаме никогда не бывал. Я, может, и туда не прочь прокатиться.

— Ты и в низине Адова ручья тоже не бывал, — сказал Бун. — А ведь ты за этим и прятался под брезентом — для образования. Почему, думаешь, между этим местом и Джефферсоном только и было, что две машины — наша да «форд»? Потому что в штате Миссипи по эту сторону Ручья нету других машин, вот почему.

— Мисс Болленбо насчитала тринадцать за два года, — сказал я.

— Две из них — это тоже наша, — сказал Бун. — А остальные одиннадцать… — считала она их после того, как они втяпались в Ручей? То-то и оно.

— Может, это смотря кто за рулем сидит? — сказал Нед. — Хи-хи-хи.

Бун резко затормозил. Потом повернул голову.

— Ладно. Давай вылезай. Ты же в Алабаму торопишься. Значит, уже пятнадцать минут зря потерял, пока чесал языком.

— Человек провел с тобой целый день, и ты его только за это вон выкидываешь? — сказал Нед. Но Бун не слушал его. Пожалуй, он и говорил-то с Недом просто так, не думая. Он уже вылез из машины, открыл ящик с инструментами, который дед велел приделать к подножке, чтобы держать там лебедку, и топор, и заступ, и фонарь, и выгреб оттуда все, кроме фонаря, и свалил в кучу на заднее сиденье рядом с Недом.

— Так что не будем зря время тратить, — сказал он скороговоркой, но не повышая голоса, спокойно, не злясь, даже не настаивая, закрывая ящик и садясь за руль. — Поехали. Чего мы ждем?

Но мне пока не казалось, что все так уж страшно — еще одна проселочная дорога, которая пересекает еще один болотистый ручей, дорога не то чтобы сухая, но и не вконец раскисшая, и те, что проезжали здесь до нас, завалили для нашего удобства лужи и болотистые участки валежником и ветками и кое-где даже уложили крест-накрест жерди по грязи (да, да, я вдруг понял, дорога — а как ее иначе назовешь? — уже не то чтобы не сухая, а именно вконец раскисшая), так что, может, виноват был все-таки сам Бун; он сам придумал эту в застывших кипарисах, и гнутых ивах, и ноющих москитах преисподнюю и населил ее духами застрявших машин и потных, все на свете клянущих людей. Потом я подумал — проскочили, притом что не видел впереди не только подсыхающего склона, который означал бы, что мы приближаемся, подъезжаем к другому берегу, но не видел даже самого ручья, не говоря уже — моста. Машина опять забуксовала, накренилась, и мотор заглох, как накануне около Ураганного ручья, и опять Бун сразу стал снимать башмаки и носки и закатывать брюки.

— А ну, — сказал он через плечо Неду, — давай вылазь.

— А я не умею, — сказал Нед, не двигаясь. — Я еще насчет автомобилей не обучен. Только мешать тебе буду. Лучше посижу тут с Люцием, не буду болтаться под ногами.

— Хи-хи-хи! — уже в бешенстве, в ярости передразнил его Бун. — Хотел путешествовать — вот и получай путешествие. Давай вылазь.

— Я в воскресной одёже, — сказал Нед.

— Я тоже в воскресной одёже, — сказал Бун. — Но над парой штанов не трясусь и тебе не советую.

— Ишь какой умный нашелся. У тебя небось есть мистер Мори, а мне сперва деньги надо заработать. Испорчу костюм или порву — надо покупать новый.

— Да ты ни разу в жизни не то что костюма — башмаков или шляпчонки какой не купил. Один сюртук тебе еще от старого Люция Маккаслина достался. А уж о хозяйских, или генерала Компсона, или майора де Спейна и говорить нечего. Хочешь — закатывай штаны и снимай обувку, не хочешь — дело твое. Но из машины вылазь, и поживей.

— Пусть Люций вылазит, — сказал Нед. — Он помоложе меня и толще, если сравнить по росту.

— Ему править придется, — сказал Бун.

— Всего и делов? — сказал Нед, — Я сам буду править. Всю жизнь, можно сказать, правил лошадьми, и мулами, и волами, а тпрукать и нукать этим колесом, верно, не трудней, чем вожжами и кнутом. — Потом ко мне: — Вылазь, парень, помоги мистеру Буну. И лучше тебе разуться…

— Вылезешь ты, или взять тебя за загривок и вытащить машину у тебя из-под зада? — сказал Бун. И тут Нед зашевелился, и довольно проворно, потому что наконец проникся сознанием, что ему не отвертеться, и только кряхтел, разуваясь, и закатывая брюки, и снимая сюртук. Когда я снова посмотрел па Буна, он уже тащил из зарослей шиповника и сорняков две жердины, толщиной с молодое деревцо.

— А лебедка тебе не нужна? — сказал я.

— Еще чего! — сказал Бун. — Когда до этого дойдет, ты вопросов задавать не станешь. Сам поймешь что к чему. — Значит, что-то с мостом подумал я. Может, моста и вовсе нет, в этом все дело. Бун словно бы прочел мои мысли. — Насчет моста не тревожься. Где мы, а где еще мост.

Потом я понял, что он имел в виду, но не тогда. Нед брезгливо опустил ногу в воду.

— Больно много грязи в этой воде, — сказал он. — Прямо не терплю, когда грязь промеж босых пальцев.

— У тебя просто кровь еще не разогрелась, — сказал Бун. — Бери жердь. Говоришь, автомобилям не обучен? Ну, больше ты на это до самой смерти жаловаться не будешь. Ладно, — обращаясь ко мне: — Поставь на первую, а когда стронется, давай полный. — Мы так и сделали; Бун с Недом засунули жердины под заднюю ось и действовали как рычагами, так что машина рывками продвигалась на два, на три, а то и на пять футов, пока опять не забуксовала, и тогда задние колеса, вращаясь вхолостую, окатили их с ног до головы грязью, и вид у обоих; стал такой, словно над ними потрудились распылители, которые сейчас в ходу у маляров. — Теперь ты меня понял? — сказал Бун, отфыркиваясь, и со страшной силой нажимая на жердину, и опять толкая буксующую машину вперед. — Насчет того, что не обучен автомобилям. Что они, что лошади и мулы: если уж подняли заднюю ногу, то берегись.

И тут я увидел мост. Мы добрались до такого сухого (относительно) участка дороги, что Бун с Недом, уже неразличимые под слоем грязи, бегом бежали со своими жердинами и все равно отставали, и Бун, задыхаясь, орал: «А ну давай! Только не останавливайся!», пока я не увидел ярдах в ста впереди мост, а потом то, что еще было между нами и мостом, и понял, что Бун имел в виду. Я остановил машину. Дорога (или переправа, называйте как хотите) не то чтобы ухудшилась, а как бы подверглась метаморфозе, изменила свой состав, природные элементы. Теперь она превратилась в большое вместилище, наполненное до краев кофе с молоком, из которого кое-где торчали жалкие, бесприютные и бессильные обломки сучьев, ветки, коряги и даже комки самой настоящей земли, которые выглядели точь-в-точь так, словно их нарочно вывернули плугом. И потом я увидел еще кое-что и понял, о чем с год назад уклончиво говорил мне Бун и о чем с какой-то боязливой, одержимой настойчивостью твердил с той самой минуты, как мы выехали из Джефферсона. Чуть поодаль от дороги (канавы), привязанные к дереву, стояли два мула в полной плужной запряжке — узды, и хомуты с гужами, и цепи, накрученные на гужи, и аккуратно свернутые нашильники, свисающие с тех же гужей; к соседнему дереву был прислонен тяжелый двухлемешный плуг — листер — заляпанный — стойка и даже грядиль — той самой грязью, которая сейчас быстро засыхала коркой на Буне с Недом, а к плугу было прислонено дышло, тоже в грязи; поодаль — новенький некрашеный, на скорую руку сколоченный двухкомнатный домишко, и на крытой веранде сидел, откинувшись на плетеном стуле, босой мужчина, подтяжки у него были спущены, а грубые (и тоже грязные) башмаки стояли рядом у стенки. И тогда я понял, что не возле Ураганного ручья (как говорил Бун), а здесь пришлось ему с мистером Уордвином взять взаймы в прошлом году лопату, которую (как говорил Бун) мистер Уордвин забыл потом вернуть, хотя им прок от нее (лопаты) был такой, что лучше бы мистер Уордвин забыл взять ее взаймы.

Нед тоже все рассмотрел. Он уже окинул недобрым взглядом грязь, а теперь глядел на мулов в запряжке, как они стоят там, и помахивают хвостами, и отгоняют москитов, и поджидают нас.

— Вот это я называю — со всеми удобствами… — сказал он.

— Заткнись, — сказал Бун остервенелым шепотом. — Чтоб я слова не слышал. Не дыши. — Он говорил с накаленной, сдержанной яростью, прислоняя грязную жердину к машине и вытаскивая лебедку, и колючую проволоку, и топор, и заступ. Он трижды сказал: — Сучий сын! — Потом сказал мне: — Ты тоже.

— Я? — сказал я.

— Да ты на мулов погляди, — сказал Нед. — У него же и дышло наготове.

— Оглох ты, что ли? Я, кажется, сказал — заткнись, — сказал Бун тем же остервенелым, любезным шепотом. — Прошу прощения, если непонятно выразился. Я хочу сказать только одно — заткнись.

— А на кой дьявол ему понадобился листер? — сказал Нед. — И по самый верх в грязи. Точно на нем… Выходит, он притащился сюда со своими мулами и пашет это место, чтобы грязь не просыхала?

Бун держал в руках заступ, и топор, и лебедку. Я подумал — вот сейчас он стукнет Неда чем-нибудь одним или всем вместе. Я сказал скороговоркой:

— Ты хочешь, чтобы я?…

— Да, — сказал Бун. — Тут все трое понадобятся. Я — мы с мистером Уордвином — немного поспорили с этим типом здесь в прошлом году. Но сейчас хоть тресни, а надо выбраться…

— Сколько он содрал с вас в прошлом году, чтобы перетащить на тот берег? — сказал Нед.

— Два доллара, — сказал Бун. — Так что лучше давай снимай штаны и рубаху тоже. Здесь на тебя смотреть некому.

— Два доллара? — сказал Нед. — Выгодней хлопка, пожалуй. Вот она, его ферма, а он сидит себе в холодке и пальцем не шевельнет. Эх, подарил бы мне Хозяин вот такую хорошую проезжую грязищу!

— Ну-ну, — сказал Бун. — Сейчас поучишься, как ее обрабатывать. — Он отдал Неду лебедку и проволоку. — Иди к той иве, видишь, к высокой, и укрепи как следует. — Нед размотал веревку и отнес головной блок к дереву. Я снял штаны, и разулся, и влез в грязь. Она была приятная, прохладная. Может, и Буну было приятно. Может, ему — да и Неду тоже — просто стало легче, свободнее, что уже не надо тратить время на старания не извозиться в грязи. Во всяком случае, с этой минуты он уже начисто игнорировал грязь и, сидя в ней на корточках, монотонно и непрерывно повторяя: — Сучий сын! — прикручивал проволоку к передку машины и делал петлю, чтобы прицепить потом блок. — А ты, — сказал он мне, — бери вон там валежник и тащи сюда, — и потом, словно бы опять прочитав мои мысли: — Не знаю, откуда он тут взялся. Может, сучий сын сам его сюда и подкидывает, чтобы люди еще больше восчувствовали, в каком они перед ним долгу.

И я подтащил валежник — ветки, целые кусты — прямо к машине и положил в грязь, а Бун с Недом выбрали слабину, и мы с Недом взялись за веревку, а Бун со своей драгоценной жердиной стал позади машины.

— Разве у вас работа, — сказал он. — Только перебирать руками, да подтягивать, когда я нажимаю. Ну, ладно. Начали.

В этом было что-то призрачное. Не кошмарное, а именно призрачное: безмятежная, неподвижная, замкнутая в себе, дремучая, почти первозданная гуща ила и тины, и тропические заросли, и зной, и тут же безмятежно били копытами и отгоняли хвостами мириады бесконечно малых, незримых жизней, составлявших тот воздух, который наполнял наши легкие и окружал нас, эти самые мулы, не то что не чужеродные, но как-то поразительно уместные здесь, потому что, будучи биологическим тупиком, они, еще не успев родиться, были уже обречены на вырождение; автомобиль — дорогая бесполезная механическая игрушка, равная по силе и мощности десяткам лошадей, но беспомощная, пи на что не годная в ребячески слабых тисках тонкого слоя двух заключивших временный союз мирных и податливых стихий — воды и земли, с которыми, сами того не ведая, сочетались бесчисленные поколения наислабейших из неделимых единиц и целостностей, несущих в себе движение и рожденных на свет древними немеханическими способами; мы трое, три двуногих, одинаковых, неузнаваемых теперь существа цвета грязи, вступившие с этими стихиями в смертельную схватку, причем успех — если и был успех — измерялся мучительными, подобными движению ледника дюймами. А тем временем на крытой веранде, откинувшись на плетеном стуле, мужчина смотрел, как мы с Недом сражались за каждый дюйм веревки, уже такой скользкой от грязи, что ее было не удержать в руках, а Бун, стоя позади машины, боролся как демон, и с титанической силой нажимал на жердину, и поднимал автомобиль, и поддавал вперед, и один раз он даже бросил, откинул жердь и, наклонившись, руками приподнял его и фута два катил перед собой, как обыкновенную тележку. Такого человек выдержать не может. И не должен. Я, наконец, так и сказал. Перестал тянуть и, задыхаясь, сказал:

— Нет. Ничего у нас не выйдет. Не может выйти. — И Бун умирающим голосом, слабым и нежным, как любовный шепот:

— Тогда убирайся с дороги или я наеду на тебя.

— Нет, — сказал я. Погружаясь в грязь, скользя, я заковылял к нему. — Нет, — сказал я. — Ты надорвешься.

— Я не устал, — сказал Бун все тем же негромким бесцветным голосом. — Я только сейчас и взялся как следует. А вы с Недом передохните малость. Но пока ты собираешься с силами, не хочешь ли подтащить еще валежника?

— Нет, — сказал я, — нет! Вот он как раз едет. Хочешь, чтобы он стоял тут и смотрел? — Потому что теперь мы не только видели его, но и слышали, — мулы, хлюпая и чавкая копытами, аккуратно пробирались краем лужи, цепи как-то музыкально позвякивали, мужчина, верхом на одном муле, вел другого, привесив связанные шнурками башмаки к одному из гужей, уравновесив и держа перед собой дышло, как на старинных картинах держат ружья охотники на буйволов — поджарый мужчина, куда старше, чем нам — мне по крайней мере — показалось сначала.

— Доброе утречко, ребята, — сказал он. — Похоже, вы уже готовы для меня. Как дела, джефферсонец? — сказал он Буну. — Похоже, прошлым летом ты все-таки перебрался.

— Похоже на то, — сказал Бун. Во мгновение ока он совершенно преобразился, как перевернутая страница: игрок в покер, который только что увидел, что партнер напротив получил вторую двойку. — Мы и сейчас перебрались бы, если бы вы, местные, не разводили тут такую грязищу.

— А ты на нас не обижайся, — сказал мужчина. — В наших местах лучшие урожаи как раз вот эта грязь и дает.

— По два доллара с лужи — уж наверняка не больше, — сказал Нед. Прищурившись, мужчина взглянул на него.

— Тебе лучше знать, — сказал он. — На вот, возьми дышло. Сразу видать, ты не спутаешь, где у мула перед, а где зад.

— Слазь и сам запрягай, — сказал Бун. — Не затем мы тебе два доллара платим, чтобы ты нам знатока разыгрывал. В прошлом году ты сам все делал.

— Так то было в прошлом году, — сказал мужчина. — Я все нутро надорвал, ревматизм нажил, бултыхаясь в воде и прицепляя к дышлу эти ваши штуковины. Если так плевать на здоровье, то и обезножеть можно. — И он пальцем не пошевелил, просто подвел мулов поближе, повернул их и поставил рядом, меж тем как Бун с Недом пристегивали постромки к валькам, а потом Бун, сидя на четвереньках в грязи, прицеплял машину к дышлу.

— Как тебе удобнее, чтобы я ее прицепил? — спросил Бун.

— А мне все равно, — сказал мужчина. — Какую часть хочешь вытащить из лужи, за ту и зацепляй. Если хочешь вытащить всю сразу, я на твоем месте зацепил бы за ось. Но сперва я сунул бы все ваши заступы и веревки в автомобиль. Они вам без надобности, здесь по крайней мере. — И мы с Недом так и сделали, а Бун прицепил машину, и потом мы все трое отошли в сторону и стали смотреть. Он, конечно, был знаток, да и мулы к этому времени тоже стали знатоками, и они вытащили машину из грязи, балансируя дышлом с ловкостью акробатов, и повезли ее, и при этом не нуждались в указаниях, разве что изредка в каком-нибудь словечке мужчины, который ехал на ближнем к нам муле, или в прикосновении его прута, и привезли к тому месту, где земли уже было больше, чем воды.

— Все в порядке, Нед, — сказал Бун. — Отцепляй.

— Рано еще отцеплять, — сказал мужчина. — У самого моста еще одна лужа, через нее я задаром перетаскиваю. Ты тут год не был, а за год мало ли перемен. — Он сказал Неду: — Запасной участок — мы это здесь так называем.

— Рождественская середка, так, что ли? — сказал Нед.

— Может, и так, — сказал мужчина. — А что это такое? Нед объяснил ему:

— Это у нас, у маккаслинских, такой обычай был до войны, еще когда старый Люций Квинтус Карозерс был жив, а у молодого Эдмондса его и сейчас соблюдают. Каждую весну на лучшем участке посередке межу проводят, и весь урожай хлопка от этой середки и до крайней межи идет в рождественский общий котел, и потом его на Рождество хозяин между неграми делит. Вот это и есть рождественская середка. Вы тут грязь пашете, а о таком деле и не слыхали. — Мужчина с минуту пристально смотрел на Неда. Через минуту Нед сказал: — Хи-хи-хи.

— Так-то лучше, — сказал мужчина. — Я было подумал, мы с тобой перестали понимать друг друга. — Он сказал Буну: — Лучше бы кто-нибудь за руль сел.

— Ладно, — сказал Бун. — Садись, правь, — сказал он мне. И я полез в машину и потащил с собой всю грязь, что была на мне. Но покамест мы еще не двинулись с места. Мужчина сказал:

— Я раньше забыл предупредить вас, так лучше сейчас предупрежу. Цена-то с прошлого года в два раза выросла.

— Это почему? — сказал Бун. — Машина та же, и лужа та же, и сдохнуть мне, если грязь не та же.

— То было в прошлом году. Сейчас спрос больше. Такой большой спрос, что грех цену не набить.

— Ладно, будь ты проклят, — сказал Бун. — Поезжай. — И мы поехали к следующей луже, и это был позор, потому что двигались мы со скоростью мулов, и так без остановки въехали в лужу и выехали из нее. Перед нами был мост, а за ним мы видели дорогу, она вела вверх, туда, где кончалась низина Адова ручья и начиналась безопасность.

— Ну, теперь можете радоваться, — сказал мужчина. — Пока назад не поедете. — Бун отцепил машину, Нед отстегнул постромки и передал дышло мужчине, так и не сошедшему с мула.

— Мы этой дорогой назад не поедем, — сказал Бун.

— Я тоже бы не поехал, — сказал мужчина. Бун вернулся к луже и смыл немного грязи с рук, потом снова подошел к машине и вынул четыре доллара из бумажника. Мужчина не двинулся с места.

— С вас шесть долларов, — сказал он.

— В прошлом году было два доллара, — сказал Бун. — Теперь ты сказал в два раза дороже. Дважды два будет четыре. Все в порядке. Вот четыре доллара.

— Я брал доллар с пассажира, — сказал мужчина. — В прошлом году вас было двое. Значит, два доллара. Теперь цена удвоилась. А вас трое. Значит, шесть долларов. Может, тебе охота обратно в Джефферсон пешком прогуляться, только бы двух долларов не платить, но, может, этому парнишке и этому черномазому неохота.

— А может, мне тоже неохота, — сказал Бун. — А что, если я не заплачу тебе шести долларов? А что, если я тебе заплачу шиш?

— Отчего ж, можешь и не платить. — сказал мужчина. — У этих мулов день выдался нелегкий, но, сдается мне, у них хватит силенок оттащить эту штуку туда, откуда они ее выволокли.

Но Бун уже махнул рукой, сдался, признал себя побежденным.

— Да пропади оно все пропадом, — сказал он. — Этот парнишка еще вчера соску сосал. Так неужто за ребенка…

— Может, ему легче будет дойти пешком до Джефферсона, — сказал мужчина. — Но не быстрее.

— Ладно, — сказал Бун. — Но ты на этого посмотри. Если даже отмыть его от грязи, он все равно белее не станет.

Мужчина с минуту разглядывал что-то вдали. Потом снова посмотрел на Буна.

— Сынок, — сказал он, — моим мулам все одно, они цвет не различают.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Бун пообещал Неду и мне, что стоит нам одолеть низину Адова ручья, и мы — в цивилизованном мире; по его словам выходило, будто за ручьем машин на дорогах ну прямо как мух. Хотя, может, сперва необходимо было, чтобы Адов ручей стал далеким, как преддверие преисподней, или страна забвения, или хотя бы он просто скрылся из виду; может, мы были недостойны цивилизации, пока не отряхнули грязь Адова ручья с наших шин. Так или иначе, пока еще ничего не произошло. Мужчина забрал шесть долларов и зашлепал со своими мулами и дышлом восвояси; я, кстати, заметил, что он не стал возвращаться к домику, а пошел прямиком через болото и скрылся вдали, словно его рабочий день окончился. Нед тоже это заметил.

— Он не хапуга, — сказал Нед. — Да и чего ему хапужничать? Еще и обеденное время не подошло, а уже шесть долларов заработал.

— По мне, так уже подошло, — сказал Бун. — Тащи сюда еду.

Мы взяли коробку с завтраком, которую нам дала с собой мисс Болленбо, и лебедку, и топор, и лопату, и наши башмаки, и носки, и мои штаны (с машиной мы ничего не могли поделать, да и не стоило делать зряшную работу, пока не доберемся до Мемфиса, где уж наверняка — так мы, во всяком случае, надеялись — больше не будет жидкой грязи), и спустились опять к ручью, и отмыли инструменты, и сложили лебедку. С Буновой и Недовой одеждой мы тоже ничего не могли поделать, хотя Бун вошел в воду, как был, не раздеваясь, помылся и даже пытался подбить Неда последовать его примеру, поскольку ему, Буну, было во что переодеться. Однако Нед согласился лишь снять рубашку и тут же снова напялил сюртук. Я, помнится, говорил тебе про чемоданчик Неда, — в чужих, так сказать, краях он из части его снаряжения превращался в часть персоны, как портфель дипломата, где, подозреваю, порою бывает еще меньше содержимого (я имею в виду Недову Библию и две столовых ложки дедушкиного — по всей вероятности, лучшего — виски).

Затем мы перекусили — ветчина, и жареные цыплята, и булочки, и домашнее грушевое варенье, и пироги, и кувшин пахтанья, — и потом сняли дополнительную грязестойкую цепь (вся ее стойкость оказалась жалким хвастовством), и замерили бензин в баке, — дань не столько расстоянию, сколько времени, — и двинулись в путь. Потому что теперь жребий был действительно брошен; мы больше не предавались раскаянию, сожалениям, мыслям о том, что было бы, если бы… Переправившись по Железному мосту в другой округ, мы перешли Рубикон, а теперь, одолев Адов ручей, мы опустили решетку крепостных ворот и сожгли мосты. И выглядело это так, будто мы завоевали себе нынешнюю передышку, получили ее в награду за неколебимую решимость или за отказ признать свое поражение, когда мы оказались лицом к лицу с ним или оно оказалось лицом к лицу с нами. А может, просто Добродетель отступилась от нас, передала He-Добродетели, чтобы она так холила, и пестовала, и баловала нас, как мы того заслужили, продав (и теперь уже безвозвратно) наши души.

Даже сама местность заметно изменилась. Фермы стали больше, зажиточнее, изгороди — более частые, появились покрашенные дома и даже покрашенные амбары; воздух и тот стал отдавать городом. Наконец, мы выехали на широкий тракт, уходивший вдаль, прямой как струна, весь в глубоких выбоинах от колес. Бун сказал с каким-то торжеством, словно мы раньше спорили с ним или словно он сам этот тракт замыслил, чтобы нас убедить, сам своими руками построил, расчистил, выровнял и утрамбовал (а может, и выбоины от колес добавил):

— Что я вам говорил? Большак на Мемфис.

Мы видели на мили вперед, но гораздо ближе к нам было быстро движущееся и все растущее облако пыли, как некое знамение, обещание. Иначе и быть не могло, недаром оно так быстро надвигалось и было такое большое; мы даже не удивились, когда внутри него оказался автомобиль, мы проскочили друг мимо друга, смешав нашу пыль в одно гигантское облако, подобное столпу, указательному знаку, воздвигнутому и предназначенному для того, чтобы возвестить грядущую судьбу: муравьиное снование взад и вперед, неизлечимый зуд наживы, механизированное, моторизованное, неотвратимое будущее Америки.

Теперь-то, с ног до головы серые от пыли (особенно Бун в еще не просохшей одежде), мы смогли наверстать если не скорость, то хотя бы время; не выключая мотора, Бун вылез из машины, быстро обошел ее, встал с моей стороны и быстро сказал:

— Давай пересаживайся. Что делать — сам знаешь. Только не воображай, что ты паровоз и у тебя скорость сорок миль в час.

Так что я повел машину дальше под послеполуденным майским солнцем. Но по сторонам не смотрел, слишком был занят, слишком сосредоточен (ну да, и слишком взволнован, и слишком горд), а между тем меня окружал воскресный, праздный день, маис и хлопок, никем не тревожимые, росли себе на свободе, мулы, по-воскресному бездельные, паслись себе на травке, люди, одетые по-воскресному, все еще сидели и стояли на верандах и в тенистых двориках, держа послеобеденные стаканы с лимонадом или блюдечки с мороженым. А затем мы наверстали и скорость. Бун сказал:

— Сейчас поселки пойдут. Дай-ка я пересяду за руль. Мы ехали все дальше и дальше. Цивилизация теперь встречалась па каждом шагу: одинокие сельские лавки и деревушки на распутьях; мы едва успевали миновать одну, как тут же возникала следующая; сгустилась торговля; воздух стал по-настоящему городским, даже у пыли, поднятой нами и нас окутывавшей, был столичный привкус и запах; уже детишки и собаки не выбегали к воротам и к изгородям поглазеть на нас и на те три автомобиля, которые повстречались нам за последние тринадцать миль.

А затем и сельской местности как не бывало. Дома, и лавки, и магазины уже стояли вплотную друг к другу, и внезапно перед нами возникла широкая, обсаженная деревьями, опрятная улица с трамвайными путями посредине, да и трамвай оказался тут как тут; кондуктор и вожатый в эту минуту опускали задний ролик и поднимали передний, чтобы ехать обратно на Главную улицу.

— Без двух минут пять, — сказал Бун. — Всего двадцать три с половиной часа назад мы были в Джефферсоне, Миссипи, за восемьдесят миль отсюда. Рекорд.

Я и раньше бывал в Мемфисе (и Нед, кстати, тоже, он сообщил нам об этом утром, а еще через полчаса мы в этом убедились), но всегда поездом, а машиной ни разу; никогда мне не приходилось наблюдать, как Мемфис приближается, растет на глазах, не приходилось вбирать его в себя постепенно, как мороженое с ложки. И мне в голову не приходило, что остановимся мы не в гостинице Гейозо, где всегда жили (по крайней мере, в тех случаях, когда брали меня). Не знаю уж, чьи мысли прочел Бун на этот раз.

— Мы едем в один дом, так, вроде пансиона, я там уже бывал, — сказал он. — Тебе там понравится. На прошлой неделе я получил оттуда письмо от одной де… леди, так она пишет, что у нее сейчас гостит племянник, — вот тебе и будет с кем поиграть. А Неду подыщет ночлег кухарка.

— Хи-хи-хи, — сказал Нед.

Кроме трамваев, на улицах было полно экипажей: дрожки, фаэтоны, рессорные коляски, кабриолеты, даже одна виктория; лошади хоть и выкатывали на нас белки, в сторону не шарахались, — видно, мемфисские лошади уже попривыкли к машинам. Бун не мог повернуть головы и взглянуть на Неда. Но мог скосить на него глаз.

— Ты это чего? — сказал он.

— Ничего, — сказал Нед. — Смотри, куда едешь, а обо мне не заботься. Обо мне заботиться нечего, у меня тут тоже есть знакомые. Ты только покажи, где этот автомобиль будет стоять завтра утром, а уж я буду там вовремя.

— Да уж, черт тебя подери, лучше будь вовремя, — сказал Бун. — Если хочешь попасть в Джефферсон не пешим ходом. Мы с Люцием тебя на прогулку не приглашали, так что за тебя не ответчики. На что ты нам с Джефферсоном сдался? Да плевать мне с высокой горы, вернешься ты или нет.

— А вот пригоним автомобиль в Джефферсон, да прядется держать ответ перед Хозяином Пристом и мистером Мори, так не до того нам всем будет, чтобы плевать, — сказал Нед.

Но препираться уже не имело никакого смысла, ровно никакого. Поэтому Бун ответил только:

— Ладно, ладно. Я одно тебе говорю: хочешь назад в Джефферсон, где тебе будет не до того, чтобы плевать, так лучше сиди в машине, когда я стану выезжать домой.

Мы почти добрались до Главной улицы: высокие здания, магазины, гостиницы — Гастона (нынче ее не существует), и Пибоди (переехала в другое место), и Гейозо, которой весь наш клан, Маккаслины-Эдмондсы-Присты, присягнул на верность как фамильной святыне только из-за того, что наш дальний родственник, Теофил Маккаслин, отец дядюшки Айка, был в числе всадников, которые, как передает легенда (то есть, может, для посторонних и легенда, а для нас — непреложный факт), во главе с братом генерала Форреста ворвались галопом прямо в вестибюль[69] и чуть не взяли в плен генерала-янки. Однако до Гейозо мы не доехали. Бун свернул раньше в боковую улочку, вроде тупика, — два бара на углу, дома вдоль нее ни старые, ни новые, и тишина, такая тишина, прямо как в Джефферсоне ранним воскресным вечером. Бун так и сказал:

— Тебе бы заглянуть сюда вчера вечером, что ты сказал бы тогда. Да и в любой субботний вечер. Или даже в любой будний вечер, когда в городе какое-нибудь сборище — пожарников, или полицейских, или всяких там благотворителей.

— Может, все ушли к вечерней службе, — сказал я.

— Нет, — сказал Бун. — Навряд ли. Скорей отдыхают.

— От чего? — спросил я.

— Хи-хи-хи, — сказал Нед с заднего сиденья. Очевидно, это надо было понимать так, что Нед бывал в Мемфисе и прежде. И возможно, даже дед, догадываясь иногда, не знал — как часто. А мне, сам понимаешь, было только одиннадцать. На этот раз, пользуясь тем, что улица пуста, Бун повернул голову.

— Попробуй только еще раз… — сказал он Неду.

— Что — еще раз? — спросил Нед. — Я же только говорю — покажи, где эта хреновина будет стоять завтра утром, и я раньше вас в ней сидеть буду.

И Бун показал. Мы как раз подъезжали: дом нуждался в покраске не меньше остальных домов вокруг, и стоял он в пустом голом дворике, но перед входной дверью было нечто вроде решетчатого вестибюля, наподобие колодезного домика. Бун поставил машину у обочины. Теперь он мог повернуться и как следует поглядеть на Неда.

— Хорошо, — сказал он. — Ловлю тебя на слове. А тебе советую поймать на слове меня. Значит, в восемь утра с боем часов. И имей в виду, с первым ударом, а не с последним. Потому что последнего я уже не услышу.

Нед уже выбрался со своим чемоданчиком и грязной рубахой на тротуар.

— Мало тебе своих забот, что ты еще и в мои нос суешь? — сказал он. — Ежели ты сможешь разделаться со своими здешними делами к восьми утра, так почему я не могу? — Он зашагал прочь. Потом сказал на ходу, не оборачиваясь: — Хи-хи-хи.

— Пошли, — сказал Бун. — Мисс Реба даст нам помыться. — Мы вылезли из машины. Бун протянул руку к заднему сиденью и взялся было за саквояж, но потом сказал «Ах, да», и протянул руку к приборной доске, и вынул ключ зажигания из замка, и положил в карман, и опять было взялся за саквояж, но остановился, и вынул ключ зажигания из кармана, и сказал: — На, возьми. Я, чего доброго, суну его куда-нибудь, да потеряю. Спрячь в карман хорошенько, чтоб не вывалился. Можешь сверху платком заложить. — Я взял ключ, а он опять потянулся за саквояжем, и опять передумал, и, торопливо оглянувшись через плечо на пансион, чуть отвернулся, вынул из заднего кармана бумажник, раскрыл его, прижимая к себе, достал пятидолларовую бумажку, и остановился, и достал еще бумажку в один доллар, и закрыл бумажник, и украдкой протянул его мне за спиной, и сказал не скороговоркой, но вполголоса: — Тоже спрячь. Я его тоже могу где-нибудь потерять. Когда нам понадобятся деньги, я тебе скажу, сколько мне дать. — Я же никогда раньше не бывал в пансионах, не забывай, мне было всего одиннадцать. Поэтому я положил в карман и бумажник, а Бун взял саквояж, и мы прошли в калитку, по дорожке, вошли в решетчатый вестибюль и остановились перед входной дверью. Бун не успел дотронуться до колокольчика, как сразу послышались шаги. — Что я тебе говорил? — торопливо сказал Бун. — Они, поди, все из-за занавесок на машину пялятся.

Дверь отворилась. За ней стояла молодая негритянка, но прежде чем она успела открыть рот, ее оттолкнула в сторону белая женщина, тоже молодая, с приветливо-суровым красивым лицом, чересчур рыжими волосами и двумя желтоватыми бриллиантами в ушах — крупнее мне не доводилось видеть.

— Будь ты неладен, — сказала она. — Как только Корри получила вчера от тебя письмо, так я ей велела сразу дать телеграмму, чтобы ты не привозил сюда мальчишку. Один у меня уже неделю живет, и я считаю, одного адского отродья на любой дом хватит, а если уж на то пошло, то и на целую улицу тоже. А такого, какой свалился на нашу голову, и на целый Мемфис хватит. И не ври, что ты не получал телеграммы.

— Не получал, — сказал Бун. — Мы, наверно, уехали из Джефферсона до нее. Что же теперь прикажете с ним делать? Во дворе привязать?

— Входите уж, — сказала она. Она отодвинулась, пропуская нас, и, как только мы вошли, негритянка заперла дверь. Я тогда не понял — зачем; может, у них в Мемфисе так было заведено, даже когда хозяева дома. Прихожая была как прихожая, с лестницей наверх, но я сразу почуял какой-то особый запах, весь дом был им пропитан. Совсем для меня новый, незнакомый запах. Нельзя сказать, что он мне не понравился, нет, просто застал врасплох. То есть как только я его почуял, я понял, что именно такого запаха ждал всю жизнь. Мне думается, что вот так, ни с того ни с сего, с бухты-барахты, обрушивать на человека следовало бы только тот опыт, без которого вполне было бы можно прожить до самой смерти. Но к неизбежному (и, если хотите, необходимому) опыту даже как-то непорядочно со стороны Обстоятельств, Судьбы не подготовить вас заранее, особенно если вся подготовка заключается всего лишь в том, чтобы дождаться, пока вам стукнет пятнадцать лет. Вот какой это был запах. Женщина продолжала говорить:

— Ты не хуже моего знаешь, мистер Бинфорд терпеть не может, когда мальчишек берут на каникулы в заведение. Сам слышал, что он говорил прошлым летом, когда Корри в первый раз приволокла сюда этого пащенка. Она, видишь ли, считает, что на ферме в Арканзасе он недостаточно топкое воспитание получает. И мистер Бинфорд правильно говорит: все равно они скоро срмп сюда придут, так зачем их раньше времени торопить, пусть сперва хоть деньжатами обзаведутся да и тратить их научатся. А что клиенты скажут? Они для дела приходят, а мы тут сопливый детский сад развели. — Мы прошли в столовую. Там стояла пианола. Женщина все еще говорила. — Как его звать?

— Люций, — ответил Бун. — Поздоровайся с мисс Ребой, — сказал он мне.

Я поздоровался, как всегда, как, надо полагать, научили моего деда его мама, а бабушка научила отца, а мама научила нас, то есть, употребляя слово Неда, «шваркнул» ножкой. Когда я выпрямился, мисс Реба смотрела на меня очень пристально и с очень странным выражением лица.

— Провалиться мне па месте, — сказала она. — Минни, ты видела? А что мисс Корри?…

— Одевается, спешит, — сказала служанка. Тут-то я его и увидел. Я имею в виду — зуб Минни. Я хочу сказать — вот почему, да, вот из-за чего я, ты, все на свете и каждый в отдельности навсегда запоминал Минни. У нее и вообще-то были красивые зубы, — точно маленькие белейшего алебастра надгробные камни, подобранные один к одному и аккуратненько зазубренные, сверкавшие на густо-шоколадном лице, когда она улыбалась или говорила. Но этого мало. Передний верхний зуб справа был золотой, и на ее темном лице он, как владыка среди подданных, царил среди слепящего белого блеска остальных; он буквально сиял, светился медленным внутренним огнем, более ослепительным, чем золото, и постепенно этот зуб начинал казаться даже крупнее обоих желтоватых бриллиантов мисс Ребы вместе взятых. (Позднее я узнал, неважно каким образом, что она вынула золотой зуб насовсем и на его место вставила заурядный белый зуб. как у всех смертных; и я очень огорчился. Мне казалось, что, будь я ее расы и возраста, стоило бы жениться на ней, чтобы только каждый день видеть напротив себя за столом этот зуб в действии; мне было всего одиннадцать, и я не сомневался, что даже пища, которую этот зуб пережевывает, имеет особый вкус, что она особенно аппетитная.)

Мисс Реба снова повернулась к Буну.

— Что с тобой? С кабанами дрался?

— Засели в грязь по дороге. Мы на машине. Она тут, на улице стоит.

— Видела, — сказала мисс Реба. — Все мы видели. Только не вздумай вкручивать мне, будто она твоя. Говори прямо — ищет ее полиция или нет? Если ищет — убирай ее подальше. Мистер Бинфорд не любит, когда в доме толчется полиция. Я тоже.

— С машиной все в порядке, — сказал Бун.

— Смотри мне, — сказала мисс Реба. Она опять уставилась на меня. Потом сказала «Люций», просто так, вообще. — Жалко, что ты раньше не приехал. Мистер Бинфорд любит ребятишек. Все равно любит, даже когда сомнения начинают брать — стоит ли их любить, а уж после нынешней недели кого хочешь сомнения возьмут, если он не труп окостенелый. Но пока мистер Бинфорд еще только сомневается, вот он и решил в пользу Отиса, повел его сразу после обеда в зоологический сад. Люций тоже мог бы пойти. А впрочем, может, и хорошо, что не пошел. Если Отис продолжает подбавлять мистеру Бинфорду сомнений так же резво, как до обеда, то домой ему уже не вернуться, если, конечно, мистеру Бинфорду удастся заманить его поближе к клетке со львом или с тигром, чтобы те его сцапали, — если, конечно, льву или тигру захочется его сцапать, а уж проведи они неделю в одном доме с Отисом — им бы не захотелось. — Она все еще смотрела на меня. Потом сказала: — Люций, — просто так, вообще. Затем повернулась к Минни: — Ступай наверх, скажи всем, чтоб полчаса ванную не занимали. — Потом Буну: — У тебя есть во что переодеться?

— Есть, — сказал Бун.

— Тогда вымойся и переоденься, у нас приличный дом, не какой-нибудь притон. Минни, отведи их в Верину комнату. Вера гостит у родных в Падуке. — Она теперь обращалась к Буну, а может, к нам обоим. — Минни устроила Отиса на чердаке. Люций может сегодня тоже там переночевать.

Послышались шаги на лестнице, потом в коридоре и за дверью. На этот раз вошла крупная девушка. Я не хочу сказать — толстая, нет, крупная, как, скажем, Бун, но все равно молодая, совсем юная, с темными волосами и голубыми глазами. Лицо ее в первую минуту показалось мне некрасивым, но она вошла в комнату, уже глядя только на меня, и я понял, что неважно, какое там у нее лицо.

— Привет, детка, — сказал Бун.

Но она и внимания на него не обратила, они с мисс Ребой глядели на меня во все глаза.

— Теперь смотри, — сказала мисс Реба. — Люций, это мисс Коррн. — Я опять шаркнул ножкой. — Поняла, об чем я? — сказала мисс Реба. — Ты притащила сюда твоего племянничка для хорошего воспитания. Так вот — пусть получает. Ему-то, конечно, невдомек, что это такое и почему так надо делать. Но, может, он хоть обезьянничать с Люция научится. Ладно, — сказала она Буну. — Иди смывай грязищу.

— А может, Корри нам поможет, — сказал Бун. Он ухватил мисс Корри за руку. — Привет, детка, — повторил он.

— Тоже мне, вывозился, как болотная крыса, — сказала мисс Реба. — Я этого не потерплю, хоть в воскресенье-то пусть этот сволочной дом будет у меня как порядочный.

Минни отвела нас наверх, и показала комнату и ванную, и дала мыло и по полотенцу на брата, и вышла. Бун поставил саквояж на постель, и раскрыл его, и достал чистую рубашку и другие брюки. Брюки эти были у него на каждый день, но воскресные, что на нем, уже ни на какой день не годились, разве что после чистки керосином.

— Видишь? — сказал он. — Говорил я тебе? Ведь сколько я тебя уговаривал взять с собой хотя бы чистую рубашку.

— А у меня и эта нисколько не запачкалась, — сказал я.

— Все равно нужно иметь свежую, надо не надо, а после ванны полагается надевать свежую рубашку.

— А я и не собираюсь принимать ванну, — возразил я. — Я вчера в ванне мылся.

— Я тоже, — сказал Бун. — Но ты слышал, что сказала мисс Реба?

— Слышал, — ответил я. — А ты встречал таких женщин, которые бы не заставляли человека лезть в ванну?

— Поживешь в доме у мисс Ребы несколько часиков, так узнаешь про женщин кое-что еще: если тебе мисс Реба предлагает что-то сделать, самое лучшее сделать это, пока ты еще решаешь, будешь ты это делать или нет.

Он уже достал свои вторые брюки и рубашку. Не так уж будто и долго достать одну пару брюк и одну рубашку из одного саквояжа, но ему это, видно, далось с большим трудом, особенно оказалось трудно положить их после того, как он их вынул из саквояжа: он стоял, согнувшись над ним в три погибели, и при этом старался не глядеть на меня, держал рубашку в руке с озабоченным видом, решая, куда положить брюки, затем положил рубашку на постель, и снова взял брюки, и переложил их подальше, снова взял рубашку и перенес ее к брюкам, затем громко и основательно откашлялся и, подойдя к окну, распахнул его, и высунулся наружу, закрыл окно, и вернулся назад, к кровати, по-прежнему не глядя на меня и говоря при этом громко, как человек, который первым в рождественское утро поднимается к тебе в спальню и рассказывает, что ты получишь на елку, и, оказывается, это совсем не то, о чем ты просил Санта-Клауса.

— Просто уму непостижимо, как много человек может узнать, и за какое короткое время, о том, чего прежде знать не знал, и даже в мыслях не было, что захочет узнать, а уж тем более не думал, что оно пригодится на всю жизнь — в случае, если, конечно, он запомнит это и никогда не забудет. Взять, к примеру, тебя. Только подумай. Ведь вчера утром уехали, еще двух дней не прошло, а сколько ты узнал: и как водить машину, и как добраться до Мемфиса в такую даль, безо всякой железной дороги, и даже как выволочь машину из грязи. Так что когда ты вырастешь и заведешь собственную машину, ты не только уже будешь уметь править, но и дорогу в Мемфис будешь знать и как машину из грязи вытаскивать.

— Хозяин говорит, когда я вырасту, уже п грязи нигде не останется. Дороги повсюду станут такие гладкие и твердые, что банк успеет затребовать и отобрать машину за просрочку платежей или даже она успеет износиться, так ни разу и не завязнув в грязи.

— Правильно, правильно, — сказал Бун. — Что верно, то верно. Пускай даже и не понадобится больше выбираться из грязи, но зато ты все равно знаешь, как это делается. А почему? Потому что твоего знания ты никому не отдашь.

— А кому мне его отдавать? — спросил я. — Кому нужно знать, как выбираться из грязи, если и грязи-то больше не будет?

— Ладно, ладно, — сказал Бун. — Но ты послушай меня минутку. Я тебе не про грязь говорю. Я про то говорю, про что любой парень или там мальчик может узнать, хотя раньше он про это и думать не думал, и теперь, когда ему в жизни это понадобится — оно всегда под рукой. Потому что если ты чему-нибудь научился, так обязательно придет такой день, когда оно тебе понадобится или пригодится, если только оно при тебе осталось, если ты не упустил его нечаянно или, хуже того, по недомыслию или просто не разобравшись, что к чему. Понимаешь теперь, что я хочу сказать? Правильно я говорю?

— Не знаю, — сказал я. — Наверно, правильно, раз ты столько про это бубнишь.

— Ладно, — сказал он. — Это — раз. А теперь два. Мы с тобой всегда дружили и сейчас вместе в приятную поездку поехали, ты уже узнал кое-что, чего раньше не видал и не слыхал, и я горжусь, что это я возле тебя, я помогаю тебе узнавать. А сегодня ты, хочешь не хочешь, узнаешь еще кое-что, о чем вряд ли тоже думал раньше — о разных делах, до которых ты будто бы не дорос, тебе о них знать не полагается — так наверняка станут говорить в Джефферсоне, да и в других местах тоже. Ерунда. Мальчику, который научился не только водить машину, но и как довести ее до Мемфиса и даже вытащить из дерьмовой лужи, которую какой-то сукин сын развел для своего частного пользования, и все это за один день, — такому мальчику под силу понять все на свете. Только… — Он опять основательно откашлялся, потом подошел к окну, открыл его, и опять сплюнул, и опять закрыл его. Потом вернулся к постели. — Еще есть третье. Это ты хорошенько усвой. Все, что приходится увидеть, узнать, услышать муж… пар… мальчику, даже если он сначала этого не поймет и даже и вообразить не может, чтобы это ему когда-нибудь пригодилось, в один прекрасный день ему пригодится и понадобится, если, конечно, это еще при нем и он этого никому не доверил. И вот тогда он поблагодарит судьбу за то, что она послала ему доброго друга, который был ему другом еще с той поры, как таскал его на закорках по конюшне, точно младенца, и сажал в первый раз на лошадь, за то, что тот вовремя предупредил его не бросать своего знания на ветер, не терять по забывчивости, или несмышлености, или по несчастной случайности, или даже просто проболтавшись кому-нибудь, кому и зпать незачем о твоих личных делах…

— Ты хочешь сказать — что бы я ни увидел во время нашей поездки, не говорить, когда мы вернемся, ни Хозяину, ни отцу, ни маме, ни бабушке? Так, что ли?

— Но ты согласен со мной? — спросил Бун. — Это же обыкновенный, простой здравый смысл, а не что-нибудь другое, и касается это только тебя да меня. Согласен?

— Так чего ты прямо этого не мог сказать? — спросил я.

Но он, оказывается, не забыл, что надо заставить меня принять ванну. В ванной комнате запах стоял еще гуще. Не сильнее, а именно — гуще. Я мало что знал о пансионах — может, попадались и такие, где жили одни только леди? Я спросил об этом Буна, — мы как раз спускались вниз, уже смеркалось, и я проголодался.

— Ты в самую точку попал, будь я проклят, именно леди, — ответил он. — И если только я услышу, что ты кому-нибудь из них дерзишь или…

— Ну, а разве мужчин здесь нет? Они тут не живут?

— Нет. По-настоящему мужчины тут не живут, кроме мистера Бинфорда, да и кормить тут, как в пансионах положено, не кормят. Но гостей бывает много: приходят после ужина, да и позже, уходят, сам увидишь. Сегодня-то, понятно, воскресенье, а мистер Бинфорд воскресенье строго соблюдает: чтоб никаких танцев, никаких личностей, просто чтоб пришли навестить каждый свою знакомую — тихо, вежливо, и не задерживались подолгу. Уж мистер Бинфорд строго следит, чтобы они, гады, вели себя тихо и вежливо, пока они тут. Так-то говоря, он и в будние вечера порядок соблюдает. Кстати, имей в виду, самое главное — тоже веди себя тихо, вежливо, развлекайся, но держи ухо востро — вдруг он чего скажет именно тебе: сначала он всегда говорит негромко, но повторять не любит. Сюда. Они, наверно, в комнате у мисс Ребы.

Они были там: мисс Реба, мисс Корри, мистер Бинфорд и Отис. На мисс Ребе теперь было черное платье, а на платье еще три бриллианта, тоже желтоватые. Мистер Бинфорд оказался низенький, ниже всех в комнате, не считая Отиса и меня. На нем была воскресная черная пара, и золотые запонки, и толстая золотая часовая цепочка, и котелок, и у него были густые усы и трость с золоченым набалдашником, а возле локтя на столе стоял стакан с виски. Но первое, на что вы обращали внимание, — это его глаза, потому что вы сразу замечали, что он уже на вас смотрит, раньше чем на него посмотрели вы. Отис тоже был одет по-воскресному, и ростом, пожалуй, даже ниже меня, и что-то в нем было неладное.

— Вечер добрый, Бун, — сказал мистер Бинфорд.

— Добрый вечер, мистер Бинфорд, — ответил Бун. — Это мой друг Люций Прист.

Я шаркнул ножкой, но он ничего мне не сказал, только перестал смотреть на меня.

— Реба, — сказал он. — Дай выпить Буну и Корри. А Минни пускай приготовит мальчикам лимонаду.

— Минни занята ужином, — сказала мисс Реба. Она отперла дверцу стенного шкафа. Внутри оказалось что-то наподобие бара: на одной полке стаканы, на другой — бутылки. — И потом, Корриному лимонад нужен все равно как Буну. Он пива хочет.

— Знаю, — сказал мистер Бинфорд. — Он в парке от меня удрал. И дорвался бы до пива, да только не нашлось никого, кто бы зашел в пивную и купил для него. А что, Бун, твой — тоже пивная душа?

— Нет, сэр, — сказал я. — Я не пью пива.

— Почему? — спросил мистер Бинфорд. — Не нравится или тебе не продают?

— Не потому, сэр, — сказал я. — Я еще не вырос.

— Тогда виски? — спросил мистер Бинфорд.

— Нет, сэр, — сказал я. — Я ничего не пью. Я обещал маме, что не буду пить, пока отец или Хозяин сами мне не предложат.

— Кто его хозяин? — спросил мистер Бинфорд Буна.

— Это он про своего деда, — сказал Бун.

— Ах так, — сказал мистер Бинфорд. — Владелец автомобиля. Ему, видно, никто ничего не обещал.

— Ему не обещают, — сказал Бун. — Он велит сделать то-то и то-то, и все делают.

— Похоже, ты тоже зовешь его Хозяином, — сказал мистер Бинфорд. — Иногда.

— А как же, — сказал Бун.

Я все пытаюсь объяснить тебе про мистера Бинфорда: я опять не заметил, когда он начал меня разглядывать.

— Но мамы-то здесь нет, — сказал он. — Ты один с Буном, так сказать, сорвался с поводка. За восемьдесят — так, кажется? — миль от мамы.

— Не могу, сэр, — сказал я. — Я ей обещал.

— Понятно, — сказал мистер Бинфорд. — Значит, ты ей обещал, что не будешь пить с Буном. А не таскаться с ним по шлюхам ты ей не обещал?

— Ах ты, сукин сын, — сказала мисс Реба.

Уж не знаю, какие тут слова подобрать: она и мисс Корри, точно сговорившись, разом подскочили, подпрыгнули на месте, — мисс Реба с бутылкой виски в одной руке и тремя стаканами в другой.

— Хватит! — сказал мистер Бинфорд.

— Черта с два, — сказала мисс Реба. — Я тебя тоже могу отсюда вышвырнуть. Не думай, что не могу. Как ты смеешь так выражаться, стервец ты этакий?

— А вы тоже хороши, — сказала мисс Корри, обращаясь к мисс Ребе. — Ничуть не лучше его! Прямо при них…

— Я сказал, хватит! — повторил мистер Бинфорд. — Одному пива не дают, другой его не пьет, — может, они и впрямь сюда явились за хорошими манерами п воспитанием? Ну, так считайте, они уже получили кое-какое воспитание. Узнали, что прежде, чем спустить курок и выстрелить «шлюхой» и «стервецом», надо подумать, а то как бы в самого себя не попасть.

— Ох, да перестаньте вы, мистер Бинфорд, — сказал Бун.

— Будь я проклят, никак в нашей луже еще один боров завелся, — сказал мистер Бинфорд. — И здоровенный. Придите в себя, мисс Реба, пока все тут от жажды не засохли.

Мисс Реба трясущейся рукой, так что бутылка звякала о стаканы, разлила виски, повторяя хриплым яростным шепотом: «стервец, стервец, стервец».

— Вот так-то, — сказал мистер Бинфорд. — Куда лучше жить мирно. Выпьем за мир. — Он поднял стакан и только начал «Леди и джентльмены», как в глубине дома кто-то, наверное Минни, зазвонил в колокольчик. Мистер Бинфорд поднялся. — А это еще лучше, — сказал он. — Пора подзакусить. Опять-таки чему нас учит воспитание: для рта можно найти лучшее употребление, чем всякими оскорбительностями плеваться.

Мы все не спеша направились в столовую, мистер Бинфорд возглавлял шествие. Тут снова послышались шаги, на этот раз торопливые: по лестнице, слегка запыхавшись, на ходу застегивая платья, сбегали еще две леди, девушки, — вернее, одна была еще совсем молодая девушка — в красном и розовом.

— Мы очень торопились, — быстро сказала одна мистеру Бинфорду. — Мы не опоздали.

— Меня это радует, — ответил мистер Бинфорд. — Я сегодня не расположен к опозданиям.

Мы вошли в столовую. За столом с лихвой хватало места на всех, считая и меня с Отисом. Минни продолжала носить еду на стол — все в холодном виде: жареные цыплята, и гренки, и овощи, оставшиеся от обеда. Но мистеру Бинфорду подали горячий ужин: не то что тарелку — целое блюдо мяса с луковой подливкой. (Понятно тебе, насколько мистер Бинфорд опередил свое время? Он был уже республиканец. Не республиканец образца 1905 года, я не знаю, к какой политической партии штата Теннесси он принадлежал и вообще принадлежал ли; нет, я имею в виду — образца 1961 года. Более того, он был консерватор. Примерно так: республиканец это тот, который сам сколотил себе состояние; либерал — тот, который состояние унаследовал; демократ — это либерал, который участвует в беге по пересеченной местности и при этом бежит босиком; консерватор — это республиканец, научившийся читать и писать.) Мы уселись за стол, две новенькие леди тоже; к тому времени я уже столько навстречался незнакомых людей, что не способен был запоминать их имена и даже стараться перестал, кроме того, этих двух я больше никогда не видел. Мы принялись за ужин. Быть может, мясо мистера Бинфорда благоухало так сильно оттого, что остальная еда успела выдохнуться уже в полдень. Затем одна из новеньких леди, та, что постарше, сказала:

— Ну, как, мистер Бинфорд? — Вторая, молоденькая, тоже перестала есть и насторожилась.

— Что — как? — спросил мистер Бинфорд.

— Сами знаете, — сказала, выкрикнула девушка. — Мисс Реба, — сказала она, — вы ведь знаете, мы из кожи вон лезем, стараемся — уж и не шумим лишнего, и музыки по воскресеньям не заводим, хотя в других заведениях музыка вовсю играет, и на клиентов-то шикаем всякий раз, как им вздумается поразвлечься лишку. Но если мы еще не сидим за столом, когда он изволит переступить порог, так — пожалуйста, клади двадцать пять центов в его дерьмовую копилку.

— Правила есть правила, — сказал мистер Бинфорд. — Заведение без правил — не заведение. Беда с вами, потаскухами: иногда и вам нужно вести себя как леди, а вы не умеете. Вот я и учу вас.

— Не смейте со мной так разговаривать, — сказала старшая.

— Так и быть, — сказал мистер Бинфорд. — Скажем по-другому. Беда с вами, леди: не умеете вы вовремя перестать вести себя как потаскухи.

Старшая вскочила. С ней тоже что-то было неладно. Не то чтобы старая, как моя бабушка, нет, старой она не была. А какая-то одинокая. Не должна была она жить здесь, одна, и терпеть все это. Нет. и не так. Никто никогда не должен быть таким одиноким, никто. Она сказала:

— Извините, мисс Реба. Я сегодня съезжаю. Прямо сейчас.

— И куда? — спросил мистер Бинфорд. — Через дорогу, к Берди Уотс? Может, в следующий раз она позволит тебе забрать оттуда твой сундучок? Если еще не продала его.

— Мисс Реба, — сказала женщина ровным голосом, — мисс Реба.

— Ладно, — стремительно произнесла мисс Реба. — Садись и ешь, никуда ты не съедешь. Да, — сказала она, — я тоже люблю жить мирно. Поэтому я скажу еще одно, а потом об этом кончим раз и навсегда. — Теперь она обращалась через стол к мистеру Бинфорду. — Какого черта вы беситесь? Что с вами сегодня случилось, что вы на людей кидаетесь?

— Ничего, насколько мне известно, — ответил мистер Бинфорд.

— Ясно, ничего, — неожиданно сказал Отис. — Ничего не случилось. Она и с места не стронулась. — Словно электрическая искра пробежала по комнате, мисс Реба застыла на месте с раскрытым ртом, не донеся до него вилку. Я пока ничего не понял, но все остальные поняли, в том числе и Бун. А в следующую минуту понял и я.

— Кто с места не стронулся? — спросила мисс Реба.

— Лошадь, — сказал Отис. — Лошадь с коляской, на которую мы поставили. Верно я говорю, мистер Бинфорд?

Теперь тишина сделалась такая, будто по комнате не просто искра пробежала, а через всех, кто в ней был, пропустили ток высокого напряжения. Помнишь, я тебе уже говорил, что в Отисе было что-то неладное. Хотя сейчас дело было не в этом, во всяком случае, не только в этом. Но мисс Реба не сложила оружия. Женщины — замечательный народ. Они что угодно вынесут, потому что они мудрые и понимают: если горе и беда неминуемы, что ж — ныряй в них с головой и выплывешь на другой берег. По-моему, это удается им благодаря тому, что они и физическую боль не воспринимают всерьез, не удостаивают ее такой чести, и, кроме того, им не стыдно, когда их сбивают с ног.

Она и тут не сдалась.

— Ставили на лошадь? — сказала она. — В Зоологическом саду? В Овертонском парке?

— Ничего не в Овертонском парке, — сказал Отис, — А в беговом. Мы встретили в трамвае одного типа, он знал, какая лошадь придет первая, вот мы и раздумали идти в Овертонский парк. Только она не пришла первая, верно я говорю, мистер Бинфорд? Но мы все равно проиграли меньше, чем тот тип, мы даже сорока долларов не проиграли, потому что мистер Бинфорд дал мне из них двадцать пять центов, чтобы я не проболтался, так что мы проиграли только тридцать девять долларов семьдесят пять центов. Правда, в конце плакали и мои двадцать пять центов — они на пиво пошли, про которое мистер Бинфорд говорил. Верно, мистер Бинфорд?

Снова наступила тишина. Уже как будто совсем мирная. Затем мисс Реба сказала:

— Сучий ты сын. — Потом прибавила: — Давай, кончай сперва свой бифштекс, если хочешь. — Надо сказать, что мистер Бинфорд тоже был не робкого десятка. Он тоже был гордец: спуску не давал и сам пощады не просил, как бойцовый петух. Аккуратно и не спеша скрестив нож и вилку, он положил их на бифштекс, почти еще нетронутый, и даже салфетку сунул в кольцо, потом встал и сказал:

— Прошу прощения у всех присутствующих, — и вышел, ни на кого не взглянув, даже на Отиса.

— Иисусе Христе, — сказала одна из опоздавших, молоденькая. Тут я заметил, что в приоткрытых дверях кухни стоит Минни. — Как вам это понравится?

— А ну, выметайтесь отсюда, — сказала мисс Реба девушке. — Обе.

Девушка и та, которая постарше, поспешно встали.

— Как? Насовсем? — спросила девушка.

— Нет, — сказала мисс Корри. — Просто не путайтесь тут пока под ногами. Если сейчас не ждете к себе никого — ну и пойдите прогуляйтесь где-нибудь поблизости.

Они не заставили просить себя дважды. Мисс Корри встала.

— И ты тоже, — сказала она Отису. — Иди к себе наверх и носа не высовывай.

— Ему придется мимо двери мисс Ребы пройти, — сказал Бун. — Забыла, какую он порцию получит?

— Я уже получил. И не двадцать пять, а побольше, — сказал Отис. — Я целых восемьдесят пять центов заработал в субботу вечером, когда — как ее? — пианолу им крутил, пока они танцевали. Он как пронюхал про пиво, так их тоже отобрал.

Мисс Реба поглядела на него.

— Значит, ты его из-за восьмидесяти пяти центов продал? — сказала она.

— Убирайся на кухню, — сказала мисс Корри Отису. — Минни, он опять там побудет, ладно?

— Ладно, — ответила Минни. — Попробую его до ледника не допускать. Но только он чересчур для меня шустрый.

— Черт с ним, пусть тут околачивается, — сказала мисс Реба. — Теперь уже поздно. Надо было раньше отсылать его в другое место, когда он на прошлой неделе с арканзасского поезда еще не сошел.

Мисс Корри пересела на стул рядом с мисс Ребой.

— Почему вы не пойдете и вещи ему не уложите? — спросила она очень мягко.

— Ты кого это вздумала подозревать? — сказала мисс Реба. — Да я ему все свои деньги доверю, все до единого пенни. Если б только не эти сволочные лошади!

Она вдруг встала, выпрямилась — статная, стройная фигура, суровое, красивое лицо, чересчур рыжие волосы.

— Какого дьявола я не могу без него прожить? — сказала она. — Какого дьявола?

— Будет, будет, — сказала мисс Корри. — Вам надо выпить. Дайте Минни ключи… Хотя нет, пока еще в вашу комнату нельзя.

— Он ушел, — сказала Минни. — Входная дверь хлопнула. Он на сборы много времени не тратит. Всегда скоро собирается.

— Это верно, — сказала мисс Реба. — Мы с Минни тут не первый день, правда, Минни?

Она отдала Минни ключи, а сама снова села, Минни вышла и тут же вернулась с бутылкой джина, и они все выпили по стаканчику, и Минни тоже (хотя и отказалась наотрез пить при таком скопище белых зараз, и каждый новый наполненный стакан уносила в кухню, а через минуту появлялась с пустым стаканом), все, кроме Отиса и меня. Таким путем я и узнал все про мистера Бинфорда.

Он был управитель. Это был его официальный, хотя нигде не зарегистрированный титул, официальная должность. Во всех заведениях, домах такого рода, всегда есть управитель, — поневоле должен быть. В чуждом внешнем мире, которому повезло, где никому не приходится зарабатывать на жизнь таким тяжким, проклятым, самоистребительным трудом, у мистера Бинфорда имелось другое, более жестокое и презрительное наименование. Но здесь, единственный мужчина в этом не просто женском царстве, а в царстве женской истерии, он был не только правителем, но и катализатором, неблагодарным и благодарности не получающим, единственной властью, хрупкой, но обладающей видимостью респектабельности и, в силу этого, способной внести в мир истерии маломальский порядок, чтобы штат сохранял платежеспособность иди хотя бы способность прокормить себя; он был уполномоченным, который подсчитывал доходы и производил налоговые операции, имел дело с торговым и ремесленным людом, начиная от бакалейщиков и торговцев спиртным и углем и кончая водопроводчиками, отогревавшими зимой замерзшие трубы, а также со случайными рабочими, которые чистили дымоходы и «точные канавы и пропалывали двор; это его рука давала взятки представителям закона, это он надрывал голос в бесплодных перепалках с членами уличной и налоговой комиссий и осыпал бранью мальчишку-разносчика, не доставившего вовремя газету. И в этом обществе, среди подобных ему (я имею в виду управителей), мистер Бинфорд блистал как звезда первой величины, как образец совершенства; изящный, подтянутый, обладающий и стилем и идеалами, человек твердых принципов и безупречной нравственности, он за все пять лет сожительства с мисс Ребой был вернее иных мужей, и одним-единственным его недостатком, его слабостью были мчащиеся по кругу лошади, на которых можно поставить. Этому он противиться не мог; он знал свое слабое место и боролся с собой. Но всякий раз, как раздавался возглас: «Пошли! Пошли!», он становился мягкой глиной в руках любого проходимца, способного поставить доллар.

— Он и сам про себя это знает, — сказала Минни. — И стыдится перед собой и перед другими, что вот, мол, какой он слабый, не все может пересилить, а вот его можно пересилить, неважно где и как, хотя, со стороны, людям незнакомым он и кажется петух петухом. Уж сколько он нам обещаний давал, и ведь сам в них верил, как два года назад, когда нам тоже пришлось его выставить. Помнит«, сколько хлопот стоило вернуть его обратно, — сказала она мисс Ребе.

— Еще бы не помнить, — сказала мисс Реба. — Налей-ка еще.

— Не знаю уж, как он справится, — продолжала Минни. — Он, когда уходит, ничего с собой не берет, только одежду, то есть ту, что на нем, — ведь за все мисс Реба платит. Увидите, и двух дней не пройдет, посыльный постучится в дверь и доставит все сорок долларов до единого цента…

— Ты хочешь сказать — тридцать девять долларов и три четвертака, — сказал Бун.

— Ну нет, — возразила Минни, — все сорок долларов, ведь тот четвертак тоже — мисс Ребин. На меньшее он не согласен. Тогда мисс Реба пошлет за ним, а он не придет. Когда мы его разыскали в прошлом году, он с бригадой рабочих тянул канализационные трубы за вокзалом, откуда во Фриско поезда отправляются, так ей тогда пришлось прямо на коленях его умолять…

— Иди ты, — сказала мисс Реба. — Переставь трепать языком хоть на минуту и налей нам джину.

Минни начала разливать, джин по стаканам. Вдруг она застыла, держа бутылку на весу.

— Что это там за вой? — сказала она. Теперь и мы все расслышали приглушенные вопли, доносившиеся откуда-то, скорее всего е заднего двора.

— Сходи посмотри, — сказала мисс Реба. — Погоди, дай сюда бутылку.

Минин отдала ей бутылку и пошла в кухню. Мисс Реба налила себе джину и передала бутылку мисс Корри.

— Все-таки с прошитого раза два года прошло, — сказала мисс Корри. — Может, у него теперь хватит ума…

— Где это ты у него ум видела? — сказала мисс Реба. — Налей себе и передай дальше.

Минни вернулась. Она сказала:

— На заднем дворе стоит человек, уставился на заднюю стену и орет мистера Вуна Хогганбека. И с ним что-то большое.

Мы побежали вслед за Буном череа кухню на заднюю веранду. Уже совеем стемнело, луна стояла еще невысоко, и проку от нее пока было мало. Посреди двора смутно виднелись две фигуры — маленькая и большая, маленькая, задрав голову, надрывалась: «Бун Хогганбек! Мистер Бун Хогганбек! Эй! Ого-го!», пока наконец Бун hь перекрыл его мощным: «Заткнись! Заткнись! Заткнись!»

Это был Нед. А при нем — лошадь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мы все собрались на кухне.

— Силы небесные! — сказал Бун. — Ты сменял хозяйскую машину на лошадь? — Ему даже пришлось сказать это дважды. Потому что Нед все еще смотрел на Миннин зуб. Вернее, ждал, чтобы он снова появился. Может, мисс Реба спросила у нее что-то, может, Минни первая заговорила — помню только, Минни начала говорить, и при свете кухонной электрической лампочки вдруг ослепительно сверкнуло золото, словно зуб, наподобие конского глаза, обрел добавочный блеск, добавочный глянец от света лампы, смягченного окружающей тьмой, — помню этот сверкающий зуб и как он подействовал на Неда.

На секунду, на миг, он, точно василиск, превратил Неда в камень. Как меня, когда я впервые его увидел, — поэтому мне и было понятно, что чувствовал Нед. Только намного сильнее, чем я. Потому что я смутно понимал и это, понимал даже в свои одиннадцать лет: между нами слишком большое расстояние не только из-за разницы в цвете кожи, но и из-за разницы в летах, чтобы я чувствовал, как он; я мог лишь поражаться этому зубу, восхищаться им, изумляться, но, в отличие от Неда, не был к нему причастен. В извечной схватке полов перед ним была противница, достойная его клинка, в извечном мистическом расовом союзничестве перед ним была верховная жрица, достойная того, чтобы пойти ради нее на смерть — разумеется, если вы вообще способны на такое поклонение; но, как вскоре выяснилось, Нед собирался (во всяком случае, надеялся) совсем по-другому провести время с Минни. Так что Буну пришлось повторить свой вопрос, прежде чем Нед его услышал — или, вернее, обратил на него внимание.

— А ты не хуже моего знаешь, — сказал Нед, — Хозяину машина без надобности. Он эту штуковину купил потому, что пришлось — полковник Сарторис заставил. Пришлось купить, чтобы поставить полковника Сарториса па место — пусть не вылезает вперед. А любит Хозяин коня — не ваших с мистером Мори именитых кляч, а коня. Вот я ему и заполучил коня. Он как его увидит, так сию же минуту скажет мне — «Премного тебе признателен», — что я случился тут и ухватил его, пока другие не смекнули. — Это было как сон, как кошмар: знаешь, что спишь, что стоит дотронуться до чего-нибудь твердого, реального, ощутимого, прочного — и сразу проснешься; нам с Буном мгновенно пришла в голову одна и та же мысль, и я только потому двинулся первый, что меня было меньше и, значит, легче привести в движение. Нед остановил нас — он сразу прочел нашу общую мысль. — Можете не смотреть, — сказал он. — Тот человек уже приходил и забрал ее. — Бун застыл, еще и шагу не студив, свирепо уставившись на меня, и, пока я шарил в кармане, мы с ним были заодно, ужасаясь и не веря. Но ключ от зажигания был на месте. — Брось! — сказал Нед. — Эта штуковина ему и не потребовалась. Он в этом деле мастак. Сказал, что сунет руку куда надо и повернет оттуда. И повернул. Я бы в жизни не поверил, когда бы своими глазами не видел. Ему это было нипочем. Он и уздечку дал в придачу к коню.

Мы — Бун и я — не бегом, но почти что, бросились к парадной двери, а за нами и мисс Реба, и мисс Корри. Машины не было. Тут только до меня дошло, что мисс Реба и мисс Корри стоят рядом с нами и что за все время они не проронили ни слова, не выразили удивления, не были потрясены — смотрели, слушали, ничего не упускали, но ничего и не говорили, словно принадлежали к какой-то совсем иной породе существ, к другому виду, чем Бун, и я, и Нед, и дедов автомобиль, и лошадь (кому бы она ни принадлежала), как будто все мы и наши поступки — для них только развлечение; и я вспомнил, что точно такое же лицо бывало у мамы, когда она смотрела на меня, и на моих братьев, и на соседских мальчишек, игравших снами, смотрела, ничего не упуская, неизменная, надежная, даже сочувственно-надежная, оживленная и снисходительная, но обособленная, пока не приходило время, не наступала надобность отнять яблоко раздора и, в случае необходимости, унять кровь.

Мы пошли на кухню к Неду и Минни. По дороге мы уже слышали голос Неда:

— …есть у меня эти деньги, красавица, а нет — так будут. Вот только определю коня и задам ему корм, и мы с тобой пойдем отсюда и найдем такое местечко, чтобы этому зубу было на что блестеть, на что-нибудь стоящее, ему под пару, на порцию усача или там свинины, если свинина ему больше по вкусу.

— Хватит, — сказал Бун. — Иди отвяжи лошадь. Где этот тип живет?

— Какой тип? — сказал Нед. — Чего тебе от него надо?

— Забрать хозяйскую машину. Тогда и решу — здесь отправить тебя в тюрягу или отвезти в Джефферсон и доставить это удовольствие Хозяину.

— А ты бы не мог на минутку придержать язык и послушать меня? — сказал Нед. — Еще бы не знать, где он живет: не я, что ли, торговал у него коня сегодня вечером? Ты его не тронь. Сейчас он нам ни к чему. Он нам только после скачек потребуется. Мы не простого коня заполучили, а скакового, и тот тип из Пассема, у которого тоже конь, только и ждет нас туда, чтобы устроить скачки. А ежели эти леди случаем не знают, где он есть, этот самый Пассем, так могу объяснить: там, где джефферсонская железная дорога пересекает мемфисскую и надо пересаживаться, ежели вы не на автомобиле, как мы…

— Ладно, — сказал Бун. — Тип из Пассема…

— Поняла, — сказала мисс Реба. — Паршем[70].

— Вот-вот, — сказал Нед. — Где легавых собак испытывают… Местечко так себе… уже выставлял своего коня против этого коня на скачки в три заезда, пятьдесят долларов за каждый заезд выкладывал, кто победит, тот все и забирает. Но это что, какие-то там сто пятьдесят долларов. А нам надо отыграть автомобиль.

— Как отыграть? — спросил Бун. — Как эта сволочная лошадь отыграет машину у типа, который уже дал тебе за нее лошадь?

— А так, что он не верит, что этот конь годен для скачек. А зачем, по-твоему, он променял мне его задарма, за какой-то автомобиль? Зачем не оставил у себя и сам не выиграл автомобиль, ежели ему уж так понадобилось, чтобы у него были оба — и конь и автомобиль?

— Лопнуть, если я что-нибудь понимаю, — сказал Бун. — Зачем?

— Да я ж тебе уже все объяснил. Этого коня уже два раза побил конь того типа из Пассема, потому что никто еще не умел заставить его скакать как следует. Так что этот тип думает, раз конь те два раза не обогнал, значит, не обгонит и в третий раз. Вот и выходит, нам теперь нужно одно: поставить на этого коня против хозяйского автомобиля. А он согласится с превеликим удовольствием, потому что кто ж откажется вернуть себе и коня, раз автомобиль он уже получил? Да и риск всего-навсего — дождаться, когда конь прибежит к финишу, а там взять его, и привязать к автомобилю, и вернуться в Мемфис…

Тут в первый раз заговорила мисс Реба. Она сказала:

— Иисусе Христе!

— …потому что он не верит, что мне удастся заставить коня выиграть. Но или я совсем из ума выжил и не понимаю что к чему, или он не так уж не верит, чтобы не заявиться послезавтра в Пассем и не посмотреть, чем это кончится. И ежели ты не наскребешь у этих леди столько монет, чтобы ему загорелось поставить на автомобиль против коня, лучше бы тебе никогда в глаза не видеть Хозяина Приста. У меня бы храбрости не хватило пригнать ему автомобиль без всякой добавки. Но, может, этот конь все-таки спасет тебя. Потому что только я его увидел, как сразу вспомнил…

— Хи-хи-хи! — в ярости, в бешенстве передразнил его Бун. — Ты меняешь хозяйскую машину на лошадь, которая и ноги-то переставлять не может, а теперь собираешься отдать и лошадь, если я наскребу столько монет, чтобы ему загорелось…

— Дай мне кончить, — сказал Нед. Бун замолчал. — Дашь ты мне кончить? — спросил Нед.

— Кончай, — сказал Бун. — Только не тяни…

— …сразу вспомнил моего мула, — сказал Нед. Теперь они оба молчали, только смотрели друг на друга. Мы, остальные, не сводили с них глаз. Потом Нед снова заговорил, негромко, даже мечтательно: — Этим леди не привелось знать того мула. Где ж им, они чересчур молоденькие, да и далеко отсюда до Йокнапатофы. Жаль, нет здесь Хозяина или мистера Мори, уж они бы порассказали о нем.

Мог порассказать и я. Потому что этот мул вошел в нашу семейную летопись. В те времена отец и Нед были совсем юнцами, а дед еще жил в усадьбе Маккаслинов, еще не стал джефферсонским банкиром. Однажды, воспользовавшись отсутствием твоего двоюродного деда Маккаслина, отца дядюшки Зака, Нед отвел на ферму чистокровную кобылу из рысистой пары, которую запрягали в карету, и случил ее с ослом. Когда вызванная этим буря поутихла и кобыла принесла муленка, твой дед Маккаслин заставил Неда купить его и еженедельно вычитал из Недова жалованья по десять центов. Неду потребовалось три года, чтобы расплатиться, и к этому времени его мул вышел победителем во всех состязаниях со всеми мулами в пятнадцати — двадцати милях вокруг, а потом и во всех состязаниях с мулами в сорока — пятидесяти милях вокруг.

Ты слишком поздно родился, не успел свести знакомство с мулами, поэтому тебе не понять, до какой степени это поразительно и даже потрясающе. Мул, который даже один-единственный раз пробежит хоть полмили, куда ему всадник велит, и то становится живой легендой в округе, ну, а который неуклонно проделывает это раз за разом — такой мул уже подлинно сверхъестественный феномен. Потому что, не в пример лошади, мул слишком разумное существо, чтобы надрываться ради победоносной пробежки по краю тарелки окружностью в милю. Вообще, по разуму я ставлю мулов сразу за крысами; потом идут кошки, собаки и в самом конце лошади — если, конечно, ты согласишься с моим определением разума как умения применяться к обстоятельствам, то есть умения принимать обстоятельства и при этом сохранять хоть малость личной свободы.

На первое место я, конечно, ставлю крысу. Она живет у тебя в доме, но не помогает ни купить его, ни построить, ни починить, ни уплатить налоги; она ест все, что ешь ты, но не помогает ни заготовить еду, ни купить, ни даже привезти в дом; избавиться от крысы невозможно: не будь у нее каннибальских наклонностей, она давно заполонила бы землю. Кошка — третья по счету, у нее есть кое-какие крысиные свойства, но она слабее, более хлипкая; кошка тоже не шьет, не жнет, живет у тебя нахлебницей и при этом не платит тебе любовью; она когда-нибудь вымрет, перестанет существовать, исчезнет с лица земли (я говорю о так называемой домашней кошке), но пока что ей это не грозит. (Существует предание, — думаю, китайского и, уверен, литературного происхождения, — будто некогда на земле владычествовали кошки[71], и вот, после многовековых попыток справиться с напастями, терзающими смертных — с голодом, чумой, войной, несправедливостью, глупостью, алчностью, словом, с цивилизованным укладом жизни, — они собрали конгресс мудрейших котов-философов, — пусть подумают, что тут можно предпринять; и те, после долгих прений, пришли к выводу, что эту проблему, эти задачи решить невозможно и единственный разумный выход — сдаться, отречься от власти, передать ее существам менее развитым, виду или отряду настолько оптимистическому, чтобы считать загадку смертного удела разрешимой, и настолько невежественному, чтобы так при этом убеждении и остаться. Потому-то кошка и живет с тобой, целиком зависит от тебя во всем, что касается еды и жилья, но лапой не шевельнет ради твоего блага и никакой любви к тебе не испытывает; короче говоря, потому-то кошка относится к тебе именно так, как относится.)

Собаку я ставлю на четвертое место. Она отважна, верна, неизменна в своей привязанности, что не мешает ей тоже быть нахлебницей; ее слабость (сравнительно с кошкой) состоит в том, что она согласна работать на тебя — я хочу сказать, готова по доброй воле, с радостью учиться всяким фокусам, самым дурацким, только бы доставить тебе удовольствие, только бы ты потрепал ее по голове; она не менее убежденная, цепкая нахлебница, чем крыса или кошка, но не может равняться с ними, потому что вдобавок еще и подхалимка, ей кажется, будто она должна выказывать тебе благодарность; она будет пресмыкаться, унижать свое достоинство ради твоей забавы, станет вилять хвостом в ответ на пинок, отдаст жизнь за тебя в драке и сдохнет от тоски на твоей могиле. Лошадь я ставлю на последнее место. Она способна переварить только одну мысль зараз, и ее главное свойство — робость, боязливость. Даже ребенок может уговорить, улестить лошадь, и она переломает ноги, доведет себя до разрыва сердца, согласившись бежать слишком далеко и слишком быстро или прыгать через препятствия слишком длинные, или слишком высокие, или слишком трудные; за ней нужен глаз да глаз, как за несмышленым младенцем, не то она обожрется и околеет; будь в ней хоть капля сообразительности самой захудалой крысы, она стала бы всадником.

Мула я ставлю на второе место. Только потому на второе, что ты все же можешь принудить его работать на тебя. Но в строжайших пределах, им самим и поставленных. Мул никогда не позволит себе обожраться. Будет тащить фургон или плуг, но не станет участвовать в скачках. Не станет прыгать через препятствие, если заранее не уверен, что перепрыгнет; лишь тогда войдет в помещение, когда твердо знает, что там происходит; будет десять лет терпеливо работать на тебя только ради того, чтобы хоть разок тебя же лягнуть. Словом, свободный от обязательств перед предками и ответственности перед потомками, он победил не только жизнь, но и смерть и, значит, стал бессмертен; исчезни он сегодня с лица земли, та же случайная биологическая комбинация, которая произвела его на свет вчера, произведет и через тысячу лет, неизменного, неуязвимого, неисправимого, по-прежнему огражденного пределами, им же самим поставленными и проверенными, по-прежнему свободного, по-прежнему на высоте положения. Потому-то Недов мул и был уникумом, неповторимым феноменом. Поставь десяток мулов на дорожку и крикни: «Пошел!» — и они разбегутся в десяти направлениях, как водяные жучки на поверхности пруда; тот из десятка, который случайно побежит по дорожке, неизбежно окажется победителем.

Но Недов мул был не такой. Отец рассказывал, что он бежал как конь, только без конского безумного азарта, без набирания скорости, заминок, испуганных, смертоубийственных бросков. Он бежал по-деловому, с места брал скорость, которую, по его расчетам, следовало взять в ответ на Недов хлыст (или окрик, или еще какой-нибудь знак), и уже не менял ее, пока не приходил к финишу и Нед не останавливал его. И никто, даже отец — а он был у Неда если и не грумом, то во всяком случае подручным и агентом, — не понимал, как Нед этого добивается. Разумеется, сразу стали создаваться и множиться легенды (что, кстати, была вполне на руку владельцам каретного двора). Я имею в виду — какое заговорное слово Нед узнал или придумал, чтобы заставить мула бежать, как до него не бежал не один мул. Но этого они — то есть мы — так и не узнали, только Нед и был его жокеем, даже когда вошел в возраст и отяжелел, пока мул не издох, ни разу за двадцать два года не потерпев поражения; его могила (все Эдмондсы по очереди наверняка показывали ее тебе) до сих пор существует в усадьбе Маккаслинов.

Вот это я имел в виду Нед, и Бун знал, что он имеет в виду, и Нед знал, что Бун знает. Они глядели друг на друга.

— Та «это же не мул, — сказал Бун. — Это конь.

— У этого коня голова варит в ту же сторону, что у того мула, — сказал Нед. — Не так хорошо варит, но в ту же сторону.

Они продолжали смотреть друг на друга. Потом Бун сказал:

— А ну пошли, поглядим на него. — Минни зажгла лампу и передала ее Буну, и мы все вышли на заднее крыльцо и во двор, мы трое, и Минни, и мисс Реба, и мисс Kopp«. Луна теперь стояла повыше, и мы уже могли что-то разглядеть. В углу двора росла белая акация, к ней и был привязав конь. Он сверкнул на нас глазами, потом отвел их в сторону, раздалось фырканье и нервное постукивание копыта о землю.

— Пусть лучше леди минутку постоят здесь, — сказал Нед. — Он еще не привык к такой большой компании. — Мы остановились; Бун высоко поднял лампу, снова холодно и пугливо сверкнули глаза, а Нед тем временем подошел к коню, что-то приговаривая, потом потрепал по холке, не переставая приговаривать, потом взял под уздцы. — Не слепи его лампой, — сказал Нед Буну. — Подойди поближе и держи лампу так, чтобы леди, ежели есть у них такое желание, посмотрели на коня. А когда я говорю конь, так разумею коня. Не всяких кляч, которых в Джефферсоне называют конями.

— Замолчи и выведя его сюда, дай нам на него поглядеть, — сказал Бун.

— А ты уже видишь его, — сказал Нед. — Подними лампу повыше. — Все же он вывел коня из-под дерева, поближе к нам. Еще бы мне его не помнить! Гнедой меринок-трехлеток, на три четверти кровный (по меньшей мере, но, может, и больше, я еще не был таким знатоком, чтобы определить точнее), некрупный, от силы шестнадцати ладоней высотой, но с длинной шеей для баланса, и косыми плечами для быстроты, и хорошо омускуленными задними ногами для устойчивости хода (и, по словам Неда, с Недом Маккаслином для рвения и ретивости). Так что даже в свои одиннадцать я, помнится, подумал о том же, о чем, как через секунду выяснилось, подумал Бун. Он посмотрел на коня. Потом на Неда. Но когда он заговорил, голос его едва шелестел:

— Этот конь…

— Погоди, — сказала мисс Корри. Больше ничего. Только тогда я заметил Отиса. У него была еще и талая особенность: ты его замечал всегда за мгновение до того, как было бы уже поздно. Но все-таки главная его неладность была в чем-то другом.

— Господи, ну конечно! — сказала мисс Реба. Говорю тебе — женщины замечательный народ. — Ступай отсюда, — сказала вна Отису.

— Иди в дом, Отис, — сказала, мисс Корри.

— И пойду, — сказал Отис. — Пошли, Люций.

— Нет, — сказала мисс Корри. — Ты один. Иди же. Подымись к себе в комнату.

— Еще рано, — сказал Отис. — У меня нока что сна ни в одном глазу.

— Я не люблю повторять, — сказала мисс Реба. Пока Отис не вошел в дом, Бун молчал. Молчали и мы, и он держал лампу таким манером, что свет падал главным образом на лицо Неда и на его собственное, и потом они заговорили, оба бесстрастно, без выражения.

— Этот конь краденый, — прошипел Буж.

— А как насчет того автомобиля? — прошипел Нед.

Да, женщины замечательный народ: голос мисс Ребы прозвучал не громче, чем голос Буна или Неда, только энергичнее:

— Его надо немедленно убрать из города.

— А я для этого и привел его сюда, — сказал Нед. — Вот поужинаю, и мы с ним махнем в Пассем.

— А ты знаешь, сколько отсюда до Пассема, а заодно и в какую сторону идти? — спросил Бун.

— На что мне знать? — спросил Нед. — Когда Хозяин уехал из города в забыл положить за пазуху этот автомобиль, очень ты ломал себе голову, сколько от Джефферсона до Мемфиса?

Мисс Реба повернулась:

— Пошли в дом, — сказала она. — Видать его с улицы? — спросила она Неда.

— Будьте покойны, — сказал Нед. — Настолько у меня смысла хватает. Уж об этом я позаботился. — Он снова, привязал коня к дереву, и мы все направились вслед за мисс Ребой к заднему крыльцу.

— Пошли на кухню, — сказала она. — Время такое, что вот-вот гости заявятся. — В кухне она сказала Минни: — Иди ко мне в спальню, там слышно, когда звонят в дверь. Отдала ты мне ключ или?… Ладно. Незнакомым в долг не отпускай. Сдачу постарайся давать, пока еще бутылку не раскупорила. И посмотри, кто сейчас дома. Если спросят мисс Корри, скажи — к ней дружок из Чикаго приехал.

— А если кто не поверит, пусть обойдет дом и постучится с заднего хода, — сказал Бун.

— Господи Иисусе, — сказала мисс Реба. — Тебе все еще мало хлопот? А если ты недоволен, что Корри принимает гостей, какого дьявола не покупаешь ее целиком со всеми потрохами, а берешь напрокат раз в полгода?

— Ладно, ладно, — сказал Бун.

— И посмотри, где сейчас кто, — сказала мисс Реба Минни.

— Где он, я сама посмотрю, — сказала мисс Корри.

— Пусть там и остается, — сказала мисс Реба. — Он сегодня уже столько наигрался с лошадьми, что я вот как сыта. — Мисс Корри вышла. Мисс Реба подошла к двери и сама ее закрыла, потом, не садясь, внимательно посмотрела на Неда. — Значит, собираешься прогуляться в Паршем, в компании с лошадью?

— Выходит, так, — сказал Нед.

— А сколько до Паршема, ты знаешь?

— А на что мне знать? — повторил Нед. — Мне ни к чему знать, сколько до Пассема. Мне сам Пассем нужен. Потому я и передумал вести его — может, это чересчур далеко. Сначала я думал, раз вы занимаетесь отношениями…

— Это еще что за околесица? — сказала мисс Реба. — Я хозяйка заведения. А кто слишком нежный, чтобы так и сказать, пусть катится подальше.

— Я только имел в виду, — сказал Нед, — может, у какой-нибудь вашей леди есть такие отношения, чтобы добыть мне верховую лошадь, или ломовую, или пусть хоть мула, а Люций поедет на жеребенке. Но нам послезавтра в Пассеме не одну милю надо проскакать, а три раза по одной миле и хотя два раза, да прийти первыми. Так что хоть лопни, а мне надо доставить его в Пассем.

— Ну хорошо, — сказала мисс Реба. — Предположим, ты привел его в Паршем. Остается малость: чтобы там были скачки.

— У кого есть скакун, тот и скачки найдет, — сказал Нед. — Только бы нам с ним до той поры на копытах продержаться.

— А ты его до той поры продержишь на копытах?

— Еще бы, — сказал Нед.

— И потом заставишь скакать?

— Еще бы! — сказал Нед.

— Откуда ты знаешь, что заставишь?

— Мула-то я заставил, — сказал Нед.

— Какого еще мула? — спросила мисс Реба. Вошла мисс Корри и прикрыла за собой дверь. — Плотней прихлопни, — сказала мисс Реба. Потом Неду: — Ладно. Расскажи про эти скачки. — Теперь Нед посмотрел на нее и смотрел добрую четверть минуты и когда заговорил, то уже не избалованным, безнаказанно-бесстыжим тоном фаворита, как с Буном, и не родственно-покровительственным, как со мной.

— Похоже, вы решили поговорить по-разумному, — сказал он.

— Попробуй — увидишь, — сказала мисс Реба.

— Ладно, — сказал Нед. — Есть еще один человек, тоже белый и тоже богатый, как звать — не скажу, но где его отыскать — знаю. Что говорить, такого коня, как этот, не то что на десять, на двадцать миль вокруг Пассема не сыщешь, но у того белого тоже есть скакун, и прошлой зимой на скачках тот конь два раза обскакал этого. В первый раз аккурат не так уж здорово обскакал, и белый богач, хозяин этого коня, поставил на него второй раз и в два раза больше, чем в первый, и опять проиграл, и так здорово, что когда этот конь послезавтра опять в Пассеме объявится, пассемский богач не удержится: тоже своего выпустит, ему, может, и совестно будет, а все ж таки лестно даром деньги загрести.

— Понятно, — сказала мисс Реба. — Продолжай.

— А чего продолжать? — сказал Нед. — Я могу заставить этого коня прийти первым. Только покамест один я и знаю про это. Так что ежели вы, леди, захотите маленечко поставить на него, мы с Люцием и мистером Хогганбеком не откажемся принять вас в компанию.

— И тот тип, у кого сейчас машина, тоже? — спросила мисс Реба. — Я хочу сказать, он тоже не знает, что ты можешь заставить лошадь прийти первой?

— Выходит, так, — сказал Нед.

— В таком случае, почему бы ему не избавить всех от лишней мороки и не отправить тебя с лошадью в Паршем, раз он думает, что если поставит против этой лошади, так положит в карман и ее и машину? — Ответа не было; теперь они просто смотрели друг на друга. — Выкладывай, — сказала мисс Реба. — Придется тебе все-таки объяснить. Как тебя звать?

— Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи.

— Говори же, — сказала мисс Реба.

— А может, ему это не по карману, — сказал Нед.

— Сукин сын, — сказал Бун. — Нам это тоже не…

— Заткнись, — сказала мисс Реба Буну. Потом Неду: — Мне послышалось, ты сказал — он богатый.

— Я сейчас о том говорю, с которым сменялся, — сказал Нед.

— Значит, он купил лошадь у богатого?

— Лошадь у него, — сказал Нед.

— Дал он тебе какую-нибудь бумагу, когда вы менялись?

— Лошадь у меня, — сказал Нед.

— Ты же неграмотный, — сказала мисс Реба. — Ведь неграмотный?

— Лошадь у меня, — сказал Нед. Мисс Реба не спускала с него глаз.

— Ладно. Она у тебя. Ты доставишь ее в Паршем. Ты сказал, что знаешь заговорное слово, чтобы она выиграла скачки. Может, у тебя есть заговорное слово, чтобы доставать в Паршем и тот автомобиль?

— Пораскиньте вы мозгами, — сказал Нед. — У вас их хватает. Вы уже раскумекали быстрее и больше, чем другие прочие. Понатужьтесь маленько и поймете, что люди, с которыми я сменялся…

— Люди? — спросила мисс Реба. — Только что ты говорил — «человек». — Но Нед и внимания не обратил.

— …в такой же переделке, как мы: им-то ведь тоже рано или поздно, а не миновать домой вернуться.

— Звать ли его Нед Уильям Маккаслин, или Бун Хогганбек, или это люди, с которыми ты сменялся, все равно им никак нельзя вернуться домой только с конем или только с автомобилем: надо и с тем и с другим. Так я поняла? — спросила мисс Реба.

— Еще бы не так, — сказал Нед. — Я же битых два часа толкую вам про это. — Мисс Реба смотрела на Неда. Потом тихонько перевела дух.

— Значит, ты поведешь сейчас лошадь в Паршем, а все фараоны со всего западного Теннесси будут шнырять по всем дорогам вокруг Мемфиса и искать ее…

— Реба! — сказала мисс Корри.

— …с завтрашнего утра, с самого рассвета?

— Выходит, так, — сказал Нед. — Теперь уже всем поздновато попасться на этом деле. Но у вас котелок варит. Здорово варит. Так что теперь скажите вы мне. — Она смотрела на него; на этот раз она дважды перевела дух; потом, так и не отведя от него глаз, сказала мисс Корри:

— Тот тормозной кондуктор…

— Какой тормозной кондуктор? — спросила мисс Корри.

— Ты знаешь, о ком я говорю. У которого мамашин дядя, или двоюродный брат, или кто он там…

— Он не тормозной кондуктор, — сказала мисс Корри. — Он сигнальный кондуктор. На экспрессе Мемфис — Нью-Йорк. А форма у него, правда, как у тормозного…

— Неважно, — сказала мисс Реба. — Пусть будет сигнальный… — Теперь она обращалась к Буну. — Корри с ним… — она взглянула на Неда, — в отношениях. Пожалуй, мне это твое словечко даже нравится. Какой-то там дядя его мамаши что-то вроде вице-президента той железной дороги, которая проходит через Паршем…

— Его дядя начальник железнодорожного участка, — сказала мисс Корри.

— Начальник железнодорожного участка, — повторила мисс Реба. — То есть он начальствует, когда не околачивается на скачках здесь или в другом каком городе этого участка, а племянничек тем временем делает служебную карьеру, лезет в гору с самого низа на самый верх, и в рот ему уже положена серебряная ложка, и условие при этом одно — чтобы он не слишком сильно ее кусал и не привлекал к себе внимания. Понятно, что я хочу сказать?

— Багажный вагон, — сказал Бун.

— Вот именно, — сказала мисс Реба. — Тогда к завтрашнему дню они уже будут в Паршеме, и с глаз долой.

— За багажный вагон тоже надо платить, — сказал Бун. — И еще надо где-то таиться до скачек и потом еще поставить полторы сотни монет на скачках. А у меня всего-навсего не то пятнадцать, не то двадцать долларов. — Он встал. — Иди, отвяжи лошадь, — сказал он Неду. — Где, говоришь, живет тот тип, которому ты отдал машину?

— Сядь, — сказала мисс Реба. — Господи Иисусе, в Джефферсоне вас ждет такая веселенькая встреча, а ты еще медяки в кармане считаешь. — Она посмотрела на Неда. — Как, говоришь, тебя звать?

Нед повторил свое имя.

— Вы хотели узнать насчет мула. Спросите Буна Xoгганбека.

— Ты бы хоть заставил его мистером тебя называть, — сказала она Буну.

— А я всегда мистером и величаю, — сказал Нед. — Мистер Бун Хогганбек. Спросите у него насчет мула.

Она повернулась к мисс Корри:

— Сэм сегодня в городе?

— Да, — сказала мисс Корри.

— Можешь ты сейчас разыскать его?

— Да, — сказала мисс Корри.

Мисс Реба повернулась к Буну.

— Иди-ка ты отсюда. Погуляй часок-другой. Или загляни через улицу к Берди Уотс, если приспичит. Только, Христа ради, не наклюкайся. Откуда, по-твоему, Корри берет деньги на еду и жилье, пока ты там в своем дерьмовом миссипском болоте крадешь автомобили и младенцев? Из воздуха?

— Никуда я не пойду, — сказал Бун. — Ну, чего стоишь, стервец? — сказал он Неду. — Иди, отвязывай лошадь.

— Мне не обязательно его принимать, — сказала мисс Корри. — Могу просто позвонить по телефону. — Сказала не то чтобы самодовольно или жеманно — нет, безмятежно. Для самодовольства, для жеманства она была слишком большая, ее было слишком много. Но ровно столько, сколько требуется для безмятежности.

— Ты уверена? — спросила мисс Реба.

— Да, — сказала мисс Корри.

— Тогда звони, — сказала мисс Реба.

— Иди сюда, — сказал Бун. Мисс Корри остановилась. — Говорю, иди сюда, — повторил Бун. Она сделала несколько шагов, но так, чтобы ему было не дотянуться; тут я заметил, что она даже не смотрит на Буна, смотрит только на меня. Может, поэтому Бун, по-прежнему сидя, смог все-таки ухватить ее за руку прежде, чем она успела увернуться, и начал тянуть к себе, а она противилась ему, хотя и с опозданием, как и подобает такой крупной девушке, и при этом по-прежнему не сводила с меня глаз.

— Пусти, — сказала она. — Мне надо позвонить по телефону.

— Успеешь, — сказал Бун. — У нас еще куча времени, — и продолжал тянуть ее к себе.

И тогда, с тем наигранным безразличием, с тем отчаянным старанием напустить на себя бесстрашный и одновременно миролюбивый вид, с каким мы, к примеру, подкидываем на ладони яблоко и протягиваем его (или любой предмет, могущий на секунду отвлечь от нас внимание) быку, который, как мы внезапно обнаружили, оказался по одну сторону забора с нами, она быстрым движением наклонилась к Буну и поцеловала, клюнула его в макушку, в то же время стараясь вырваться от него. Но тоже с опозданием, потому что он на мгновенье отпустил ее, но тут же, на глазах у нас у всех, схватил за ягодицу, и она отклонилась от него и снова взглянула на меня, и в глазах у нее было что-то безнадежное, умоляющее — стыд, горе, уж не знаю что, — между тем как кровь медленно заливала ее крупное девичье лицо, которое вовсе не было некрасивым, разве что на первый взгляд. Но длилось это не больше секунды: потом она снова стала настоящей леди. Она и вырывалась, как настоящая леди. Просто была слишком большая, чтобы даже такой большой и сильный мужчина, как Бун, мог удержать ее одной рукой за одну ягодицу; через секунду она освободилась.

— И тебе не стыдно? — сказала она.

— До того невтерпеж, что не можешь подождать, пока она по телефону поговорит? — сказала мисс Реба Буну. — Если уж ты так трясешься над ее целомудрием, какого черта не устроишь Корри на такое место, чтобы она и целомудрие сохраняла, и с голоду не подохла? — Потом мисс Корри: — Иди, звони скорей. Уже девять часов.

Уже слишком поздно для всего, что нам еще предстояло сделать. Дом начал оживать — ходуном ходить, как вы говорите сегодня. Но пристойно, без особого рева — музыкального или просто застольного; дух мистера Бинфорда все еще властвовал там, все еще осенял гроты с прекраснозадыми нимфами, потому что только две их обитательницы знали, что он ушел, а посетители еще не успели его хватиться; мы слышали звонки, и невнятный голос Минни, открывавшей двери, и даже шаги нимф, спускавшихся по лестнице, и, пока мисс Корри, нажав на ручку, отворяла дверь, и выходила, и снова ее затворяла, — слышали звон стаканов, равномерно прерываемый басовым гудением гостей и сопранным взвизгом хозяек. Потом Минни вернулась: очевидно, впускать клиентов должна была теперь та леди, которая окажется незанятой.

Так что, как видишь, ребенок и впрямь «родитель взрослого мужчины»[72], да и взрослой женщины тоже. Там, в Джефферсоне, мне представлялось, будто я только из-за моей невинности, моего нежного возраста оказался таким жалким противником умственной порчи, Не-Добродетели, что даже этого наименования был недостоин. И все-таки сражение длилось целых три часа, — с той минуты, как я узнал о смерти дедушки Лессепа, и до той, когда поезд двинулся и я понял, что Бун по крайней мере четыре дня будет полновластным владельцем ключа от дедова автомобиля. Но тут передо мной были мисс Реба и мисс Корри, противницы если и не умудренные, то во всяком случав уже закаленные опытом постоянной, ежедневной борьбы с He-Добродетелью (или Добродетелью) и с ее хитроумными кознями, и вот они уже были ею ограблены, разорены, хотя еще полчаса назад не знали о существовании Неда, и тем паче — коня. И в довершение вдруг возник совершенно чужой человек, которого мисс Корри, только что вышедшая из комнаты, с таким спокойствием собиралась завоевать с помощью одного лишь телефонного звонка.

С ее ухода прошло минуты две. Минни взяла лампу и вышла в дверь, ведущую на заднее крыльцо; я заметил, что исчез и Нед.

— Минни, — сказала мисс Реба, обращаясь к двери. — От курицы что-нибудь?…

— Угу, — сказала Минни. — Я уже подала. Он как раз взялся за нее. — Нед что-то сказал. Его слова мы не расслышали, зато расслышали Миннины: — Ну, если для аппетита тебе требуюсь я, пожалуй, до утра с голоду помрешь. — Его ответа мы не расслышали. Мисс Корри ушла уже минуты четыре назад. Бун вскочил.

— Пропади оно все пропадом! — сказал он.

— К телефону ревнуешь? — спросила мисс Реба. — Что он может с ней сделать через эту сволочную гуттаперчевую трубку? — Но тут мы услышали Минни: короткий звонкий шлепок, потом ее шаги. Она вошла в кухню, немного задыхаясь, но не слишком. — Что там стряслось? — спросила мисс Реба.

— Ничего не стряслось, — сказала Минни. — Он как все. Хочет и того и этого, а где у него больше чешется — сам не знает.

— Дай ему бутылку пива. Если не боишься вернуться к нему.

— А чего мне бояться? — сказала Минни. — В нем естество бесится — подумаешь, невидаль. Ну, посильней, чем у других. Я уже привыкла. Все они такие: как начнет естество беситься, так никому прохода нет, пока не задрыхнут.

— Еще бы не привыкла, — сказал Бун. — Это все зуб. Чертовы бабы: ни за что не оставят человека в покое.

— Что это значит? — спросила мисс Реба.

— Будто вы не знаете, что это значит, — сказал Бун. — Нет на вас угомону: ненасытные вы. Нет чтобы мужчину пожалеть, это дерьмо несчастное. Вы только посмотрите на нее: не угомонилась, пока не насобирала, не наскребла на золотой зуб, не на какой-нибудь, а на золотой, и сунула его себе в пасть, только чтобы свести с ума разнесчастного олуха, деревенского черномазого…

— …или потратила пять минут на телефонный разговор и свела с ума разнесчастного олуха, деревенского ублюдка, который никому ничего худого не сделал, только украл чужой автомобиль, а теперь еще и лошадь. Всякого навидалась, но чтобы человеку так надо было жениться, как тебе, такого еще не видела.

— Еще как надо, — сказала Минни с порога. — Сразу дурь слетит. Сама два раза пробовала и такая ученая стала… — И тут вернулась мисс Корри.

— Все в порядке, — сказала она, безмятежная, а если и некрасивая, то лишь наподобие большой фарфоровой лампы с зажженным фитилем. — Он тоже придет. Поможет нам. Он…

— Не мне, — сказал Бун. — Мне помощь сукина сына не требуется.

— Тогда убирайся, — сказала мисс Реба. — Иди туда, откуда пришел. Вот только как ты уйдешь обратно к себе в Миссипи? Пешочком? Или на коняге? Ну, ладно. Чем стоять, пока мы будем его дожидаться, лучше сядь. Расскажи, — сказала она мисс Корри.

Ты понимаешь? — Он не тормозной кондуктор. Он сигнальный кондуктор. Но в такой же форме, как у тормозного. Он поможет нам. — Все на свете любят влюбленных, так, если не ошибаюсь, говорит Шекспир[73], — а кто глубже заглянул в человеческое сердце? Жаль только, что он не водил знакомства с лошадьми, не то обязательно добавил бы: и, судя по всему, не меньше любят краденых скакунов. Мисс Корри рассказывала, и теперь в кухне был и Отис, хотя я не заметил, как он вошел, и что-то в нем было неладное, но не из-за этого я увидел его в самую, можно сказать, последнюю минуту.

— Нам надо купить хотя бы один билет до Пассема…

— До Паршема, — сказала мисс Реба.

— Неважно, — сказала мисс Корри. — …чтобы сдать лошадь в багаж. Ну, как сдают сундук. Сэм принесет билет и багажную квитанцию. Но беспокоиться нечего: на запасном пути будет стоять пустой багажный вагон — Сэм скажет где, так что нам останется только загнать ее туда' и, Сэм сказал, отгородить досками в углу, чтобы она не выпала; Сэм приготовит и доски и гвозди, и он говорит — большего за такое короткое время сделать не сможет, потому что рассказать обо всем дядюшке опасно — как бы он не увязался за нами. И еще Сэм говорит, единственное, что опасно, — это вести лошадь отсюда на станцию. Он говорит, нельзя, чтобы… — Она поглядела на Неда и запнулась.

— Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи, — сказал Нед.

— …чтобы Нед так поздно ночью вел лошадь даже по переулкам: его сцапает первый же полицейский. Поэтому он — Сэм — принесет попону и наденет форму, и отведем лошадь на станцию мы втроем — он, Бун и я, — и никто не обратит на нас внимания. Да, вот еще: пассажирский поезд…

— Иисусе Христе! — сказала мисс Реба. — Потаскуха, железнодорожный кондуктор и миссипская болотная крыса величиной с водяную цистерну поведут в воскресную полночь через весь Мемфис рысака и никто не обратит на них внимания!

— Перестаньте!

— Что перестать?

— Сами знаете. Говорить такие слова, когда здесь…

— А! — сказала мисс Реба. — Ну, знаешь, если бы он вместе с Буном приехал сюда, можно сказать, с дружеским визитом, тогда мы могли бы и поберечь его ушки. Но раз он вместе со своими дружками крадет автомобили и лошадей и устраивает из моего заведения свою штаб-квартиру, пусть терпит, как все прочие. Ты начала насчет пассажирского поезда?…

— Да. Вагон прицепят к пассажирскому, который отправляется в Вашингтон в четыре часа дня, и на рассвете мы уже будем в Пассеме.

— В Паршеме, черт тебя дери, — сказала мисс Реба. — Мы?

— А вы разве не поедете? — спросила мисс Корри.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Так мы и сделали. Но прежде надо было показать лошадь Сэму. Сэм вошел через черный ход, через кухню, в руках он держал попону. Он был в железнодорожной форме. Почти такой же великан, как Бун.

Так что мы — опять-таки всей компанией — еще раз сгрудились на заднем дворе, лампу на этот раз держал Нед, причем освещал не столько лошадь, сколько Сэмову куртку, и жилет с медными пуговицами, и фуражку с золотыми буквами по околышу. Честно говоря, я боялся, что Нед подымет шум, если Сэм поведет лошадь, но я ошибся.

— Кто? Я? — сказал Нед. — С какой стати? Лучше и быть не может. Ежели выбирать, кому для нас лошадь в Пассем вести — ему или полисмену, так я его выберу.

Нет, когда речь шла о Сэме, шума следовало ожидать только от Буна. Сэм оглядел лошадь.

— Подходящий конь, — сказал Сэм. — По мне, чертовски подходящий конь.

— Да ну! — сказал Бун. — А на нем ведь ни свистка, ни звонка, головного фонаря — и того нет. Как это ты вообще догадался, что это такое?

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Сэм.

— Ничего, — ответил Бун. — Только то, что сказал. Твое дело — железный конь. Так, может, ты лучше потопаешь на вокзал, а нас не будешь дожидаться?

— Ах ты, ублю… — сказала мисс Реба. Потом начала сначала: — Не видишь, что ли, — человек тебе помочь хочет. Из кожи вон лезет, чтобы первая скотина, которая тебя встретит дома, не был шериф? А мог бы послать куда-нибудь подальше вместе с твоей дерьмовой лошадью. Извинись.

— Ладно, — сказал Бун. — Считайте, что я ничего не говорил.

— Это называется извиниться? — сказала мисс Реба.

— А чего вы от меня хотите? — сказал Бун. — Чтобы я нагнулся и подставил ему…

— Замолчи! Сейчас же! — сказала мисс Корри.

— А от тебя тоже помощи мало, — сказал Бун. — Ты уже нас с мисс Ребой до того довела, что мы за один день все нормальные слова перезабудем.

— Что верно, то верно, — сказала мисс Реба. — Этот твой из Арканзаса тоже был хороший подарочек, одну руку запускает в ледник за пивом, а другой, стоит отвернуться, хватает все, что плохо лежит. А теперь Буну Хогганбеку приспичило еще и своего привезти, из-за которого я и вовсе рот боюсь раскрыть.

— Ничего он не хватает, — сказала мисс Корри. — Отис ничего без спроса не берет. Правда, Отис?

— Вот-вот, — сказала мисс Реба. — Его спроси. Ему. лучше знать.

— Леди, леди, леди, — сказал Сэм. — Везем мы коня сегодня в Паршем или нет?

Так что мы наконец тронулись в путь. Но мисс Корри все посматривала на нас с Отисом.

— Им давно спать пора, — сказала она.

— Вот именно, — сказала мисс Реба. — Где-нибудь в Арканзасе, или в ихнем Миссисипи, или еще подальше, будь моя воля. Но теперь поздно говорить. Одного без другого спать не пошлешь, а Бунов — тот как-никак имеет к лошади отношение. — Но в последнюю минуту мисс Реба все-таки осталась дома. Без нее и без Минни заведение обойтись не могло. И в самом деле, дом уже ходуном ходил, хотя пока еще в границах благопристойности, с соблюдением воскресного этикета: затихающая волна субботнего вечера взметнулась в последнем пенистом всплеске перед тем, как перейти в однообразно-будничную гладь поденщины ради куска хлеба и крова.

Нед с Буном накинули на коня попону. Затем мы — Нед, Отис и я — направились к вокзалу и все время шли по тротуару, глядя, как Бун и Сэм ведут коня посредине мостовой, в своем не скажу мирном, но замиренном двоемужнем единении, и мисс Корри идет между ними, как в воскресной вечерней тишине Второй и Третьей улицы они переходят от фонаря к фонарю. Уже было начало одиннадцатого, редкие окна светились, и то лишь в пансионах (теперь-то я уже стал опытным, искушенным, не знатоком, конечно, но, во всяком случае, сведущим, я уже узнавал дома, подобные дому мисс Ребы, когда они мне попадались). В барах, однако, было темно. То есть не то что я мог распознать бар, до таких высот я еще не вознесся, а просто нам — Отису и мне — сообщил Нед, что это бары и они закрыты. Я-то понятия не имел — должны они быть сейчас открыты или закрыты. Сам понимаешь, я пробыл в Мемфисе (или на Катальпа-стрит) меньше шести часов, и ни мамы, ни отца не было рядом, чтобы наставлять меня; но я делал неплохие успехи.

— Это у них называется постный закон, — сказал Нед.

— Что значит «постный закон»[74]? — спросил я.

— Кто его знает, — сказал Нед. — Разве что люди порастрясли все денежки в субботний вечер, в карманах у них пост, и теперь ради них не стоит и керосин жечь.

— Так это в барах так, — сказал Отис. — От этого урону никому нет. Не продадут в воскресенье — спрячут, а потом продадут в понедельник кому угодно, может, тем же желающим. А вот с глиномеской другой разговор. Продадут товар сегодня, а назавтра верти снова-здорово, тот же товар продают. У баб не убывает. Попробовали бы на глиномеску постный закон напустить — небось полиция живо вступилась бы.

— Что такое глиномеска? — спросил я.

— Больно много вы знаете, — сказал Нед Отису. — Недаром в Арканзасе вам тесно. Ежели и остальные парнишки у вас столько же знают, то на двадцать первом году они и в Техасе не поместятся.

— Г…, — сказал Отис.

— Что такое глиномеска? — спросил я.

— Ты лучше соображай, как бы коню корму намесить, — сказал мне Нед, повышая голос. — Чтобы задобрить его и до Пассема довезти, уж не говоря — первым делом в вагон впихнуть. Вон там кондуктор идет, он железной дорогой как своей распоряжается, пошвыривает вагоны туда-сюда, даже ручек из карманов не вынет — намекал ему кто-нибудь насчет корма? А может, он даже заодно ведро с мыльной водой раздобудет, и не мешало бы вашей тетушке, — теперь он обращался к Отису, — завести вас за угол да прополоскать вам как следует рот.

— Г…, — сказал Отис.

— А может, еще и первую попавшую палку в ход пустить, — сказал Нед.

— Г…, — повторил Отис. И тут перед нами появился полисмен. Вернее, Отис заприметил полисмена еще раньше, чем тот — лошадь. — Обалдеть, — сказал Отис. Полисмен знал мисс Корри. Сэма он, видно, тоже знал.

— Куда это вы ее ведете? — спросил он. — Украли, что ли?

— Взаймы взяли, — сказал Сэм. Они даже не замедлили шага. — Мы на воскресное моление ездили, а теперь лошадь отдавать ведем.

И мы пошли дальше. Отис снова сказал «обалдеть».

— Первый раз такое вижу, — сказал он. — Чтобы с полисменом поговорили и ничего ему не дали. У Минни и мисс Ребы — у них всегда для полисмена готова бутылка пива еще прежде, чем он на порог ступит, хотя мисс Реба и честит его до прихода и честит после ухода. Еще когда я здесь прошлым летом жил, я заприметил: всякий раз, как придешь на Корт-сквер, где итальяшка фруктами и земляными орехами торгует, полисмен тут как тут, и всякий раз у него рука сама берет яблоко или горсть орехов. — Отис почти бегом бежал, чтобы не отстать от нас — настолько он был ниже меня. То есть до тех пор, пока ему не приходилось бежать, чтобы не отстать от других, незаметно было, насколько он ниже. Что-то с ним было неладно. О себе, например, обычно думаешь так На следующий год я еще подрасту потому что подрастать естественно, более того — неизбежно, и неважно даже, что ты не можешь представить себе, как будешь выглядеть потом, каким станешь. И с другими детьми то же самое — хотят не хотят, а все равно растут. Но у Отиса был такой вид, будто он уже добрых три года назад так вырос, как другие только через год вырастут, а потом опять стал уменьшаться. Он продолжал говорить: — Так что я тогда решил, что единственно стоящее дело — пойти в полисмены. Но у меня это скоро прошло. Слишком ограничено.

— Чем ограничено? — спросил Нед.

— Пивом, яблоками и орехами, — сказал Отис. — Кому это нужно — тратить время на пиво, и яблоки, и земляные орехи? — Он три раза повторил «обалдеть». — А в этом городе водятся барашки.

— Барашки? — переспросил Нед. — Ясно, водятся. Чем Мемфис хуже других? Ему тоже и барашки и мулы нужны.

— Барашки, — повторил Отис. — Бабки. Наличные. Как подумаю, сколько я времени задаром профукал в Арканзасе, пока про Мемфис не услыхал!.. А зуб? Сколько, по-вашему, он стоит сам по себе, если бы, скажем, Минни заявилась в банк, и вынула его, и положила на прилавок, и сказала: «Разменяйте мелкой монетой»?

— Н-да, — сказал Нед. — Знавал я в Джефферсоне одного парнишку вроде вас, у него тоже на уме одни деньги были. Знаете, где он теперь?

— Если не дурак, то здесь, в Мемфисе, — ответил Отис.

— Нет, так далеко он не добрался, — сказал Нед. — Добрался только до Парчменской тюрьмы. При вашей скорости хода вы тоже там кончите.

— Но еще не завтра, — сказал Отис. — И, может, даже не послезавтра. Ведь это же обалдеть, тут даже дерьмовый полисмен не может по улице пройти, чтоб ему не всучили бутылку пива, или яблоке, или горсть орехов, а он еще и попросить не успел. А те восемьдесят пять центов, которые мне дали вчера вечером за то, что я крутил им пипанолу, а этот сукин кот у меня сегодня отобрал? Подумать только — я же мог крутить им пипанолу за здорово живешь, хорошо — случайно подслушал, что они собираются заплатить. А вышел бы на минутку за дверь — и прозевал 'бы. А не случись под рукой меня, они бы кликнули любого, кого угодно с улицы. Понимаешь, про что я? Как задумаешься, так хочется отступиться, все бросить.

— Что бросить? — спросил Нед. — Ради чего бросить?

— Просто все бросить, — ответил Отис. — Когда подумаю — сколько годов я проторчал на нашей дерьмовой арканзасской ферме, когда до Мемфиса рукой подать, только реку переехать, а я этого не знал! И ведь мог узнать про это, когда мне было четыре, ну, пять лет, а я до прошлого года не знал! Нет, иногда хочется отступиться, все бросить. Но, наверно, не брошу, я еще свое наверстаю. Сколько ваша компания думает зашибить на коне?

— А вы над конем голову не ломайте, — сказал Нед. — Вы лучше подумайте, как назад до ночлега добраться и в постель лечь. — Он даже приостановился, вполоборота к Отису. — Дорогу назад знаете?

— А там поживиться нечем, — сказал Отис. — Я уже пробовал. Уж очень они настороже. Не то что в Арканзасе, когда тетя Корри жила у тетушки Фитти, — там у меня был устроен глазок. Раз вы обменяли на него машину, значит, рассчитываете не меньше как две сотни… — На этот раз Нед обернулся полностью. Отис увернулся, отскочил в сторону, выругался, обозвал Неда черномазым, — а я твердо знал, меня научили отец и дед, должно быть, еще до того, как я начал себя помнить, потому что не помню, с каких пор я это знал: джентльмен не должен никогда никого оскорблять, насмехаться над чьей-нибудь расой или религией.

— Пойдемте, — сказал я. — Они уже далеко ушли. — И в самом деле: они ушли уже на два квартала вперед и как раз заворачивали за угол; мы побежали, затрусили рысцой, в том числе и Нед, чтобы их нагнать, и в самый раз — перед нами был вокзал, Сэм беседовал с каким-то человеком в замасленном комбинезоне с фонарем в руках — должно быть, стрелочником, во всяком случае, с кем-то с железной дороги.

— Понятно, что я имел в виду? — сказал Нед. — Как ты думаешь — стала бы полиция высылать человека с фонарем посветить нам?

А ты понимаешь, что я имею в виду (это насчет украденного скакуна): те, что служат Добродетели, работают на свой страх и риск, в одиночку, в ледяном вакууме скрытого осуждения; но посвяти они себя He-Добродетели — и отбою не будет от охотников помочь. Сэм уговаривал мисс Корри обождать внутри вокзала вместе со мной и Отисом, пока они с Буном и Недом разыщут наш товарный вагон и погрузят туда коня, и даже вполне добровольно предлагал оставить нам Буна, то есть оставить нас под охраной его роста, возраста и пола, тем доказав, что по крайней мере Сэмова половина двоемужней игры вничью настроена мирно и доверчиво. Но мисс Корри от лица нас троих отвергла это предложение. Поэтому мы вслед за фонарем свернули в сторону, прошли через ворота и очутились в лабиринте товарных платформ и путей; тут уже Неду самому пришлось стать во главе шествия, и взять повод, и успокоить коня, так что мы опять смогли двинуться дальше в облаке горячих аммиачных конских испарений (ты-то не знаешь, как пахнет испуганная лошадь, ведь не знаешь?), под ровное бормотанье Неда, уговаривавшего коня; и то и другое — бормотанье и запах — сгустились, уплотнились, сконцентрировались в полумраке между неосвещенными товарными и пассажирскими вагонами, между зелеными и рубиновыми глазами стрелок; дальше, пока не оставили позади пассажирский участок и не оказались на засыпанной шлаком дорожке, бегущей вдоль подъездного пути, который вел к большому темному складу с погрузочной платформой перед ним. Тут стоял и наш вагон, а между ним ж концом платформы оставалось добрых двадцать пять футов освещенного луной пространства (да, это так, мы шли теперь при лунном свете. Тут не было уличных и станционных огней, и мы, то есть я, видели теперь луну), его нелегко было перескочить даже скаковой лошади, а уж что говорить о рысаке-трехлетке, у которого (по словам Неда) и с простой-то рысью не ладилось. Сэм вполголоса обругал всех служащих железной дороги: стрелочников, рабочих из депо, кассиров, словом, всех без разбору.

— Пойду схожу за козой, — сказал человек с фонарем.

— А на что нам коза? — сказал Нед. — Хоть бы и самая прыгучая. Нам надо либо платформу подвинуть, либо вагон.

— У нас так маневровый паровозик называют, — пояснил Сэм. — Не ходи, — сказал он человеку с фонарем. — Я этого ждал. Ведь что значит для паровозной бригады ошибиться на каких-нибудь двадцать пять футов? Ровным счетом ничего. Потому я и просил тебя взять с собой ключ от будки. Достань ломы. Может, мистер Бун не откажется тебе помочь.

— А почему тебе самому не пойти? — сказал Бун. — железная дорога твоя, а не моя, я здесь чужой.

— А почему тебе не отвести домой мальчиков и не уложить спать, если ты с чужими такой застенчивый? — сказала Корри.

— А почему тебе самой их не отвести? — спросил Бун. — Твой дружок уже раз объяснил, что тебе тут нечего делать.

— Я сама пойду с ним за ломами, — сказала мисс Корри Сэму. — Приглядишь за мальчишками?

— Ладно, ладно, — сказал Бун. — Ради Христа, начнем мы когда-нибудь? Через четыре или там пять часов подойдет поезд, а мы всё будем ждать, кто кого переспорит. Где твоя будка, браток? — Бун и человек с фонарем ушли, и нам осталось только лунное освещение. От коня уже почти не пахло, он стоял и терся мордой о Недов сюртук, точно комнатный. А Сэм думал про то, про что думал и я с той самой минуты, как завидел платформу.

— Если обойти склад, там есть сходни, — сказал он. — Он когда-нибудь ступал по сходням? Свел бы ты его, показал их ему. Вот подгоним вагон к платформе, тогда и поможем тебе, втащим его наверх хоть на руках, коли понадобится.

— Да вы не тревожьтесь за нас, — сказал Нед. — Ваше дело поставить вагон так, чтобы нам с конем не сигать через десятифутовую канаву. Этому коню не меньше вас охота вон из Мемфиса.

Я все боялся — а вдруг Сэм скажет: «Может, и мальчугана с собой прихватишь?» Потому что я мечтал посмотреть, как будут сдвигать вагон. Я не верил, что это возможно. Но мы продолжали ждать. Ждать пришлось недолго; Бун и тот, с фонарем, принесли два лома, по меньшей мере восьми футов длиной, и я увидел (мисс Корри с Отисом тоже), как они принялись за дело. Человек поставил фонарь, залез по лесенке на крышу вагона и отпустил тормоз, а Сэм с Буном всунули концы ломов под задние колеса и стали короткими рывками, будто качая насос, пихать и толкать, и я все еще не верил, что это возможно; и вот тогда вагон, который высился перед нами, черный и массивный в свете луны, сплошной и прямоугольный, как черная стена, окаймленная узенькой рамкой лунного света, в одна длинная фигурка наверху дергалась у тормозного колеса, а две фигурки поменьше, внизу, пригибаясь, припадая, подпихивали сверкающие, как серебряные копья, ломы под задние колеса, вагон, такой громоздкий и такой устойчивый, что сперва показалось, будто не он движется вперед, а словно бы Бун и Сэм, разыгрывая пантомиму преувеличенного почтения, бесконечно малыми рывками отодвигаются назад, прочь от тяжелой неподвижной массы, как от перекрещенной лунными тенями, рельефной, словно в панораме, земли, этот вагон стал так чувствительно-послушен в своей приобретенной инерции Движения, что Сэм и Бун бросили ломы, и Бун уже один принялся легонько нажимать на него руками, легонько, словно на детскую коляску, и толкал вдоль платформы, пока наконец не дотолкал до места, и Сэм наконец сказал «Будет», и человек на крыше опять закрутил тормозное колесо. Теперь нам оставалось только переправить коня. Что было равносильно тому, чтобы сказать: «Ну, вот мы и на Аляске, теперь нам осталось только найти золотую жилу». Мы обошли склад кругом. Там с платформы спускались доски, скрепленные поперечинами. Но платформу строили как раз такой высоты, чтобы выгружать и нагружать с нее подводы, и поэтому сходни были всего лишь наклонной дорожкой для ручных тележек и тачек, достаточно крепкой, но не более пяти футов в ширину и без перил. Нед разговаривал с конем.

— Он их повидал, — сказал он. — Понимает, что мы хотим, чтобы он взобрался по ним, но покамест не решил, хочет ли сам. Хорошо бы мистер Мастак по товарным вагонам сделал нам еще одно одолжение — раздобыл хлыст.

— Так у тебя он есть, — сказал Бун. Он имел в виду меня — один из моих талантов, трюков. Я делал это языком, пользуясь ртом, горлом, гортанью как декой, звук получался необычайно резкий и громкий и, случалось, похожий на щелканье хлыста; мама под конец запретила мне производить его в пределах нашего двора, уже не говоря в пределах дома. А бабушка однажды с перепугу даже произнесла бранное слово. Но только однажды. С тех пор прошло около года, так что я, может, даже забыл, как это делается.

— Верно, — сказал Нед. — Он у нас есть. — Потом мне: — Принеси-ка длинный прут. В тех кустах наверняка найдется. — И в самом деле, поблизости рос куст бирючины; должно быть, это была чья-то частная лужайка, сад — до того, как их сменили прогресс, промышленность, коммерция, железные дороги. Я выломал прут и вернулся. Нед уже подвел коня ближе, головой к сходням. — А ну, мистер Бун и мистер Мастак, вы люди рослые, встаньте-ка с боков взамен воротных столбов. — Они встали, а сам Нед, уже на середине сходен, с поводом в руке, лицом к коню, уговаривал его: — Вот так, — сказал он. — Лезь по этой куриной жердочке прямиком к славе и к Пассему, штат Теннесси, прибудешь туда завтра на рассвете. — Он сошел на землю, завернул коня, деловито, быстро, обращаясь одновременно ко мне: — Прут он уже заметил, теперь заходи ему в хвост. Но его не тронь и не щелкай, пока не скажу, — Я зашел в хвост, и мы трое — Нед, конь и я — двинулись прочь от сходней, отошли, наверное, ярдов на двадцать, как вдруг, не замедляя хода, Нед завернул и крутанул коня, я завернул тоже, по-прежнему держась позади, и тут конь снова увидел ярдах в двадцати от себя край сходней между Буном и Сэмом. Завидев сходни, конь остановился. — Щелк, — сказал Нед. — Я щелкнул, и очень удачно, конь дернулся, а Нед уже пятился к сходням, чуточку быстрее. — Теперь, как я скажу «щелк», ты щелкни и сразу тронь его прутом. Не бей, просто дотронься, где у него хвост растет. — Нед уже прошел между Буном и Сэмом и стоял на сходнях. Конь явно обдумывал, как поступить: заартачиться, или шарахнуться вбок (вдобавок его затруднял выбор — кого сшибить: Буна или Сэма), или же просто вырваться из окружения, потоптав всех без разбору. Прямо видно было, в каком он затруднении, и, может быть, на это и рассчитывал Нед, — на разум, способный переваривать только одну мысль зараз, такой робкий и смятенный, что когда вторгается вторая, в голове получается полная каша. — Щелк, — сказал Нед. На этот раз я еще и тронул коня прутом, как велел Нед. Конь прянул, рванулся вперед, передние ноги очутились на середине сходней, одна задняя нога (с Буновой стороны) царапнула копытом край и соскользнула, но Бун, не дожидаясь команды Неда, схватил эту ногу обеими руками и водрузил на сходни, подперев коня, привалившись к нему всей тяжестью; конь застыл на месте, стоя всеми четырьмя ногами на сходнях и весь дрожа. — Теперь, — сказал Нед, — прижми прут поперек поджилок, пусть знает: сзади что-то есть, поддержит его, не даст сверзиться.

— Ты хочешь сказать — не даст ему попятиться, сойти на землю, — сказал Сэм. — Тут скорей лом понадобится. Сходи за ломом, Чарли.

— Правильно, — сказал Нед. — Мам лом сию минуту понадобится. Но покамест нам и прута хватит. В тебе весу маловато, — сказал он мне. — Отдай прут мистеру Буну и мистеру Мастаку. Жмите прут к поджилкам, будто это упор. — Они принялись жать, держа гибкий прут за концы — Теперь толкайте его вперед. Когда скажу «щелк», щелкай погромче, пускай думает, что и хлопнут его сильно. — Но мне даже не пришлось щелкать. Нед сказал коню: — Давай, милок, двинули в Пассем! — И конь шагнул вперед, Бун и Сэм за ним, нажимая на поджилки согнутым дугой прутом, и вот его передние ноги уже ступили на прочную платформу, потом заключительный рывок, отчаянный скребущий звук — и вот платформа прогрохотала, как будто конь прыгнул на дощатый мост.

— Когда надо будет загнать его в вагон, одним прутом да прищелкиванием не отделаешься, — сказал Сэм.

— А мы загоним его ломом, — сказал Нед. — Принесли его? — Лом был уже тут. — А ну, отворотите эту куриную жердочку, — сказал Нед.

— Постой, — сказал Сэм. — Зачем?

— А затем, что он перейдет по ней в вагон, — сказал Нед. — Он к ней привык. Уже знает — на том конце его не обидят, не напугают.

— Зато он с нутром вагона еще незнаком, запаха его не почуял, — сказал Сэм. — Вот что меня смущает. — Однако в Недовой идее был смысл. К тому же мы настолько далеко зашли, что остановиться теперь было немыслимо, даже если бы Нед велел, скажем, разобрать две стены склада, чтобы коню не пришлось огибать углы. Поэтому Бун и железнодорожник отворотили ломом сходни от платформы.

— Черт побери, — сказал Сэм. — А потише нельзя?

— А вы при нас на что? — сказал Нед. — Зря, что ли, вы в медных пуговицах ходите? Должен же от них быть хоть какой-нибудь прок. — Но чтобы втянуть сходни на платформу, и перетащить их, и перекинуть, как мост, с платформы в черную зияющую пасть вагона, понадобились все мы, включая мисс Корри. Затея Нед подвел коня, и я сразу понял, что имел в виду Сэм. Конь действительно был незнаком с запахом товарного вагона, зато, в отличие от нас, простых смертных, видел в темноте его нутро; помню, как я подумал Вот мы и сходни отодрали, и нам уже не суметь до света даже спустить его с платформы. Но ничего страшного не произошло. То есть не произошло ничего. То есть не понимаю даже, что произошло; никто из нас не понял. Нед подвел коня, чьи копыта гулко стучали но доскам, к сходням, которые превратились теперь в мост, и встал на мост в дверях вагона, уговаривая коня, легонько натягивая повод, пока наконец конь не поставил одну ногу на мост, — и уж не знаю, что я в тот момент подумал; секунду назад я считал, что во всем Мемфисе не хватит народу, чтобы втащить коня в этот чернеющий зев, в следующую секунду я стал ждать того же рывка, прыжка, что и в прошлый раз sa сходнях; но конь поднял ногу и опять поставил ее на платформу, и они с Недом уставились друг на друга, застыв, как в живых картинах. Я услышал, как Нед перевел дух.

— А ну-ка, отодвиньтесь все к стене, — сказал он. Мы отодвинулись. Не знаю уж, чего он такое «делая. Я только увидел, как, одной рукой держа повод, другой он погладил, потрепал коля но морде. Затем отступил, скрылся в вагоне, повод натянулся, из глубины вагона раздался голос: — Иди сюда, милок, бери.

— Будь я проклят, — сказал Сэм. Потому что это было все. Висячий мост тихонько проклацал, в пещерной черноте простучали копыта — и все. Мы внесли фонарь; в углу, где стояли конь с Недом, сверкнули холодным блеском лошадиные глаза и погасли.

— Где те доски и гвозди, про которые вы поминали? — спросил Нед Сэма. — Несите сюда вашу куриную жердочку. Вот вам уже и готовая стенка.

— Черт, — сказал Сэм. — Не пора ли остановиться?

— Когда люди придут сюда утром и хватятся целого товарного вагона, — сказал Нед, — им не до того будет, чтобы плакать по жердочке из курятника. — Так что все мы, включая мисс Корри, но опять-таки исключая Неда, перетащили похищенные сходни в вагон, и поставили набок, и держали все время, пока Бун и Сэм и железнодорожник (у Сэма и доски и гвозди были заготовлены) сколачивали стойло для коня в углу вагона: не успел Нед рта раскрыть с новым требованием, как Сэм извлек откуда-то ведро для воды, и кормушку для зерна, и даже охапку сена; мы все выстроились поодаль, под мирное и довольное похрупыванье коня. — Он уже чувствует себя все равно как в Пассеме, — сказал Нед.

— Для вашей компании, конечно, лучше, чтобы уже было послезавтра и он уже первым пришел к финишу, — сказал Сэм. — Который же это час? — И сам ответил: — Как раз перевалило за полночь. Можно и соснуть до четырех, до отхода поезда. — Теперь он обращался к Буну. — Вы с Недом небось захотите остаться тут с вашим конем, я затем и сена побольше прихватил. Так что ложитесь-ка спать, а я отведу Корри и мальчуганов домой, и мы все встретимся здесь в…

— Как бы не так, — сказал Бун не то что грубо, а неприязненно, угрюмо. — Твое дело быть здесь в четыре часа. Не проспишь, так, может, и встретимся. — Он обернулся к Корри. — Пошли.

— Собираешься оставить тут при хозяйской машине, то есть при хозяйском коне, то есть при этом коне, неважно, чей он там, одного этого цветного парня? — спросил Сэм.

— А что? — сказал Бун. — Этот конь теперь железной дороге принадлежит. Вот, пожалуйста, и багажная квитанция — доказать могу. Может, ты просто занял свою форму — на женщин и малолетних впечатление оказать, а ты вот сумей этой багажной квитанцией на твое начальство впечатление оказать, чтобы неприятностей не было.

— Бун! — сказала мисс Корри. — Ни с кем я не пойду домой! Люций, Отис, пойдемте.

— Да ладно, ладно, — сказал Сэм. — Мы всё забываем, ведь Буну пришлось трубить пять, а то и шесть месяцев на хлопковом поле или где там еще, чтобы хоть одну ночку на Катальпа-стрит заработать. Отправляйтесь все вместе. Увидимся у поезда.

— Даже спасибо не можешь сказать? — спросила мисс Корри у Буна.

— Почему же? — сказал Бун. — Только вот кому? Лошади?

— А хотя бы Неду, — сказал Сэм. Он повернулся к Неду. — Хочешь, останусь тут с тобой?

— Нам и вдвоем хорошо будет, — сказал Нед. — Ежели и вы тоже уйдете, так, может, нам и вовсе поспать удастся. Об одном жалею — не догадался я вовремя…

— Я догадался, — сказал Сэм. — Где другое ведро, Чарли?

Железнодорожник, стрелочник, или кто он там был, извлек ведро из того же угла вагона, где были свалены доски, и гвозди, и инструменты, и корм; в ведре оказался толстый ломоть хлеба с ветчиной, квартовая бутылка с вода и пинтовая бутылка виски. — Пожалуйста, — сказал Сэм. — Тут и на завтрак хватит.

— Вижу, — сказал Нед. — Как же вас звать, белый мистер, ежели не секрет?

— Сэм Колдуэлл, — ответил Сэм.

— Сэм Колдуэлл, — повторил Нед. — Сдается мне, для нашего лошадного дела лучше имени днем с фонарем не сыщешь. Еще немного — и мне, пожалуй, захочется век с вами не расставаться. От всего сердца премного вам благодарен.

— От всего сердца — на здоровье! — ответил Сэм.

После чего мы все распростились с Сэмом, и Недом, и Чарли (то есть все, кроме Буна и Отиса) и побрели домой к мисс Ребе. Улицы опустели и затихли. Истрепанный и замусоленный кончик недели Мемфис пускал на то, чтобы хоть немного отоспаться и отдохнуть перед тем, как встретить утро понедельника; мы тихонько шли мимо темных окон и стен, переходя от одного ненужного фонаря к другому, но в одном слабом еле теплящемся одиноком оконном огоньке я, благодаря моему недавнему прорезавшемуся инстинкту распутника, безошибочно признал конкурента заведения мисс Ребы; одинокий огонек, столь же тусклый, как и свет за занавесками у мисс Ребы, где к этому времени последние всплески кипучей жизни, должно быть, исчерпали себя; даже Минни, наверное, отправилась в постель, или домой, или куда там она удалялась на покой после их с мисс Ребой вечернего гимна своему ремеслу. Наверное так, потому что мисс Реба сама отперла нам входную дверь, от нее разило джином, и в ней самой было что-то схожее с джином — красивое, суровое и многоопытное. На ней было другое платье, очень открытое, кроме того, в те годы леди, женщины, не красились, так что тут я впервые увидел накрашенное лицо. И бриллиантов на ней еще прибавилось, таких же крупных и желтоватых, как и первые два. Нет, первые пять. Но и Минни тоже никуда не ушла. Она стояла в дверях мисс Ребиной комнаты, едва держась на ногах от усталости.

— Все уладили? — спросила мисс Реба, запирая за нами дверь.

— Да, — сказала мисс Корри. — Почему вы не ложитесь? Минни, заставь ее лечь.

— Ты бы мне это час назад посоветовала, — сказала Минни. — Хорошо, чтобы через два часа не пришлось того же советовать. Не было тебя тут прошлый раз, два года назад, а то бы не советовала.

— Пойдемте спать, — сказала мисс Корри. — Вот вернемся в среду из Пассема…

— Паршема, черт тебя побери, — сказала мисс Реба.

— Ладно, — сказала мисс Корри. — Вот вернемся в среду, и Минни разузнает, где он, и мы его найдем.

— Само собой, — сказала мисс Реба. — А если у меня хватит ума, то и закопаем в той же канаве вместе с его киркой и лопатой. Хочешь выпить? — спросила она Буна. — Минни у нас шибко ученая или республиканка стала или бога боится — ни за что больше не хочет выпить.

— Должен же кто-то в этом доме не пить, — сказала Минни. — Для этого республиканкой быть не надо. Всего только и надо — уходиться до смерти и хотеть спать.

— Всем надо спать, — сказала мисс Корри. — Поезд отходит в четыре, а сейчас уже больше часу. Пошли, пошли.

— Ну и ступайте, — сказала мисс Реба. — Кто вас, к черту, держит? — Мы стали подниматься по лестнице. Затем Отис и я поднялись еще выше; он знал дорогу: на чердак, где ничего, кроме сундуков, и ящиков, и тюфяка на полу вместо кровати, не было. У Отиса была ночная рубашка (на ней еще сохранились складки с тех пор, как ее, аккуратно сложенную, купила, должно быть, мисс Корри), но он, так же как и я, снял только штаны и башмаки, и выключил свет, и сразу улегся. На чердаке было одно оконце, но в него теперь глядела луна, и светила она так ярко, что я видел всю каморку. Что-то все-таки было в нем неладное. Я устал и, когда поднимался наверх, думал, что засну, не успев лечь, но я чувствовал, что лежит рядом существо и не просто сна у него ни в одном глазу, а как будто оно и не спало никогда в жизни и даже не знает, что такое спать. И вдруг со мной тоже случилось что-то неладное. Я еще не знал, что именно, только знал — что-то случилось, и я сию минуту узнаю — что, и мне станет противно; и вдруг мне захотелось не быть здесь, не быть в Мемфисе и никогда даже не слышать про Мемфис: мне захотелось быть дома. Отис снова сказал «обалдеть».

— Я насчет здешних барашков. Ими тут прямо в воздухе пахнет, — сказал он. — Несправедливо, что одни бабы могут зарабатывать глиномеской, а мужчинам — тем остается только пытаться урвать немножко, когда мимо носа плывет. — Опять он сказал то слово, значение которого я уже спрашивал дважды. Но сейчас я не спросил, не хотел; я лежал, вытянувшись, напряженный, и поперек наших ног лежал лунный квадрат окна, и я старался не слушать его, но волей-неволей слышал: — …одна из комнатенок прямо под нами, в деловую ночь вроде субботней их сквозь пол слышно. Но проку от этого никакого. Даже достань я сверло и бурав и просверли я в полу глазок, все равно ведь эта черномазая и мисс Реба не дадут мне никого сюда приводить, чтобы зашибить деньжат, а если я и исхитрюсь, так они, как пить дать, отберут их у меня, как отобрал сегодня этот сукин кот пипанольные денежки. А вот у нас дома, когда Би работала у тетушки Фитти… — он осекся. И некоторое время лежал совершенно тихо. Потом опять сказал «обалдеть».

— Би? — переспросил я. Но опоздал. То есть не то что опоздал. Просто я и сам уже догадался.

— Сколько тебе? — спросил он.

— Одиннадцать, — сказал я.

— На год, значит, меня старше, — сказал он. — Жалко, что ты надольше не останешься. Остался бы до той недели, мы бы с тобой сообразили насчет глазка.

— Для чего? — спросил я. Понимаешь, не мог не спросить. Потому что хотелось мне одного — домой. К маме. Потому что мы должны быть подготовлены к опыту, знанию, постижению, а не так, чтобы нас ни с того ни с сего хватили по голове дубиной в темноте, как делают бандиты, разбойники. Не забудь, мне было всего одиннадцать. Существуют на свете поступки, обстоятельства, ситуации, которых не должно быть, но они есть, и нам их не избежать, да мы и не захотели бы их избегнуть, даже если бы имели такую возможность, потому что они — тоже часть поступательного Движения, они означают — ты участвуешь в жизни, живешь. Но они должны открываться нам тактично, пристойно. Мне же приходилось узнавать слишком много сразу, слишком быстро и без всякой помощи; мне некуда было поместить эти знания, не было во мне еще подготовлено такого вместилища, гнезда, куда бы принять все это безболезненно, без мучений. Он лежал лицом кверху, как и я. Тело его было неподвижно, глаза тоже. Но я чувствовал, что он следит за мной.

— Не больно много ты знаешь, верно? — сказал он. — Откуда ты родом, я забыл?

— Из Миссипи, — сказал я.

— Г…, — сказал он. — Немудрено, что ты ни черта не знаешь.

— Ладно, — сказал я. — Би — это мисс Корри.

— О чем я только думаю, упускаю из рук деньги, будто сор какой, — сказал он. — Но, может, мы с тобой кое-что из этого выудим. Вот увидишь. Ее звать Эверби Коринтия, как бабку. Попробуй работать с таким имечком. Даже и для Киблита не слишком годилось, но одни там уже знали его и попривыкли, а другие так спешили, что им плевать было — есть у нее вообще имя или нет. А уж тем более не годилось для Мемфиса, для такого заведения, куда, говорят, каждая девка рвется, как только освободится место. Так что там-то, в Киблите, когда ее мамаша померла и тетушка Фитти взяла ее к себе и пустила в оборот, чуть только она подросла, имя ей не очень мешало. А после, когда она прослышала, насколько больше можно заработать в Мемфисе, и перебралась сюда, здесь про Эверби никто не знал, и она назвалась Корри. Так что всякий раз, как я у нее тут гощу, в прошлое лето, например, и сейчас, она дает мне пять центов в день, чтоб я не говорил про Эверби. Понимаешь? Вместо того чтобы проболтаться тебе, как дурак, мне бы надо пойти к ней и сказать: «Я стараюсь не проговориться за пять центов в день, но за десять центов старался бы вдвое лучше». Ну, ничего, не страшно, я ей завтра скажу, что ты теперь тоже знаешь, так, может, она нам обоим…

' — Кто это тетушка Фитти? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Все ее так звали. Может, и вправду нам родня, кто ее знает. Жила она одна на краю города, пока не взяла к себе Би после смерти ее мамаши, и как только Би подросла, а ждать этого пришлось недолго, — Би была дылдой еще до того, как ей стукнуло десять, или одиннадцать, или двенадцать, или когда она там начала…

— Что — начала? — спросил я. Понимаешь? Должен был спросить. Я не мог остановиться, я зашел уже слишком далеко, как и вчера в Джефферсоне, только вчера ли, а может, в прошлом году? В другую эпоху, в другой жизни, другой Люций Прист? — Что значит глиномеска?

Он объяснил мне, с некоторым презрением, но в основном с каким-то недоверчивым, даже благоговейным, почтительным изумлением.

— Я там устроил глазок в задней стене дома, где из доски сучок выпал, а сверху жестяную пластинку приладил, с которой только я умел управляться, пока тетушка Фитти перед домом получала деньги и караулила. Ребятам твоего роста приходилось становиться на ящик, и с них я брал по пять центов, но тетушка Фитти все-таки пронюхала, что я за погляд беру со взрослых мужчин десять центов, а они могли бы входить внутрь за пятьдесят, и она мне чуть глаза не выцарапала…

Поднявшись во весь рост, я ударил его, к большому его удивлению (и своему тоже), мне даже пришлось нагнуться и схватить его и рывком поднять, чтобы было удобнее. Я ничего не смыслил в боксе и мало что — в драке. Но я знал совершенно определенно, чего хочу: не просто отколотить его, а стереть с лица земли; на секунду я почувствовал угрызения совести из-за того, что он ниже меня ростом (откуда взялось это возрождение древнего благородно-спортивного духа Итона[75]?). Но не дольше секунды; я колошматил, молотил, пинал не только десятилетнего недоростка, но обоих — Отиса и сводницу: маленькое дьявольское отродье, осквернившее ее тайное тайных, и ведьму, поправшую ее невинность — общую плоть, которую надо избить и изничтожить, общую сеть нервов, которые надо истерзать и раздергать, и более того: не только этих двоих, но всех, кто участвовал в ее осквернении, не только сводников, но и бессердечных, подлых подростков, и жестоких бесстыдных мужчин, которые платили свои центы, чтобы любоваться ее беззащитным, никем не защищенным и не отомщенным унижением. Он шлепнулся на тюфяк, но тут же встал на четвереньки и начал рыться в штанах, брошенных на пол. Я не знал — зачем (мне было все равно), не понял даже, когда он поднял, взметнул руку вверх. Только потом я заметил раскрытый карманный нож в кулаке, но и тут мне было все равно; это нас как бы уравняло в росте, дало мне carte blanche[76]. Я вырвал у него нож. Сам не знаю — как, я не почувствовал боли; и когда я отбросил нож и снова ударил его, я решил, что кровь на его лице — его собственная кровь.

Наконец меня схватил в охапку, оторвал от пола Бун, а я вырывался и плакал. Бун был босой, в одних брюках. Мисс Корри тоже была тут, в кимоно, с распущенными волосами — они доходили ей до талии, даже ниже. Отис, прижавшись к стенке, не плакал, а скверно ругался, как тогда, с Недом.

— Что за чертовщина? — сказал Бун.

— Рука, — сказала мисс Корри. Она замолчала и сразу обернулась к Отису, потом снова заговорила: — Ступай в мою комнату, — сказала она. — Сейчас же. — Он ушел. Бун уложил меня на тюфяк. — Дай я посмотрю, — сказала Корри. — Тут только я понял, откуда взялась кровь — из глубокого пореза через всю ладонь по сгибу пальцев, — наверное, я сжал лезвие, когда Отис пытался его вырвать. Кровь все еще шла. Вернее, пошла, когда мисс Корри разжала мне пальцы.

— За каким чертом вы подрались? — спросил Бун.

— Ни за каким, — ответил я. Я отдернул руку.

— Не разжимай, пока не вернусь, — сказала мисс Корри. Она вышла и вернулась, неся таз с водой, и полотенце, и бутылку, и еще что-то, похожее на обрывок мужской рубахи. Она смыла кровь и откупорила бутылку. — Будет больно, — сказала она. Она оказалась права. Потом она оторвала от рубахи полосу и перевязала мне руку.

— Не хочет сказать — почему подрались, — сказал Бун. — Надеюсь хоть, он начал, а не ты, — он ведь ниже тебя вдвое, даром что старше на год. Не удивительно, что нож вытащил…

— Даже моложе, — сказал я. — Ему десять.

— А мне сказал — двенадцать, — сказал Бун. И тут наконец я понял, в чем была неладность Отиса.

— Двенадцать? — переспросила мисс Корри. — Да ему в тот понедельник пятнадцать будет. — Она глядела на меня. — Хочешь, я его?…

— Только не пускайте его сюда, — сказал я. — Я устал. Спать хочу.

— Об Отисе не думай, — сказала она. — Он утром уедет домой. В девять есть поезд. Я пошлю с ним на станцию Минни — пусть глаз с него не спускает, пока он не войдет в вагон, и даже когда войдет, пусть следит за ним через окно, пока поезд не тронется.

— Правильно, — сказал Бун. — И саквояж мой пускай прихватит — положит туда воспитание и манеры. Ведь ты его сюда, в мемфисский…

— Перестань, — сказала мисс Корри.

— …дом привезла за воспитанием и манерами. Может, он их даже получил. А то ведь сколько лет мог рыскать по всем арканзасским борделям и никого себе по росту не подобрать, в кого бы нож всадить…

— Замолчи! Замолчи! — сказала мисс Корри.

— Ладно, ладно, — сказал Бун. — Но должен же Люций узнать наконец, где он побывал, чтобы после хвастать. — Потом они погасили свет и оба ушли. Так я думал. Но свет опять зажегся, на этот раз Бун был один. — Может, все-таки скажешь, из-за чего каша заварилась? — спросил он.

— Ни из-за чего, — сказал я. Он постоял надо мной, посмотрел, громадный, голый по пояс, держа руку на выключателе.

— Одиннадцать лет, — сказал он, — и уже порезали в драке в публичном доме. — Он все смотрел на меня. — Хотел бы я тебя знать тридцать лет назад. Если б ты меня поучил, когда мне было одиннадцать, может, у меня сейчас тоже было бы больше мозгов в голове. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил я. Оп погасил свет. Сколько-то времени я спал, но па этот раз появилась мисс Корри, она стояла на коленях возле тюфяка; я видел овал ее лица и волосы, пронизанные лунным светом. На этот раз плакала она — чересчур большая, чтобы плакать красиво, всего лишь — беззвучно.

— Я заставила его сказать, — проговорила она. — Ты дрался за меня. И раньше, бывало, мужчины, пьяные, дрались из-за меня, но ты первый дрался ради меня. Понимаешь, к этому я не привыкла. И теперь не знаю, что делать. Но одно сделать могу и сделаю. Я дам тебе обещание. Там, в Арканзасе, я сама была виновата. Но больше моей вины не будет.

Понимаешь? Приходится иногда узнавать слишком быстро; приходится делать прыжок в темноте, надеясь, что Нечто — Оно — Кто-то не даст оступиться. Так что, может быть, в конце концов, не только Бедность и Не-Доброде-тель заботятся о своих присных.

— Вы тогда были не виноваты, — сказал я.

— Нет, виновата. Можно ведь выбирать. Можно решать. Можно сказать «нет». Можно найти настоящую работу, работать. Но больше моей вины не будет. Хочу дать тебе такое обещание. И сдержу его, как ты сдержал свое, про которое говорил мистеру Бинфорду перед ужином. Но ты должен сказать, что берешь с меня обещание. Берешь?

— Ладно, — сказал я.

— Нет, ты должен сказать, что берешь. Вот такими словами сказать.

— Хорошо, — сказал я. — Беру обещание.

— А теперь попробуй опять заснуть, — сказала она. — Я принесла стул, посижу немного, и как раз пора будет подымать тебя и идти на вокзал.

— Вы тоже идите спать, — сказал я.

— Мне не спится, — сказала она. — Я просто посижу здесь. Ты засыпай. — На этот раз это опять был Бун. Лунный квадрат окна передвинулся, значит, я успел поспать; Бун говорил, и голос его изо всех сил старался изобразить шепот или хотя бы бормотанье, а сам он, по-прежнему голый по пояс, наклонялся над кухонным стулом, на котором сидела Эверби (то есть мисс Корри), и тянул ее сопротивляющуюся руку.

— Пошли. У нас всего час остался.

— Пусти. — Она тоже говорила шепотом. — Уже поздно. Пусти, Бун.

Затем опять его скрипучее бормотанье, все еще старающееся изобразить шепот:

— За каким чертом я, думаешь, такую даль перся, столько ждал, и работал, как проклятый, и деньги копил, и снова все только жди…

Затем лунное окошко передвинулось еще подальше, и где-то прокричал петух, я придавил во сне раненую руку, и она болела, потому я, наверное, и проснулся. Так что я не мог сказать — оставался он тут или уходил и снова вернулся: по-прежнему раздавались голоса, которые все еще старались изобразить шепот, но раз прокукарекал петух, значит, пора было вставать. И опять, да, она опять плакала.

— Не надо! Не надо! Оставь!

— Ладно, ладно. Но только на сегодня, а завтра, когда мы будем ночевать в Пассеме…

— Нет! H завтра нет! Я не могу! Не могу! Оставь! Ну, пожалуйста, Бун, пожалуйста!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мы — Эверби, Бун и я — пришли на станцию загодя, во всяком случае, так нам казалось. И сразу увидели Неда — он поджидал нас у вокзала. На нем была чистая рубашка — то ли он купил новую, то ли упросил кого-то выстирать старую. Но почти сразу события стали развиваться в таком темпе, что мы только потом узнали — рубашку ему дал Сэм. Бун не успел рта раскрыть, как Нед сказал:

— Успокойся. Я тут все устраиваю, а мистер Сэм Громобоя стережет. Вагон на месте, уже к поезду прицеплен вон там, за вокзалом, так что дело за вами. Уж если мистер Сэм Колдуэлл заправляет железной дорогой, будьте покойны, все будет в лучшем виде. Мы уже коню и имя дали — Громобой. — Тут он увидел мою повязку и прямо взвился: — Что ты натворил?

— Порезался, — сказал я. — Пустяки.

— Здорово? — спросил он.

— Порядочно, — ответила Эверби. — Четыре пальца чуть не до кости. Ему нельзя шевелить рукой. — Нед и тут не стал терять время. Он только оглядел нас.

— А где тот? — спросил он.

— Какой тот? — спросил Бун.

— Вчерашний Свистун, — сказал Нед. — Недоросток, у которого только деньги па языке. Для этого коня две руки требуются. Кто, по-твоему, жокеем будет? Я, что ли, или, может, ты, при том что ты еще в два раза тяжелее меня? Я хотел Люция, но раз уж так получилось, рисковать нельзя, сойдет и тот, по весу он даже легче Люция, а что меньше ума, так зато подлости с избытком, чтобы на скачках играть, и жадности, чтобы выиграть стараться, а уж трусости и подавно, чтобы в седле держаться и не брякнуться. А нам только это и требуется. Где он?

— Укатил в Арканзас, — сказал Бун. — Сколько, по-твоему, ему лет?

— На сколько выглядит, столько и есть, — сказал Нед. — Годков пятнадцать, должно быть? Укатил в Арканзас, говоришь? Придется кому-нибудь поскорей смотаться туда за ним.

— Хорошо, — сказала Эверби. — Я привезу его в Паршем. На этот поезд мне уже не поспеть, так я останусь и привезу его следующим.

— О чем речь, — сказал Нед. — Это же поезд мистера Сэма. Вы передайте Свистуна мистеру Сэму, уж он с ним справится.

— Еще бы, — сказал Бун Эверби. — И ты на свободе сможешь целый час выламываться перед ним — «не надо, не надо!». Но он, наверно, поумнее меня, не станет тебя слушать. — Она только поглядела на него.

— Тогда ты сам поезжай и привези Отиса, а мы встретим тебя вечером в Паршеме, — сказал я. Теперь уже Бун поглядел на меня.

— Так, так, — сказал он. — Как это давеча мистер Бинфорд выразился? Никак в этой луже еще один боров завелся. Правда, пока что не боров, а подсвинок. Или, может, мне только казалось, что подсвинок.

— Прошу тебя, Бун, — сказала Эверби. Только это и сказала. — Прошу тебя, Бун.

— Забирай его и проваливай с ним вместе к чертовой матери на свою бойню. Тебе-то и уходить оттуда было незачем, — сказал Бун. На этот раз она не ответила. Просто стояла, потупившись, такая большая, что неподвижность была ей к лицу. Потом повернулась и сразу пошла прочь.

— Может, мне и вправду уехать, — сказал я. — Прямиком домой. У Неда уже есть жокей, а тебе, я вижу, просто не терпится сцепиться со всяким, кто хоть немножко хочет нам помочь.

Бун мерил, сверлил меня взглядом не меньше секунды. Потом сказал:

— Ладно, — и в два шага нагнал ее. — Я сказал, ладно, — повторил он. — Ладно?

— Ладно, — сказала она.

— Буду встречать тебя с первым поездом сегодня. А не приедешь на нем, так буду встречать, пока не встречу. Ладно?

— Ладно, — сказала она. И ушла.

— Вы, конечно, не догадались прихватить мой чемоданчик? — спросил Нед.

— Что? — спросил Бун.

— А где он? — спросил я.

— В кухне, куда я поставил, где же еще, — сказал Нед. — Шоколадная с золотым зубом видела его.

— Мисс Корри привезет его вечером, — сказал я. — Пойдем. — Мы вошли в вокзал. Бун купил билеты, и мы вышли на платформу, где уже стоял поезд, и пассажиры занимали места. Наш товарный вагон был впереди, возле него, у открытых дверей, разговаривали Сэм, и кондуктор, и еще двое мужчин, — один, наверно, был машинист. Понимаешь? Не просто какой-то сигнальный кондуктор, отработавший смену, а целая поездная бригада.

— Ему когда скакать — сегодня? — спросил кондуктор.

— Завтра, — сказал Бун.

— Ладно, сперва надо доставить его туда, — сказал тот и взглянул на часы. — Кто с ним поедет?

— Я, — сказал Нед. — Как найду ящик или какую-нибудь подставку и залезу туда, так сразу и поеду.

— Давай ногу, — сказал Сэм. Нед согнул колено, и Сэм подсадил его в вагон. — Ну, увидимся завтра в Паршеме, — сказал он.

— А я думал — ты до самого Вашингтона едешь, — сказал Бун.

— Кто, я? — сказал Сэм. — Это поезд до Вашингтона едет, а я в два ноль девять ночи пересяду в Чаттануге на обратный и вернусь. В Паршеме буду завтра в семь утра. Я бы поехал с вами и сел бы в Паршеме на два ноль восемь, но мне надо хоть немного соснуть. Да я вам сейчас и не понадоблюсь. Нед со всем управится.

Нам с Буном тоже не мешало. В смысле — соснуть. Мы и поспали, пока кондуктор не разбудил нас, и это уже был Паршем, рассветало, и мы стояли на дорожке, засыпанной шлаком, и смотрели, как паровоз оттаскивает наш вагон — на этот раз куда надо (на паршемской станции был помост для выгрузки скота), и снова подцепляет свой состав, и тащит его, и вагоны лязгают на стрелках путей, бегущих на юг, в Джефферсон. Потом мы трое разобрали стойло, и Нед вывел коня, и, разумеется, как и следовало ожидать, у самого помоста невесть откуда взялся приятный на вид негр лет девятнадцати и сказал:

— С добрым утречком, мистер Маккаслин.

— Ты, сынок? — спросил Нед. — Куда нам? — И мы ушли, а Бун остался, потому что теперь роль Двигателя перешла к нему: он должен был найти жилье для нас всех, не только для себя и меня, но и для Отиса и Эверби, когда они приедут вечером, и разыскать неведомого человека — Нед даже имени его не знал, но при этом утверждал, что он владелец какого-то коня, — и уговорить этого человека принять участие в гипотетических скачках, которые должны произойти в будущем и, значит, пока что не существуют, и убедить его поставить на своего коня — то есть убедить один плод Недовой фантазии поставить на другой, столь же фантастический плод — против нашего коня, уже дважды проигравшего (опять-таки, со слов Неда, то есть плод фантазии номер три), в результате чего Нед рассчитывал вернуть автомобиль деда; и все это Бун должен был провернуть так, чтобы никто его не спросил, кому же, в конце концов, принадлежит этот конь. Мы — Нед, молодой негр и я — уже шли по дороге, уже за городом — тогда это было совсем близко, не город, а поселок, несколько лавок на пересечении двух железнодорожных линий, станция, помост для погрузки и выгрузки скота, склад и платформа для тюков с хлопком. Впрочем, кое-что там до сих пор не изменилось: огромная, бестолковая, многоэтажная и многокоридорная гостиница готически-пароходного стиля, и по-прежнему каждый февраль там собираются на две недели болельщики в комбинезонах, и дрессировщики легавых собак, и миллионеры с Севера — собственники этих собак (я сам слышал, как однажды вечером в 1933 году, в холле этой гостиницы, Хорес Литл[77] из Огайо, над чьим предприятием, как и над прочими предприятиями, навис тогда дамоклов меч в виде повсеместно закрытых банков, отказался от пяти тысяч долларов, предложенных ему за Мери Монтроз[78]); приезжал туда и Пол Рейни[79] — ему нравились наши края или, может, наши олени, и медведи, и пумы, и он пустил часть своих уоллстритских денег на покупку участка миссисипской земли, чтобы было где поохотиться ему и его друзьям, — страстный собачник, который повез в Африку своих гончих, натасканных на медведей, только для того, чтобы выяснить, как они обойдутся со львами, а львы с ними.

— Белый парнишка на ходу спит, — сказал юноша. — У вас что, седла нет? — Но пока что я не собирался спать. Мне надо было понять, выяснить.

— А я и не знал, что у тебя тут знакомые и ты даже известил их.

Нед шел с таким видом, будто не слышал меня. Потом все-таки бросил через плечо:

— Не терпится узнать — как? — Он шел и молчал. — Мы с дедушкой этого парня масоны, — сказал он наконец.

— Почему ты шепчешь? — спросил я. — Хозяин тоже масон, но говорит об этом громко.

— А я и не заметил, — сказал Нед. — А и заметил бы, так что? Стал бы кто лезть в эту самую ложу, когда бы она не была такая секретная, что в нее никак не попасть? А если не говорить по секрету, то как сохранить секретность?

— Но как ты известил его? — спросил я.

— Вот ты меня послушай, — сказал Нед. — Ежели тебе когда-нибудь понадобится обстряпать какое-нибудь дельце, не просто обстряпать, а чтобы втихую, и быстро, и наверняка, и никто не разболтал бы и не растрезвонил, ты ходи и ищи, пока не найдешь человека, который вам не кто-нибудь, а мистер Сэм Колдуэлл, и тогда поручи это дело ему. Вдолби это себе в голову. Ох, и пригодился бы джефферсонцам такой Сэм Колдуэлл. Десяток таких Сэмов Колдуэллов.

И тут мы пришли. Солнце поднялось уже довольно высоко. Дом был не бог весть какой, некрашеный, но на совесть сколоченный, чистенький, вокруг него — белые и желтые акации, двор подметен, в заборе все колья целы, калитка легко ходила на петлях, и куры возились в пыли, и в хлеву, на заднем дворе, стояли парочка мулов и корова, и при виде юноши — нашего провожатого — два здоровенных пса замахали хвостами, и с веранды по ступенькам сразу стал спускаться старик — очень черный старый негр в белой рубашке, подтяжках и широкополой шляпе, усы и эспаньолка у него были белоснежные, — он прошел через весь двор, чтобы взглянуть на лошадь. Потому что он ее знал, помнил, и, значит, хотя бы один из плодов Недовой фантазии стал реальностью.

— Всей компанией купили ее? — спросил он.

— Покамест она наша, — сказал Нед.

— Надолго? Выпустить на скачки успеете?

— Разок успеем, — сказал Нед. Потом повернулся ко мне: — Поздоровайся с мистером Пассемом Худом. — Я расшаркался.

— Отдохните, — сказал дядюшка Паршем. — От завтрака, верно, не откажетесь? — Я уже чуял завтрак носом — пахло ветчиной.

— Очень спать хочется, — сказал я.

— Всю ночь глаз не сомкнул, — сказал Нед. — Да и я тоже. Только он сидел в доме с кучей бабья и слушал, как они орут — почему да почем, а я спокойненько провел время в пустом вагоне — я да конь. — Но я собирался сперва поставить Громобоя в конюшню и задать ему корму. Они мне не позволили. — Иди с Ликургом, поспи немного, — сказал Нед. — Ты мне скоро понадобишься, пока еще не очень знойно. Нам надо кое-что узнать насчет этого коня, и чем скорее начнем, тем быстрее кончим. — Я пошел за Ликургом. Он привел меня в пристройку, там стояла кровать, покрытая ярким, безукоризненно чистым лоскутным одеялом; мне показалось, что я уснул раньше, чем лег, и что Нед разбудил меня раньше, чем я уснул. Он держал чистый грубошерстный носок и обрывок веревки. Теперь я очень хотел есть. — Потом позавтракаешь, — сказал Нед. — На пустой желудок легче найти подход к лошади. Вот… — И он растянул носок. — Свистуна покамест еще нет. Может, лучше, чтобы и не было. Он из того сорта, что даже когда позарез тебе нужен, потом видишь, что без него было все ж таки лучше. Давай руку. — Он показал на порезанную, натянул носок прямо на повязку и обвязал вокруг кисти веревкой. — Большим пальцем ты шевелить можешь, а носок не даст забыть, что тебе нельзя распрямлять пальцы, не то порез опять раскроется.

Дядюшка Паршем и Ликург вывели коня и поджидали нас. Он был уже собран, под старым, потертым, но безукоризненно вычищенным седлом. Нед поглядел на седло.

— Мы и без седла обошлись бы, только согласятся ли они? Сейчас не снимайте, попробуем и так и этак, посмотрим, что ему больше по душе. — Выгон на берегу ручья был невелик, но ровный, без выбоин, упругий. Нед подтянул стремена — скорей по своему росту, чем по моему — и подсадил меня. — Ты знаешь, как с ним обходиться — как с маккаслинскими жеребцами. Пусть сам думает, куда ему сворачивать; похоже, его только и выучили, что скакать так быстро, как удила позволяют, и в ту сторону, куда голову повертывают. А нам ничего другого и не надо. Хлыст тебе покамест ни к чему. Нам надо с конем познакомиться, а не хлысту его учить. Ну, пошел. — Я послал его тротом по выгону. Он был чересчур податлив в поводу, его остановила бы и паутинка. Я сказал об этом. — Еще бы, — сказал Нед, — еще бы. Голову прозакладываю, у него на крупе куда больше отметин от хлыста, чем во рту ссадин от удил. Пошел. Резвее.

Но он не хотел. Я брал его в шенкеля, бил каблуками, а он по-прежнему шел ровным тротом, только на втором полукруге (я вел его по кругу — по такому примерно, как мы проложили на выгоне у дядюшки Зака) наддал, и тут я вдруг сообразил — он просто торопится добежать до Неда. Но, как прежде, не закусывая удила; он ни разу не натянул поводьев, бежал, низко пригнув голову, так что моя рука не чувствовала никакого напряжения, точно удила были свининой, а он — магометанином (или рыбной костью, а он добивается избрания на пост констебля в штате Миссисипи, меж тем его противники из баптистов кричат, будто он заигрывает с католиками[80], или письмом, собственноручно подписанным г-жой Рузвельт, а он — секретарем «Совета американских граждан»[81], или сигарным окурком сенатора Голдуотера, а он — новоиспеченным членом «Сторонников демократических действий»[82]), пока, добежав до Неда и рванувшись с такой силой, что мне отдало в плечо, не освободил голову и не начал жевать Недову рубашку.

— Угу, — сказал Нед. Одна рука была у него заведена за спину, я разглядел в ней ободранный прут. — Поверни его. — Потом Громобою: — Придется тебе выучиться, сынок, не бежать ко мне, пока я не позову. — Потом снова мне: — На этот раз он не остановится. Но ты веди себя так, будто собирается остановиться: за шаг до места, где ты поворотил бы ко мне, будь ты конем, заведи руку назад и хлопни его покрепче. Теперь держись. — И он отступил и больно хлестнул Громобоя по крупу. Тот вздыбился и понес: энергия его движения (не скорость, даже не стремительность, а именно энергия движения) была потрясающая. Потому что это была всего лишь реакция на страх, а страх не красит лошадей; их сложение — живая масса и симметрия — не приспособлено для гармоничного выражения страха, требующего движений плавных, грациозных, причудливых, которые пленяют и восторгают и даже пугают и ужасают, как движения антилопы, или жирафы, или змеи. Как только Громобой немного успокоился, я снова почувствовал, ощутил, что движение превращается просто в послушание, не более чем в покорный галоп на повороте, и что так оно будет и на левом повороте и потом на финишной прямой, и тут я сделал как велел Нед: за шаг до места, где Громобой в первый раз рванулся к Неду, я завел руку назад и что было силы шлепнул его ладонью здоровой руки; и снова прыжок, скачок, и снова галоп, полный покорности, послушания, боязни, но не гнева, даже не ретивости. — Ну и хватит, — сказал Нед. — Давай его сюда. — Мы подъехали и остановились. Громобой немного вспотел, только и всего. — Каков он? — спросил Нед.

Я попытался объяснить.

— Его передняя половина не желает скакать.

— Но он очень здорово взял с места, когда я его подхлестнул, — сказал Нед.

Я опять попытался:

— Я и не говорю — вся передняя половина. Ноги у него все понимают. А голова не желает скакать.

— Угу, — сказал Нед. Он обратился к дядюшке Паршему: — Ты был на тех скачках. Что там случилось?

— Был и на тех и на других, — сказал дядюшка Паршем. — Ничего не случилось. Он хорошо шел, а потом, наверное, вдруг поглядел вперед и увидел, что никого там нет, пустая дорожка.

— Угу, — сказал Нед. — Прыгай. — Я спешился. Он расседлал Громобоя. — Давай ногу.

— Откуда ты знаешь, что на нем без седла ездили? — спросил дядюшка Паршем.

— Ниоткуда, — сказал Нед. — Но сейчас узнаю.

— У этого парнишки только одна рука, — сказал дядюшка Паршем. — А ну, Ликург…

Но Нед уже взял меня за ногу.

— Этот парнишка учился держаться на жеребцах Зака Эдмондса у нас в Миссипи. Помню, раз смотрю на него и думаю — чем же он держится? Зубами, что ли? — Он подсадил меня. Громобой ничего особенного не учинил: присел, попятился, вздрогнул — и все. — Угу, — сказал Нед. — А теперь иди завтракай. Вечером приедет Свистун и поработает с ним. И может, Громобой тоже войдет тогда во вкус.

Мать Ликурга, она же дочь дядюшки Паршема, стряпала обед: в кухне пахло вареными овощами. Но она, видно, следила, чтобы мой завтрак не простыл — жареная свинина, овсянка, теплые булочки, не то пахтанье, не то подслащенное молоко, не то кофе с молоком. Она развязала и сняла у меня с руки ездовую рукавицу, чтобы удобнее было есть, все время немного удивляясь, что я впервые пью кофе, — Ликург с двухлетнего возраста пил его каждое воскресное утро. Мне казалось, я только хочу есть, — и вдруг уснул, носом в тарелку, и Ликург не то перетащил, не то отнес меня в пристройку и уложил в постель. И, как сказал Нед, мистер Сэм Колдуэлл это вам не что-нибудь, а Сэм Колдуэлл, поэтому Эверби и Отис приехали в служебном вагоне товарного состава — он прибыл в Паршем за несколько минут до полудня и простоял ровно столько, сколько им понадобилось, чтобы слезть. Состав должен был проследовать без остановки не то до Флоренс, штат Алабама, не то до еще какой-то станции. Не знаю, много ли ушло дополнительного угля на то, чтобы сработали воздушные насосы и остановили товарняк на полном ходу в Паршеме и чтобы котел потом снова разогрелся и паровоз набрал дополнительную скорость и наверстал упущенное время. Да, Сэм Колдуэлл — это вам не что-нибудь. Обалдеть, как говорил Отис.

А когда меня разбудил незнакомый громкий голос, и мать Ликурга завязала на моей руке ездовой носок, — она его куда-то спрятала, когда я уснул, носом в тарелку, — и я вышел во двор, там уже собрались все: дрожки были привязаны по ту сторону калитки, и дядюшка Паршем снова стоял на крыльце, по-прежнему в шляпе, и Нед сидел на предпоследней ступеньке, и Ликург стоял в углу между крыльцом и верандой, точно они втроем загораживали кому-то вход в дом, а во дворе, лицом к ним, стояла Эверби (да, она его захватила — это я о чемоданчике Неда), и Отис, и Бун, и тип с громким голосом — мужчина ростом почти с Буна и почти такой же уродливый, краснолицый, у него на рубахе была бляха, а в брючном кармане револьвер в кобуре, и он стоял между Буном и Эверби и держал ее за локоть, а она все время пыталась освободиться.

— А как же, — говорил он. — И я знаю старикашку Пассема Худа, и больше того — старикашка Пассем Худ знает меня — верно я говорю, парень?

— Мы здесь все вас знаем, мистер Бутч, — сказал дядюшка Паршем без всякого выражения.

— А если кто и не знает, так зря, придется узнать, — сказал Бутч. — Уж раз твои женщины так сейчас заняты чисткой-мойкой, что и пригласить нас в дом не могут, скажи им, пусть вынесут сюда парочку стульев, чтобы эта молодая леди могла сесть. Эй, парень, — сказал он Ликургу, — поставь-ка два стула на веранду, и мы с тобой, — теперь он обращался к Эверби, — сядем в холодке и познакомимся как следует, а Красавчик (это он о Буне; не знаю почему, но я сразу догадался, что о Буне) пойдет с теми парнями и посмотрит лошадку. Есть такое дело? — Все еще держа Эверби за локоть, он неспешно отклонял ее от себя, так что она чуть не падала, потом немного быстрее, но не рывком, притягивал к себе, а она все время старалась освободиться, уже и другой рукой старалась разжать его пальцы. Теперь я глядел на Буна. — Говоришь, уверена, что раньше мы нигде не встречались? У Берди Уотс, к примеру? Где же это ты раньше пряталась — такая красотка? — Нед не спеша встал со ступеньки.

— Доброе утро, мистер Бун, — сказал он. — Может, вы с мистером шерифом имеете желание, чтобы Люций вывел лошадь? — Бутч перестал раскачивать Эверби. Но крепко держал за локоть.

— Это кто такой? — спросил он. — В общем-то, мы здесь пришлых черномазых не очень жалуем. Но и не обижаем, если они говорят кому следует, кто они такие, а потом держат рот на замке.

— Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи, — сказал Нед.

— Больно много у тебя имен, — сказал Бутч. — Нам здесь надо, чтобы ты отвечал быстро и коротко, пока не доживешь до белых усов и шпаньолки, как старикашка Пассем, не заработаешь их. Нам наплевать, откуда ты заявился, важно, чтобы тебе было куда убраться. Но с тобой, видно, будет все в порядке: у тебя хватило ума сразу распознать, кто здесь начальство.

— Да, сэр, — сказал Нед. — Я с начальством знаком. У нас в Джефферсоне тоже есть начальство. — Он обратился к Буну: — Имеете желание посмотреть лошадь?

— Нет, — сказала Эверби; она ухитрилась освободить руку и отошла в сторону; могла бы и раньше освободиться, если бы сказала Буну хоть слово — только этого и ждал Бутч, помощник шерифа, или кто он там был, и мы все тоже это понимали. Она отошла в сторону, очень быстро для такой крупной девушки, пока между ней и Бутчем не оказался я, и взяла меня за локоть, и когда она ухватилась за меня, я почувствовал, что ее рука немного дрожит. — Пойдем, Люций, покажи нам дорогу, — сказала она напряженным, даже каким-то страстным шепотом. — Как твоя рука? Болит?

— Нет, все прошло, — сказал я.

— Правда? Ты мне скажешь, если будет больно? Носок помогает?

— Все прошло, — сказал я. — Если заболит, скажу. — Мы тем же порядком пошли к конюшне, Эверби почти тащила меня, чтобы я был между нею и Бутчем. Но ничего из этого не вышло, он просто втиснулся между нами, я теперь почувствовал запах пота и виски и видел в другом кармане его брюк головку пинтовой бутылки; он — Бутч — снова держал ее за локоть, и я вдруг испугался, потому что знал, что пока еще не очень хорошо знаю Эверби, и не был уверен, что Бун знает лучше. Нет, не за себя испугался, не в этом дело; не за себя, потому что нам, вернее Буну, было бы проще простого отобрать у него револьвер и потом отколотить, а испугался за Эверби, и за дядюшку Паршема, и за его дом, и за его семью, если бы Бун это сделал. Но я больше чем испугался. Я почувствовал стыд, что существует такая причина для страха за дядюшку Паршема, которому и впредь придется здесь жить; ненависть (ненавидел не дядюшка Паршем, а я) ко всему этому, ко всем нам за то, что мы такие жалкие, хрупкие жертвы нашей собственной жизни, нашей необходимости жить этой жизнью, — к Эверби за то, что она такая уязвимая, такая беспомощная и притягательная жертва, и к Буну за то, что он уязвим и беспомощен и позволяет превращать себя в жертву, и к дядюшке Паршему и Ликургу за то, что они живут там, где принуждены жить, и волей-неволей видят, как ведут себя белые люди — точь-в-точь как, по хвастливому утверждению этих белых, ведут себя только негры, — такую же ненависть, какую я чувствовал к Отису за его рассказ об Эверби в Арканзасе, и к Эверби за то, что она так беспомощна и так притягательна для измывательств над человеческим достоинством, о которых он мне рассказал, и к себе за то, что слушал его, хотел слушать, хотел все узнать и понять; ненависть за то, что это не только есть, но и не может не быть, всегда будет, пока не прекратится жизнь, пока человеческий род составляет часть жизни.

И вдруг мне так нестерпимо захотелось домой, что все внутри стало переворачиваться, и ныть, и сжиматься; быть дома, не просто вернуться, а чтобы все вернулось вспять, стало на прежние места: чтобы Нед отвел лошадь назад, неважно, как он ее получил, и где, и у кого, и чтобы мы доставили дедов автомобиль в Джефферсон, и все путешествие развернулось, раскрутилось, распуталось в обратном порядке, стало He-бывшим, Никогда-не-бывавшим, вся эта последовательность событий — грязные дороги, лужи, человек с теми мулами, которые цвета не различают, мисс Болленбо, и Элис, и Ифем — чтобы все это, по крайней мере все, что касалось меня, перестало существовать; и тут внезапно, и очень спокойно, и очень ясно какой-то голос внутри меня произнес За чем дело стало? Потому что я мог повернуть; стоило мне сказать Буну: «Едем домой», — и Нед отвел бы лошадь назад, и полиция, выслушав мое постыдное признание, нашла бы и доставила автомобиль деду, и ценой этого был бы только мой позор. Нет, уже не мог. Было слишком поздно. Может, вчера, когда я еще был ребенком, но не сегодня. Я слишком много узнал, слишком много увидел. Я уже больше не был ребенком; невинность, детство навсегда ушли, навсегда покинули меня. И Эверби снова вырвалась. Я не заметил, как ей удалось справиться с ним на этот раз, но видел — он уже не держал ее, она стояла, повернувшись к нему лицом, потом что-то быстро, неразборчиво сказала, и он уже не дотрагивался до нее, просто смотрел сверху вниз и ухмылялся.

— Ну что ж, — сказал он. — Поболтайся тут покуда; может, так оно и мне удобнее, да и Красавчик малость попривыкнет. А теперь, парень, — обратился он к Неду, — покажи-ка нам лошадь.

— Ты останься здесь, — сказал мне Нед, — мы с Ликургом выведем ее. — И я остался рядом с Эверби у забора; она опять взяла меня за локоть, и ее рука все еще немного дрожала. Нед и Ликург вывели Громобоя. Нед взглянул в нашу сторону и спросил скороговоркой: — А другой где?

— Их два у тебя, что ли? — спросил Бутч. Я понял, кого имеет в виду Нед, поняла и Эверби. Она быстро оглянулась.

— Отис! — сказала она. Но он как сквозь землю провалился.

— Быстро! — сказал Нед Ликургу. — Ежели он еще не в доме, может, ты успеешь его перехватить. Скажи, его зовет тетушка. И не спускай с него глаз. — Ликург не стал терять времени даже на то, чтобы сказать «Да, сэр», просто перебросил поводья Неду и умчался. Мы продолжали стоять рядом у забора, Эверби напряженно-неподвижная, потому что неподвижность была ее единственным прибежищем, но чересчур крупная для этого, как самка оленя слишком крупна, чтобы спрятаться в зарослях дикой сливы, когда другого укрытия у нее уже нет, и Бун, взбешенный, кипящий от ярости, но обуздывающий себя — он, который до сих пор никогда себя не обуздывал. Не из страха: говорю тебе, он не боялся ни этого револьвера, ни этой блахи, мог бы отнять и отнял бы их у Бутча, и в тщеславном порыве бросил бы револьвер на землю на полдороге между собой и Бутчем, и подождал бы, пока тот первый сделает к нему шаг; и только наполовину из преданности, из желания оградить меня и мою семью (которая была и его семьей) от последствий такой драки, кто бы ни взял верх. Потому что вторая половина была чистым рыцарством: желанием оградить женщину, пусть даже проститутку, от одного из тех хищников, которые оскверняют полицейский значок, ибо носят его, чтобы безнаказанно выбирать себе добычу среди таких вот беззащитных существ. И немного поодаль, отстранившись, хотя и присутствуя, дядюшка Паршем, патриций (даже имя его говорило о том, как связан он с этим городом, с этой землей, на которой мы сейчас стояли), аристократ среди всех нас, судья над всеми нами.

— Сдурели вы, что ли? — сказал Бутч. — Разве ж он выиграет скачки, если все время будет стоять? А ну, давай. Сделай ему проминку.

— Мы послали за жокеем, — сказал Нед. — Тогда увидите, как этот конь работает. — Потом прибавил: — Разве что вы торопитесь назад.

— Куда назад? — спросил Бутч.

— Туда, где вы начальник, — сказал Нед. — В Пассем или не знаю куда.

— Ну нет! Я в такую даль приперся, чтобы посмотреть на скачки, а пока вижу только сонного одра, — сказал Бутч.

— Спасибо вам на добром слове, — сказал Нед, — а то я боялся, что вам неинтересно. — Он повернулся к Буну. — Так что, может, вам с мисс Корри лучше отправиться сейчас в город и встретить остальных, когда они приедут поездом? Дрожки отошлете обратно за мистером Бутчем, и Люцием, и другим парнишкой, а мы покамест проветрим Громобоя.

— Ха-ха-ха! — сказал Бутч, но в его голосе не было веселья, в нем вообще ничего не было. — Неплохая мыслишка, а? Как по-твоему, Красавчик? Ты с милашкой, взявшись за ручки, покатите в гостиницу, а я, и этот дядюшка Римус, и лорд Фаунтлерой[83] прискачем к полуночи на палочке верхом, если, конечно, справимся тут. — Он вразвалку зашагал вдоль забора к Буну, пристально глядя на него, хотя обращался к Неду: — Не может Красавчик уйти без меня. Мне никак нельзя оставить его одного, не то он всех в беду впутает. Они тут выпустили закон насчет провоза через границу штата смазливых бабенок в безнравственных целях, — они это так называют. А Красавчик здесь чужак, не знает, где проходит эта самая граница, может ненароком залезть ногой в чужой штат, у него сейчас голова другим занята, не об ноге думает. По крайней мере, мы здесь это место не ногой называем. Верно, Красавчик? — Он хлопнул Буна по спине, все еще ухмыляясь, наблюдая за ним, — так хлопают друг друга приятели-весельчаки, только он хлопнул сильнее, хотя и не чересчур сильно. Бун стоял неподвижно, крепко ухватившись за верхнюю перекладину забора. Костяшки пальцев не побелели — были слишком черны от загара, а может — от въевшейся грязи. Но я видел мускулы. — Да, сэр, — продолжал Бутч, наблюдая за Буном и ухмыляясь. — Все дружки в сборе и не расстанутся — еще не время расставаться. Либо все уйдут, либо никто не уйдет — сейчас еще не уйдет. Пока чего-нибудь не стрясется — мало ли что человек натворит и его изымут из обращения — к примеру, чужак, которого никто не хватится. Правильно я говорю, Красавчик? — И снова хлопнул Буна по спине, на этот раз еще сильнее, наблюдая за ним и ухмыляясь. Но тут и Эверби увидела руку Буна; она сказала быстро и негромко:

— Бун. — Только это и сказала: — Бун. — Увидел и дядюшка Паршем.

— А вон и другой парнишка идет, — сказал он. Из-за угла дома появился Отис и вплотную за ним, в два раза выше его — Ликург. Хотя я уже знал, в чем дело с Отисом, все равно, милее он от этого не становился. Нед сурово воззрился на него. Отис шел спокойно, будто прогуливался.

— Кому я тут понадобился? — спросил он.

— Мне, — сказал Нед. — Но я вас в первый раз на дневном свету вижу, так что, может, еще передумаю. — Он сказал Ликургу: — Собери коня. — И мы — они — собрали Громобоя, и, во главе с Ликургом и Недом, все снова пошли вдоль изгороди к выгону у ручья, и теперь даже Бутч был поглощен тем, что нам предстояло, разве что он тут действовал как рыболов: умышленно давал Эверби возможность передохнуть, чтобы потом она с новыми силами еще раз вступила в единоборство с крючком — жестяной звездочкой на его потной рубахе. Когда мы дошли до выгона, Нед и Отис уже стояли там, лицом к лицу, шагах в восьми друг от друга; немного поодаль Ликург держал Громобоя. У Неда было напряженное, усталое лицо, — по-моему, он всю ночь не спал, разве что часок вздремнул на охапке сена в товарном вагоне. Но не измученное: бессонная ночь утомила его, но не вымотала. Отис все так же спокойно ковырял в носу. — Ученый парень, — сказал Нед. — Ученее я не видывал. Когда вам в два раза годов прибавится, хорошо бы ваша ученость вполовину по-уменьшилась.

— Премного благодарен, — сказал Отис.

— Ездить верхом умеете? — спросил Нед.

— Я прожил на арканзасской ферме порядочно годков, — сказал Отис.

— Ездить верхом умеете? — повторил Нед. — Мне без надобности, где вы прожили или проживаете.

— Ну, это, как говорится, зависит, — сказал Отис. — Я задумал уже сегодня уехать домой. И давно был бы уже в Киблите, штат Арканзас, уже сейчас был бы. Но моя планы изменили, не спросясь меня, так что я еще не решил, что мне делать дальше. Сколько вы заплатите жокею?

— Отис! — сказала Эверби.

— Об этом покамест еще рано говорить, — сказал Нед так же спокойно, как Отис. — Сперва надо три раза на нем проскакать и уж не меньше двух выиграть, тогда и поговорим, сколько будет причитаться жокею.

— Хе-хе-хе! — даже не улыбнувшись, сказал Отис. — Выходит, никто ни шиша не получит, пока ты не выиграешь — ты, а не кто другой. А сам ничего не можешь, чужого дядю на конягу сажаешь, меня, а не кого другого, так?

— Отис! — сказала Эверби.

— Правильно, — сказал Нед. — Мы тут все на паях работаем, чтобы потом было что делить. Вот и вам вместе с нами тоже придется подождать своей доли.

— Угу, — сказал Отис. — Я уже насмотрелся, как делят доходы от хлопка в Арканзасе. Беда в одном, — кто свой труд вкладывает, тот малость меньше получает, чем кто доходы делит. Вкладчик свою долю получает после дождика в четверг, потому что даже и не знает, где ее искать. Так что я теперь свое авансом беру, а вы потом делитесь как хотите.

— Сколько ж это выходит? — спросил Нед.

— А тебе это сейчас ни к чему знать, ты пока что на первых скачках не поставил, не говорю — выиграл. Но все равно, могу и сказать — по секрету, как говорится: десять долларов.

— Отис! — сказала Эверби. Она шевельнулась, крикнула: — И тебе не совестно?

— Погодите, мисс, — сказал Нед. — Я сам с ним договорюсь. — Лицо у него было усталое, не больше. Не спеша он вытащил из заднего кармана мешочек из-под муки, развернул, вынул оттуда потертый кошелек и открыл его. — Давай руку, — сказал он Ликургу, и тот протянул, и Нед медленно отсчитал ему в ладонь шесть мятых долларовых бумажек и горсть мелких монет разнообразного достоинства. — Тут не хватает пятнадцати центов, но мистер Бун Хогганбек добавит.

— До скольких добавит? — спросил Отис.

— До скольких вы сказали. До десяти долларов, — сказал Нед.

— Ты что, оглох вдобавок, — сказал Отис. — Я сказал — двадцать. — Тут зашевелился Бун.

— Сволочь, — сказал он.

— Погодите, — сказал Нед. Без малейшей запинки он стал перекладывать из Ликурговой ладони в кошелек сперва мелочь, монету за монетой, потом мятые бумажки, потом защелкнул кошелек, положил его в мешочек, а мешочек сложил и сунул в карман. — Значит, решили отказаться, — сказал он.

— Ты мне недодал… — начал Отис.

— Мистер Хогганбек как раз думал добавить вам, — сказал Нед. — Что ж вы прямо не скажете, как полагается мужчине, что не будете скакать на этом коне? Никто вас не спросит — почему. — Они смотрели друг на друга. — Давайте, говорите начистоту.

— А чего ж, — сказал Отис — Не желаю — и все тут. — И еще кое-что добавил — похабное, это было в его натуре, злобное, и это было в его натуре, совершенно ненужное, и это тоже было в его натуре. Да, тут не помогало и знание этой самой натуры, Отис все равно милее не становился. На этот раз Эверби схватила его за руку. Она больно дернула его, он огрызнулся. Скверно выругался. — А ну, полегче! Не то смотри, как бы я еще чего не сказал.

— Только знак подай, и я из него душу вытрясу, — сказал Бутч. — И даже не для удовольствия, а из принципа. Как это Красавчик так долго терпел и ни разу шкуру с него не спустил?

— Нет! — сказала Эверби Бутчу. Она все еще держала Отиса за руку. — Следующим же поездом отправишься домой.

— Чего кудахчешь? — сказал Отис — Когда б не ты, так я уже сейчас был бы дома. — Она отпустила его.

— Ступай и жди в дрожках, — сказала она.

— Ну нет, так рисковать нельзя, — скороговоркой сказал Бун. — Придется тебе поехать с ним. — Он добавил: — Ладно. Езжайте все в город. К вечеру пошлете дрожки за мной и Люцием.

И я понял, что это значит, какое решение он все время напряженно искал и вот нашел. Но Бутч перехитрил нас: самоуверенный рыболов позволял рыбке самой прыгнуть на сковородку.

— Отлично, — сказал он. — Потом пошлешь дрожки за нами. — Эверби и Отис ушли. — Ну, с этим кончено, а вот кто будет жокеем?

— Этот парнишка, — сказал Нед. — Он и одной рукой справится.

— Хе-хе-хе! — сказал Бутч. На этот раз он вправду засмеялся. — Я видел прошлой зимой, как скачет эта лошадь. Может, ее можно разбудить одной рукой, но чтоб она обскакала лошадь полковника Линскома — на это ни у паука, ни у сороконожки рук не хватит.

— Может, вы правы, — сказал Нед. — Вот мы это и проверим сейчас. Сынок, — сказал он Ликургу, — дай-ка мне сюртук. — До сих пор я никакого сюртука не видел, но тут он вдруг оказался в руках у Ликурга, так же как и прут. Нед взял то и другое, надел сюртук, потом сказал Буну и Бутчу: — Станьте вон там, где дядюшка Пассем уже стоит, в тенек под деревьями, тогда Громобой не увидит вас и отвлекаться не будет. Давай ногу, — сказал он мне. Мы так и сделали. То есть Нед подсадил меня, а Бун, и Бутч, и Ликург стали под деревьями рядом с дядюшкой Паршемом. Хотя утром мы проскакали всего три круга по выгону, дорожка была уже проложена, и даже если для моих глаз она неразличима, Громобой ее увидит. Нед поставил его на то место, откуда мы утром стартовали. Говорил он лаконично и спокойно. Теперь он уже не был черномазым пустобрехом — да и никогда не был, если имел дело со мной или с людьми своей расы.

— В завтрашней дорожке всего полмили, так что придется скакать два круга. А сейчас держись так, будто это уже скачки, чтобы завтра, когда он увидит настоящую дорожку, ему было понятно, чего ожидать и что делать. Ясно?

— Да, — сказал я. — Сделать два круга…

Он протянул мне прут.

— Заставь его идти во всю прыть, изо всех сил. Огрей разок, когда он совсем и не ждет, но потом больше не трогай, пока не скажу. Заставь идти быстро, горячи шенкелями, голосом, но не суетись: крепко сиди, и все. Держи в уме, что тебе надо сделать два круга, старайся, чтобы и Громобой это помнил. Ну, как ты работал с Маккаслиновыми жеребцами. С этим так не выйдет, но на то тебе и прут даден. Но не пускай его в ход, пока не скажу. — Он повернулся ко мне спиной, расстегнул сюртук и начал копаться в кармане, — видно было только, как его руки перебирают что-то очень мелкое; внезапно до меня донесся запах — слабый и вместе острый; теперь мне удивительно, что тогда я не узнал этого запаха, но у меня просто не хватило времени. Нед снова повернулся лицом и, как утром, когда он уговаривал коня войти в вагон, ласково дотронулся до его морды, секунду, не больше, поглаживал, потом отступил. Громобой было потянулся за ним, но я осадил. — Пошел! — сказал Нед. — Хлестни его.

Я хлестнул. От испуга он дернулся, подскочил — и все. Через полшага я справился с ним, еще через шаг он понял, что нам надо: скакать по выгону, по дорожке, и он понесся во весь опор, а я натянул наружный повод, чтобы он шел по кругу, и взял его в шенкеля, пока он еще не совсем опомнился от страха. Но очень быстро все пошло, как было утром: хороший аллюр, полная покорность, запас сил — и при этом такое ощущение, что головой он не желает скакать; так продолжалось до левого поворота, пока он не увидал Неда. И тут снова был точно взрыв: он закусил удила, сошел с круга и помчался напрямик, и я не сразу обрел достаточно равновесия, чтобы здоровой рукой натянуть повод и, преодолевая сопротивление, на полной скорости вернуть, втащить его на дорожку, и все-таки, действуя наружным поводом, я повернул его, и тут он снова увидел Неда и попытался закусить удила, и мне пришлось пустить в ход и порезанную руку, чтобы он снова не сошел с дорожки; мне казалось — прошла вечность, прежде чем Нед сказал:

— Хлестни его и брось прут.

Я так и сделал и отбросил прут назад; опять скачок, но тут я совладал с ним, тут довольно было одной руки, чтобы удержать его на поле, и он опять шел ровным тротом, и таким манером мы прошли противоположную прямую второго круга, и на этот раз я был наготове, когда мы повернули, и он опять увидел Неда, и нам надо было пройти финишную прямую, а Нед стоял ярдах в двадцати за тем местом, где должен был быть финиш, и говорил не громко, но так, чтобы Громобой его слышал, говорил тем же тоном, что в вагоне накануне ночью — и прут мне был бы теперь без пользы, все равно я не успел бы пустить его в ход, даже если бы и не отбросил; до сих пор я думал, что хоть на одном-то горячем скакуне я поездил — на том жеребце-полукровке дядюшки Зака, который вел родословную от Моргана — но ни разу в жизни я не испытал ничего подобного этому рывку, этому порыву вперед, точно до сих пор нас держала веревка, привязанная к деревянному колу, а теперь голос Неда перерезал ее:

— Сюда, сынок, бери.

И вот мы уже стоим, и голова Громобоя по ноздри погружена в Недову ладонь, хотя на этот раз я чую только резкий запах лошадиного пота и вижу только пучок травы, которую жует Громобой.

— Хи-хи-хи! — сказал Нед так тихо и ласково, что и я перешел на шепот.

— Что это? — сказал я. — Что? — Но тут подошел Бун, и уж он не шептал.

— Будь я проклят! Какое ты ему слово сказал?

— Никакое, — сказал Нед. — Просто — ежели, мол, хочет ужинать, пусть идет и ужинает.

Не шептал и Бутч: наглый, самоуверенный, непробиваемый, бесстыдный, безжалостный.

— Так, так, — сказал он. Он не приподнял голову Громобоя, уткнувшегося в Недову ладонь, он ее вздернул, а когда конь попытался снова опустить, сунул ему удила в рот.

— Дайте я сделаю, — скороговоркой сказал Нед. — Что вы ищете?

— Если я сам не слажу с лошадью и мне понадобится помощник, я кликну, — сказал Бутч. — Но не тебя. Тебя пусть в Миссипи зовут. — Он оттянул губу Громобою, осмотрел десны, потом и глаза. — Ты что ж, не знаешь, что нельзя давать лошадям допинг перед скачками? Может, у вас там, в болотах, не слышали про это, так вот, знай.

— У нас в Миссипи тоже есть конские доктора, — сказал Нед. — Позовите любого, пусть скажет, наелся этот конь какого-нибудь зелья или нет.

— Ладно, ладно, — сказал Бутч. — Только почему ты дал ему допинг за день до скачек? Хотел посмотреть, подействует ли?

— Выходит, так, — сказал Нед. — Ежели бы дал, так для этого. Но я не давал. Вы же разбираетесь в лошадях, значит, сами знаете, что не давал.

— Ладно, ладно, — снова сказал Бутч. — В каждом деле свои секреты, я в них не мешаюсь, был бы прок от них. Будет этот мерин скакать и завтра, как сегодня? Не раз, а все три раза?

— Ему довольно и двух, — сказал Нед.

— Неважно, — сказал Бутч. — Два раза. Выиграет?

— Спросите у мистера Буна Хогганбека, что будет, если этот конь не выиграет два раза, — сказал Нед.

— Я у тебя спрашиваю, а не у Красавчика, — сказал Бутч.

— Два раза выиграет, — сказал Нед.

— Ну что ж, — сказал Бутч. — Так-то говоря, если у тебя этого зелья еще только три порции, я тоже больше двух раз не стал бы рисковать. Если он второй раз отстанет — скормишь ему остаток, чтобы добежать до Миссипи.

— Я и сам так подумал, — сказал Нед. — Отведи его в конюшню, — сказал он мне. — Пусть остынет, потом мы его обмоем.

Бутч и тут следил за нами, почти до самого конца. Мы вернулись в конюшню, расседлали Громобоя, Ликург принес ведро и тряпку, и обмыл его, и обтер мешковиной, и только потом поставил в стойло и задал корму, вернее, собрался задать. Потому что Бутч сказал:

— А ну-ка, парень, слетай в дом, принеси кувшин с водой и сахар и поставь на веранду, мы с Красавчиком сварганим себе грогу.

Ликург не сдвинулся с места, пока дядюшка Паршем не сказал:

— Иди, — и он сразу пошел, а за ним и Бун с Бутчем. Дядюшка Паршем стоял в дверях конюшни и смотрел им вслед (то есть вслед Бутчу) — старчески-поджарая, полная драматизма черно-белая фигура: черные брюки, белая рубашка, черное лицо, черная шляпа, под ней белые волосы, и усы, и эспаньолка.

— Начальство, — сказал он. Сказал спокойно, с холодным равнодушным презрением.

— Раз у человека мозгов нет, стоит ему обзавестись бляхой, пусть самой завалящей, она так здорово ударяет ему в башку, что и у других голова кругом идет, — сказал Нед. — Но не бляха главное, а пистолет. Когда этот начальник был маленьким мальчонкой, верно, об одном только и думал — вот бы с пистолетом поцацкаться, только с самого начала знал — как вырастет и заведет себе такую цацку, так ему закон сразу запретит ее в ход пускать. Ну, а теперь-то у него бляха, значит, нечего бояться, что в тюрьму засадят и эту штуку отнимут, и он снова может побыть мальчишкой, хотя уже взрослый дядя. Худо одно, — пистолет так засел в его умишке, что он и подумать не успеет, как прицелится во что-нибудь живое и выстрелит.

Тут вернулся Ликург.

— Они дожидаются тебя, — сказал он мне. — В дрожках.

— Уже вернулись? — спросил я.

— Все время были здесь, — сказал Ликург. — С самого начала. Она все время сидела с тем парнишкой, вас дожидалась. Она говорит, иди к ней.

— Погоди, — сказал Нед. Я остановился: у меня на руке все еще был ездовой носок, и я подумал — он хочет его снять. Но он просто смотрел на меня. — Теперь тебе покоя не будет от людей.

— От каких людей? — спросил я.

— Уже слух прошел. Насчет скачек.

— Кто его распустил?

— А кто всегда слухи распускает? — сказал он. — Для них разносчика не надо, хватит участка в десять миль и пары скаковых лошадей. Откуда, по-твоему, взялся здесь этот начальник? Не унюхал же, как пес, что в четырех пли там в пяти милях белая девушка объявилась? Ну да, я сперва надеялся, а Бун Хогганбек, может, и сейчас надеется, что мы шито-крыто сведем этих лошадей вместе, и устроим скачки, и выиграем или проиграем, а потом я, и ты, и он отправимся то ли домой, то ли куда подальше, чтобы Хозяин Прист не дотянулся. Но теперь уже нет. Теперь люди начнут тебя вопросами донимать. А завтра от них и вовсе отбоя не будет.

— Но скачки мы сможем устроить?

— Теперь должны. Может, с самого начала были должны, с того самого часа, как мы с Буном поняли, что Хозяин на сутки или там на сколько снял руку со своего автомобиля. Но уж теперь-то должны наверняка.

— Что же ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил я.

— Ничего не хочу. Я к тому говорю, чтоб ты не удивлялся. У нас теперь одно дело — поставить лошадей на дорожку и показать им, куда скакать, а тебе сидеть на Громобое и делать как я сказал. Ну, иди, а то они начнут вопить, тебя звать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Нед был прав. То есть насчет того, что слух уже прошел. Когда Эверби сняла у меня с руки носок, ничего страшного я там не увидел. Рука как рука, как у всякого, кого полоснули накануне по сгибу пальцев. Думаю, кровь так больше и не шла, даже когда я днем натягивал поводья, чтобы сладить с Громобоем. Но Эверби думала по-другому. Так что сперва мы заехали к доктору, жившему примерно в миле от этого конца города. Бутч знал доктора и знал, где тот живет, но вот как удалось Эверби уговорить его отвезти нас туда, этого я сказать не могу — то ли пустила в ход попреки, или угрозы, или обещания или просто вела себя как крупная молодая форель, которая до того суетится вокруг форели-дитяти, что не обращает никакого внимания на острый крючок, привязанный к леске, и рыбаку поневоле приходится что-то предпринять самому — ну, хотя бы отделаться от форели-дитяти. А может, не в Эверби было дело, а в пустой фляге, поскольку следующая возможность выпить ожидалась только в паршемской гостинице. Потому что, когда я зашел за дом, мать Ликурга стояла на верхней ступеньке веранды, держа сахарницу и кувшин с водой и тыквенным черпаком, а Бутч с Буном как раз опрокидывали в рот по стаканчику, а Ликург вытаскивал пустую флягу из розового куста, куда ее зашвырнул Бутч.

Так или иначе, Бутч отвез нас к доктору: маленький, когда-то белый домик, маленький дворик, буйно заросший буйно пахнущими пыльными растениями, которые цветут в конце лета и осенью; полуседая толстуха в пенсне, похожая на бывшую учительницу, которая и через пятнадцать лет все еще ненавидит восьмилетних ребятишек, отворила дверь, окинула нас взглядом и (Нед был прав) сказала кому-то в глубине дома: «Эти, которые с рысаком», повернулась и исчезла в недрах дома, а Бутч сразу шагнул за порог, не дожидаясь разрешения, веселый, словно его уже пригласили войти (попробовали бы не пригласить — опять-таки, сам понимаешь, бляха; носить ее или просто быть, как ведомо всем, ее обладателем и при этом войти в чужой дом по-иному значило бы не только предать себя, но и предать целую корпорацию, унизить ее достоинство), говоря:

— Как поживаете, док, у меня для вас пациент, — мужчине (он тоже был бы полуседой, если бы отмыть от табака его неряшливые усы) в белой, как на Неде, но не такой чистой рубашке, и тоже в черном, как у Неда, сюртуке, но с длинным, трехдневной давности яичным подтеком, и вообще вид у него был и дух от него шел такой… но не просто спиртной, во всяком случае, не только спиртной. — Мы с братцем Хогганбеком обождем в гостиной, — сказал Бутч. — Не провожайте, я знаю, где искать бутылку. Насчет дока не беспокойся, — сказал он Буну, — Он до виски, считай, и не дотрагивается, разве когда очень приспичит. Но зато по закону на лечение ему отпускается по одной порции эфирного спирта на каждого пациента, у которого идет кровь или сломана кость. Если у кого пустяковая засохшая царапина, или палец сломан, или, как у этого, шкура малость пропорота, доктор делит с пациентом лечение по-братски: себе — весь спирт, а тому — все остальное. Хо-хо-хо. Сюда.

Так что Бутч с Буном прошли туда, а Эверби и я (ты, наверное, заметил, что никто пока не хватился Отиса. Мы вылезли из дрожек, — они, видимо, принадлежали Бутчу, по крайней мере, он на них разъезжал; у дядюшки Паршема мы замешкались, потому что Бутч пытался уговорить, потом улестить, потом силой принудить Эверби сесть вместе с ним на переднее сиденье, но она расстроила его планы, быстро взобравшись на заднее и держась одной рукой за меня, а другой придерживая Отиса, а тем временем Бун сел впереди вместе с Бутчем, и потом, когда Бутч, а за ним и все мы втиснулись в докторскую прихожую, никто не вспомнил об Отисе), мы вдвоем последовали за доктором в другую комнату, где стоял диван, набитый конским волосом, с грязной подушкой и ватным одеялом, и столик с вертящейся столешницей, уставленный пузырьками, и еще больше пузырьков толпилось на каминной доске, а в камине с зимы, с последней топки, так и не выгребли золу, и в одном углу комнаты стояли умывальник с тазом и кувшином и до сих пор не вылитый ночной горшок, а в другом был прислонен дробовик, и если бы мама была тут, она не допустила бы, чтобы его ногти коснулись любой родственной ей царапины, а тем более — такого пореза. Очевидно, Эверби думала так же, она сказала:

— Я сама развяжу, — и развязала.

Я сказал, что рука не болит. Доктор осмотрел мою ладонь сквозь очки в металлической оправе.

— Чем вы ее смазали? — спросил он. Эверби объяснила. Теперь-то я знаю — чем. Доктор посмотрел на нее: — Как это оказалось у вас под рукой? — Потом приподнял за уголок очки и снова посмотрел на нее и сказал: — Ах вот что. — Потом сказал: — Так, так, — потом снова опустил очки и со вздохом — да, именно со вздохом — сказал: — Я уже тридцать пять лет как не был в Мемфисе. — Постоял с минуту и, говорю тебе, со вздохом сказал: — Да, тридцать пять лет. — И еще: — На вашем месте я бы ничего с ней не делал. Забинтуйте, и все.

Да, Эверби — совсем как мама: хотя достал бинт он, забинтовала мне руку она сама.

— Это ты завтра будешь жокеем? — спросил он.

— Да, — ответила Эверби.

— Обгони-ка наконец чертову Линскомову лошадь.

— Постараемся, — сказала Эверби. — Сколько мы вам должны?

— Нисколько, — сказал он. — Вы ее уже залечили. Лучше обгоните чертову Линскомову лошадь.

— Я хочу вам заплатить за то, что вы посмотрели руку, — сказала Эверби. — Сказали, что она в порядке.

— Не надо, — сказал он. Он посмотрел на нее своими старческими глазами, увеличенными стеклами очков, но взгляд был расплывчатый, несосредоточенный, его было не собрать, как не собрать разбитое яйцо, так что начинало казаться, что он не способен воспринять, запечатлеть предметы, столь приближенные во времени, как я и Эверби.

— Нет, надо, — сказала Эверби. — Назовите, сколько.

— Ну, может быть, у вас найдется лишний носовой платок или что-нибудь в этом роде. — Потом сказал: — Да, тридцать пять лет. У меня там была одна, когда я был молодой, тридцать, тридцать пять лет назад. Потом я женился и уж после этого… — Потом сказал: — Да, тридцать пять лет.

— А-а-а, — сказала Эверби. Она повернулась к нам спиной и нагнулась, юбки ее зашуршали; но стояла она нагнувшись недолго, тут же юбки ее опять зашуршали, и она повернулась к нам лицом. — Возьмите, — сказала она. Это была подвязка.

— Обгоните эту чертову лошадь, — сказал он. — Обгоните! Вы можете ее обогнать!

Тут мы услышали голоса, вернее, один голос — Бутча, его громыхание, еще до того, как вошли в маленькую прихожую.

— Кто бы подумал! Красавчик отказывается выпить еще по стаканчику! То приятели — водой не разольешь, и все любезно, деликатно, друг у дружки из-под носу не тащим, а тут он меня обижает. — Он стоял, глядя на Буна с ухмылкой, торжествующий, наглый. Бун сейчас казался и впрямь по-настоящему опасным. Как и Нед (и все мы), он измучился от недосыпания. Но у Неда была одна забота — конь, а Эверби и Бутчева бляха его не касались. — Ну так как, парень? — сказал Бутч; он приготовился опять хлопнуть Буна по спине, как хлопают приятели-весельчаки, но посильнее, хотя и не чересчур сильно.

— Больше не хлопайте, — сказал Бун. Бутч задержал руку, не опустил, а только задержал на весу, по-прежнему с ухмылкой глядя на Буна.

— Меня зовут мистер Сердцеед. Но ты называй меня Бутч, — сказал он.

Помолчав, Бун сказал:

— Сердцеед.

— Бутч, — сказал Бутч.

Помолчав, Бун сказал:

— Бутч.

— Вот теперь молодец, — сказал Бутч. Потом к Эверби: — Док все вам подправил? Мне, наверное, надо было тебя предупредить насчет дока. Болтают, будто, когда он был молодым охальником, лет этак пятьдесят — шестьдесят назад, он при встрече сперва залезал женщине под юбку, а потом уже приподнимал шляпу.

— Пошли, — сказал Бун. — Ты ему заплатила?

— Да, — сказала Эверби. Мы вышли па улицу. И тут кто-то спросил: «А где же Отис?» Нет, не кто-то, а, конечно, Эверби; она оглянулась и произнесла «Отис!» очень громко, выразительно, даже настойчиво, с тревогой, с отчаяньем.

— Не мог же он струсить, привязанного к воротам коня испугаться, — сказал Бутч.

— Пошли, — сказал Бун. — Он просто не дождался, ушел в город, больше ему уйти некуда. Подберем его по дороге.

— Но почему? — сказала Эверби. — Почему он не…

— Откуда я знаю, — сказал Бун. — Может, он прав. — Это про Бутча. Затем про Отиса: — Хоть он и самый смышленый малолетний стервец во всем Арканзасе, а то и в Миссипи, но трус он отъявленный. Пошли.

Так что мы залезли в дрожки и поехали в город. Но я-то вполне понимал Эверби: если Отис был не на глазах, значит, стоило задуматься — куда он девался и почему. Я в жизни не видел, чтобы человек так быстро падал в общественном мнении; вряд ли теперь нашелся бы кто-нибудь в дрожках, кто бы повел его в Зоологический сад или вообще куда бы то ни было. А еще немного — и вряд ли нашелся бы во всем Паршеме.

Но мы его не подобрали. Доехали до гостиницы, так его и не обнаружив. И Нед тоже был неправ. То есть насчет все растущей толпы любителей скачек, которые отныне будут нас окружать. Может, я ждал, что вся веранда гостиницы будет забита ими, они будут нас караулить, встречать. Если я ждал этого, то ошибся: на веранде вообще никого не было. Конечно, зимой, во время перепелиной охоты и особенно в течение двух недель Национальной Собачьей выставки все бывало иначе. Но в те годы в Паршеме, в отличие от Лондона, летнего сезона не было; люди уезжали отдыхать в другие места: к воде или в горы, — в Роли близ Мемфиса, или в Айюку неподалеку, в Миссисипи, или в Озаркские или Камберлендские горы. (Если на то пошло, то в Паршеме летнего сезона и нынче нет, как, впрочем, нет нынче ни в каком другом месте ни летних, ни зимних сезонов; какие могут быть сезоны, когда температура в помещениях искусственно доводится до 60 градусов по Фаренгейту летом и до 90 градусов зимой, так что закоренелые ретрограды вроде меня вынуждены спасаться на улице летом — от холода, а зимой — от жары; и к этому еще надо прибавить автомобили, которые теперь уже не только экономическая потребность, но и социальная, и недалек тот час, когда — стоит человечеству одновременно остановиться, перестать двигаться — и поверхность земли застынет, затвердеет, слившись в единую сплошную массу; нас слишком много; род человеческий себя уничтожит не поголовным разъединением, а повальным соитием, и это не просто существительное, а условие существования; я не доживу, но ты, наверное, доживешь до того времени, когда закон, порожденный, навязанный жестоким, беспросветным социальным — не экономическим, а именно социальным — отчаяньем, позволит женщине иметь только одного ребенка, как сейчас ей позволено иметь только одного мужа.)

Но зимой, конечно, бывало иначе: сезон перепелиной охоты, Большая Национальная выставка, бешеные деньги нефтяных и пшеничных магнатов с Уолл-стрита, из Чикаго и Саскачевана, и великолепные собаки с родословными, каким могли бы позавидовать принцы крови, и великолепные собачьи питомники, до которых теперь всего несколько минут езды на машине, — Ред-Бенкс, и Мичиган-Сити, и Ла-Грейндж, и Джермантаун, и имена — полковник Линском, против чьей лошади (по нашим предположениям) мы должны были выступить завтра, и Хорес Литл и Джордж Пейтон[84], имена, такие же магические для любителей легавых собак, как Бейб Рут[85] и Тай Кобб[86] среди болельщиков бейсбола, и мистер Джим Эвант из Хикори-Флэт[87], и мистер Пол Рейни, живший всего в нескольких милях от Паршема по железной дороге полковника Сарториса в сторону Джефферсона — два собачника, которые (как подозреваю) среди этих просто породистых пойнтеров и сеттеров чувствовали себя как филантропы в трущобах; огромная бестолковая гостиница тогда гудела как улей, набитая прислугой, элегантная, пестрящая цветными лентами, заваленная серебряными кубками, — казалось, даже воздух в ней шуршал и благоухал деньгами.

Но сейчас там никого не было, на тихой пустынной улице (шел седьмой час, в Паршеме ужинали пли собирались ужинать) — только майская пыль, не было даже Отиса, хотя, возможно, он был, обретался где-то внутри. И, что еще удивительнее, по крайней мере для меня, не было Бутча. Он просто подвез нас к дверям, высадил и уехал, задержавшись ровно настолько, чтобы взглянуть пристально, с издевательски-злобной насмешкой на Эверби и, кажется, еще пристальнее, с насмешливо-злобной издевкой на Буна, и, прибавив:

— Не тужи, парень, скоро вернусь. Если ты не со всеми делишками управился, управляйся поскорее, пока я не вернулся, а то ведь может кое-что и сорваться, — укатил. Так что он, видно, тоже время от времени уезжал туда, где ему изредка все же приходилось бывать — домой; я все еще был несведущ и неопытен (в меньшей степени, чем сутки назад, по все еще заражен этим), однако я был на стороне Буна, верен ему, уже не говоря — Эверби, и со вчерашнего дня столько всего наглотался (другой вопрос — переварил ли), что знал совершенно точно, почему мне так хочется, чтобы дома у него была жена — невинное создание, похищенное из монастыря, и чтобы неверность ей, беспомощной и беззащитной, добавила еще одно обвинение при конечном подведении итогов его подлой жизни; или еще лучше: ловкая ведьма, которая удерживает его при себе только тем, что то и дело напоминает, с кем он ей изменил. Потому что, возможно, добрая половина удовольствия от прелюбодеяния и заключается для него в том, чтобы имя его жертвы стало известно. Но я был несправедлив к нему. Он был холостяк.

Отиса не оказалось и внутри: лишь одинокий временный управляющий в вестибюле, наполовину затянутом чехлами, и одинокий временный официант, помахивающий салфеткой в дверях ресторана, полностью затянутого чехлами, если не считать одинокого столика, накрытого в расчете на таких безвестных проезжих, как мы, — то есть пока еще безвестных. Но Отиса и в помине не было.

— Где он — ладно, — сказал Бун, — а вот что он за это время успел натворить — одному черту известно.

— Ничего! — сказала Эверби. — Он еще ребенок.

— Само собой, — сказал Бун. — Маленький вооруженный ребеночек. Зато когда подрастет и сможет накрасть…

— Перестань! — сказала Эверби. — Я не позволю…

— Ладно, ладно, — сказал Бун. — Пусть не накрасть — наскрести деньжат и купить нож с шестидюймовым лезвием вместо двухдюймового карманного ножичка, вот тогда — захочешь повернуться к нему спиной, напяливай железный комбинезон, ну, какие теперь только в музеях стоят. Мне надо с тобой потолковать, — сказал он ей. — Скоро ужин, а там поезд встречать. И этот жеребец с бляхой вот-вот опять начнет тут ржать и выкобениваться. — Он взял ее за руку. — Пошли.

И тут мне хочешь не хочешь, а пришлось подслушивать Буна. То есть у меня не было другого выхода. Из-за Эверби. Она не желала никуда идти с ним без меня. Мы — они — отправились в дамскую гостиную; времени оставалось в обрез, нужно было поужинать и идти на станцию встречать мисс Ребу. В те времена женщинам не полагалось запросто захаживать в гостиничные номера к джентльменам, как, я слыхал, они делают теперь, даже если на них, как я слыхал, надето только то, что рекламы называют шортами или трусиками, дарующими женщинам ту свободу, которая им так необходима в борьбе за свою свободу; в общем, мне до тех пор ни разу не приходилось видеть в гостинице одинокую женщину (мама не бывала без отца), и, помню, я недоумевал, как это Эверби, не имея обручального кольца, вообще ухитрилась туда попасть. В них, в гостиницах, всегда были эти самые дамские гостиные, вроде той, куда мы сейчас направились — комната поменьше, но еще более элегантная, почти целиком затянутая полотняными чехлами. Но я все еще был на стороне Буна; я остался стоять за дверью, не двинулся с места, так что Эверби хотя и не видела меня, но знала, — я тут и меня в любую минуту можно позвать. Поэтому я все слышал. Нет, слушал. Так или иначе, я все равно бы слушал, зашел к этому времени слишком далеко в искушенности, в постижении жизненной правды, чтобы сейчас остановиться, так же как зашел слишком далеко в краже машин и лошадей, чтобы сейчас выйти из игры. Так что я слышал их — Эверби, она почти сразу опять заплакала.

— Нет! Не надо! Оставь!

И Бун:

— Но почему? Ты же говорила, что любишь меня. Значит, врала?

И снова Эверби:

— Нет, люблю. Потому и не хочу. Оставь! Пусти меня! Люций! Люций!

И снова Бун:

— Замолчи. Перестань.

Потом — с минуту — молчание. Я не смотрел, не подглядывал, только слушал. Вернее, нет: слышал.

— Если только ты меня морочишь, спуталась с этим гадом, с жестяной бляхой…

Потом Эверби:

— Нет! Нет! Не было этого!

Дальше я не расслышал, а затем Бун сказал:

— Что? Покончила? Как это покончила?

Затем Эверби:

— Да! Покончила! Больше этого не будет. Никогда!

Затем Бун:

— А как ты жить будешь? Есть-пить надо? И где-нибудь спать?

И Эверби:

— Найду себе место. Я могу работать.

— Работать? Где? Ты не больше моего обучалась. Чем ты можешь заработать на жизнь?

— Могу мыть посуду. Могу стирать и гладить. Могу научиться стряпать. Что угодно — даже мотыжить и хлопок собирать. Пусти меня, Бун. Прошу тебя, прошу! Мне иначе нельзя. Неужели ты не понимаешь? — Затем топот ног, даже несмотря на толстый ковер, — она убежала в другую дверь. Так что на этот раз Бун меня застиг. Лицо у него было все перекошено. Неду повезло, — всего и изводиться-то из-за скачек.

— Погляди на меня, — сказал Бун. — Погляди хорошенько. Ну, чем я плох? Чем я стал плох, пропади оно все пропадом? Раньше-то ведь она… — Казалось, лицо его вот-вот взорвется. Он начал сызнова: — И почему — я? Почему, черт подери, я? Почему, черт подери, она вздумала с меня начать исправляться? Стерва такая, не понимает, что ли, что она — шлюха? Ей платят за то, что она целиком моя, когда я рядом, все равно как мне платят за то, что я целиком Хозяина и мистера Мори, когда они рядом. А она, видите ли, покончила. По каким-то там личным причинам. Больше не может, ей иначе нельзя. Да нет у нее никакого личного права покончить без моего согласия, все равно как нет у меня без согласия Хозяина и мистера Мори… — Он замолчал, негодующий и растерянный, взбешенный и беспомощный, более того — перепуганный. Теперь в дверях комнаты стоял официант-негр и помахивал салфеткой. Бун невероятным усилием взял себя в руки; Нед, с его единственной заботой — выиграть скачки — знать не знал, что такое настоящие заботы. — Иди позови ее ужинать. Нам скоро на станцию поезд встречать. Она в пятом номере.

Но она отказалась выйти. Так что мы с Буном поужинали вдвоем. Лицо у него все еще было перекошено. Он жевал, как жует мясорубка: не то чтобы охотно или неохотно, а просто потому, что в нее заложили мясо. Немного погодя я сказал:

— Может, он просто в Арканзас пешком пошел. Он сегодня не один раз говорил, что давно был бы там, если бы ему не помешали.

— А как же, — сказал Бун. — Просто пошел пешочком место судомойки ей подыскать. А может, он тоже исправился и теперь они оба попрут прямиком на небо и ни в Арканзасе, ни в другом каком месте задерживаться не станут, а он, может, просто забежал вперед разведать, как бы им незаметно Мемфис проскочить. — Но пора было идти. Я-то уже минуты две видел подол ее платья за дверью, а теперь и официант вошел.

— Два-ноль-восемь, сэр, — сказал он. — Только что прогудел у переезда на первой миле.

Так что мы направились к вокзалу — он был совсем рядом, — все трое в добром согласии, как и полагается людям, нашедшим ночлег в одной гостинице. Я хочу сказать, что мы — они — больше не ссорились; мы — они — могли бы даже мирно разговаривать, беседовать о пустяках. То есть Эверби могла бы, но только если бы Бун заговорил первый. Совсем рядом: надо было всего лишь перейти через пути, и вот она, платформа, и уже показался поезд, и оба они (Бун и Эверби) шли, как бы скованные вместе и в то же время далекие, шли отчужденные, но неразрывно связанные, разъединенные, но неразлучимые ничем, а тем более этим, как считал Бун, капризом: он (Бун), несмотря на свой возраст, был ничуть не старше меня и даже не ведал, что женщинам не более свойственны капризы, чем колебания, или иллюзии, или неполадки с предстательной железой; поезд, паровоз миновал нас, обдав свистящим громом, искрами, летевшими от тормозных колодок; состав, длинный, бесконечный, особо скорый экспресс — багажные вагоны, вагон для курящих, где половина выделена для негров, сидячие вагоны, бесконечные пульмановские и в заключение вагон-ресторан — постепенно замедлял ход; это и был поезд Сэма Колдуэлла, и если Эверби и Отис путешествовали до Паршема в служебном вагоне товарняка, то мисс Реба, безусловно, ехала в салон-вагоне, если не в личном вагоне президента; поезд наконец остановился, но ни одна дверь не открылась, не показался ни один носильщик в белой куртке или проводник, хотя Сэм, конечно же, должен был высматривать нас; и вдруг Бун сказал:

— Черт. В курительном, — и бросился бежать. И тут мы тоже их увидели, далеко впереди: Сэм Колдуэлл, в форме, стоя на шлаке, помогал слезть мисс Ребе, а за ней спрыгнула еще одна женщина, и совсем не из курительного, а из негритянской половины; поезд (это был экспресс до Вашингтона и Нью-Йорка, особо скорый, мягко мчавший в роскошной отъединенности по земному шару богатых дам в бриллиантах и мужчин с долларовыми сигарами во рту) снова тронулся, так что Сэм только успел помахать нам со ступеньки, а поезд между тем все уменьшался, удаляясь к востоку, испуская короткие стаккато пара и протяжные гудки, и наконец мы увидели два удаляющихся красных огонька-близнеца, а на шлаке среди саквояжей и сумок остались две женщины — мисс Реба, решительная, красивая, шикарная, и Минни, страшная как смерть.

— У нас беда. — сказала мисс Реба. — Где гостиница? — Мы повели их в гостиницу. Внутри, в освещенном вестибюле, мы лучше разглядели Минни. Она была страшна не как смерть. Смерть означает покой. Ее же сосредоточенное, озабоченное лицо и сжатые губы не сулили покоя ни ей и никому другому. Вошел управляющий. — Я — миссис Бинфорд, — сказала мисс Реба. — Вы получили мою телеграмму насчет лишней кровати для горничной в моем номере?

— Да, миссис Бинфорд, — сказал управляющий. — Но у нас слугам отведены специальные помещения с отдельной столовой…

— Ну и на здоровье, — сказала мисс Реба. — А я хочу положить ее у себя в номере. Она мне нужна. Мы подождем в гостиной, пока вы это улаживаете. Как туда пройти? — Но она уже и сама увидела, как туда пройти, и мы пошли за ней в дамскую гостиную. — Где он? — спросила она.

— Кто он? — спросила Эверби.

— Сама знаешь, — ответила мисс Реба. И вдруг я понял — кто, и понял, что сию минуту пойму, в чем дело. Но не успел. Мисс Реба уселась. — Сядь, — сказала она Минни. Минни не шелохнулась. — Ладно, — сказала мисс Реба. — Скажи им. — Минни улыбнулась. Это было ужасно: невообразимо-хищная ротовая пещера, страдальчески-жадная щель, в которой посредине дуги прекрасных, несравненных зубов, там, где раньше сиял золотой зуб, теперь зияла черная брешь; и я понял, почему Отису понадобилось удрать из Паршема, даже если бы пришлось проделать весь путь пешком и, конечно, конечно, в ту минуту, пятьдесят шесть лет назад, я, как и ты сейчас, ужаснулся, был потрясен, не верил, пока Минни и мисс Реба не рассказали нам все подробно.

— Это он! — сказала Минни. — Больше некому! Выкрал, когда я спала.

— Что за дьявольщина, — сказал Бун. — У тебя вытащили зуб прямо изо рта, а ты и не почувствовала?

— Слушай ты, черт тебя подери, — сказала мисс Реба. — Зуб сделан по Минниному заказу, его можно вставлять и вынимать; уж она и работала лишнее, и откладывала, и отказывала себе во всем — сколько лет, Минни? три, кажется, — пока не накопила столько, что ей вырвали ее собственный зуб и вставили этот проклятущий золотой. Уж как я ее отговаривала — погубить такой подбор натуральных зубов, за которые другая выложила бы по тысяче долларов за штуку и все остальное в придачу; не говоря уже, сколько ей денег стоило сделать его так, чтобы вынимать на время еды…

— Вынимать на время еды? — переспросил Бун. — А на кой его так беречь?

— Я так давно его хотела, — сказала Минни, — и столько работала лишнего, и откладывала — и потом позволить, чтобы он от слюней и всякой жвачки портился?

— Так что она вынимала его на время еды, — продолжала мисс Реба, — и клала перед тарелкой, чтобы на глазах был, и не только караулила его, пока ела, но и радовалась на него. Но он его не тогда украл, она говорит, что вставила его на место, когда кончила завтракать, и я ей верю, — она никогда про него не забывает, потому что он — ее гордость, он ценный, он слишком ей дорого обошелся, вы бы тоже небось не могли поставить где-нибудь своего дерьмового коня, который вам наверняка в тыщу раз дороже обошелся, чем золотой зуб, а потом вдруг забыть про него…

— Да не забывала я, — сказала Минни. — Я его сразу после завтрака и вставила. Как сейчас помню. Только я до того вымоталась, вся разбитая была…

— Это верно, — сказала мисс Реба. Теперь она обращалась к Эверби. — Я, похоже, была здорово не в себе, когда вы вчера ночью ввалились. Только к рассвету очухалась, решила — хватит, уже солнце всходило, когда я наконец уговорила Минни глотнуть как следует джина, проверить, заперта ли входная дверь, и пойти спать, а сама поднялась наверх, и разбудила Джеки, и велела ей не отпирать дверей — пусть хоть все ублюдки южнее Сент-Луиса себе кулачищи обобьют, никого не впускать до шести вечера. Так что Минни пошла спать в свою кладовку около задней веранды, и я сначала думала, что она не заперлась.

— Как же не заперлась, — возразила Минни. — Раз там пиво хранится. Я все время ту дверь на ключе держала с первой минуты, как опять этот парень приехал, я его с прошлого лета запомнила.

— Ну вот, — сказала мисс Реба, — вымоталась и спала, как убитая, и дверь была заперта, и она ничего не чувствовала, пока…

— Пока не проснулась, — сказала Минни. — Я до того устала и вымоталась, что уснула, будто провалилась куда-то, знаете, как бывает. Лежу, и показалось мне, будто во рту что-то не так. Но я подумала, может, какой кусочек застрял, хоть я и аккуратно ем, но когда я встала и подошла к зеркалу и посмотрела…

— Удивляюсь, как ее в Чаттануге не услыхали, не говорю уж в Паршеме, — сказала мисс Реба. — А дверь-то заперта…

— Это он! — сказала, выкрикнула Минни. — Я точно знаю! Он каждый день ко мне приставал: сколько зуб стоит, да почему бы мне его не продать, да сколько за него можно получить, да куда бы я снесла его продавать…

— Все ясно, — сказала мисс Реба. — Потому и орал утром как бешеный, когда узнал, что он не домой, а с тобой в Паршем поедет, — она обращалась к Эверби. — Значит, как он заслышал гудок паровоза, так сразу и сбежал, верно? Куда, по-твоему, он девался? Потому что я лопну, а Миннин зуб верну.

— Мы не знаем, — сказала Эверби. — Он пропал из дрожек примерно в половине шестого. Мы думали, он нас тут ждет, больше ему некуда деться. Но пока не нашли.

— Значит, плохо искали, — сказала мисс Реба. — Такого свистом не выманишь. Такого только выкурить можно, как крысу или змею. — Управляющий вернулся. — Ну как, все в порядке? — спросила мисс Реба.

— Да, миссис Бинфорд, — ответил управляющий. Миссис Реба поднялась.

— Отведу Минни и посижу с ней, пока не заснет. А потом я бы хотела поужинать, — сказала она управляющему. — Что у вас там найдется, то и ладно.

— Уже поздновато, — сказал управляющий. — Ресторан уже…

— А дальше еще позднее будет, — сказала мисс Реба. — Что у вас найдется, то и ладно. Пойдем, Минни. — Они с Минни ушли. Управляющий тоже. Мы остались стоять, никто из нас не сел; она (Эверби) тоже стояла как вкопанная — крупная девушка, которой неподвижность была к лицу и горе тоже, пока оно выражалось вот так — неподвижно. Вернее, не столько горе, сколько стыд.

— Что он там видел на ферме, — сказала она. — Вот я и думала… Прошлым летом на недельку его забрала. И нынче тоже, а когда вы все приехали, я как увидела Люция, сразу поняла: мне же и хотелось, чтобы Отис был именно таким, только я не умела объяснить, научить его. Вот я и решила: может, если он побудет с Люцием хоть песколько деньков…

— А как же, — сказал Бун. — Воспитание. — Он неуклюже подошел к ней. На этот раз он не сделал попытки обнять ее. И вообще не хватал ее. Он просто похлопал ее по спине; с виду почти с такой же силой, так же безразлично и тяжело, как хлопал его самого Бутч. Но только с виду. — Все в порядке, — сказал он. — Это ничего. Тебе хотелось как лучше. Ты все правильно делала. А теперь пошли. — Тут опять появился официант.

— Ваш кучер в кухне, сэр, — сказал он. — Говорит, должен сказать что-то очень важное.

— Мой кучер? — переспросил Бун. — Нет у меня никакого кучера.

— Это Нед, — сказал я, уже шагнув к двери. Эверби шагнула тоже, опередив Буна. Мы пошли за официантом в кухню. Нед стоял вплотную к кухарке, необъятной негритянке, которая вытирала около раковины тарелки. Он говорил:

— Ежели ты, красавица, о деньгах беспокоишься, так ты как раз на того… — Тут он увидел нас и с ходу прочел мысли Буна: — Успокойся. Он тут, у Пассемов. Что он опять натворил?

— Кто? — спросил Бун.

— Отис, — сказал я. — Нед его нашел.

— И не думал, — сказал Нед. — Я его и не терял. Его собаки дядюшки Пассема нашли. Час назад загнали на акацию за курятником, а Ликург его оттуда снял. Он со мной не пожелал ехать. Похоже, он никуда пока уходить не собирается. Что он опять натворил? — Мы рассказали ему. — Она, значит, тоже тут, — сказал он. Потом тихонько добавил: — Хи-хи-хи. — Потом сказал: — Значит, я его уже не застану у Пассемов.

— Как это? — спросил Бун.

— А тебя бы я застал, будь ты на его месте? — сказал Нед. — Он знает, что девушка уже проснулась и хватилась зуба. Ну, а с мисс Ребой он тоже хорошо знаком, знает — она не успокоится, пока его не сцапает, и не перевернет вверх тормашками, и не вытряхнет из него этот зуб. Я ему сам выложил, куда на муле еду, и всякий ему скажет, когда приходит поезд и сколько времени нужно, чтобы до станции добежать. Сидел бы ты на месте, ежели бы спер зуб?

— Ладно, — сказал Бун. — Что он с ним делать собирается?

— Будь это кто другой, — ответил Нед. — он бы мог сделать одно из трех: продать, или спрятать, или отдать кому попало. Но раз это он, то может сделать одно из двух: продать или спрятать; опять-таки ежели спрятать, тогда и вытаскивать изо рта у этой красавицы не стоило. Так что самое лучшее и самое скорое — продать зуб в Мемфисе. Но до Мемфиса пешком далеко, а чтобы сесть на поезд — а это денег стоит, но деньгами он скорее всего разжился н скорее всего ему сейчас такой зарез, что он их готов выложить, — надо вернуться в Пассем, но там его перехватить могут. Стало быть, ежели не в Мемфисе, то самое лучшее и самое скорое — продать зуб завтра на скачках. Вы или я наверняка поставили бы зуб на одну из лошадей. Но он ставить не будет, это не по нем — ждать долго, да и ненадежно. Но начинать искать его нужно со скачек — это дело верное. Жаль, не знал я про зуб, когда парень у меня в руках был. Может, я бы у него этот зуб выманил. Завтра утром в шесть сорок мистер Сэм Колдуэлл будет тут проезжать в западную сторону, так, будь парень мой, я бы свел его на станцию, и сдал на руки мистеру Сэму, и попросил бы держать его за шиворот, пока он не отправит его первым поездом в Арканзас.

— Ты сумеешь разыскать его завтра? — спросила Эверби. — Мне его нужно найти. Все-таки он ребенок. Я заплачу за зуб, куплю Минни другой. Но мне нужно его найти. Он, конечно, станет отпираться, дескать, нет у него зуба, в глаза не видел, но мне нужно…

— Само собой, — сказал Нед. — Я на вашем месте тоже так считал бы. Попробую. Заеду завтра с утра пораньше за Люцием, но вернее всего попытать счастья прямо на месте перед скачками. — Он сказал мне: — Народ начал захаживать к Пассемам, и всё будто ненароком, не иначе как пытаются разведать — какие такие чудаки все еще думают, будто этот конь годится для скачек. Так что не иначе завтра толпа соберется — будьте покойны. Сейчас уже время позднее, ложись поспи, а я отведу домой в постельку пассемского мула. А где носок? Ты его не потерял?

— В кармане, — сказал я.

— Смотри не потеряй, — сказал он. — А то непарный левый останется, а левый носок без правого надевать нельзя — дурная примета. — Он отошел, но недалеко, не дальше толстой стряпухи; теперь он обращался к ней: — На тот случай, ежели я передумаю и в городе заночую — когда у тебя завтрак готов, красавица?

— Да уж расстараюсь, подам чуть свет, когда и духа твоего здесь не будет, — сказала толстуха.

— Всем спокойной ночи, — сказал Нед. И ушел. Мы снова отправились в ресторан, и официант, уже в жилете, без воротничка и галстука, принес мисс Ребе свиных отбивных, и овсянки, и булочек, и черносмородинного варенья — все, что ели на ужин мы, не вполне горячее, но и не вполне холодное, так сказать, не в полной форме, как и официант.

— Заснула? — спросила Эверби.

— Да, — ответила мисс Реба. — Этот малолетний выб… — И осеклась и сказала: — Прошу прощения. Я-то думала, что всякого навидалась, пока занимаюсь моим ремеслом, но никогда не думала, что у меня в заведении сопрут зуб. Хуже нет этих маленьких ублюдков. Все равно как змееныши. Со взрослой змеей справиться можно, известно, чего от нее ждать. А змееныш кусит тебя в зад раньше, чем сообразишь, что у него уже зубы есть. А где кофе?

Официант подал кофе и ушел. И вдруг в этом огромном, затянутом чехлами ресторане стало тесно; каждый раз, как Бун и Бутч оказывались вместе в одних и тех же четырех стенах, вокруг все словно умножалось, разрасталось, так что больше ни для чего не оставалось места. Он, Бутч, то ли опять заглянул к доктору, то ли, если состоишь при бляхе, знаешь всех, кто не посмеет отказать в даровой выпивке. Было поздно, я устал, но вот он опять появился, и я вдруг понял, что до сих пор он еще не показал себя, только сейчас все и начинается; он стоял в дверях, выпирал из них, пялил блестящие глазки, наглый, оживленный, еще более краснолицый, чем раньше, и бляха на его пропотевшей рубахе тоже пялилась на нас как живая. Казалось, Бутч ее носит не как официальное подтверждение присвоенных ему полномочий, а как бойскаут — похвальный значок, как редкостную, поистине нелегко доставшуюся награду и вместе символ своей особости, символ безнаказанности любых поступков, входящих в некий мистический круг деятельности или этим кругом обусловленных; в ту же минуту Эверби вскочила и, можно сказать, юркнула к стулу мисс Ребы, на которую теперь выпялился Бутч. И вот тут я передвинул назад Буна, а на первое место по заботам поставил Эверби. У Буна была одна забота — Бутч, а у нее две — и Бун и Бутч.

— Так, так, — сказал Бутч. — Похоже, вся Катальпа-стрит переселилась к нам в Пассем? — Я сперва даже решил, что он приятель или по крайней мере деловой знакомый мисс Ребы. Но если и так, имени ее он не помнил. Но даже в свои одиннадцать лет я уже начал понимать, что бывают люди, вроде Бутча, которые вспоминают только о тех, кто им в данную минуту нужен, а сейчас ему нужна была (во всяком случае, он не отказался бы) еще одна женщина, неважно — кто, лишь бы более или менее молодая и сносная на вид. Нет, не то что нужна: просто она подвернулась ему по пути; так лев, который собирается дать бой другому льву из-за антилопы и уверен в победе (над львом, а не над антилопой), будет олухом, если не задерет, так сказать на всякий случай, еще одну антилопу, подвернувшуюся ему по пути. Только мисс Реба была совсем не антилопа. Бутчу подвернулся другой лев. Бутч сказал: — Вот это что называется Красавчик пошевелил мозгами, а то какой прок нам с ним цапаться из-за одного куска мяса, когда тут есть еще один, в точности такой же во всех важных подробностях, разве что шкурой чуть отличается.

— Это кто такой? — спросила мисс Реба у Эверби. — Твой дружок?

— Нет, — сказала Эверби. Она даже вся съежилась, хотя была большая, слишком большая, чтобы съеживаться. — Прошу вас…

— Она вам объяснить хочет, — сказал Бун. — У нее нет больше дружков. Они ей не нужны. Она завязала, вышла из дела. Как только мы кончим проигрывать скачки, она уедет неизвестно куда и поступит судомойкой. Спросите ее.

Мисс Реба посмотрела на Эверби.

— Прошу вас! — повторила Эверби.

— Что вам надо? — спросила мисс Реба Бутча.

— Ничего, — сказал Бутч. — Ровным счетом ничего. Мы с Красавчиком немного повздорили, но объявились вы, и теперь все в лучшем виде. Лучше не бывает. — Он сделал шаг к Эверби и взял ее за руку. — Пойдем. Дрожки у входа. Без нас тут больше места будет.

— Позови управляющего, — сказала мне мисс Реба очень громко. Я даже не успел с места двинуться; если бы я смотрел на дверь, я бы, вероятно, заметил его краешек. Он тут же вошел. — Это что — здешнее начальство? — спросила мисс Реба.

— Ну, как же, миссис Бинфорд, кто же у нас не знает Бутча, — сказал управляющий. — У него в Паршеме друзей полным-полно. Так-то говоря, он в Хардуике начальствует, нам здесь в Паршеме начальства не полагается, мы еще до этого не доросли. — Бутчева выпирающая жирная теплая масса обволокла, втянула управляющего буквально еще до того, как тот переступил порог комнаты, он (управляющий) словно окунулся, весь погрузился в нее, как мышь — в незастывшую серую амбру. Но сейчас глаза Бутча стали холодными и недобрыми.

— Может, потому у вас тут и идет все вкривь и вкось, — сказал он управляющему. — Может, потому вы и не растете, вперед не двигаетесь, что вам начальства не хватает.

— Ну, Бутч, — сказал управляющий.

— У вас что — любой может завернуть сюда с улицы и повалить на ближайшую кровать любую женщину из постояльцев, которая ему приглянулась, будто у вас тут публичный дом? — сказала мисс Реба.

— Кого повалить? Куда? — сказал Бутч. — Чем повалить? Двухдолларовой бумажкой?

Мисс Реба встала.

— Пошли, — сказала она Эверби. — Сегодня есть еще один поезд в Мемфис. Я знаю владельца этого притона. Завтра я с ним поговорю…

— Ну, Бутч, — сказал управляющий. — Погодите, миссис Бинфорд…

— Ступай-ка за свою конторку, Вирджил, — сказал Бутч управляющему. — До ноября всего четыре месяца ждать осталось, не ровен час, зайдет какой-нибудь миллионер с двумя призовыми лягавыми, а показать, где ему расписаться, некому. Шагай. Мы сами поладим. — Управляющий ушел. — А теперь помех больше нет… — сказал Бутч, опять протягивая руку к Эверби.

— Тогда и вы сгодитесь, — сказала мисс Реба Бутчу. — Выйдем куда-нибудь в вестибюль, или где тут еще можно с глазу на глаз потолковать.

— Насчет чего? — спросил Бутч. Она, не отвечая, уже шла к двери. — С глазу на глаз, говорите? — сказал Бутч. — С моим удовольствием. Если уж я сам не ублаготворю С глазу на глаз такую милашку, я Красавчика приглашу. — Они ушли. Нам из вестибюля не было видно, что происходит за закрытой дверью дамской гостиной, должно быть, с минуту, а то и дольше, потом оттуда вышла мисс Реба, по-прежнему решительная, суровая, красивая и невозмутимая, а еще через секунду — Бутч со словами: — Так, значит? Ну, это мы посмотрим.

Мисс Реба продолжала решительным шагом идти прямо к нам, а мы следили, как Бутч, ни разу не взглянув на пас, шел по вестибюлю к выходу.

— Все в порядке? — спросила Эверби.

— Да, — ответила мисс Реба. — Это и тебя касается, — сказала она Буну. Потом взглянула на меня. — Иисусе Христе, — сказала она.

— Что вы с ним, черт подери, сделали? — спросил Бун.

— Ничего, — сказала она через плечо, так как глядела на меня. — Думала, всяких чудес в моем борделе навидалась. Но это только до той поры, пока в нем дети не завелись. Ты, — она теперь обращалась к Эверби, — привезла такого, который управителя выжил, и наворовал на четырнадцать долларов пива, и растащил все чужие зубы, которые плохо лежали; но мало того, Бун Хогганбек привез другого, который довел моих окаянных девок до нищеты и порядочности. Я иду спать, а вы…

— Да ну же, — сказал Бун. — Что вы ему такого сказали?

— Как твой город называется? — спросила мисс Реба.

— Джефферсон, — ответил Бун.

— Вам, жителям таких столиц, как Джефферсон и Мемфис, с вашими столичными понятиями, откуда вам знать, что такое начальство. Для этого надо попасть в местечко вроде Паршема. Я-то знаю, росла в таком. Он — полицейский. Проживи он хоть целую неделю в Джефферсоне или в Мемфисе, вы его и не заметите. Но здесь, где его выбирали (большинством в двенадцать или тринадцать человек, которые голосовали за него, и меньшинством в девять, или десять, или одиннадцать, которые голосовали против и уже успели пожалеть об этом, а нет — так скоро пожалеют), ему плевать и на шерифа округа, и на губернатора штата, и на президента Соединенных Штатов, на всех вместе взятых. Потому что он баптист. То есть прежде всего баптист, а потом уже закон, начальство. Когда можно быть и баптистом и начальником в одно и то же время, он — с удовольствием. Но при этом знает, куда ему можно совать нос, а куда нельзя. Рассказывают про одного древнего фараона, будто он здорово умел управлять, и еще про одного из библейских времен, его Цезарем звали, так тот тоже в своем деле отличался. Вот бы им заглянуть в Арканзас, или в Миссипи, или в Теннесси и поучиться у тамошних полицейских.

— А откуда вы узнали, кто он такой? — спросила Эверби. — Откуда вы узнали, что здесь вообще такой есть?

— Всюду такой есть, — ответила мисс Реба. — Разве я сию минуту не сказала, что жила в местечке вроде этого — пока терпение не лопнуло. Мне и узнавать не надо было, кто он такой. Мне только и надо было дать попять этому ублюдку, что в Паршеме и на него найдется управа. Я иду…

— Но что вы ему сказали? — спросил Бун. — Ну же. Может, мне когда-нибудь сгодится.

— Говорю тебе, ничего особенного, — сказала мисс Реба. — Если бы я до сих пор не научилась усмирять этих сволочных жеребцов, которые одной рукой за свой значок держатся, а другой за ширинку, — давно бы в богадельне была. Я ему сказала: если сегодня еще раз увижу тут его поганую рожу, сразу посылаю управляющего, этого, с овечьей мордой, к здешнему констеблю, чтобы разбудил его и сказал, что с ведома помощника шерифа из Хардуика в паршемской гостинице только что зарегистрировали двух мемфисских шлюх. Я иду спать и вам советую. Идем, Корри. Я уже сделала этому управляющему официальное заявление насчет твоей оскорбленной добродетели, так что изволь держать марку, хотя бы пока ты у него на глазах.

Они ушли. Бун тоже куда-то исчез; возможно, решил пойти вслед за Бутчем до входной двери — проверить, уехал ли тот на своих дрожках. И тут внезапно Эверби нагнулась ко мне, такая большая, что казалось — она падает, и быстро прошептала:

— Ты ведь ничего с собой не захватил? То есть из одежи. На тебе та же, в которой ты из дому уехал.

— А что в ней плохого? — сказал я.

— Я тебе ее постираю, — сказала она. — Белье, и носки, и рубашку. И носок, с которым ты верхом ездишь. Пойдем, ты все снимешь.

— Но мне не во что переодеться, — сказал я.

— Неважно. Ляжешь сразу в постель. А к твоему вставанию я все приготовлю. Пойдем.

Она постояла за дверью, пока я раздевался, а потом я просунул в дверь рубашку, и белье, и носки, и ездовой носок, и тогда она сказала: «Спокойной ночи», и я закрыл дверь и забрался в постель; но оставалось еще нечто, чего мы не сделали, о чем не позаботились: тайное совещание перед скачками; мы не обсудили, сдвинув головы, яростным, зловещим, заговорщицким шепотом стратегию на завтра. И вдруг я понял, что, в общем, никакой стратегии у нас и быть не может, нам нечего разрабатывать; не совсем ясно, вернее, совсем неясно (разве только самому Неду ведомо), чей это конь, и о его прошлом мы знаем лишь, что он неизменно шел как раз с такой быстротой, чтобы в состязании двух коней прийти к финишу вторым, и надо выставлять его на скачках завтра, а где — неизвестно (мне, по крайней мере), против коня, которого никто из нас в глаза не видел, само существование которого (нам, во всяком случае) приходилось принимать на веру. И я вдруг осознал, что из всех людских занятий конские состязания и все, что с ними связано и имеет к ним отношение, находится, как ничто другое, в руках божьих. И тут вошел Бун, и я уже лежал в постели и засыпал.

— Куда ты подевал одежу? — спросил Бун.

— Эверби ее стирает, — сказал я. Он уже снял башмаки и брюки и как раз протянул руку к выключателю, но так и застыл, замер.

— Как ты сказал? — Сон слетел с меня, но было уже поздно. Я лежал стиснув веки, не двигаясь.

— Какое ты сказал имя?

— Мисс Корри, — сказал я.

— Ты сказал какое-то другое. — Я чувствовал, что. он смотрит на меня. — Ты назвал ее Эверби. — Я чувствовал, что он продолжает смотреть на меня. — Ее так зовут? — Я чувствовал, что он все еще смотрит на меня. — Значит, она назвала тебе свое настоящее имя? — Затем сказал, совсем тихо: — Будь я проклят, — и я сквозь веки увидел, что в комнате стало темно, потом заскрипела кровать, как, сколько я себя помню, под его махиной скрипели все кровати, когда мне случалось спать с ним в одной комнате: раз или два дома, когда уезжал отец и Бун ночевал у нас, чтобы маме не было страшно, и потом у мисс Болленбо две ночи назад, и прошлой ночью в Мемфисе, только нет, я вспомнил, что ночевал в Мемфисе не с ним, а с Отисом.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — сказал я.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И вот уже было утро, было завтра: день, которому предстояло увидеть меня жокеем на моих первых настоящих скачках (выиграв их, я дал бы возможность вернуться домой Буну, и Неду — и, разумеется, себе тоже, но я-то был в безопасности, мне ничто не грозило, я же мальчишка, и к тому же Прист, их родная кровь, — не с почетом, конечно, и даже не безнаказанно, но все же возвратиться); день, к которому вели все уловки, и барахтанья, и хитрости, и жульничества (и другие, мне пока еще неведомые преступления, воспоследовавшие, — ладно, оказавшиеся следствием бесхитростного и, в общем, непредумышленного и в каком-то смысле даже невинного похищения дедова автомобиля) — тот день наступил.

— Значит, она назвала тебе свое настоящее имя, — сказал Бун. Потому что, сам понимаешь, отпираться было поздно: накануне ночью в полусне я проговорился.

— Да, — сказал я и тут же понял, что это прямая ложь: она не только не назвала, но даже и не знала, что я знаю и с той воскресной ночи зову ее про себя Эверби. Но было слишком поздно. — Дай мне слово, — сказал я. — Не ей, а мне. Дай слово. Никогда вслух не называть ее так, пока она сама тебе не скажет.

— Даю, — сказал он. — Пока что я никогда тебе не врал. Ну, не врал по-настоящему. В общем, никогда… Ладно, — сказал он. — Даю. — Потом повторил, как прошлой ночью, тихо, даже испуганно: — Будь я проклят!

Моя одежда — блуза, носки, и белье, и ездовой носок лежали на стуле по ту сторону двери, аккуратно сложенные, выстиранные и выглаженные. Бун передал их мне.

— Ну, раз у тебя вся одежка чистая, придется и самому еще раз помыться.

— Ты уже заставил меня мыться в субботу.

— В субботу мы всю ночь в дороге были. — сказал он. — В Мемфис только в воскресенье приехали.

— Ну хорошо, в воскресенье.

— А сегодня вторник, — сказал он. — Два дня прошло.

— Один, — сказал я. — Две ночи, но день один.

— С тех пор ты все время в дороге, — сказал Бун. — Значит, на тебе два слоя грязи.

— Но уже почти семь, — сказал я. — Мы и без того опаздываем к завтраку.

— Все-таки сперва помойся, — сказал он.

— Мне надо поскорей одеться и поблагодарить Эверби за то, что она все выстирала.

— Сперва помойся, — сказал Бун.

— Повязка намокнет.

— Заложи руку за шею. Шею-то ты все равно мыть не станешь, — сказал Бун.

— А ты сам почему не моешься? — сказал я.

— Разговор о тебе, не обо мне.

Пришлось пойти в ванную, и помыться, и опять одеться, и только тогда мы спустились в ресторан. И Нед оказался прав. Накануне вечером там был только один стол и только один его конец был прибран и накрыт для нас. Теперь в ресторане было не то семь, не то восемь человек, всё мужчины (заметь, не приезжие, не чужаки; мы их не знали только потому, что сами были нездешние. Никто из них не вылез из пульмановского вагона, не носил шелкового белья, не курил апманских сигар; мы не открыли в середине мая паршемский международный зимний спортивный сезон. Кое-кто был в комбинезоне, все, кроме одного, без галстуков — в общем, люди вроде нас, с той разницей, что они-то были здешние, с теми же пристрастиями, и надеждами, и говором, и все, в том числе и Бутч, держались за наше неотъемлемое, вписанное в конституцию право на свободное волеизъявление и частную инициативу — без этого наша страна не была бы тем, чем стала, — то есть на устройство состязаний между двумя местными лошадьми; если бы какое-нибудь общество или частное лицо, пусть даже из соседнего окрyгa, попыталось вмешаться, или внести изменения, или запретить скачки, или просто принять в них участие иным способом, чем ставкой на одну из лошадей, мы все, болельщики за ту пли другую лошадь, встали бы, как один, и дали бы ему отпор). В ресторане был официант, и, кроме того, я увидел в вертящейся двери служанку, вернее, ее спину, она шла не то в буфетную, не то в кухню, а за нашим столом двое мужчин (один из них при галстуке) разговаривали с Буном и мисс Ребой. Эверби с ними не было, и на миг, на секунду передо мной возникла страшная картина — вдруг Бутч, наконец, подстерег ее и насильно увел, может быть, напал из засады в коридоре, когда она несла стул с моей выстиранной одеждой к дверям комнаты, где спали мы с Буном. Но только на секунду и слишком неправдоподобная: раз Эверби стирала мои вещи прошлой ночью, она, возможно, наверняка стирала допоздна и свои, а может, и мисс Ребины и сейчас все еще спит… Я подошел к Столу, и один из мужчин спросил:

— Это и есть жокей? Скорей похоже — вы готовили парнишку в кулачные бойцы.

— Угадали, — сказал Бун и, когда я уселся за стол, придвинул ко мне тарелку с ветчиной, а мисс Реба придвинула яйца и овсянку. — Он ел вчера горох и порезался.

— Хо-хо, — сказал тот. — Что ж, груз у лошади на этот раз будет полегче.

— Еще бы, — сказал Бун. — Разве что он наглотается ножей, и вилок, и ложек, когда мы зазеваемся, и съест на закуску каминную решетку.

— Хо-хо, — сказал тот. — Кто помнит, как эта лошадь бежала в прошлом году, тот знает — одна убавка груза ей не поможет, тут еще много кое-чего нужно. Но это, надо думать, ваш секрет?

— Вот-вот, — сказал Бун; он опять взялся за еду. — Когда бы и не было секрета, мы все равно прикинулись бы, будто есть.

— Хо-хо, — снова сказал тот. Он и второй встали. — Ладно, все равно желаю удачи. Вашей лошади хоть удачи желай, хоть убавляй груз — прок один. — Вошла служанка и поставила передо мной стакан молока и блюдо с теплыми булочками. Это была Минни в чистом переднике и чепце — мисс Реба не то дала ее взаймы, не то сдала внаем гостинице, — и лицо у нее по-прежнему было ограбленное и непрощающее, но спокойное, утихшее; наверное, она отдохнула, даже поспала, хотя все еще никому ничего не простила. Незнакомые мужчины ушли.

— Понятно? — сказала мисс Реба в пространство. — Так что нам теперь не хватает самой малости — призовой лошади и миллиона долларов, чтоб поставить на нее.

— Вы в воскресенье вечером слушали Неда, — сказал Бун. — И поверили ему. Захотели поверить и поверили. А я дело другое. Когда эта вонючая машина пропала и у нас только лошадь и осталась, я хоть тресни, а должен был поверить.

— Ладно, — сказала мисс Реба. — Уймись.

— И ты тоже перестань с ума сходить, — сказал он мне. — Она просто пошла на станцию посмотреть, авось собаки опять сцапали Отиса ночью и Нед привел его к поезду. Так она объяснила…

— Значит, Нед его нашел? — спросил я.

— Нет, — сказал Бун. — Нед сейчас на кухне. Спроси у него сам. Так она объяснила. Да. Так что, пожалуй, у тебя есть от чего сходить с ума. Мисс Реба убрала с твоей дороги того типа с бляхой, но другой тип — как его, Колдуэлл, что ли, — проехал нынче утром на этом поезде…

— Что ты такое городишь? — спросила мисс Реба.

— Ничего не горожу, — сказал Бун. — Мне теперь городить пи к чему. Я с этим покончил. Тип с бляхой и тот в пульмановской фуражке теперь соперники Люция. — Но я уже встал из-за стола, потому что знал, где ее искать.

— И это весь твой завтрак? — спросила мисс Реба.

— Не трогайте его, — сказал Бун. — Он влюбился. — Я прошел через вестибюль. Может быть, Нед был прав, и для конских скачек только и нужно, что два коня, у которых нет других дел, кроме скачек, и чтобы этих коней разделяло не больше десяти миль, и тогда сам воздух разнесет новость. Но в дамскую гостиную она еще не проникла. Наверное, говоря — слезы к лицу Эверби, я имел в виду, что она такая большая и поэтому могла позволить себе разливаться в слезах, сколько ей требовалось, и для всех этих слез хватало места, и они успевали высохнуть, не размазавшись. Она сидела одна в дамской гостиной и опять плакала, в третий, нет, в четвертый раз, считая две воскресных ночи. Так что даже хотелось спросить — почему. То есть — ее же никто не заставлял ехать с нами, она могла вернуться в Мемфис любым проходящим поездом. Но она была здесь, значит, ей этого хотелось. Но с нашего приезда в Паршем она плакала уже второй раз. То есть — пусть у нее запас слез и сверх положенного, все равно не так уж он велик, чтобы столько расходовать на Отиса. Поэтому я сказал:

— Ничего с ним не случилось. Нед найдет его сегодня. Премного благодарен за то, что вы выстирали мои вещи. А где мистер Сэм? Я думал, он приедет этим поездом.

— Ему пришлось поехать в Мемфис переодеться, — сказала она. — Не может же он прийти на скачки в форме. Вернется в полдень товарным. Куда девался мой носовой платок?

Я нашел ее платок.

— Вам бы лучше, умыть лицо, — сказал я. — Когда Нед его найдет, он отнимет у него зуб.

— Я не из-за зуба, — сказала она. — Я закажу новый зуб для Минни. Я из-за… Что он там видел, на ферме… Он там… Ты и это обещал маме — что не станешь брать чужого?

— Этого и обещать не надо, — сказал я. — Чужого не берешь — и все тут.

— Но обещал бы, если бы она попросила?

— Она бы не попросила, — сказал я. — Чужого не берешь — и все тут.

— Да, — сказала она. Потом добавила: — Я не останусь в Мемфисе. Утром поговорила на станции с Сэмом, и он согласился, что я это хорошо придумала. Обещал найти работу в Чаттануге или еще где-нибудь. Но ты еще будешь тогда в Джефферсоне, и, может, я напишу тебе открытку, где я, и если будет у тебя такое желание…

— Да, — сказал я. — Я вам напишу. Пойдемте. Они, наверное, еще завтракают.

— Ты не все обо мне знаешь. Даже не догадываешься.

— Знаю, — сказал я. — Насчет Эверби Коринтии. Я уже дня три так вас называю. Да, Отис рассказал. Но я никому не расскажу. Хотя не понимаю, почему нельзя.

— Не понимаешь? Такое старомодное деревенское имя? Представляешь, в Ребином заведении кто-нибудь говорит — позовите Эверби Коринтию? Да они постеснялись бы. Померли бы со смеха. Вот я и решила назваться Ивонной, или Билли, или Кен. Но Реба сказала — сойдет и Koppи.

— Вот глупости! — сказал я.

— По-твоему, оно не такое плохое? Скажи его вслух! — Я сказал. Она слушала и, когда я замолчал, продолжала вслушиваться — как мы, когда ждем эха. — Да, — сказала она. — Теперь, кажется, мне уже можно так называться.

— Тогда идите и позавтракайте, — сказал я. — Мне пора, меня ждет Нед. — Но тут появился Бун.

— Там слишком много народу набралось, — сказал он. — Может, не надо было мне говорить тому болвану, что жокеем будешь ты. — Он посмотрел на меня. — Может, не надо было мне вообще выпускать тебя из Джефферсона. — В другом конце комнаты была небольшая дверь, скрытая занавеской. — Пошли, — сказал он. Мы вышли еще в один коридор. Он вел в кухню. Необъятная кухарка по-прежнему мыла посуду у раковины. Нед сидел за столом и кончал завтрак, но больше говорил, чем ел.

— Ежели я сулю женщине, так попусту не болтаю. Она и купить себе кое-чего сможет… — Осекся, и сразу встал, и сказал мне: — Готов? Пора нам с тобой за город. Здесь слишком много народу толчется. Ежели бы у них у всех водились деньжата, и они все поставили бы, да притом не на того коня, и у нас набралось бы, что поставить против них всех, да еще знать бы — на какого коня, мы бы не то что этот автомобиль привезли в Джефферсон, мы вдобавок прихватили бы весь Пассем, — может, хоть немного умаслили бы Хозяина Приста. Он еще ни разу городом не владел, может, ему понравилось бы.

— Да погоди ты, — сказал Бун. — Нам же надо позаботиться…

— Ежели кому и надо заботиться, — сказал Нед, — так одному Громобою. И заботиться об одном: скакать впереди того коня и до той поры, пока ему не скажут «стоп!». Но я знаю, что у тебя на уме. Скачки на кругу у полковника Линскома. В два часа. В четырех милях отсюда. Мы с Громобоем и Люцием придем за две минуты до начала. А вам надо заявиться пораньше. Как мистер Сэм вылезет из своего товарняка, так вы и идите. Это уж твоя с ним забота: прийти загодя, и поставить на Громобоя, и раздобыть денег, чтобы было что поставить, когда вы придете загодя.

— Да погоди ты, — сказал Бун. — Лучше скажи, как насчет машины? На кой нам деньги, если мы вернемся домой без?…

— Выбрось ты из головы эту машину, — сказал Нед. — Я же говорил тебе, этим парням тоже надо вернуться, сегодня вечером уже надо вернуться.

— Каким парням? — спросил Бун.

— Так-то! — сказал Нед. — Хорошо Рождество, да Новый год на носу. — Вошла Минни с подносом, уставленным грязной посудой, — коричневая, спокойная, трагическая, алчущая и безутешная маска. — А ну, — сказал Нед, — покажи мне еще разок твою улыбку. Должен же я знать, придется ли тебе впору тот зуб, когда я притащу его вечером.

— И не вздумай ему улыбаться, девушка, — сказала толстая кухарка. — Может, у них в Миссипи посулы в цене, а у нас в Теннесси на них ничего не укупишь. А в моей кухне и подавно.

— Погоди, — сказал Бун.

— Погоди, пока не приедет мистер Сэм, — сказал Нед. — Он тебе все объяснит. Пока мы с Люцием будем выигрывать скачки, вы с ним потолкайтесь среди народа, посмотрите, нет ли где Свистуна с тем зубом. — На этот раз Нед приехал в двуколке дядюшки Паршема, запряженной одним мулом. И он опять оказался прав: за ночь поселок стал неузнаваем. Не то чтобы на улице было так уж много народу, не больше, чем накануне. Но что-то новое появилось в самом воздухе — ликование, что ли. Тут я впервые всем своим сознанием осознал, что пройдет совсем немного часов — и я выступлю жокеем на скачках, и вдруг почувствовал острый вкус слюны на языке.

— А мне показалось, ты вчера сказал, будто Отис уже уберется, когда ты вернешься из города.

— Он и убрался, — сказал Нед, — но недалеко. Ему ж некуда деться. Собаки ночью два раза взлаивали у конюшни — собак от него тоже с первого взгляда воротит не хуже, чем людей. Уж будь покоен, как только я уехал оттуда утром, так он наверняка заявился завтраком подкрепиться.

— А если он продаст зуб до того, как мы его поймаем?

— Об этом я позаботился, — сказал Нед. — Не продаст. Никто у него не купит. Ну, а ежели он не придет завтракать, Ликург опять возьмет собак, и опять загонит его на дерево, и скажет, что я вечером вернулся из Паршема и рассказал, будто тип из Мемфиса давал шоколадной двадцать восемь долларов за тот зуб и прямо наличными. И он поверит. Ежели бы сказали сто или даже пятьдесят, не поверил бы, а двадцать восемь цена несуразная, он и поверит. Больше всего потому поверит, что решит — больно дешево, верно, тот тип хочет облапошить Минни. А ежели нынче к вечеру попробует продать его на скачках, никто ему и столько не даст, так что ему одно останется — ждать, пока не удастся вернуться с тем зубом в Мемфис. Так что сейчас ты не о зубе думай, а о скачках. О двух последних заездах то есть. Первый мы проиграем, так что о нем пускай у тебя голова не болит…

— Как? — спросил я. — Почему?

— А почему нет? — спросил Нед. — Нам же только два и нужно выиграть.

— Но зачем проигрывать первый? Почему не выиграть и первый заезд, поскорей набрать как можно больше? — С полминуты Нед молча правил мулом.

— Больно много лишнего припутано к этим скачкам, вот в чем беда.

— Чего лишнего? — спросил я.

— Всего, — ответил Нед. — Чересчур много народу. А главное, надо чересчур много раз скакать. Ежели бы надо было проскакать только один раз, один заезд где-нибудь за кусточками, чтобы никого людей не было, только я, да ты, да Громобой, да еще тот конь с жокеем, все у нас было бы в порядке. Вы вчера проверили — один раз Громобой может выиграть. Но скакать-то надо три раза.

— Но тот мул скакал у тебя всякий раз.

— Этот конь не тот мул, — сказал Нед. — Тот мул был разумнее всякого коня. Всякий мул разумнее. А у этого коня смысла еще меньше, чем у других коней. Вот и сообрази, в каком мы переплете. Мы знаем — один раз я могу заставить его выиграть, и надеемся — смогу заставить и второй. И все. Заметь, надеемся. Выходит, нам никак нельзя рисковать тем разом, про который мы знаем, что могу заставить его прискакать первым, нам надо выиграть наверняка. Так что, если повезет, два раза будут наши. Ну, а ежели один раз все равно проигрывать, будем проигрывать тот, который научит нас чему-нибудь полезному для других разов. Значит, первый.

— А Буну ты сказал? Чтобы он не…

— Пусть проиграет первый раз, только бы не просадил всех денег, которые ему эти леди дали. Но ежели я правильно понимаю мисс Ребу, всех не просадит. А для двух других разов нам первый проигрыш на руку. Да и к тому же, придет время, вот тогда мы и скажем Буну все, что ему требуется знать. Так что ты…

— Я не о том, — сказал я. — Я о хозяйском…

— Я ж тебе все время долблю, что помню о нем, — сказал Нед. — Выбрось ты это из головы. Не скачки выбрось, о них ты не можешь не думать, а мысли, как бы тебе первым прийти. Думай, чему тебя научил вчера Громобой, когда ты скакал на нем. А обо всем другом думать буду я. Носок взял?

— Да, — сказал я. Но мы ехали не к дядюшке Паршему. Ехали даже не в том направлении.

— Для этих скачек мы заполучили собственную личную конюшню, — сказал Нед. — Есть у одного здешнего прихожанина лощинка с ручьем, оттуда до дорожки от силы четверть часа, и никто нас там не увидит, не станет голову морочить, разве что сами попросим. Ликург и дядюшка Пассем отвели туда Громобоя сразу после завтрака.

— Дорожка, — сказал я. Разумеется, без дорожки не обойтись. Но я как-то ни разу не подумал об этом. Если я и думал о чем-нибудь, то, пожалуй, только о том, что кто-то приедет на другой лошади или приведет ее, и мы устроим скачки на лугу у дядюшки Паршема.

— Ну да, — сказал Нед. — Настоящая дорожка, как на больших скачках, только не в милю, а в полмили, и еще там нет всяких трибун и киосков с пивом-виски, а не мешало бы, раз уж человек задумал скачки устраивать. Круг на лугу у полковника Линскома, хозяина той лошади. Мы с Ликургом вчера ночью ходили смотреть на нее. Не на лошадь, на дорожку. Лошадь я пока что не видел. Но нынче у нас будет случай посмотреть и на нее. Правда, может, только с хвоста. Но нам-то надо так все устроить, чтобы тот конь последние заезды смотрел на хвост Громобоя. Так что придется мне потолковать с тем парнем, который будет его жокеем. Он цветной — Ликург знает его. Да так потолковать, чтобы он только потом уразумел, о чем это я с ним толковал.

— Да, — сказал я. — А как?

— Сперва давай доберемся туда, — сказал Нед. Мы ехали по местам мне, разумеется, незнакомым. Сейчас, очевидно, проезжали по плантации то ли полковника Линскома, то ли кого-то другого — обширные, заботливо возделанные поля, всходы хлопка и кукурузы, пастбища, обнесенные крепкими изгородями, домишки арендаторов и склады для хлопка в конце каждого участка; потом я увидел амбары, конюшни и — да, так и есть, — небольшой аккуратный белый овал дорожки; мы, то есть Нед свернул по заросшей тропе в лесок, и вот оно, это местечко, уединенное, безопасное и при желании даже потаенное: буковый лесок на берегу ручья, Громобой, перед ним, держа его за повод, Ликург, и Громобой начищен, надраен, он даже слегка поблескивает в этом пятнистом свете, а позади к дереву привязан второй мул, и в седле, которое Ликург снял и прислонил к дереву, устроив подобие кресла, дядюшка Паршем, черно-белая фигура, полная драматизма, даже царственная, князь и ревнитель порядка, облеченный достоинством лет, уже свое отработавших, уже оплативших по всем счетам. И все они ожидали нас. В следующее мгновение я понял, почему мне стало так не по себе: все они ожидали меня. И лишь в эту секунду, когда мы с Громобоем стояли, ощущая кожей, не говорю уже — вдыхая легкими — один и тот же воздух меньше, чем в тысяче шагов от беговой дорожки, и не больше, чем в одной десятой от тысячи минут до начала скачек — лишь в эту секунду я по-настоящему понял, что не только наши судьбы — моя и Громобоя — стали одной судьбой, но и что эта сдвоенная судьба несет на себе все остальные судьбы, уж во всяком случае Буна и Неда, и от нас зависит, на каких условиях они смогут вернуться домой и вообще смогут ли вернуться, и в этом было нечто мистическое, такое, что не должно ложиться на плечи одиннадцатилетнего мальчишки. Поэтому, возможно, я ничего не заметил или. во всяком случае, не понял того, что увидел, а именно, что Ликург отдал повод дядюшке Паршему, подошел к нам, взял мула под уздцы и Нед спросил у него:

— Передал ему? — и Ликург сказал:

— Да, сэр.

И Нед сказал мне:

— Что ж ты не переймешь Громобоя у дядюшки Пассема, чтобы ему не вставать?

И я сразу пошел и взял повод, а Нед с Ликургом, сблизив головы, продолжали стоять возле двуколки, но скоро Нед подошел к нам, а Ликург распряг мула, заправил вожжи в постромки, подвел к другому мулу, привязал к дереву и тоже присоединился к нам. Нед сидел теперь на корточках рядом с дядюшкой Паршемом.

— Расскажите еще раз о тех двух скачках, — сказал он. — Вы говорите, ничего не случилось. А в каком роде ничего?

— В обыкновенном, — сказал дядюшка Паршем. — В тех скачках решили скакать по три раза, в аккурат как в этих, но хватило и двух, третий был уже ни к чему. Или, может, кому-то надоело.

— Может, надоело лазить в задний карман, — сказал Нед.

— Может, и так, — сказал дядюшка Паршем. — В первый раз ваша лошадь наддала слишком рано, а во второй слишком поздно. Или, может, в первый раз хлыст хлестнул слишком рано, а во второй запоздал. Ну, в общем, после первого хлыста ваша лошадь вышла вперед, и намного вперед, и весь первый круг шла впереди, даже когда к хлысту привыкла — тут что люди, что лошади, разницы нет: как привыкнут к хлысту, так потом хоть бей, хоть плюй, им все нипочем. А на последней прямой ваша лошадь заметила, что перед ней никого нет, и вроде бы сказала себе: «Уж больно это получается невежливо, я же тут пришлая», — и поотстала маленько, аккурат головой дотягивалась до колена того жокея, и так держалась, пока ей не сказали — «стоп, приехали». А во вторых скачках ваша лошадь будто с самого начала решила, что это все те же первые скачки, и все время вежливо, любезно держала голову у колена жокея полковника Линскома, пока мемфисский жокей не огрел ее в первый раз, но, видать, чересчур рано, потому что сперва она здорово припустила и вырвалась вперед, но потом все ж таки заметила, что впереди на дорожке никого нет.

— Но не чересчур рано, чтобы нагнать страху на Маквилли, — сказал Ликург.

— Большого страху? — спросил Нед.

— Порядочного, — сказал Ликург. Нед продолжал сидеть на корточках. Этой ночью он, кажется, немного поспал, даже при том, что собаки то и дело лаяли на Отиса. Но вид у него был невыспавшийся.

— Ладно, — сказал он мне. — Иди-ка сейчас прогуляйся до той конюшни с Ликургом. Стой там спокойно — пришел, мол, поглядеть на коня, который нынче с твоим тягается. Стой, и всё, разговоры разговаривать будет Ликург, а когда пойдешь назад, не оглядывайся. — Я даже не спросил — почему? Он все равно не объяснит бы. Идти было недалеко: конюшня стояла на скотном дворе за аккуратной дорожкой окружностью в полмили с выкрашенным белой краской барьером — он был бы хорош, когда бы не так жидок, — и будь подобная конюшня в маккаслинском поместье дядюшки Зака, не сомневаюсь, тетушка Луиза переселилась бы в нее со всеми чадами и домочадцами. Кругом не было ни души. Не знаю, чего я ожидал: может быть, еще больше болельщиков в комбинезонах и без галстуков, сидящих на корточках вдоль стены и жующих табак, чем видел утром из ресторана. Но, вероятно, для этого было слишком рано — да, конечно, слишком рано, потому Нед и послал нас; мы, то есть Ликург ленивой походкой вошел в помещение, то есть в конюшню, она была ничуть не меньше нашего обреченного на бесприбыльность каретного заведения и, уж конечно, куда чище; по одну сторону дверь вела в кладовую для упряжи, по другую, видимо, в контору, совсем как у нас; конюх-негр чистил денник в глубине, а молодой парень, по росту, возрасту и цвету словно близнец Ликурга, валялся у стены на охапке сена.

— Привет, браток, — сказал он Ликургу. — Хочешь на лошадь взглянуть?

— Привет, браток, — сказал Ликург. — На обеих. Мы думали, может, и вторая у вас.

— Как так? Разве мистер Вантош не приехал?

— А он и не приедет, — сказал Ликург. — Сейчас Коппермайна другой белый на скачки выпускает. Мистер Бун Хогганбек. А этот белый парнишка — его жокей. Это Маквилли, — сказал он мне. Маквилли с минуту рассматривал меня. Потом подошел к двери в контору, открыл ее, что-то сказал и посторонился, а из двери вышел белый мужчина («Тренер, — шепнул Ликург. — Мистером Уолтером звать») и сказал:

— Доброе утро, Ликург. Где, скажи на милость, вы этого коня прячете? Может, просто морочите нам голову? Признавайся.

— Нет, сэр, — сказал Ликург. — Его, верно, еще из города не привели. Мы думали, может, они у вас его поставили. Вот мы и пришли посмотреть.

— И от самого дома твоего отца сюда пешим ходом шли?

— Нет, сэр, — сказал Ликург. — Мы на мулах приехали.

— Куда же вы привязали их? Я никаких мулов не видел. Разве что выкрасили краской-невидимкой, как того коня, когда вывели его вчера утром из товарного вагона.

— Нет, сэр, — сказал Ликург. — Мы просто распрягли их и пустили пастись на лугу. А остаток дороги пешком прошли.

— Ну, в общем, раз вы хотите посмотреть коня, мы вас разочаровывать не станем. Выведи его, Маквилли, пусть разглядят как следует.

— Посмотрите на него для разнообразия спереди, — сказал Маквилли. — Жокеи Коппермайна всю зиму любовались акроновой задницей, а его перёд пока что никто не видел.

— Ну, так пусть этот парнишка начнет с того, что увидит, как он выглядит спереди. Как тебя зовут, сынок? Ты не здешний?

— Нет, сэр. Джефферсон, штат Миссисипи.

— Он приехал с мистером Хогганбеком, который выпускает Коппермайна на скачки, — сказал Ликург.

— А! — сказал мистер Уолтер. — Мистер Хогганбек его купил?

— Вот уж не знаю, сэр, — сказал Ликург. — Он выпускает Коппермайна на скачки. — Маквилли вывел лошадь. Вдвоем с мистером Уолтером они сняли с нее попону. Она была вороной масти, крупнее, чем Громобой, но очень нервная; когда ее вывели, она косила глазом, а когда рядом с ней кто-то делал движение или начинал говорить — прядала ушами и приподнимала заднюю ногу, словно собиралась лягнуть; мистер Уолтер и Маквилли успокаивали ее, что-то ей шептали, но все время были настороже.

— Ну, ладно, — сказал мистер Уолтер. — Напои Ахерона и отведи в денник. — Он пошел к выходу, мы — вслед за ним. — Не падайте духом, — сказал он. — Это же в конце концов всего только скачки.

— Да, сэр, — сказал Ликург. — Все так говорят. Премного благодарны, что позволили нам взглянуть на него.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я.

— До скорого, — сказал мистер Уолтер. — Не заставляйте мулов ждать. Встретимся днем на старте.

— Не заставим, сэр, — сказал Ликург.

— Встретимся, сэр, — сказал я. Мы опять прошли мимо конюшен и дорожки.

— Помни, что тебе велел мистер Маккаслин, — сказал Ликург.

— Мистер Маккаслин? — не понял я. — Ага, ясно. — Но не спросил — почему велел? На этот раз, кажется, сам додумался. Но, возможно, не хотел поверить, что додумался, все еще не хотел поверить, что в одиннадцать лет можно так быстро двигаться по утомительному пути утраты иллюзий, а вопрос «почему?» означал, может быть, признание, что додумался.

— Та лошадь в плохой форме, — сказал я.

— Она напугана, — сказал Ликург. — Так говорил мистер Маккаслин вчера ночью.

— Вчера ночью? — спросил я. — А я-то думал, вы на дорожку ходили смотреть.

— А чего ему смотреть на нее? — сказал Ликург. — Дорожка не скачет. Он на лошадь ходил смотреть.

— В такой темноте? — спросил я. — А у них что — ни сторожей, ни запоров, ничего нет?

— Ежели мистер Маккаслин что замыслит, уж он это сделает, — сказал Ликург. — Будто ты до сих пор сам этого не знаешь. — Так что никто, то есть я не поглядел назад. Мы дошли до нашего святилища, где в пятнистой тени Громобой, я имею в виду — Коппермайн, и два мула били копытами и обмахивались хвостами, а Нед сидел на корточках возле седла дядюшки Паршема, и напротив через ручей сидел еще один человек, тоже негр; мне показалось, я уже где-то видел его, встречал и даже почти узнал еще до того, как Нед сказал мне:

— Это Бобо. — И все стало на свои места. Он тоже звался Маккаслином. этот Бобо Бичем, родственник Лукаса — Лукаса Квинтуса Карозерса Маккаслина Бичема, который, как говорила бабушка — а она знала это со слов своей матери, — по внешности (да и по характеру тоже, заносчивому, ослино-упрямому и невыносимому) весь уродился в старика Люция, не считая разницы в цвете. Бобо был очередным бичемским отпрыском, которого растила не мать, а тетушка Тенни, пока три года назад зов внешнего мира не пересилил всего остального и он не удрал в Мемфис. — Бобо раньше работал на человека, который раньше был хозяин Громобоя, — сказал Нед. — Пришел поглядеть, как он будет скакать сегодня. — Значит, теперь все было в порядке и с тем последним, что еще продолжало мучить нас, то есть меня: Бобо, конечно, знал, у кого машина. Скорей всего, у него-то она и была. Но, конечно же, этого не могло быть, иначе Бун и Нед попросту забрали бы ее у Бобо, и тут я вдруг понял — не могло быть только потому, что я не хотел, чтобы так было; будь у нас возможность вернуть машину, коротко и ясно сказав Бобо — а ну, приведи ее, да побыстрее, — что, в таком случае, мы делаем здесь? И зачем все наши беспокойства и волнения? Зачем было, таясь, вести ночью на станцию по мемфисским трущобам укрытого попоной Громобоя? Зачем, бессовестно играя на чьем-то женолюбии и чьем-то кумовстве, красть у железнодорожной компании ни много ни мало как товарный вагон и перевозить потом коня в Паршем, не говоря уже обо всем остальном — о вынужденном сообщничестве с Бутчем, о Миннином зубе, о вторжении в дом дядюшки Паршема и поругании этого дома, о бессонных ночах, и (да, да!) о тоске по дому, и (опять-таки я о себе) о невозможности даже сменить белье? Зачем все усилия, и старания, и жульничества, цель которых — устроить скачки, и выпустить на них какую-то чужую лошадь, и вызволить таким манером автомобиль, который, во-первых, мы не имели права уводить, а, во-вторых, могли бы вернуть, просто-напросто послав за ним молодого негра, выросшего в нашем доме? Понимаешь, что я хочу сказать? Если победа на сегодняшних скачках не главная ось событий, если мы с Громобоем не единственная спасительная преграда между Буном и Недом с одной стороны и гневом деда (а может, и его карающей рукой) — с другой; если даже без выигрыша на скачках, да и без самих скачек Бун и Нед все равно могут вернуться в Джефферсоп (единственное место на земле, где Нед был у себя дома, единственная среда, где Бун способен был выжить), вернуться как ни в чем не бывало и начать все сызнова, будто и не уезжали, — значит, сейчас мы прикидываемся друг перед другом, как мальчишки, которые играют в разбойников. Но знать, где сейчас этот автомобиль, Бобо вполне мог, это было допустимо, честно: он же свой человек. Я так и сказал Неду.

— Я тебе уже говорил — перестань ты морочить себе голову из-за автомобиля. Я же обещал — придет время, займусь я автомобилем. У тебя без него есть о чем подумать, у тебя скачки на носу. Мало тебе этого, что ли? — Он обратился к Ликургу: — Все правильно?

— Пожалуй что так, — сказал Ликург. — Мы не оборачивались, не смотрели.

— Наверное, так, — сказал Нед. А Бобо уже испарился. Я не заметил, не услышал — он испарился, и все. — Принеси банку, — сказал Нед Ликургу. — Самое время подзакусить, пока мы здесь еще в тишине и покое. — Ликург принес жестяную банку из-под сала, прикрытую чистым кухонным полотенцем; в ней были ломти кукурузного хлеба, переложенные кусками жареного мяса. Такая же банка с пахтаньем охлаждалась в ручье.

— Ты утром поел? — спросил меня дядюшка Паршем.

— Да, сэр, — сказал я.

— Тогда много не ешь, — сказал он. — Пожуй хлебца, запей водой, и все.

— Вот это правильно, — сказал Нед. — На пустое брюхо легче ездить. — Он отломил мне кусок хлеба, и мы все уселись на корточки в кружок возле дядюшки Паршема, а обе банки поставили в середку, и тут на берегу за нами раздались шаги и сразу же голос Маквилли:

— Доброго здоровьечка, дядюшка Пассем, привет, почтеннейший (это Неду). — И он подошел к нам, уже (или еще) глядя на Громобоя. — Угу, значит, все-таки Коппермайн. Эти парнишки перепугали нынче утром мистера Уолтера, он подумал, вдруг какой-нибудь другой конь. Кто его выпускает, ты, почтеннейший?

— Зови его мистер Маккаслин, — сказал дядюшка Паршем.

— Хорошо, сэр, — сказал Маквилли. — Мистер Маккаслин. Ты его выпускаешь?

— Белый выпускает, мистер Бун Хогганбек, — сказал Нед. — Мы как раз его поджидаем.

— Жаль только, что поджидаете с этим самым Коппермайном, а не с другим конем, чтоб Акрону было с кем потягаться, — сказал Маквилли.

— Я и сам так говорил мистеру Хогганбеку, — сказал Нед. Он дожевал хлеб. Не спеша взял банку с пахтаньем, не спеша отпил. Маквилли внимательно смотрел на него. Нед поставил банку на землю. — Садись, поешь чего-нибудь, — сказал он.

— Премного благодарен, — сказал Маквилли. — Я уже поел. Может, поэтому мистер Хогганбек и подзадержался, что ищет другого коня?

— Уже поздно искать, — сказал Нед. — Хочет не хочет, а выпускать придется этого. Вся загвоздка в том, что тут только один человек и понимает, что это за конь, но он-то и не позволит ему скакать сзади. Этому коню не по душе скакать впереди. Он одного хочет — скакать впритирку за чужим хвостом, пока не увидит финиша, не увидит, что ему есть куда спешить. Я еще не видел его на скачках, но побьюсь об заклад — чем медленнее скачет другой конь, тем больше этот старается его не обогнать, не остаться без компании, пока не увидит финиша, не догадается — это же, мол, скачки и, значит, есть куда спешить. Кто хочет его побить, тот должен помнить одно — не раззадоривать его, пусть додумается, что он на скачках, когда уже будет поздно. Когда-нибудь кто-нибудь оставит его так далеко позади, что он испугается, и уж тогда берегись. Но не на этих скачках. Вся загвоздка в том, что понимает это здесь один-единственный человек, и не тот, кому бы надо.

— Кто ж такой? — спросил Маквилли. Нед снова откусил от своего ломтя.

— Кто сегодня жокей на том коне?

— Я, — сказал Маквилли. — Уж будто бы дядюшка Пассем и Ликург не сказали тебе, что я.

— А тогда ты лучше моего должен знать, — сказал Нед. — Садись, поешь, у дядюшки Пассема здесь на всех хватит.

— Премного благодарен, — снова сказал Маквилли. — Так, так, — сказал он. — Мистер Уолтер будет доволен, что опять этот самый Коппермайн. Мы было испугались, не пришлось бы какого нового уму-разуму учить. Ну, встретимся на старте. — И он ушел. Но я еще с минуту чего-то ждал.

— Почему ты так? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Нед. — Может, нам это и не понадобится. Но ежели понадобится, мы уже свое сделали. Помнишь, утром я тебе сказал, беда с этими скачками, больно много в них лишнего припутано. Дорожка не наша, а чужая, и край чужой, да и конь — не то чтоб совсем чужой, но все ж таки одолженный, так что нам самим ничего тут не распутать. А значит, лучше всего добавить и от себя кое-чего лишнего. Вот мы сейчас и добавили. Тот конь у них чистопородный дутыш. Как ты думаешь, почему его не выпускают на настоящих скачках в Мемфисе, или Луисвилле, или Чикаго, а только здесь, на задворках, на самодельном деревенском кругу, против всякого, кто потихоньку просунется, вроде как мы? Да все потому, говорю тебе: я его прошлой ночью посмотрел и знаю — он слабак, из тех коней, что три четверти мили бегут во весь дух, но еще пятьдесят шагов — и ты опомниться не успеешь, а он уже с копыт долой. До нынешнего дня у этого парня…

— У Маквилли, — сказал я.

— …у Маквилли только и было заботы, что сидеть на Акроне да голову ему повертывать куда нужно; он два раза взял верх и теперь в башку себе забрал, что дай ему случай — так он и Эрла Сэнди[88] и Дэна Пэтча[89] переплюнет. А мы ему сейчас мыслишку подкинули, и теперь у него в мозгах две мыслишки и одна к другой никак не приладятся. Так что подождем и поглядим. А пока ждем, ты иди вон за те кусты, ляг и поспи. Теперь слух уже везде прошел, народ начнет шляться туда-сюда, вынюхивать и высматривать, а там тебе мешать не будут.

Что я и сделал. Но спал не все время, слышал голоса, и мне не нужно было приподниматься на локте и подглядывать сквозь кусты, чтобы их увидеть: в тех же комбинезонах, без галстуков, в пропотевших шляпах, жующие табак, сидящие на корточках, медлительные, неразговорчивые, с непроницаемыми лицами оглядывающие лошадь. И все-таки спал, потому что Ликург уже стоял надо мной, мое время истекло, даже освещение было послеполуденное.

— Пора идти, — сказал Ликург. Возле Громобоя были только Нед и дядюшка Паршем; все остальные, вероятно, уже собрались у круга, и, значит, час был еще более поздний. Я ожидал увидеть Буна и Сэма и, возможно, Эверби и мисс Ребу. (Но не Бутча. О нем я даже не вспоминал; может, мисс Реба и вправду избавилась от него, спровадила в Хардуик или как там управляющий назвал вчера вечером город, откуда он явился. Я его начисто забыл, но теперь вдруг понял, что это спокойное утро означало.) Я спросил:

— Они еще не пришли?

— А им никто не говорил, куда приходить, — сказал Нед. — Нам Бун Хогганбек здесь не надобен. Ну, вставай. Поедешь на Громобое, проминку сделаешь. — Он подсадил меня; потертое седло было в безукоризненном порядке, в таком же безукоризненном порядке была потертая узда — часть военной добычи дядюшки Паршема (или кого-то другого), привезенная с той войны, которую если кто и проиграл, так уж, конечно, не мы — чем дольше я живу, тем больше в этом убеждаюсь, в отличие от твоих незамужних тетушек.

— Может быть, они ищут Отиса, — сказал я.

— Может, и так, — сказал Нед. — Не знаю, найдут или не найдут, но местечко для охоты на него самое подходящее.

Мы двинулись в путь, дядюшка Паршем и Нед шли вровень с головой Громобоя; тем временем Ликург должен был запрячь мула в двуколку, прихватить второго мула и поехать кружным путем, по дороге, если только ему удастся обнаружить в ней щель и втиснуться в нее. Потому что выгон возле скакового круга был уже забит: распряженные лошади и мулы, которые, поменявшись местами с фургонами, были привязаны к их задкам или стойкам; двуколки; верховые лошади и мулы, привязанные прямо к изгороди; и теперь мы, то есть я видел людей, белых и черных — рубахи без галстуков, комбинезоны, — уже кучу народа вдоль барьера и вокруг паддока. Потому что, не забывай, то были скачки домашнего производства, то была демократия, но не торжествующая — торжествовать может что и кто угодно, лишь бы его хрупкую невинность заботливо и неусыпно охраняли, и оберегали, и защищали, — нет, то была демократия в действии: сам полковник Линском, аристократ, феодал, сюзерен, даже не присутствовал. По-моему, никто понятия не имел, куда он делся. По-моему, никто этим и не интересовался. Он был владельцем одного из скакунов (кто владелец того, на котором сидел я, мне по-прежнему было неведомо), и пыли, которую нам предстояло топтать, и красивого белого барьера вокруг дорожки, и прилегающего выгона, расчерченного теперь фургонами и двуколками, и изгороди, целое звено которой только что разнесла в щепки чем-то раздраженная или испуганная верховая лошадь, но никто понятия не имел, куда он делся, никто не интересовался, не вспоминал его.

Мы направились к паддоку. Да, да, там был и паддок, было все, чему надлежит быть на настоящем ипподроме, кроме, как сказал Нед, трибун и киосков с пивом-виски, и вдобавок к этому была настоящая демократия: судьями выбрали ночного станционного телеграфиста и мистера Макдайармида, владельца вокзального буфета, о котором ходила легенда, будто он умел так тонко нарезать ветчину, что доходов с одного ломтика хватило всему его семейству на летнее путешествие в Чикаго, а распорядителем и стартером был собачий дрессировщик, он же охотник на перепелов, торговавший ими на рынке, недавно выпущенный до суда под залог из тюрьмы, куда попал за участие (делом или только присутствием) в убийстве, совершенном зимой на ближней винокурне; говорю тебе, свобода волеизъявления, и выборов, и частной инициативы предстала перед нами на этих скачках в самом своем незапятнанном виде. И нас уже ожидали Сэм с Буном.

— Не могу его найти, — сказал Бун. — Он вам, часом, не попадался?

— Кто не попадался? — спросил Нед. — Слезай, — сказал он мне. Другая лошадь уже тоже стояла там, по-прежнему беспокойная, по-прежнему не в форме, — так сказал бы я, но Нед, по словам Ликурга, сказал, что она чем-то напугана. — Ну, так чему Громобой?…

— Сволочной недоносок! — сказал Бун. — Ты же утром сказал — он притащится сюда.

— Может, еще что-нибудь затеял, — сказал Нед. Потом снова обратился ко мне: — Так чему этот конь научил тебя вчера? Ты уже сделал на нем два круга. Чему же он научил тебя? Вспомни. — Я изо всех сил стал вспоминать, но так и не вспомнил.

— Ничему, — сказал я. — Я только не пускал Громобоя скакать напрямик, когда он видел тебя, вот и все.

— А в первый раз с тебя ничего другого и не требуется. Держи его на поле, пусть себе скачет, и не тронь, оставь в покое: мы первый раз все равно проиграем, так что…

— Проиграем? — спросил Бун. — Какого дьявола?…

— Мне заниматься скачками, или, может, ты сам займешься? — спросил Нед.

— Ладно, — сказал Бун. — Но сдохнуть мне на месте, если я… — Потом сказал: — Ты говорил, этот пащенок…

— Ну, так я тебя по-другому спрошу, — сказал Нед. — Может, хочешь заниматься этими скачками, а я чтобы тот зуб искал?

— Идут, — сказал Сэм. — У нас уже нет времени. Давай ногу. — Он подсадил меня. Так что у нас не осталось времени на Недовы наказы и вообще ни на что. Но нам ничего и не понадобилось: нашей победой в этот раз (мы не выиграли, просто получили дивиденд, который, как оказалось впоследствии, окупил все убытки) мы были обязаны не мне и не Громобою, а Неду и Маквилли; я даже толком не понял, что произошло, узнал только потом. Из-за моей мизерности (факта неоспоримого) и неопытности (факта еще более неоспоримого), не говоря уже — из-за другой лошади, которая с каждой минутой становилась все менее управляемой, было оговорено и решено, что к старту нас подведут конюхи и отпустят не раньше, чем раздастся команда «Пошел!». Что мы и сделали (вернее, с нами сделали), и Громобой вел себя как обычно, когда Нед был рядом с ним и можно было тыкаться в его сюртук или руку, и Ахерон тоже вел себя как обычно (так я решил, хотя видел его до этого всего один раз), если кто-нибудь стоял у его головы, то есть вскидывался, брыкался, старался укусить конюха, и все-таки мы постепенно подходили к старту; до начала оставались секунды; мне уже казалось — я вижу, как распорядитель-убийца набирает воздух в легкие перед тем, как гаркнуть «Пошел!» — и тут произошло нечто непонятное, а именно:

— Держись! — вдруг сказал Нед, и мои руки, плечи, шея и прочие части организма хрустнули. Не знаю, что он пустил в ход — шило, свайку или просто зажатый в кулак гвоздь, — но Громобой прыгнул, подскочил, и стартер уже не заорал «Пошел!», напротив, он заорал:

— Стой! Стой! Тпру! Тпру! — что мы — Громобой и я — покорно исполнили, после чего смогли созерцать и конюха, все еще на коленях, все еще в позе, в которую его поставил Ахерон, и Ахерона, на полной скорости скачущего по кругу, и Маквилли, который неистово осаживал Ахерона, сворачивая ему шею на сторону. Но тот закусил удила, и хотя распорядитель с несколькими болельщиками бежали ему наперерез, чтобы вернуть на старт, они с таким же успехом могли вопить на Сэмов экспресс между двумя полустанками. И все-таки Маквилли постепенно справился с ним, но теперь это был уже вопрос вкуса — скакать ли по дорожке вперед или вернуться назад, дистанция была одинаковая; Маквилли (а может быть, Ахерон) выбрал первое, а Нед тем временем торопливо шептал у моего колена:

— Все ж таки полмили мы выгадали. Но теперь придется тебе действовать в одиночку, судьи меня… — Да, судьи шли к нам. Нед продолжал: — Запомни. Этот раз можно в расчет не брать… — Да, они его дисквалифицировали. Хотя видеть ничего не видели: только то, что он отпустил Громобоя до того, как раздалась команда «Пошел!». Так что на этот раз Громобоя держал некий зритель-доброволец, а Маквилли сверлил меня взглядом, а Ахерон вскидывался и приседал, а конюх шаг за шагом вел его к старту. На этот раз пальма первенства перешла к Маквилли. Понимаешь, что я хочу сказать? Даже если Не-Доброде-тель ничего не смыслила в деревенских скачках, ей и не требовалось смыслить: довольно было, что она дала мне Сэма в качестве стартера, и продвижение по пути зла продолжалось, как некий изначально существующий, безразличный ко всему процесс, вроде осмоса или, скажем, простого наслаивания. Сам не знаю почему, я сразу отпустил поводья и (не без помощи, вернее, с энергичной помощью упомянутого добровольца, нашего с Громобоем личного стартера) застыл в таком положении и, конечно, увидел подметки ахеронова конюха, а потом и самого Ахерона, уже начавшего второй круг, меж тем как мы с Громобоем так и не сдвинулись с места. Но на этот раз Маквилли совладал с ним еще на прямой, так что аварийная команда не только добежала до Ахерона, но и схватила его и привела назад. И наш (мой и Неда) чистый выигрыш равнялся только трем четвертям мили, причем кончик последней мог быть оспорен. Но главным выигрышем был сам Маквилли, не просто разозленный, но и напуганный, снова сверливший меня взглядом, но уже не только с яростью, в то время как два конюха держали Ахерона, и он стоял уже достаточно долго, чтобы считать нас на старте, и мы с Громобоем тоже стояли, но с полевой стороны, чтобы дать им место, когда раздастся команда «Пошел!».

Вот и все. Мы стартовали, и Громобой был силен и послушен, что угодно, только не ретив, он все еще не мог сообразить, что это скачки, а Маквилли теперь придерживал Ахерона, так что первую половину дистанции вели мы, и Громобой, обнаружив, что остался в полном одиночестве, скакал все медленнее и медленнее, и Ахерон стал обгонять нас и наконец обогнал, несмотря на все усилия Маквилли, и тогда Громобой тоже наддал из чувства солидарности и второй круг уже шел во весь опор, только на голову отстав от Ахерона, и наши зрители уже начали орать, они явно не зря поставили деньги; впереди был финиш, и тут Маквилли со страшной силой хлестнул Ахерона, и этот удар словно пришелся по Громобою: еще двадцать футов — и мы обогнали бы Ахерона по одной только инерции. Но у пас этих двадцати футов не было, и Маквилли в последний раз бросил мне через плечо взгляд, не только злобный и напуганный, но и торжествующий, а я придержал Громобоя и повернул его и тут увидел выгон: не столько драку, сколько водоворот, мелькание голов, и плеч, и спин в самой гуще толпы вокруг судейской трибуны, и из этой гущи внезапно возник Бун, как молодая сосна среди мелкой поросли, рубаха на нем была разодрана пополам, и он размахивал рукой, а на ней висело не то два, не то три человека; я даже видел, как он вопит. Потом он исчез, а ко мне по дорожке бежал Нед. Потом от толпы отделились и направились к нам Бутч и еще какой-то человек.

— В чем дело? — спросил я Неда.

— Начхать, — сказал Нед. Одной рукой он взялся за повод, другой рылся в заднем кармане. — Опять этот Бутч, какая разница — почему. На вот. — Он протянул мне руку. Не торопливо, не суетливо, но быстро. — Бери. Тебя они не тронут. — Это был матерчатый кисет, в нем лежал какой-то довольно твердый комок величиной с орех пекана. — Спрячь и береги. Не вырони. И помни, кто тебе его дал: Нед Уильям Маккаслин. Не забудешь? Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи.

— Да, — сказал я. Я спрятал кисет в задний карман. — Но в чем?… — Он даже не дал мне кончить:

— Как сможешь, так сразу найди дядюшку Пассема и оставайся с ним. Не с Буном или с кем-нибудь из тех, что с ним. Ежели заберут Буна, заберут и тех. Иди прямиком к дядюшке Пассему и оставайся с ним. Он знает, что делать.

— Хорошо, — сказал я. Бутч и другой уже подошли к воротам круга; на Бутче рубаха тоже была разодрана. Они смотрели на нас.

— Этот? — спросил другой.

— Угу, — сказал Бутч.

— Давай-ка лошадь сюда, парень, — сказал другой. — Она мне нужна.

— Сиди смирно, — сказал мне Нед. Он подвел к ним Громобоя.

— Слезай, сынок, — добродушно сказал мне спутник Бутча. — Ты мне не нужен. — Я спешился. — Давай мне поводья, — сказал он Неду. Нед передал. — Я тебя забираю — снова сказал он Неду. — Ты арестован.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вокруг нас собиралось все больше зрителей, а мы по-прежнему стояли, глядя на Бутча и того, другого, который держал теперь Громобоя за повод.

— По какой причине, белый мистер? — спросил Нед.

— По причине тюрьмы, сынок, — сказал тот. — По крайней мере, у нас это так называется. Может, в ваших краях как-нибудь иначе.

— Нет, сэр, — сказал Нед. — У нас она тоже есть. Только у нас объясняют — за что, даже и неграм объясняют.

— Ишь ты, какой законник! — сказал Бутч. — Хочет, чтобы ему бумагу предъявили. Покажите ему… Ладно, я сам покажу. — Он вытащил из брючного кармана какую-то бумажку, — письмо в замусоленном конверте. Нед взял его. Он молча стоял, с конвертом в руке. — Как вам это нравится, — сказал Бутч. — Неграмотный, а предъявляй ему бумагу. Ты ее обнюхай. Может, определишь по запаху, все ли в порядке.

— Да, сэр, — сказал Нед. — В порядке.

— А если недоволен, так давай говори, — сказал Бутч.

— Нет, сэр, — сказал Нед. — В порядке. — Вокруг нас собралась уже целая толпа. Бутч отобрал конверт у Неда, спрятал в карман и крикнул:

— Все в порядке, ребята. Просто небольшая неувязка насчет того, кто законный владелец этой лошади. Скачки не отменяются. Первый заезд засчитывается, остальные откладываются на завтра. Там, в задних рядах, слышите меня?

— Если ставки отменяются, то не слышим, оглохли, — сказал кто-то. Раздались смешки.

— Ну, не знаю, — сказал Бутч. — Кто видел, как этот мемфисский конь скакал те два заезда прошлой зимой против Акрона и теперь снова поставил на него, тот сам отменил свои деньги еще до того, как поставил. — Он подождал, но на этот раз никто не засмеялся. И снова кто-то — тот же самый или другой — сказал из толпы:

— А Уолтер Клэп тоже так думает? Еще десять футов — и сегодня этот гнедой побил бы Акрона.

— Ладно, ладно, — сказал Бутч. — Завтра будет видно. Ничего не изменилось, следующие два заезда переносятся па завтра, вот и все. Пятидесятидолларовые ставки остаются в силе, полковник Линском пока что выиграл только одну. А теперь поехали: чтобы завтра состоялись скачки, нам надо доставить сейчас в город этого коня и свидетелей и кое-что выяснить. Пусть там крикнут, чтобы мои дрожки сюда подали. — Тут я увидел Буна, на голову выше всех. Теперь лицо у него было спокойное, только по-прежнему в крови (я думал, на него надели наручники, но нет, мы все еще были демократией, он все еще был меньшинством, не ересью), и кто-то завязал ему вокруг шеи рукава разодранной рубашки, чтобы немного прикрыть. Потом я увидел и Сэма — его лицо почти не было разукрашено, он первый протиснулся к нам. — Такие дела, Сэм, — сказал Бутч. — Мы полчаса пытались подступиться к тебе, но ты не давался.

— А на дьявола мне было даваться? — сказал Сэм. — Так вот, я в последний раз спрашиваю: под арестом мы или нет?

— Кто это «мы»? — спросил Бутч.

— Хогганбек. Я. Этот негр.

— Еще один законник выискался, — сказал Бутч тому, второму. Но я уже догадался, что второй как раз и был главный начальник в Паршеме, это о нем накануне вечером нам говорила мисс Реба: выборный констебль района, где Бутч, невзирая на бляху и пистолет, — самый обыкновенный гость, вроде нас, поскольку он (Бутч) был всего-навсего назначенным чиновником, каких хоть пруд пруди в семейственной конторе шерифа в Хардуике, в тридцати милях отсюда. — Может, и ему предъявить бумагу?

— Нет, — сказал Сэму тот человек, констебль. — Можете отправляться на все четыре стороны.

— Что ж, отправлюсь в Мемфис, попробую хоть там какой-нибудь закон найти. Такой закон, чтоб человек вроде меня мог подойти к нему и чтоб при этом с него штаны не содрали и в придачу исподнее. Если не вернусь сегодня вечером, ждите меня завтра спозаранку. — Тут он увидел меня. — Едем, — сказал он. — Едем со мной.

— Нет, — сказал я. — Я останусь здесь.

Констебль смотрел на меня.

— Хочешь, так поезжай с ним, — сказал он.

— Нет, сэр, — сказал я. — Останусь здесь.

— С кем он тут? — спросил констебль.

— Со мной, — сказал Нед.

Констебль продолжал, будто не слышал, будто Нед и не говорил ничего:

— Кто его привез сюда?

— Я, — сказал Бун. — Я работаю у его отца.

— А я у его деда, — сказал Нед. — Мы так и сговорились — вдвоем смотреть за ним.

— Держись, — сказал Сэм. — Я постараюсь вечером вернуться. Тогда все и уладим.

— Только не забудьте, когда вернетесь, — сказал констебль, — что вы не в Мемфис приехали и не в Нэшвилл. И неважно, что в Хардуикский округ. А важно, что приехали на Четвертый участок — и сейчас, и всякий раз, как вылезете на этой станции.

— Это вы здорово им объяснили, судья, — сказал Бутч. — Свободный штат Пассем, Теннесси.

— Это и к вам относится, — сказал констебль Бутчу. — Вам-то, может, больше других надо зарубить это у себя на носу. — К тому месту, где держали Буна, подкатили дрожки. Констебль жестом показал на них Неду. Но Бун вдруг стал вырываться. Нед что-то ему сказал. Потом констебль снова обратился ко мне: — Этот негр говорит, ты поедешь со старым Пассемом Худом.

— Да, сэр, — сказал я.

— Не очень-то мне по душе, чтобы белый мальчик жил у черномазых. Пойдем ко мне.

— Нет, сэр, — сказал я.

— Да, — сказал он, все еще добродушно. — Пойдем. Мне некогда.

— Тут ваша власть кончается, — сказал Нед. Констебль застыл вполоборота к нему.

— Как ты сказал? — спросил он.

— Тут власть кончается, тут начинаются просто люди, — сказал Нед. Но еще секунду констебль стоял неподвижно, — человек старше годами, чем казалось на первый взгляд, сухощавый, крепкий, но старше годами, и он не таскал с собой пистолета, ни в кармане, ни где-нибудь еще, и если у него и была бляха, он не выставлял ее напоказ.

— Что ж, ты прав, — сказал он. Потом мне: — Значит, ты хочешь там ночевать? У старого Пассема?

— Да, сэр, — сказал я.

— Ладно, — сказал он. Потом Буну и Сэму: — Влезайте, ребята.

— А как быть с черномазым? — спросил Бутч. Он взял вожжи из рук человека, который подъехал на дрожках, уже занес ногу, чтобы влезть на переднее сиденье; Бун и Сэм уже сидели сзади. — Поедет на вашей лошади?

— На моей лошади поедете вы, — сказал констебль. — Влезай, сынок, — сказал он Неду. — Ты же здесь лошадиный знаток. — Нед взял вожжи у Бутча, придержал колесо для констебля, и тот сел рядом с ним. Бун все еще смотрел на меня сверху, лицо у него было в ссадинах и синяках, но спокойное под запекшейся кровью.

— Поезжай с Сэмом, — сказал он мне.

— Обо мне не тревожься, — сказал я.

— Нет, — сказал Бун. — Я не могу…

— Я знаю Пассема Худа, — сказал констебль. — Если что-нибудь будет не так, вернусь к ночи и заберу парнишку. Трогай, сынок. — Они уехали. Скрылись из виду. Я остался в одиночестве. Я хочу сказать, если бы вокруг меня не было ни души, — ну, как когда два охотника расходятся в разные стороны в лесу или в поле, чтобы потом снова встретиться, пусть даже поздно вечером, в охотничьем лагере, — я не чувствовал бы себя таким одиноким. Но сейчас вокруг меня толпились люди. Я был остров, со всех сторон окруженный пропотевшими шляпами, и рубахами без галстуков, и комбинезонами, и чужими безымянными лицами, которые отворачивались от меня, когда я начинал вглядываться в них, и хоть бы кто сказал мне — «да», или «нет», или «иди», или «останься»; остров, то есть я, уже раз покинутый и, значит, покинутый теперь вторично, а в одиннадцать лет человек еще слишком мал, чтобы на него стоило обрушивать такую покинутость: он уничтожится, сотрется, растворится, превратится в пар под ее тяжестью. И тут кто-то из них сказал:

— Пассема Худа ищешь? Он там, кажись, в двуколке, тебя поджидает. — Он меня поджидал. Фургоны и двуколки разъезжались — собственно, почти все уже разъехались; не осталось ни одной верховой лошади, ни одного мула. Я вплотную подошел к двуколке и остановился. Не знаю почему — просто подошел и остановился. Может, дальше некуда было идти. Я хочу сказать — чтобы сделать еще хоть шаг, надо было отпихнуть двуколку.

— Влезай, — сказал дядюшка Паршем. — Поедем домой и подождем Ликурга.

— Ликург, — сказал я, точно слышал это имя впервые.

— Он поехал в город на муле. Разузнает там, из-за чего эта каша заварилась, воротится и все нам расскажет. И узнает, когда сегодня вечером поезд в Джефферсон.

— В Джефферсон? — переспросил я.

— Чтобы тебе домой уехать. — Он не смотрел на меня. — Если захочешь.

— Мне еще нельзя домой, — сказал я. — Нужно Буна дождаться.

— Я сказал — если захочешь, — сказал дядюшка Паршем. — Влезай. — Я влез. Он выехал по выгону на дорогу. — Закрой ворота, — сказал он мне. — Должен же кто-нибудь их закрыть сейчас. — Я закрыл ворота и снова влез. — Правил когда-нибудь мулом, запряженным в двуколку?

— Нет, сэр, — сказал я. Он передал мне вожжи. — Но я не умею, — сказал я.

— Вот сейчас и научишься. Мул тебе не лошадь. Если лошадь не то понятие в голову забрала, тебе одно нужно — вдолбить ей правильное понятие. Тут все сгодптся — и хлыст, и шпоры, а то и просто напугай ее окриком. С мулом так нельзя. У него в голове сразу два понятия помещаются, и он одно на другое сменит, только если ты сделаешь вид, будто думаешь, что он уже и сам решил сменить. Он, ясно, не верит, что ты так думаешь, потому что мулу дано разумение. Но мул к тому же еще и джентльмен, и коли ты с ним вежливый и уважительный и не пытаешься подкупить или напугать, он с тобой тоже будет вежливый и уважительный — только не пересаливай. Мула не улестишь, как лошадь: он знает, что ты его не любишь, а только стараешься одурачить, хочешь, чтобы он сделал, чего не собирался делать, и это его оскорбляет. А править им надо так. Он знает дорогу домой и сразу почует, что правлю не я. Вот ты и покажи ему вожжами, что тоже знаешь дорогу, но он. мол, здешний, а ты еще только парнишка и полагаешься на него.

Мы теперь ехали очень быстро, мул бежал аккуратно и легко, поднимая вдвое меньше пыли, чем лошадь, и я уже начал понимать смысл того, что мне объяснил дядюшка Паршем, потому что чувствовал вожжами не только силу, но и разум, сообразительность, не только способность, но и желание, в случае необходимости, сделать выбор, сразу принять правильное решение.

— Чем ты занимаешься дома? — спросил дядюшка Паршем.

— Работаю по субботам, — сказал я.

— Ну, значит, и деньги скопить сможешь. Что ты на них купишь? — И я ни с того ни с сего стал говорить, стал рассказывать: о гончих, о том, что хотел научиться охотиться на лисиц, как дядюшка Зак, и что дядюшка Зак сказал — сперва надо научиться травить гончими зайцев, и что отец каждую субботу выплачивал мне на конюшне десять центов и обещал к деньгам, которые я скоплю, добавить еще столько же, чтобы я мог купить пару гончих, положить начало своре, но такая пара стоит двенадцать долларов, а у меня накоплено восемь долларов десять центов, и тут, опять-таки ни с того ни с сего, я расплакался, разревелся: я очень устал, но не из-за того, что проскакал милю, я однажды скакал на большую дистанцию, пусть и не на настоящих скачках, а из-за того, наверное, что очень рано встал, и ездил взад-вперед, и вместо обеда съел один только кусок кукурузного хлеба. Наверное, дело было в этом: я просто был голоден. Но так или иначе, я сидел в двуколке и ревел, как младенец, еще хуже, чем Александр или даже Мори, уткнувшись в рубаху дядюшки Паршема, и он одной рукой обнял меня, а другой перенял у меня вожжи и ничего не говорил, но потом все-таки сказал: — Ну, хватит. Мы, считай, приехали. Прежде чем в дом войдешь, ополосни лицо в лотке: не годится, чтобы женский пол тебя таким видел.

Что я и сделал. То есть сперва мы распрягли мула, и напоили его, и повесили упряжь, и обтерли его, и поставили в стойло, и задали корму, и закатили двуколку под навес, а потом я поплескал воды из лотка себе на лицо и вытерся (приблизительно) ездовым носком, и мы пошли в дом. И, хотя еще не было пяти, вечерняя трапеза — ужин — уже дожидалась нас, как заведено у деревенских жителей, у фермеров; мы сели за стол, дядюшка Паршем, его дочь и я — Ликург еще не вернулся из города, — и дядюшка Паршем сказал:

— Дома у тебя тоже читают благодарственную молитву?

— Да, сэр, — сказал я.

— Склони голову, — сказал он, и мы все склонили головы, и он прочитал молитву, коротко, смиренно, но с чувством собственного достоинства, без уничижения и раболепства, — один порядочный и разумный человек выражал признательность другому, ставил провидение в известность, что мы собираемся приступить к еде и благодарим его за плоды земные, но в то же время напоминал, что оно не обошлось без посторонней помощи, что если бы некто по имени Худ или Бриггинс (видимо, это была фамилия Ликурга и его матери) не поработал в поте лица, пришлось бы им всем благодарить за порожние тарелки, а потом он сказал «Аминь», развернул салфетку и заткнул ее углом за воротник, точь-в-точь как дед, и мы приступили к еде: овощи остыли, их, по деревенскому обычаю, полагалось есть горячими в одиннадцать утра, но булочки были теплые, и к ним варенье трех сортов и пахтанье. А солнце все еще не закатилось: долгие сумерки, и потом вечер, тоже долгий, и потом долгая ночь, а я так и не знал, где буду спать или на чем, но дядюшка Паршем, сидевший и ковырявший в зубах золотой зубочисткой, в точности такой, как у деда, и видевший мои мысли словно с помощью волшебного фонаря, спросил:

— Хочешь поудить рыбу? — Мне не очень хотелось. Я не научился хотеть или, может, не хотел научиться так долго сидеть без движения. Я быстро проговорил:

— Да, сэр.

— Тогда пойдем. А там и Ликург воротится. — На задней веранде висели на двух гвоздях три тростниковые удочки — лески, поплавки, грузила, крючки, все в полном порядке. Он снял две удочки. — Пойдем, — сказал он. В кладовушке для инструментов стояло жестяное ведро с крышкой, в которой гвоздем были пробиты дырки. — В нем Ликург сверчков держит, — сказал он. — Я-то на червяка ужу. — Черви были в глубоком деревянном корытце, набитом землей.

Он — нет, не он, а я сказал:

— Дайте я достану, — взял у него ломаную вилку и стал вытаскивать из земли длинных, неистово извивающихся червей и перекладывать их в жестянку.

— Пойдем, — сказал он, вскидывая удочку на плечо, миновал хлев, сразу свернул и стал спускаться к ручью, который протекал совсем близко; хорошо утоптанная тропинка шла сперва среди кустов ежевики, потом среди ив, и вот уже ручей, и казалось, вода осторожно вбирает меркнущий свет и так же осторожно возвращает его; там даже было бревно, чтобы сидеть. — Здесь удит моя дочка, — сказал он. — Мы так и говорим — омут Мэри. Сейчас будешь здесь удить ты. А я буду там, подальше. — И ушел. Стало быстро темнеть, приближалась ночь. Я сидел на бревне, тихо ныли москиты. Не очень это и трудно — просто в нужную минуту надо сказать себе: «Не хочу думать». Немного погодя я решил закинуть удочку — тогда можно будет следить, как постепенно исчезает в обступающей темноте поплавок. Я даже подумал, не насадить ли на крючок одного из Ликурговых сверчков, но ловить сверчков не так-то просто, а Ликург живет у ручья, ему еще удить и удить, и каждый сверчок на счету. Так что я просто подумал: «Не хочу думать»; поплавок на воде был виден с особенной отчетливостью: должно быть, он последний скроется в темноте, а сама вода будет предпоследней; я не видел и не слышал дядюшку Паршема, не знал, как далеко это его «там, подальше», так что и время и случай были просто идеальные, чтобы опять повести себя как младенец, но какой смысл вести себя как младенец, когда все равно без толку, кругом никого нет и никто не посочувствует — если, предположим, ты действительно нуждаешься в сочувствии или, скажем, действительно хочешь вернуться домой — на самом-то деле единственное, чего ты хочешь, это для разнообразия снова очутиться в собственной мягкой постели, снова в ней уснуть; и уже начали кричать козодои, и где-то за ручьем заухала сова — очень большая, судя по уханью; может, здесь тоже есть большие леса и, если собаки Ликурга (а может, их хозяин дядюшка Паршем) так здорово прошлой ночью выследили Отиса, они наверняка умеют выслеживать и зайцев, и енотов, и опоссумов. Я спросил его об этом. Было уже совсем темно. Он тихо сказал за моей спиной — я даже не слышал, как он подошел:

— Ну, как, клюет?

— Я неважный рыболов, — сказал я. — Твои собаки хорошо выслеживают дичь?

— Хорошо, — ответил он. Потом позвал, даже не повышая голоса: — Дедуся! — Белая рубашка дядюшки Паршема тоже не слилась с темнотой, он подошел к нам, Ликург взял обе удочки, и мы стали подниматься по тропинке, обе собаки встретили нас, а затем мы вошли в дом, там горела лампа, и на столе стояла тарелка с едой для Ликурга, прикрытая полотенцем.

— Садись, — сказал дядюшка Паршем. — Ешь и рассказывай.

Ликург сел.

— Они все еще там, — сказал он.

— Их до сих пор не увезли в Хардуик? — спросил дядюшка Паршем. — В Пассеме нет тюрьмы, — объяснил он мне. — Их запирают в сарае за школой, пока не пришлют машину из Хардуика. Мужчин то есть. Женщин до сих пор не приходилось.

— Нет, сэр, — сказал Ликург. — Эти леди по-прежнему в гостинице, только у дверей полицейский стоит. В сарае один мистер Хогганбек. Мистер Колдуэлл уехал в Мемфис тридцать первым. Он и парнишку прихватил с собой.

— Отиса? — спросил я. — А нашли у него зуб?

— Вот уж чего не знаю, — сказал Ликург, продолжая жевать; он мельком взглянул на меня. — А конь в порядке.

Я пошел туда, посмотрел, как он там. Стоит в гостиничной конюшне. Мистер Колдуэлл внес перед отъездом залог за мистера Маккаслина, чтобы ему можно было присматривать за конем. — Ликург продолжал есть. — Поезд в Джефферсон отходит в девять сорок. Как раз поспеем, если поторопимся. — Дядюшка Паршем вынул из кармана огромные серебряные часы, посмотрел на них. — Как раз поспеем, — повторил Ликург.

— Я не могу, — сказал я. — Я должен ждать. — Дядюшка Паршем опустил часы в карман. Он встал. Негромко позвал:

— Мэри! — Она была в чистой половине. Я не слышал ни звука — и вдруг она возникла в дверях.

— Уже постелила, — сказала она. Потом Ликургу: — Тебе тюфяк в сенях положен. — Потом мне: — Будешь спать на кровати Ликурга, как вчера.

— Зачем мне кровать Ликурга, — сказал я. — Я и с дядюшкой Паршемом могу лечь. Мне это не помешает. — Они смотрели на меня, совершенно неподвижные, совершенно одинаковые. — Я сколько раз спал с Хозяином, — сказал я. — Он тоже храпит. Мне это не мешает.

— С хозяином? — спросил дядюшка Паршем.

— Мы так дедушку называем, — объяснил я. — Он тоже храпит. Мне это не мешает.

— Пусть спит со мной, — сказал дядюшка Паршем. Мы пошли к нему в спальню. Фарфоровый абажур на лампе был разрисован цветами, в углу стоял большой портрет в золоченой раме на золоченой подставке: женщина, еще не старая, но в старомодном платье; кровать была прикрыта таким же, как у Ликурга, ярким лоскутным одеялом, а в камине даже сейчас, даже в мае тлели угли. Еще там был стул, была качалка, но я не сел. Вошел в комнату и остановился. Дядюшка Паршем вернулся, он был уже в ночной рубашке и на ходу заводил часы. — Раздевайся, — сказал он мне. Я разделся. — Разве мама позволяет тебе дома спать без всего?

— Нет, сэр, — сказал я.

— Ты хоть что-нибудь с собой захватил?

— Нет, сэр, — сказал я. Он положил часы на каминную доску, подошел к двери и сказал:

— Мэри! — Она отозвалась. — Принеси чистую рубаху Ликурга. — Мы подождали, Мэри приоткрыла дверь и просунула в щель рубашку. Он взял ее. — Надень, — сказал он. Я подошел к нему и надел рубашку. — Ты молишься перед сном в постели или на коленях?

— На коленях, — сказал я.

— Помолись, — сказал он. Я стал на колени у кровати и прочитал молитву. Постель была уже приготовлена. Я забрался в нее, он потушил лампу, и я услышал скрип пружин, и хотя луна в ту ночь взошла поздно и стояла еще невысоко, но в спальню она уже глядела, и я увидел его, черно-белого на белой подушке, его белые усы и эспаньолку, он лежал на спине, скрестив руки на груди. — Завтра утром повезу тебя в город, повидаем мистера Хогганбека. Если он скажет — ты все здесь сделал, что мог, и пора тебе домой — согласен тогда уехать?

— Да, сэр, — сказал я.

— А теперь спи, — сказал он. И он еще не договорил, а я уже понял, что только этого и хочу, даже, может быть, со вчерашнего дня хочу: вернуться домой. То есть, конечно, кому ж приятно проигрывать, но, может быть, иногда другого выхода нет, и остается одно — не отступаться. И Бун с Недом не отступились, иначе не сидели бы сейчас там, где сидели. И может быть, они не скажут, что я отступился, если сами велят мне вернуться домой. Может быть, я просто слишком мал, слишком малолетен, может быть, просто еще не способен справиться с тем, что легло на меня, и будь у них кто-нибудь побольше, или постарше, или просто поумнее, мы и не проиграли бы. Понимаешь? Если быть честным, то дело обстояло именно так: неоспоримо, явно, совершенно безусловно я хотел домой, но у меня не хватало мужества признаться в своем желании, не говоря уже — исполнить его. Но теперь, когда я прямо сказал себе, что я не только неудачник, но еще и трус, можно было наконец успокоиться, примириться с собой и уснуть сном младенца, как спал дядюшка Паршем, чуть-чуть похрапывая (послушал бы он, как храпит дед!). Не это вторгалось в сон — ведь уже завтра я буду дома, там никто не помешает мне спать, ни краденые кони, ни взыскующие целомудрия проститутки, ни бродячие пульмановские кондукторы, ни Нед, ни Бун Хогганбек, который был в том своем состоянии, в которое приходил всегда, когда срывался с отцовского поводка — сну мешал чей-то голос, он что-то выкрикивал, раз, и другой, и третий, — и только тогда я выплыл на поверхность, заставил себя проснуться, и был уже день, светило солнце, и дядюшки Паршема в постели не было, и кто-то вопил на улице:

— Эй! Эй! Ликург! Ликург! — Я вскочил, выпрыгнул из постели, пробежал по комнате к окну и выглянул во двор. Там стоял Нед. И при нем конь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

И вот, в два часа пополудни, мы с Маквилли опять сидели на наших взбрыкивающих — во всяком случае, Ахерон взбрыкивал — скакунах, ожидая, чтобы мистер Клан (он вчера натерпелся такого страху, что теперь стоял в стороне, где мы с Маквилли тянули жребий, кому бежать у бровки — выиграл Маквилли), наш распорядитель-стартер, он же дрессировщик легавых — охотник — торговец дичью — убийца, гаркнул: «Пошел!»

Но до этого возникли разные обстоятельства. Прежде всего возник Нед. Он плохо выглядел. Выглядел ужасно. Не только из-за недосыпа — мы все недосыпали. Но мы с Буном хотя бы провели в постели все четыре ночи после выезда из Джефферсона, а Нед всего две, третью он провел в товарном вагоне с Громобоем, четвертую в конюшне с ним же, и обе эти ночи в лучшем случае на охапке сена. Плохо выглядел отчасти из-за своего костюма. Его рубаха стала как грязная тряпка, да и черные брюки тоже. Мою одежду все же позавчера ночью выстирала Эверби, а Нед свою даже не снимал — впервые за четверо суток снял только сейчас: он сидел за кухонным столом в чистом выгоревшем комбинезоне и джемпере дядюшки Паршема, а Мэри тем временем стирала его рубаху и пыталась привести в порядок брюки, и мы с ним завтракали, а дядюшка Паршем сидел рядом и слушал.

Нед рассказал, что перед самым рассветом какой-то белый — не мистер Полимас, констебль, а другой — разбудил его, поднял с сена й приказал забирать коня и выметаться из города.

— Только тебе с Громобоем? — спросил я. — А Буну и остальным? Где они?

— Там, куда их определили белые, — сказал Нед. — Так что я сказал — «Премного благодарен, белый мистер», взял Громобоя за повод…

— Но почему? — спросил я.

— Какая тебе разница — почему? У нас теперь одно дело — быть сегодня в два часа на старте, и выиграть два заезда, и забрать хозяйский автомобиль, и вернуться в Джефферсон, — нам оттуда и уезжать было не след…

— Нам нельзя уехать без Буна, — сказал я. — Если они отпустили тебя с Громобоем, почему не отпустили его?

— Вот ты меня послушай, — сказал Нед. — У нас с тобой и без того хватает дела с этими скачками. Так что кончай завтракать, иди и ложись отдыхай, пока я не разбужу тебя и…

— Брось ты ему врать, — сказал дядюшка Паршем. Нед ел, низко наклонившись над тарелкой, быстро-быстро жевал. Лицо у него было усталое, белки глаз уже не просто порозовели, они стали красные.

— Мистер Бун Хогганбек на время крепко к месту пришит. Они его сейчас по-настоящему в каталажку упрятали. Сегодня утром отвезут в Хардуик и посадят под замок. Но ты об этом забудь. Нам с тобой одно нужно…

— Расскажи ему, — сказал дядюшка Паршем. — Он все выстоял, во что вы его впутали, когда привезли сюда, почему ж ты думаешь, что и остального не выстоит, пока вы как-нибудь не выкрутитесь из этой заварухи и не отвезете его домой? Не ему, что ли, пришлось смотреть — вот здесь, на моем дворе, и у меня в доме, и там, на моем выгоне, не говорю уж чего он наверняка потом в городе навидался, — как тот жеребец приставал к барышне и изгилялся над ней, и как она старалась вырваться от него и только ей и было помощи, что от этого одиннадцатилетнего парнишки? Не на Буна Хогганбека надеялась и рассчитывала, и не на законное начальство, и не на взрослых белых людей, а только на него одного? Расскажи ему. — И сразу голос внутри меня сказал Нет, нет, не спрашивай, не надо тебе знать, не надо! Я спросил:

— Что Бун натворил? — Нед жевал, наклонившись над тарелкой, моргая покрасневшими глазами, как будто ему насыпали в них песок.

— Отдубасил начальника. Этого Бутча. Чуть не прикончил его. Они выпустили его еще до меня с Громобоем. Он даже не остановился дух перевести. Прямо пошел к девушке…

— К мисс Ребе, — сказал я. — К мисс Ребе.

— Нет, — сказал Нед. — К другой. К этой большой. Мне не назвали ее по имени… и отлупцевал ее и сразу…

— Ударил ее? — сказал я. — Бун ударил Эвер… мисс Корри?

— Ее мисс Корри зовут? Да… и сразу пошел и отыскал этого начальничка и отдубасил его, не посмотрел на пистолет и прочее, еле его оттащили.

— Бун ударил ее, — сказал я. — Он ее ударил.

— Да, — сказал Нед. — Это ей спасибо, что меня с Громобоем выпустили. Когда Бутч увидел, что ему никак не заполучить ее, и когда он пронюхал, что мне, и тебе, и Буну хоть задавись, а надо выиграть скачки, иначе нам нельзя вернуться домой, и вся наша надежда на Громобоя, он взял да и запер его. Вот и все. Вот так оно было. Дядюшка Пассем только что сказал тебе, что еще в понедельник видел, к чему все клонится, и, может, я тоже должен был увидеть и, может, увидел бы, когда бы у меня мозги не были заняты Громобоем или знай я этого Бутча поближе…

— Не верю, — сказал я.

— Да, — сказал он. — Все так и было. Что говорить, не повезло, да еще таким манером, что заранее и не рассчитаешь. Это ж чистый случай, что он пришел в понедельник туда, где увидел ее, и ему в голову ударило, будто хватит и того, что у него бляха и пистолет, привык, что в этих местах ему ничего другого и не нужно. А на этот раз вышло, что мало бляхи и пистолета, и он стал прикидывать и так и этак, и тут подвернулся Громобой, и на Громобоя была вся наша надежда, чтобы выиграть скачки, и вернуть хозяйский автомобиль, и, может, самим вернуться домой…

— Нет! — сказал я. — Это была не она. Ее даже и нет здесь. Она вчера вечером уехала с Сэмом в Мемфис. Тебе просто не сказали. Была какая-то другая, не она!

— Нет, — сказал Нед, — она самая. Ты же своими глазами все видел в понедельник.

Да, и днем в дрожках на пути назад видел, и у доктора, и вечером, в гостинице, пока мисс Реба не припугнула его, не заставила, как думали мы или по крайней мере я, убраться восвояси. Но и мисс Реба все-таки только женщина. Я сказал:

— Почему ей никто не помог? Какой-нибудь взрослый мужчина, ну, тот, который забрал тебя с Громобоем, а Сэму и Бутчу сказал, пусть они хоть кто в Мемфисе, или Нэшвилле, или Хардуике, но здесь, в Пассеме, он один… — Я сказал, крикнул: — Не верю!

— Да, — сказал Нед. — Это она откупила Громобоя, чтобы можно было его выпустить сегодня. Я не о себе говорю, и не о Буне, и не об остальных. Бутч на нас плевать хотел, разве что не прочь был убрать Буна с дороги до утра. Бутчу только Громобой и требовался, но пришлось припутать и меня, и Буна, и всех гуртом, иначе мистер Полимас ему бы не поверил. Потому что Бутч и его обманул, и его обвел вокруг пальца, а потом нынче утром что-то случилось — может, он уже получил свою плату, ну, и сказал, что, мол, вышла ошибка, конь не тот, а может, к тому времени уже и сам мистер Полимас сложил один и один, и учуял дохлую мышь, и всех выпустил, но не успел опомниться, как Бун пошел и отлупцевал эту девушку и сразу вернулся и голыми руками чуть не прикончил Бутча, не посмотрел на пистолет и прочее, и тут мистер Полимас учуял уже целую дохлую крысу. И пускай мистер Полимас ростом не вышел и старик к тому же, он мужчина что надо. Мне тут говорили, его жену в прошлом году хватил удар, она обезножела и обезручела, а дети все женаты и замужем, разъехались кто куда, так он ее и кормит, и моет, и каждое утро поднимает с постели, и каждый вечер укладывает в постель, и стряпает вдобавок, и порядок в доме наводит, разве что придет какая-нибудь соседка и поможет. Но по его виду и повадке ни за что этого не скажешь. Он пришел туда — сам я там не был, но мне говорили, — и увидел, что не то двое, не то трое держат Буна, а еще один старается не дать этому Бутчу избить Буна пистолетом, и тогда прямиком подошел к Бутчу и выхватил у него пистолет, а потом стал на цыпочки и сорвал бляху, а с ней и половину рубахи вырвал, и дал по телефону звонок в Хардуик, чтобы прислали машину и забрали всех в тюрьму, женщин тоже. Когда женщины, это называется бляжничество.

— Бродяжничество, — сказал дядюшка Паршем.

— А я что говорю? — сказал Нед. — В общем, зовите как хотите, а я называю — каталажка.

— Не верю, — сказал я. — Она это бросила.

— Значит, скажем ей «премного благодарны», что снова начала, — сказал Нед. — Не то я, и ты, и Громобой…

— Она это бросила, — сказал я. — Обещала мне, что бросит.

— Так почему нам вернули Громобоя? — сказал Нед. — Почему у нас теперь одно дело осталось — выпустить его на скачки? Не обещал разве мистер Сэм вернуться сегодня, а уж он-то знает, как быть дальше, и тогда я, и ты, и Бун уже почитай что дома.

Я продолжал сидеть. Было еще рано. То есть было всего еще восемь утра. День обещал быть жарким — первый по-настоящему жаркий день, предвестник лета. Понимаешь, просто повторять не верю облегчало, но только на секунду, стоило словам, звуку голоса замереть — и оказывалось, что она — мука, ярость, обида, боль, называй как хочешь — ничуть не притупилась.

— Мне надо в город, — сказал я дядюшке Паршему. — Если вы позволите мне взять одного мула, я, как вернусь домой, сразу вышлю вам деньги. — Он тут же встал.

— Пойдем, — сказал он.

— А зачем? — сказал Нед. — Все равно уже поздно, мистер Полимас послал за машиной. Они уже все равно уехали.

— Он поедет им наперерез, — сказал дядюшка Паршем. — Отсюда до дороги, которой они поедут, меньше чем полмили.

— Мне надо хоть немного поспать, — сказал Нед.

— Знаю, — сказал дядюшка Паршем. — Я сам с ним поеду. Еще вчера сказал, что поеду.

— Я пока что домой не собираюсь, — сказал я. — Мне просто надо на минутку в город. Потом сразу вернусь.

— Ладно, — сказал Нед. — Дай мне хоть кофе допить. — Но мы не стали его ждать. На одном из мулов Ликург, вероятно, уехал в поле, но второй был на месте. Мы еще не успели его запрячь, как пришел Нед. Дядюшка Паршем показал нам кратчайший путь к дороге на Хардуик, но мне было все равно. То есть все равно, где встретиться с ним. Не замучайся я так со скачками, и женщинами, и помощниками шерифов, и вообще со всеми, кому лучше бы сидеть дома и никуда не уезжать, я, наверное, и ради себя, и ради Буна, предпочел бы устроить это краткое свидание в каком-нибудь уединенном месте. Но сейчас мне было все равно: хоть на проезжей дороге, хоть посреди городской площади, меня это не трогало; пусть даже все они будут сидеть в автомобиле. Но никакого автомобиля мы по дороге не встретили, кто-то, несомненно, мне покровительствовал; сделать это при свидетелях было бы невыносимо всякому, но особенно невыносимо тому, кто целых четыре дня так верно служил He-Добродетели и так мало просил взамен. То есть всего-навсего больше не встречаться с ними без особой нужды. Что мне и было даровано: мы подъехали к гостинице вслед за пустым еще семиместным «стенли-стимером», достаточно просторным для вещей двух, нет, считая Минни, трех женщин, на двое суток укативших из Мемфиса в Паршем; сейчас они, вероятно, паковали их наверху, так что, как видишь, даже конокрадство заботится о своих присных. Нед придержал колесо, чтобы я мог слезть.

— Так и не скажешь, что тебе здесь надо? — спросил он.

— Нет, — сказал я. Длинный ряд кресел на веранде был пуст; вздумай Цезарь праздновать там свой триумф, он праздновал бы его в полной изоляции, подобающей новому положению Буна и Бутча; вестибюль тоже был пуст и вполне годился бы для целей мистера Полимаса, но мистер Полимас был мужчина что надо, поэтому они все сидели в дамской гостиной — сам мистер Полимас, шофер машины (тоже помощник шерифа, во всяком случае, он носил бляху), Бутч и Бун, отмеченные свежими следами недавнего сражения. Но для меня существовал единственно Бун, и он все понял по моему лицу (он его знал уже порядочно лет), а может, это была подсказка его собственного сердца или, скажем, совести. Он быстро проговорил:

— Погоди, Люций, слушай, погоди! — уже заслонясь рукой и быстро вставая со стула, уже делая шаг назад, отступая, а я шел на него, старался дотянуться до него, вполовину меньше ростом, чем он, и у меня не было никакой подставки (хуже, чем позор — пародия на него!), но я должен был достать, пусть даже подпрыгнув, должен был изловчиться и дать ему пощечину; и я плакал, да, да, я опять ревел и уже не видел его, просто ударил так высоко, как мог, и для этого мне пришлось подпрыгнуть, иначе как бы я добрался до его твердых как Альпы и высоких как Альпы уступов и скал, и мистер Полимас повторял за моей спиной: «Правильно, так его! Он ударил женщину, какая разница, кто она!» — и он (или кто-то другой) придерживал меня, пока я не стал вырываться, не вывернулся и, ничего не видя, пошел к двери, к тому месту, где, мне казалось, была дверь, и чья-то рука все время направляла меня.

— Погоди, — сказал Бун. — Ты же, наверное, хочешь повидать ее? — Понимаешь, я устал и у меня болели ноги. Я был вконец измочален, мне нужно было выспаться. Хуже того: я был грязен. Я мечтал о свежем белье. Она выстирала мои вещи в понедельник ночью, но мне было мало только что снятого и выстиранного белья, я мечтал о свежем, успевшем отдохнуть, как бывало дома, чтобы оно пахло отдыхом и тишиной ящиков комода, и крахмалом, и синькой; но главное были ноги: я мечтал о чистой паре носков и других башмаках.

— Никого я не хочу видеть, — сказал я. — Хочу домой.

— Ладно, — сказал Бун. — Слушайте… нет ли у кого-нибудь… не посадит ли его кто-нибудь сегодня утром в поезд? Деньги у меня есть… Достану…

— Заткнись, — сказал я. — Никуда я сейчас не поеду. — Я шел к двери, все еще ничего не видя; вернее, меня вела чья-то рука.

— Погоди, — сказал Бун. — Погоди, Люций.

— Заткнись, — сказал я. Рука повернула меня; я уткнулся в стену.

— Вытри лицо, — сказал мистер Полимас. Он протянул мне цветной носовой платок, но я не взял: их отлично впитает и повязка. Во всяком случае, ездовой носок впитал: он уже привык, что в него плачут. Если побудет со мной еще немного, кто знает, может, и на скачках научится побеждать. Теперь я уже видел: мы стояли в вестибюле. Я было повернул к выходу, но он меня остановил: — Погоди минутку, — сказал он. — Если по-прежнему не хочешь никого видеть. — По лестнице спускалась Эверби и мисс Реба с саквояжами в руках, но Минни с ними не было. Шофер, он же помощник шерифа, поджидал их. Он взял у них саквояжи, и они прошествовали, не поглядев в нашу сторону, мисс Реба сурово и непреклонно, высоко вздернув голову; если бы шофер-помощник не отскочил, она сбила бы его с ног, не пожалев саквояжи. Они вышли из гостиницы. — Я куплю тебе билет до дому, — сказал мистер Полимас. — И посажу в поезд. — Ему я не сказал «заткнитесь». — Ты, я вижу, совсем один тут остался. Я провожу тебя и скажу кондуктору…

— Я дождусь Неда, — сказал я. — Мне без него нельзя уехать. Если бы вы вчера не испортили нам всего, мы уже были бы в дороге.

— Кто такой Нед? — спросил он. Я ответил. — Ты хочешь сказать, что вы собираетесь выпустить эту лошадь на скачки и сегодня? Вы вдвоем — ты и Нед? — Я ответил. — А где сейчас этот Нед? — Я ответил. — Пойдем, — сказал он. — Выйдем через боковую дверь. — Нед стоял возле мула. Я увидел задок машины. А Минни так и не было. Может, она вместе с Сэмом и Отисом вернулась вчера в Мемфис; может, теперь, когда Отис попал к ней в руки, она разожмет их, только когда выжмет из него свой зуб? Так, во всяком случае, поступил бы я.

— Ага, значит, все-таки мистер Полимас сцапал и тебя, — сказал Нед. — Что приключилось? А где наручники? Не нашлось твоего размера?

— Заткнись, — сказал я.

— Когда ты отвезешь его домой, сынок? — спросил мистер Полимас.

— Надеюсь, нынче вечером, — сказал Нед. Он сейчас не был ни дядюшкой Римусом, ни остряком, ни нахалом, ни чем-нибудь еще. — Как только развяжусь со скачками и смогу подумать о возвращении.

— Денег у тебя хватит?

— Да, сэр, — сказал Нед. — Премного благодарен. После скачек у нас все будет в порядке. — Он придержал колесо, и мы с ним сели в двуколку. Мистер Полимас стоял, держась за перекладину. Он сказал:

— Значит, вы и вправду собираетесь выпустить нынче вашу лошадь против лошади Линскома.

— Мы нынче побьем ту лошадь, — сказал Нед.

— Ты на это надеешься, — сказал мистер Полимас.

— Я в этом уверен, — сказал Нед.

— На сколько долларов уверен? — спросил мистер Полимас.

— Будь у меня сотня своих собственных, все бы на Громобоя поставил, — сказал Нед. Они смотрели друг на друга, долго смотрели. Потом мистер Полимас снял руку с перекладины и вынул из кармана потертый кошелек с защелкой — я посмотрел и решил, что у меня двоится в глазах, кошелек был точная копия Недова, такой же потрепанный, и потертый, и еще длинней ездового носка, так что нельзя было понять, кто кому и за что дает деньги, — и расстегнул его, и вынул две долларовые бумажки, и снова застегнул, и протянул бумажки Неду.

— Поставишь за меня, — сказал мистер Полимас. — Если выиграешь, половину возьмешь себе. — Нед взял деньги.

— Поставлю за вас, — сказал он. — Но премного благодарен. К вечеру смогу одолжить вам в три, а то и в четыре раза больше. — И мы, то есть Нед повернул мула; мы не проехали мимо автомобиля. — Опять нюнишь, — сказал Нед. — Жокей, а все еще не отучился нюнить.

— Заткнись, — сказал я. Но он снова повернул мула, мы пересекли железнодорожное полотно и поехали вдоль того, что называлось бы противоположной стороной городской площади, когда бы Паршем дорос до того, чтобы позволить себе городскую площадь, и остановились перед какой-то лавчонкой.

— Держи вожжи, — сказал он, слез, зашел в лавку и почти сразу вышел, держа в руке бумажный мешок, взял вожжи, и теперь мы поехали домой — я хочу сказать, к дядюшке Паршему; свободной рукой Нед вынул из большого мешка маленький — там были мятные леденцы. — Возьми, — сказал он. — Я и бананов купил. Как приведем Громобоя на наш частный ручьевой выгон, так сразу закусим и, может, я попробую немного соснуть, пока еще не совсем разучился. И брось убиваться из-за этой девушки, раз ты уже выложил Буну Хогганбеку, что хотел. Женщине нипочем, ежели ее стукнуть, потому что она не даст сдачи, как мужчина, а спокойненько примет зуботычину, зато чуть повернешься к ней спиной, сразу хватается за утюг или там кухонный нож. Так что ежели женщину стукнуть, ничего худого не случится — ну, в крайности, фонарь у нее под глазом засветится или губа распухнет. А это женщине хоть бы что. А почему? Да потому, что кому ж не ясно — раз мужчина ей глаз подбил или губу расквасил, значит, она крепко у него в мозгах засела.

И вот еще раз удерживаемые на линии старта своими личными конюхами, мы с Маквилли сидели на наших лошадях, и они вскидывались и гарцевали (да, да, Громобой тоже вскидывался и гарцевал; если он и не усвоил вчера, что должен оправдать наши расчеты или надежды и прийти к финишу первым, то хотя бы додумался сам или, во всяком случае, запомнил, что на старте должен быть вровень с Ахероном).

На этот раз последние наставления Неда были просты, ясны и лаконичны:

— Ты одно помни: я знаю, что один раз заставлю его прискакать первым, может, и второй заставлю. Но который знаю, что заставлю, тот мы отложим на тогда, когда он нам позарез будет нужен. Так что в первый раз ты одно помни: перед тем, как судьи или все равно кто заорет: «Пошел!», ты должен себе сказать Меня зовут Нед Уильям Маккаслин и потом сделай что требуется.

— А что требуется? — спросил я.

— Покамест я и сам не знаю, — сказал Нед. — Акрон конь, а с конем всякое может случиться. А с негритянским парнем на коне и подавно. Так что смотри в оба, и ко всему приготовься, и, ежели что случится, сразу скажи себе Меня зовут Нед Уильям Маккаслин и сделай что требуется, и побыстрее. И не беспокойся. Ежели у тебя не получится или ничего не случится, я буду ждать у финиша, — там уж дело мое. Потому что мы знаем, один-то раз я заставлю его прискакать первым.

Потом раздался вопль — «Пошел!», и наших конюхов как ветром сдуло, и мы вырвались вперед (я уже говорил тебе, на этот раз мы тянули жребий, и у бровки скакал Маквилли). То есть вырвался вперед Маквилли; не знаю, то ли сознательно, то ли инстинктивно, но когда он пустил Ахерона, я натянул поводья, и Громобой так рванул, что мне отдалось в плечи, в больную руку, всюду. Ахерон уже скакал во весь опор, уже на три корпуса обогнал нас, и тут я отпустил поводья, но все время сохранял дистанцию, все время держался на три корпуса позади, и тут с Маквилли произошло то, что теперь вы назвали бы запоздалой реакцией: он бросил взгляд в сторону, скосил глаза, уверенный, что увидит меня где-то у своего колена, потом секунду или две продолжал все так же стремительно нестись по дорожке, и только тогда его глаза донесли мозгу, что на ожидаемом месте нас с Громобоем не оказалось. Тогда он оглянулся, повернул голову назад, выворачивая шею, и я до сих пор помню белки его глаз и разинутый рот, до сих пор вижу, как яростно он натягивает повод, стараясь сдержать Ахерона, и, честное слово, я даже услышал его вопль: «Чтоб ты сдох, белый, если вышел на скачки, так скачи!», и расстояние между нами стало быстро сокращаться, потому что он осаживал Ахерона, старался повернуть его, пока тот не стал поперек дорожки, не занял ее почти всю, головой к полевой стороне, и на миг, на мгновение, на секунду словно застыл; ручаюсь, что в бешено работающем мозгу Маквилли даже промелькнула мысль, не повернуть ли ему назад и, миновав Громобоя, пристроиться в хвост. Непреднамеренно, непредумышленно, нет, я просто сказал себе Меня зовут Нед Уильям Маккаслин и изо всех сил хлестнул Громобоя, повернув его голову так, чтобы, когда он рванется вперед, в просвет между тылом Ахерона и бровкой, нам задеть не барьер, а Ахерона; помню, я подумал Он сломает мне ногу и сидел, опустив хлыст, от всего отрешившись, с интересом, не больше, ожидая столкновения, удара, треска, фонтана крови, осколков костей и прочее. Но то ли нам как раз хватило места, то ли скорости, то ли просто везения, но по Ахеронову заду скользнула не моя нога, а бедро Громобоя, и в эту секунду я снова изо всех сил хлестнул, и никакой судья или распорядитель, дрессировщик легавых, охотник-торговец или убийца, ни один педант или болельщик из самых дотошных и неподкупных не посмел бы сказать, что хлыст пришелся не по Громобою: в эту секунду мы четверо так перепутались, что только Ахерон и знал, по кому пришелся хлыст.

И во весь опор вперед. То есть мы с Громобоем. Я не оглянулся, не мог еще оглянуться, и не тогда, а только потом узнал, что произошло. Рассказывали, что Ахерон не пытался перепрыгнуть через барьер, он просто сперва встал на дыбы, а потом проскочил сквозь него в крутящемся смерче белых щепок, но удержался на ногах и, обезумев, не разбирая дороги, помчался по выгону, и зрители бросились врассыпную, пока Маквилли не удалось повернуть его; и еще рассказывали, что Маквилли заставлял его, словно гунтера, взять барьер (возвращаться к проломленной дыре было поздно, мы, то есть Громобой скакал далеко впереди). Но Ахерон не пожелал и вместо этого на предельной скорости понесся вдоль барьера, но с его внешней стороны, и зрители голосили и выскакивали у него из-под копыт, как лягушки, меж тем как он создавал то ли новую дорожку, то ли прецедент. И тут я снова услышал его: он — они — Маквилли с Ахероном быстро догоняли нас, хотя и по ту сторону барьера; Громобой, теперь единоличный обладатель поля, шел своим всегдашним ритмичным галопом, и была в нем мощь, был полный запас сил, только ему еще не приходило в голову, что неплохо бы поспешить; и вот уже Ахерон, который проскакал ярдов пятьдесят лишних и до финиша должен будет проскакать еще столько же лишних, идет вровень с нами по прямой за барьером, и мы уже в левом повороте, и я просто вижу, как, доведенный до последней крайности, Маквилли лихорадочно пытается в считанные секунды решить — то ли ему круто повернуть Ахерона и через им же проложенную дыру попытаться вернуть его на дорожку, с риском, что тот заартачится перед грудой обломков, то ли, действуя наверняка, продолжать скачку по вновь проложенной дорожке, уже свободной от препятствий.

Как оно следует, как оно всегда бывает, победу одержал консерватизм: снова противоположная прямая (на этот раз второго круга), и поворот (опять-таки второго круга), и даже на внешней, более длинной дорожке они шли впереди, и вот уже финиш, и Ахерон по крайней мере на корпус впереди, и, помню, у меня даже мелькнула мысль, не пустить ли в ход хлыст — просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет, — и финиш все ближе, наши зрители уже вопили во всю глотку, и кто их осудит за это? Мало кому — если вообще кому-нибудь доводилось присутствовать на таких скачках, когда две лошади скачут по разные стороны барьера; вперед и вперед, и Ахерон по-прежнему на предельной скорости мчится по своей дорожке, такой же пустынной, такой же открытой ему, как дорога на небеса, и он уже обогнал нас на два корпуса, и тут мы с Громобоем финишировали, а Ахерон (ему явно нравилось идти по ту сторону барьера) начал свой третий круг, и тут Маквилли неслыханным усилием повернул его на выгон и назад, к финишу, но теперь даже ему было не догнать нас. А за нами рев зрителей, выкрики: «Не в счет!», «Нет, в счет!», «Нет, не в счет!», «Спроси у судьи!», «Спроси у Эда!», «Эд, скажи ему!» — и зрители, которых распугал Ахерон, лезли теперь через дыру на дорожку и присоединялись к толпе у финиша. Я поискал глазами Неда, даже как будто нашел его, но это был Ликург, он бежал по дорожке навстречу мне и сразу взял Громобоя под уздцы и повернул. — Пошли, — сказал он. — Можно передохнуть. Ему надо остыть. Мистер Маккаслин сказал — отвести его вон туда, под акации, где стоит двуколка, там ему будет спокойно и мы разотрем его. — Но я попытался остановить Громобоя.

— Что случилось? — спросил я. — Будет этот заезд считаться? Мы же выиграли, верно? Первые пришли к финишу, а они просто его обогнули. Слушай, — сказал я, — ты его отведешь, а я пойду и узнаю.

— Говорю тебе, нет, — сказал Ликург. Они с Громобоем уже шли рысцой. — Мистер Маккаслин тебе тоже не велел оставаться здесь. Велел нам с тобой быть при коне, приготовить его — до следующего заезда меньше часа осталось, и уж его-то мы должны выиграть, потому что если этот нам не зачтут, так следующий кровь из носу, а нам надо выиграть. — Дорожка кончилась. Ликург поднял перекладину, и мы направились к купе акаций ярдах в двухстах от круга. Я уже видел двуколку дядюшки Паршема, она была привязана к одной из акаций, и все еще слышал, как орут возле судейской трибуны, и мне по-прежнему хотелось вернуться и узнать. Но Ликург и это предусмотрел: у него уже были наготове и ведра, и щетки, и тряпки, и в двуколке даже стояла маслобойка с водой, чтобы нам сразу же расседлать Громобоя и начать его обрабатывать.

Так что, до прихода Неда, первую информацию о том, что произошло (и продолжало происходить) я получил из вторых рук — сперва от Ликурга, который мало что успел увидеть до того, как Нед отправил его за мной, потом и от других: вопли, истошные крики против и за (да, да, нашлись люди, которые все-таки поставили на Громобоя, хотя уже дважды проиграли на прошлогодних скачках или в прошлогодних заездах, называй как хочешь, и вчера в первых скачках; потому что мне было только одиннадцать, и я еще не усвоил, что нет на свете такой клячи, на которую кто-нибудь да не поставил бы — разумеется, если ей удалось доковылять до старта на своих четырех), чуть ли не рукопашная, и Нед в центре всего, вернее, средоточие всего, учтивый и спокойный, но и упорный, и настойчивый, и отбивающий все атаки.

— Да это же не скачки! Для скачек нужны хотя бы две лошади, а тут одна вовсе даже и не по дорожке скакала.

И Нед:

— Нет, сэр. В правилах не сказано, сколько лошадей. В них только об одной лошади сказано, — что ежели она нарушений не сделала, и все время скакала вперед, и жокей с нее не сверзился, и она пришла первая к финишу, считать ее победительницей.

— Вот ты и доказал, что победила вороная; она ничего не нарушила, ну, разве что двадцать футов этого барьера, и уж наверняка все время скакала вперед, я же своими глазами видел, как добрых двадцать человек, а то и больше, еле-еле у нее из-под копыт выскочили, и ты сам видел, что к финишу она пришла на целых два корпуса раньше, чем гнедая.

И Нед:

— Нет, сэр. Линия финиша пересекает дорожку только от барьера до барьера. До Миссипи она не доходит. А ежели бы доходила, ее с нынешнего утра всякие лошади пересекли, а мы о них и слыхом не слыхивали. Нет, сэр. Что говорить, с этим барахляным барьеришком неладно получилось, но мы своей лошадью были заняты, никак не могли остановиться и ждать, покуда та лошадь на дорожку воротится.

И тут внезапно на сцене появились трое пришлых — так, во всяком случае, выходило по рассказам: не трое незнакомцев, потому что один из них был сам полковник Линском и все его знали, он ведь был их соседом. Так что они, видимо, разумели, что двое других были просто его гостями, приезжими из города, или, возможно, что они были его лет и платежеспособности, тоже в сюртуках и при галстуках, и один из них взял дело в свои руки, протискался в середину толпы, которая орала вокруг Неда и растерявшихся судей и распорядителей, и сказал:

— Джентльмены, у меня есть предложение. Этот человек, — подразумевая Неда, — говорит, что его лошадь скакала согласно правилам и пришла к финишу первая. Но все мы видели, что другая лошадь скакала быстрее и лидировала у финиша. Вот тут, за мной, стоят владельцы этих скакунов: полковник Линском, ваш сосед, и мистер Вантош, который живет в Мемфисе, то есть так близко от вас, что вы и его признаете соседом, когда лучше познакомитесь. Они договорились — и я уверен, судьи одобрят их решение — считать этот раз, так сказать, условным вкладом — есть такой термин у банкиров. Вам всем приходилось иметь дело с банкирами, хотели вы того или не хотели… — говорят, он даже сделал в этом месте паузу, ждал, чтобы ему заплатили смехом — и дождался, — и знаете, что они для всего придумали названия.

— И со всего дерут проценты, — сказал кто-то из толпы, и тут приезжий получил смех бесплатно и сам засмеялся.

— В данном случае условный вклад означает отсрочку. Не отмену, не аннулирование, а именно отсрочку. Все ставки остаются в силе; никто не выиграл и не проиграл; вы можете увеличить сумму, или поставить сразу на обеих лошадей, или сделать вообще все, что вам заблагорассудится; ставки действительны и на следующий раз, владельцы скакунов добавляют еще по пятьдесят долларов, а победитель в следующем заезде будет признан победителем и в этом. Кто выиграет следующий раз, тот выиграет всё. Как вы смотрите на мое предложение?

Вот что я, то есть мы, то есть я и Ликург узнали позднее. Но пока что мы ничего не знали, просто ожидали, что Нед или еще кто-нибудь придет или пошлет за нами, Громобой был уже растерт и накрыт попоной, и Ликург все время проминал его, а я сидел, прислонившись к дереву и сняв ездовой носок, чтобы просохла повязка, и мне казалось, это длится часы, вечность, а потом казалось — времени вообще не существует, оно не то куда-то провалилось, не то спрессовалось. Потом появился Нед, он шел очень быстро. Я говорил тебе, как ужасно он выглядел сегодня утром, но в этом отчасти была виновата его одежда. Сейчас он уже был в чистой (приблизительно) рубахе, брюки тоже имели приличный вид. Но на этот раз дело, очевидно, было не в его одежде, даже если бы она все еще была грязной. Дело было в его физиономии. Он выглядел так, как если бы без всякой подготовки оказался лицом к лицу не с каким-то там простеньким, невинным привидением, а с самой Судьбой, но Судьба при этом сказала ему: Успокойся. Ты мне потребуешься только минут через тридцать — сорок. К этому времени будь готов, а пока успокойся и занимайся своими делами. Но мне — нам — Нед времени не дал. Подошел к двуколке, вынул свой черный сюртук и, надевая его, сказал:

— Устроили условный вклад — они это так называют. Это значит — кто проиграет следующий раз, тот все проиграет. Собери его. — Но Ликург уже успел снять попону, мы управились очень быстро. Потом меня подсадили, Нед стал у головы Громобоя, одной рукой держа повод, другой шаря в кармане сюртука. — На этот раз тебе будет легче. Вчера мы его немного поманили, а сегодня ты здорово его надул. Так что теперь его уже нельзя обманывать. Но это все равно. Обманывать и не придется. Дальше мое дело. А ты знай одно: усиди на нем до финиша. Не упади — других забот у тебя нет. Не давай ему сойти е поля ж не надай. Помни, чему он научил тебя в понедельник. Когда он будет кончать первый круг и прежде, чем начнет прикидывать, где заприметил меня в понедельник, огрей его хлыстом. И пусть себе скачет. О другом коне не думай, далеко ли он или близко и что делает. Занимайся своим — и все. Запомнил?

— Да, — сказал я.

— Ладно. И еще одно затверди: когда войдешь в поворот на финишную прямую, тебе надо знать, понимаешь, не думать, а знать, что Громобой видит всю дорожку до самого конца. Когда придешь к финишу, сам все поймешь. А до тех пор не гадай, видит он или нет, не пора ли ему уже увидеть — тебе надо знать, что видит до самого финиша и еще дальше. Ежели тот кань будет впереди тебя, поставь Громобоя ближе к полевой стороне, сделай так, чтобы никто не загораживал ему дорожку до самого финиша и еще дальше. Не бойся, что потеряешь дистанцию: тебе надо одно — так поставить Громобоя, чтобы он видел все, что впереди. — Теперь он вынул руку из сюртука, и опять Громобой присосался к его ладони, и опять до меня донесся слабый тонкий запах, который я впервые учуял в понедельник, на выгоне у дядюшки Паршема, запах, который я, да и любой другой, должен был бы сразу узнать и узнал бы, будь у меня время на узнавание. — Запомнил?

— Да, — сказал я.

— Тогда все, — сказал он. — Веди его, Ликург.

— А ты разве не пойдешь? — спросил я. Ликург потянул за повод; ему пришлось силой отрывать Громобоя от Недовой ладони — кончилось тем, что Нед сунул руку в карман.

— Все, — сказал Нед. — Ты знаешь, что делать.

Ликург попробовал увести Громобоя, но тот сопротивлялся, даже сделал попытку дотянуться до Неда, тогда Ликург дернул его.

— Подхлестни его малость, — сказал мне Ликург. — Пусть вспомнит, что от него теперь требуется.

Я так и сделал, и мы выехали на дорожку, и вот мы с Маквилли в третий раз на старте припали к нашим занявшим позицию четвероногим экспрессам. Конюх Маквилли наотрез отказался еще и в третий раз лететь вверх тормашками, никто не вызвался добровольцем, даже не отозвался на призыв, так что пришлось двум представителям демократии взять джутовую веревку — такими перевязывают тюки хлопка — и туго натянуть ее поперек дорожки. Этот старт был, кажется, самый удачный. С легкостью проскочив в тот раз сквозь шестидюймовую доску, Ахерон, естественно, держался теперь в шести футах от нее, а Громобой, который чуть ли не утыкался мордой в барьер, стоял смирнее коровы и, думаю, пытался высмотреть Неда в толпе, и тут стартер гаркнул «Пошел!», и веревка очутилась на земле, и в ту же секунду Ахерон и Маквилли промчались мимо нас, и Маквилли крикнул мне, можно сказать, в самое ухо: «Сейчас я тебя проучу, белый парень!» Но не успели они обогнать нас на корпус, как Громобой тоже поддал и опять чуть не касался головой колена Маквилли — мощь, ритм, все качества, только его мозгам по-прежнему было невдомек, что это — скачки. В общем, впервые — во всяком случае впервые с тех пор, как я принял в этом участие, сделался действующим лицом, — все стало похоже на настоящие скачки: две лошади на кругу, словно скрепленные болтами, но крепление немного ослабло, и мы мчимся по противоположной прямой, и наше положение по отношению друг к другу меняется с какой-то дремотной медлительностью — Ахерон вырывается вперед, и начинает казаться, что он вот-вот оторвется от нас, но тут Громобой как будто замечает разрыв и сокращает его. Это и впрямь выглядело как настоящее состязание; я слышал их рев по ту сторону барьера — тех, кто еще не знал Громобоя как следует, не знал, что он просто не желает быть в одиночестве так далеко позади, и вот уже левый поворот и выигрышная прямая первого круга, и даю тебе слово, Громобой уже искал глазами Неда, даю слово, он даже тихонько заржал — заржал, не замедляя галопа: первый раз в жизни я услышал, что конь ржет на скаку, я и не подозревал, что это возможно.

Я изо всех сил хлестнул его. Он подпрыгнул, сбился с ноги, опять перешел на галоп; мы уже подарили Маквилли два корпуса, и я снова хлестнул его, но второй круг мы все равно начали с разрывом в два корпуса, и я хлестал его до тех пор, пока просвет между ним и Ахероном не вытеснил Неда из его сознания, или того, что Громобой считал своим сознанием, и он опять не поравнялся с коленом Маквилли, покорно, безотказно, и только — этот великолепно оснащенный и организованный организм, чьи мышцы ни разу не получили сигналов от мозга или чей мозг ни разу не получил сигналов с аванпостов наблюдения и опыта, что единственная цель и единственный смысл этого безумного напряжения в том, чтобы прийти к некоему пункту первым. Теперь Маквилли нахлестывал Ахерона, так что у меня надобность в хлысте отпала: он так же не мог оторваться от Громобоя, как и отстать от него, и вот уже левый поворот, и финишная прямая, и я по-прежнему на Громобое, и Громобой по-прежнему на поле, и мне оставалось только выполнить последний пункт инструкции Неда: немного осадить его, дать Маквилли возможность обогнать нас на корпус, чтобы Громобой увидел всю дорожку до самого финиша и дальше. И конечно, Громобой увидел Неда первый. Первое, что почувствовал я, это бросок, рывок, от которого у меня хрустнули позвонки, точно он, Громобой, сбросил с себя невидимые путы или ярмо. Потом увидел Неда и я — ярдах в сорока за финишем маленькую, тщедушную, одинокую фигурку на пустой дорожке, и мы все приближались к Ахерону и Маквилли, который не переставал его нахлестывать, потом на миг мелькнуло перекошенное лицо Маквилли и тоже исчезло, потом мы промчались мимо финишного столба.

— Иди сюда, сынок, — сказал Нед. — На, бери.

Он — Громобой — остановился как вкопанный, чуть не сбросив меня, повернулся, заняв почти всю дорожку (где-то за нашей спиной был Ахерон и — я очень на это надеялся — тоже пытался остановиться), потом, закусив удила, понесся к Неду и, добежав до него, одновременно остановился и уткнулся ему в ладонь, а я, сидя где-то у него между ушей, хватался за что попало и чем попало, включая порезанную руку.

— Выиграли! — орал я. — Выиграли! Побили их!

— Прошло гладко, — сказал Нед. — Молись своим звездам, чтобы и дальше не споткнуться. — Потому что, не забывай, я только что провел и выиграл свои первые скачки. Я хочу сказать — взрослые скачки, на которых были зрители, взрослые зрители, больше зрителей, чем мне когда-нибудь приходилось видеть, и все они присутствовали при моей победе и ставили на меня — ну, не все, так некоторые. И я не успел обратить внимания на лицо Неда, на его голос, на смысл его слов, потому что зрители уже перелезали через барьер и были на дорожке, шли к нам: мелькание, мельтешение пропотевших шляп, рубах без галстуков, лиц с еще разверстыми от недавних воплей ртами. — Теперь посмотри, — сказал Нед, но для меня по-прежнему были только лица, только голоса, похожие на шум моря.

— Здорово прошел, парнишка! Ну и жокей! — Но мы не останавливались, Нед вел Громобоя, повторяя:

— Пропустите нас, белые люди, пропустите, белые люди! — пока они не расступились перед нами, а потом хлынули вслед, как волна, и тут мы наконец добрались до места, где нас ждали судьи, и Нед снова сказал: — Теперь посмотри, — и дальше я ничего не помню: только неподвижный конь, и Нед держит его под уздцы, застыв, как в живых картинах, и я гляжу поверх ушей Громобоя на деда, слегка опершегося на палку (ту, с золотым набалдашником), и за его спиной еще двое, которых когда-то, в незапамятные времена, я, кажется, знал.

— Хозяин, — сказал я.

— Что у тебя с рукой? — спросил он.

— Да, сэр, — сказал я. — Хозяин.

— Ты занят сейчас, — сказал он. — Я тоже. — Очень любезным, очень холодным тоном. Нет, никаким тоном. — Поговорим, когда вернемся домой, — сказал он. И ушел. А те двое оказались Сэмом и Минни, и она смотрела на меня, подняв ко мне спокойное, мрачное, безутешное лицо, и время как будто остановилось, меж тем как Нед дергал меня за ногу.

— Я дал тебе вчера кисет, где он? — повторял Нед. — Уж не потерял ли ты его?

— Нет, нет, — сказал я, доставая кисет из кармана.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Покажи им, — сказала мисс Реба Минни. Они сидели в нашей, то есть в Буновой, нет, в дедовой машине: Эверби, и мисс Реба, и Минни, и Сэм, и шофер полковника Линскома, отец Маквилли; у полковника Линскома тоже была машина. Они — шофер, Сэм и Минни — съездили в Хардуик за мисс Ребой, Эверби и Бупом и привезли всех в Паршем, откуда мисс Реба, Минни и Сэм должны были уехать поездом в Мемфис. То есть всех, кроме Буна, — он с ними не приехал. Он опять оказался за решеткой — в третий раз; сейчас они остановились у дома полковника Линскома, чтобы рассказать все деду. Рассказывала мисс Реба, сидя в машине, а дед, полковник Линском и я стояли вокруг, потому что мисс Реба не захотела войти в дом; она рассказывала про Буна и Бутча.

— Ехать с ними в машине до Хардуика тоже было маленькое удовольствие. Но с нами хоть ехал помощник шерифа, уже не говоря о вашем здешнем старикашке-констебле, с виду он не очень-то, но с ним, я вижу, шутки плохи. Спасибо, у них там в Хардуике хватило ума сунуть этих двух в разные камеры. Но вот сунуть кляп в рот новому Корриному дружку они не могли… — Она осеклась, а я не хотел, не хотел смотреть на Эверби: такую большую, чересчур большую для разных мелочей вроде синяка под глазом или разбитой губы, а либо то, либо другое у нее наверняка было, разве что чем-то одним она не удовольствовалась бы, не могла удовольствоваться; она сидела там, потому что куда же ей было деваться, где укрыться, и краска медленно и мучительно заливала ей ту щеку, которую я все-таки видел с того места, где стоял.

— Прости, детка, это я нечаянно, — сказала мисс Реба. — О чем бишь я?

— О том, что на этот раз выкинул Бун, — сказал дед.

— Ах, да, — сказала мисс Реба, — значит, сунули их в камеры по разные стороны коридора, а нас с Корри — ничего не скажу, они обращались с нами очень прилично, как с настоящими леди, — повели к жене тюремщика, там мы и должны были остаться, и вдруг этот, как его, Бутч, подает голос, начинает орать: «Что ж такого, малость крови, и кожи, и пару рубах мы с Красавчиком, конечно, потеряли, но зато доброе дело сделали, этих — вы уж извините, что я по-французски выражаюсь, — сказала мисс Реба, — мемфисских шлюх с улицы увели». Тут Бун сразу начал ломиться в дверь, но ее успели запереть, так что это как будто должно было его немного охладить, знаете, что значит посидеть и поглядеть на запертую дверь. Так, по крайней мере, думали мы. Но когда явился Сэм с выправленными бумагами или чем там еще, кстати, премного вам обязана, — сказала она деду. — Не знаю, сколько вы внесли, но если пришлете мне домой счет, я его оплачу. Бун знает мой адрес и знает меня.

— Спасибо, — сказал дед. — Если будут издержки, я извещу вас. Но что выкинул Бун? Вы еще не рассказали.

— Ах, да. Первым они выпустили Как-там-его-звать, и дали маху, потому что они еще ключа из Буновой двери не вынули, а он уже выскочил и прямо на этого…

— Бутча, — сказал я.

— Бутча, — повторила мисс Реба. — Сшиб его одним ударом и навалился. Так что Бун на воле не задержался, только и прогулялся по коридору и обратно в камеру, и его опять заперли, благо ключа еще не успели вынуть. Все-таки поневоле восхитишься… — Она вдруг замолчала.

— Чем? — спросил я.

— Что ты спросил? — сказала она.

— Что он такого сделал, что им надо восхищаться? Вы не сказали. Что он сделал?

— А ты думаешь, пытаться оторвать этому…

— Бутчу, — сказал я.

— Бутчу голову, когда тебя еще из тюрьмы не выпустили, ничего не стоит? — сказала мисс Реба.

— А как он мог поступить иначе? — сказал я.

— Вот это да! — сказала мисс Реба. — Поехали. А то на поезд опоздаем. Так не забудьте прислать счет, — сказала она деду.

— Да зайдите вы в дом, — сказал полковник Линском. — Сейчас будет ужин готов. Поедете ночным в двенадцать.

— Премного вам обязана, — ответила мисс Реба. — Но сколько бы ни гостила ваша жена в Монтигле, когда-нибудь она воротится, и тогда придется вам держать ответ.

— Ерунда, — сказал полковник Линском. — Я пока хозяин у себя в доме.

— Надеюсь, им и останетесь, — сказала мисс Реба. — Ах, да, — обратилась она к Минни. — Покажи им. — Она — Минни — улыбнулась, но не нам, она улыбнулась мне. Это было прекрасно: ровная, прочная, беспорочная, безупречная фарфоровая дуга, в центре которой, сжатый, можно сказать, страстно стиснутый с двух сторон, сиял вновь обретенный золотой зуб, казавшийся больше трех простых белых вместе взятых. Затем она опять сомкнула губы, спокойная, безмятежная, опять неприкосновенная, опять неуязвимая настолько, насколько хрупкая вязь костей и плоти, подвластная любой случайности, может притязать, предъявлять права на Неуязвимость.

— Вот и все, — сказала мисс Реба. Отец Маквилли завел мотор и сел в машину; она тронулась. Дед и полковник Линском повернулись и пошли к дому, я тоже двинулся за ними, но за спиной у меня прогудел рожок, негромко, всего один раз, и я обернулся. Машина остановилась. Сэм стоял возле нее и махал мне рукой.

— Иди сюда, — сказал он. — Мисс Реба зовет на минутку. — Он не спускал с меня глаз, пока я подходил, — Почему ни ты, ни Нед не предупредили меня, что лошадь и в самом деле придет первая? — спросил он.

— Я думал, вы и так знали, — сказал я. — Я думал, мы потому сюда и приехали.

— Конечно, конечно, — сказал он. — Нед мне говорил. Ты говорил. Все говорили. Но почему никто не заставил меня поверить? Само собой, я не внакладе. Но мне бы хватку мисс Ребы, я бы, может, товарный вагон окупил. Держи, — сказал он. Это была плотная пачка денег, банкнот. — Это Недовы. Передай ему: когда в другой раз откопает лошадь, которая не хочет выигрывать скачки, пусть не тратит время на разъезды, а прямо даст мне телеграмму. Мисс Реба облокотилась на раму, суровая и красивая. Эверби сидела рядом с ней, не шевелясь, но такая большая, что невозможно было не поглядеть на нее. Мисс Реба сказала:

— Я тоже не думала не гадала, что под конец угожу здесь в тюрьму. Правда, я, наверно, и наоборот не думала — что не угожу. В общем, Сэм и за меня поставил. Я дала пятьдесят за мистера Бинфорда и пять за Минни. Сэм выиграл три к двум. Я, то есть мы хотим пополам с тобой выигрыш поделить. Сейчас-то у меня столько наличных при себе нет, еще эта сегодняшняя поездка свалилась на голову…

— Мне не надо, — сказал я.

— Так и знала, что ты это скажешь, — сказала она. — Потому и дала Сэму еще пять, чтобы он и за тебя поставил. Тебе причитается семь с половиной долларов. Держи, — она протянула руку.

— Мне не надо, — повторил я.

— Что я вам говорил? — сказал Сэм.

— Из-за того, что деньги игровые? — спросила она. — Ты и это обещал? — Я не обещал. Быть может, азартные игры пока не приходили маме в голову. Но мне этого никому и обещать не надо было. Только я не знал, как объяснить мисс Ребе, я и сам толком не знал — почему: разве что я это делал не ради денег, деньги были самое маловажное, а просто раз мы в это влезли, я обязан был продолжать, обязан завершить начатое, я и Нед, даже если бы остальные отступились; словно только заставив Громобоя скакать и прискакать первым, могли мы оправдать (не избежать последствий, а только оправдать) себя хотя бы в какой-то мере. Не надеясь придать благовидность началу, то есть тому, что Бун и я умышленно и добровольно начали четыре дня назад в Джефферсоне, но и не увиливая, не уклоняясь, завершить то, что сами затеяли. Но я не знал, как объяснить. Поэтому я сказал:

— Не обещал. Но мне не надо.

— Брось ты, — сказал Сэм. — Бери и дай нам уехать. Нам нужно поспеть на поезд. Отдай Неду или тому старикану, который ночью с тобой нянчился. Уж они найдут, куда их пристроить. — Так что я взял деньги, две пачки — толстую и тоненькую. А Эверби так и не шевельнулась ни разу, сидела неподвижно, положив руки на колени, большая, чересчур большая для разных мелочей. — Ну хоть по голове ее погладь, — сказал Сэм. — Нед ведь не учил тебя бить лежачего?

— Не хочет, — сказала мисс Реба. — Поглядите на него. Эх вы, мужчины. И ведь этому всего одиннадцать. Ну какая, к черту, разница — одним больше, одним меньше? Да она с воскресенья только и доказывала, что покончила с этим. Напилил бы ты в жизни столько бревен, сколько она, какая, к черту, была бы разница — одним бревном больше, одним меньше, если уже и договор расторгнут, п вывеска снята? — Так что я обошел машину и встал с другой стороны. Но она по-прежнему сидела не двигаясь, чересчур большая для разных мелочей, такая большая, что всякие незначительные, пустяковые отметины выглядели на ной так же, как птичий помет на рекламном щите или па турецком барабане; она сидела — и все, чересчур большая, чтобы даже съежиться, пристыженная, потому чю (Нед был прав) губа у нее немного распухла, но главное — под глазом был фонарь; даже обыкновенный синяк на ней не мог казаться обыкновенным, он был больше, заметнее, чем на других людях, резче бросался в глаза.

— Это ничего, — сказал я.

— Я думала, так надо, — сказала она. — А другого способа не знала.

— Видали? — сказала мисс Реба. — До чего просто! Больше и говорить ничего не надо, мы и так тебе поверим. Нет среди вас, мужчин, такого, пусть самого паршивого, самого захудалого, чтобы женщина, в случае он моложе семидесяти, не убедила себя, будто другого способа не было.

— Вы иначе не могли, — сказал я. — Зато мы вовремя к скачкам получили Громобоя. Теперь это уже неважно. Поезжайте, а то опоздаете на поезд.

— Золотые слова, — сказала мисс Реба. — А ей еще ужин готовить. Ты ведь не слыхал, это для тебя новость. Она не едет в Мемфис. Она не только от блудного ремесла открестилась, она от самого блуда открестилась, если, конечно, правду говорят, что в таких местах, как Паршем, никакого блуда в помине нет, а есть только натуральные мужские вожделения и потребности. Она устроилась в Паршеме у ихнего констебля, будет стирать, и стряпать, и поднимать с кровати его жену, и укладывать в кровать, и мыть. Tак что она и от того отреклась, чтобы половину заработка и половину себя самой первой попавшейся жестяной бляхе отдавать — теперь, если потребуется, выставит вперед кофейник или грязную сковородку, и дело с концом. Поехали, — сказала она Сэму. — Даже тебе не под силу заставить поезд дожидаться нас.

Они уехали. Я повернулся и пошел назад, к дому Он был большой, с колоннами, и портиками, и английским парком, и конюшнями (где-то там стоял Громобой), и каретниками, и постройками, где прежде жили рабы — словом, бывшее (и ныне существующее) имение Паршемов, то, что осталось от поместья, от человека, семейства, давшего свое имя городу, местности и даже людям, к примеру, — дядюшке Паршему Худу. Солнце уже скрылось, скоро вслед за ним уйдет и день. И вдруг я впервые осознал, что все кончено, позади — все четыре дня суеты, и возни, и вранья, и уверток, и треволнений; позади все, кроме расплаты. Дед, и полковник Линском, и мистер Вантош уже сидели где-то в доме, пили перед ужином грог; до того, как зазвонит колокольчик к ужину, оставалось, вероятно, не меньше получаса, так что я свернул и прошел розарием к заднему крыльцу. И в самом деле — на ступеньках сидел Нед.

— Держи, — сказал я, протягивая толстую пачку. — Сэм сказал, это твои. — Он ваял пачку. — Пересчитывать разве не будешь? — спросил я.

— Так он наверняка их пересчитал, — ответил Нед. Я достал из кармана тоненькую пачку. Нед взглянул на нее. — Он тебе и эту дал?

— Мисс Реба дала. Она за меня поставила.

— Это игровые деньги, — сказал Нед. — Ты еще мал, игровые деньги не про тебя. А хоть бы и стар был — игровые деньги не про кого, а про тебя и подавно. — И ему я тоже не мог сказать, объяснить. Но тут же понял, что ему, Неду, и объяснять не надо. И в ту же минуту он это доказал. — Мы же не из-за денег это делали, — сказал он.

— А ты свои тоже отдашь?

— Нет, — сказал он. — Для меня уже поздно. Но для тебя еще нет. Вот я и хочу дать тебе случай спастись, потому и отбираю случайные деньги.

— Сэм сказал, я могу отдать свои дядюшке Паршему. Но он, наверное, тоже не возьмет игровые деньги?

— А ты точно хочешь их отдать?

— Да, — сказал я.

— Ладно, — сказал он. Он забрал у меня и тонкую пачку тоже, достал кошелек с защелкой, сунул туда обе пачки; теперь уже почти стемнело, но я наверняка услышал бы здесь колокольчик к ужину.

— А как ты отобрал у него зуб? — спросил я.

— Это не я, — ответил он. — Это Ликург. В то самое утро, когда я заезжал за тобой в гостиницу. Дело было нехлопотное. Собаки один раз уже загнали его на дерево, вот Ликург и думал сперва напустить на него собак, загнать опять Свистуна на акацию и держать собак внизу, пока он не завернет зуб в свою шапчонку или во что другое и не сбросит вниз. Но Ликургу засело в голову, что Свистун больно пугливый на лошадей, особенно на Громобоя. Но Громобою было днем бежать, а до этого требовалось отдохнуть, вот Ликург и надумал заменить его мулом. Свистун замахнулся было на него своим дрянным ножиком, но Ликург живо отобрал ножик и теперь только взрослому отдаст. — Нед замолчал. Вид у него все еще был неважный. Ему все еще не удалось поспать. Но, может быть, чувствуешь облегчение, когда наконец уже встретился лицом к лицу с судьбой и та определила, когда начать волноваться.

— Ну? — спросил я. — И что?

— Я же сказал тебе. Мул все и сделал.

— Как? — спросил я.

— Ликург посадил Свистуна на мула без узды и без седла, и связал ему ноги у мула под брюхом, и сказал, как он надумает завернуть зуб в шапку и бросить, так Ликург мигом мула остановит. Потом, значит, слегка стеганул мула, и этак на половине дистанции Свистун сбросил шапку, но сначала пустую. Так что Ликург шапку ему назад подал и еще раз стеганул мула, только позабыл, что мул-то у него прыгучий — через изгороди прыгает, тот и перемахнул через четыре фута колючей проволоки, Ликург говорит, похоже было, что мул нацелился вместе со Свистуном дунуть до Пассема. Но далеко он не убежал, а завернул и прыг опять обратно на участок, так что когда Свистун другой раз бросил шапку, она была с зубом. Только мог и не бросать — мне от этого проку никакого. Ведь она тоже в Мемфис укатила?

— Да, — сказал я.

— Такая и у меня мыслишка была. Она, поди, не хуже моего знает, что Мемфису теперь долго не видать ни меня, ни Буна Хогганбека. А раз Бун опять за решеткой, то не думаю, что и Джефферсон, Миссипи, тоже нас сегодня увидит.

Я тоже не думал и вдруг понял, что и не хочу думать; не хочу не только опять делать выбор, принимать решения, но и не хочу знать, что другие решили за меня, пока не придется идти к ответу. Тут у нас за спиной в дверях появился отец Маквилли в белой куртке; он был еще и дворецким. Но колокольчика я так и не слышал. Я уже успел помыться раньше (и переодеться тоже; дед привез саквояж с моими вещами, даже другие башмаки), так что дворецкий провел меня в столовую и я остановился посредине комнаты; вошли дед, и мистер Вантош, и полковник Линском, у ноги полковника шел его старый разжиревший сеттер, и мы все постояли, пока полковник Линском читал молитву. Затем сели за стол, старый сеттер — возле стула полковника, и приступили к ужину, и подавал не только отец Маквилли, но еще и горничная в наколке и переднике. Я выбыл из игры: я больше не принимал решений, не делал выбора. Я даже чуть не заснул в тарелке с десертом, и тут дед сказал:

— Ну-с, джентльмены, приступим?

— Перейдем в кабинет, — сказал полковник Линском. Красивее комнаты я никогда не видел. Жаль, что у деда такой не было. Полковник Линском был еще и адвокат, так что там стояли шкафы с судебными книгами и с деловыми бумагами, относившимися к хозяйству и конному заводу, и стулья, и диван, и шкаф со стеклянными дверцами, где хранились складные удочки и ружья, и перед камином лежал коврик для старого сеттера, и на стенах висели изображения лошадей и жокеев в венках из роз и с датами побед, и на каминной доске красовалась бронзовая статуэтка Манассаса (я не знал, что полковник Линском был его владельцем), и на отдельном столике лежала огромная книга — родословная племенных лошадей, и еще на одном столике стояли коробка сигар, графин, кувшин с водой, сахарница и стаканы, французское окно было открыто на веранду, выходившую в розарий, так что даже в комнатах чувствовался запах роз и жимолости, а откуда-то из глубины сада доносился голос пересмешника.

Затем дворецкий привел Неда и поставил для него стул в углу у камина, и они — мы — сели: полковник Линском в белой полотняной паре, мистер Вантош, одетый как тогда одевались в Чикаго (где он жил, пока не побывал в Мемфисе, и там ему так понравилось, что он купил участок и стал разводить, выращивать и даже тренировать скаковых лошадей и пять-шесть лет назад взял на службу Бобо Бичема), дед в долгополом сюртуке серого цвета, доставшемся ему, по традиции, от конфедератов (достался не сюртук, а серый цвет, потому что сам дед не воевал, в Каролине ему было всего четырнадцать лет; единственный сын, он оставался с матерью, пока его отец служил сержантом-знаменосцем в отряде Уэйда Хэмптона[90], и однажды, в утро после битвы при Гейнз-Милл пикетчик Фиц-Джона Портера вышиб его выстрелом из седла у переправы через Чикахомини, и дед оставался с матерью до 1864 года, до ее смерти, и продолжал оставаться в Каролине до тех пор, пока в 1865-м генерал Шерман окончательно не выставил его оттуда[91], и тогда дед приехал в Миссисипи искать потомков одного дальнего родственника по фамилии Маккаслин — с этим родственником они даже наречены были одинаково: Люций Квинтус Карозерс — и разыскал-таки одного потомка в лице его правнучки Сары Эдмондс и в 1869 году женился на ней).

— Ну, — сказал дед Неду, — начинай с начала.

— Погодите, — сказал полковник Линском. Он наклонился и налил в стакан виски и протянул Неду. — Держи, — сказал он.

— Премного вам благодарен, — сказал Нед. Но пить не стал. Отставил стакан на каминную доску и снова сел. На деда он ни разу не взглянул, ни раньше, ни сейчас — просто выжидал.

— Ну, — сказал дед.

— Выпей, — сказал полковник Линском. — Для храбрости. — Так что Нед взял стакан, проглотил виски одним глотком и продолжал сидеть, держа в руке пустой стакан и по-прежнему не глядя на деда.

— Ну, — сказал дед. — Начинай.

— Погодите, — сказал мистер Вантош. — Каким образом ты заставил эту лошадь выиграть?

Нед сидел неподвижно, зажав пустой стакан в руке, а мы, не спуская с него глаз, ждали. Затем он сказал, впервые обращаясь к деду:

— Белые джентльмены простят меня, ежели я поговорю с вами секретно?

— О чем? — спросил дед.

— Тогда и объясню, — ответил Нед. — Ежели решите, что им тоже надо знать, сами и расскажете.

Дед поднялся.

— Вы извините нас? — сказал он. Он направился к двери в коридор.

— Может быть, лучше на веранду? — сказал полковник Линском. — Там темно, — удобно и для заговоров и для исповедей.

Так что мы повернули туда. То есть я тоже встал. Дед опять остановился. Он сказал Неду:

— А как быть с Люцием?

— Он тоже этим пользовался, — сказал Нед. — Всякий имеет право знать, что ему службу сослужило. — Мы вышли на веранду, и нас сразу обступила темнота я запах роз и жимолости, и, кроме пересмешника на ближнем дереве, мы услышали двух козодоев вдали, а еще дальше, как это всегда бывает по ночам у нас в Миссисипи, так что Теннесси мало чем от него отличался, брехала собака. — Я его сурдинками приманивал, — сказал Нед.

— Что ты врешь, — сказал дед. — Лошади не едят сардин.

— Этот мерин ест, — сказал Нед. — Вы там были, собственными глазами видели. Мы с Люцием его испытали загодя. Но могли и не испытывать. Как только я в прошлое воскресенье глаз на него положил, так сразу смекнул — у него голова варит в ту же сторону, что у моего мула.

— А-а-а! — протянул дед. — Вот, значит, что вы с Мори проделывали с тем мулом.

— Нет, сэр, — сказал Нед. — Мистер Мори ничего про это не ведал. Никто не ведал, только я да тот мул. И этот мерин такой же. Когда он сегодня последний круг бежал, я его поджидал с сурдинками, и он это знал.

Мы вернулись в комнату. Они уже смотрели на дверь, в которую мы входили.

— Да, — сказал дед. — К сожалению, семейная тайна. Я, конечно, открою ее, если возникнет необходимость. Но при условии, что вы разрешите мне быть судьей в этом вопросе. Вантош, разумеется, имеет право получить объяснение первым.

— В таком случае я должен либо купить Неда, либо продать вам Коппермайна, — сказал мистер Вантош. — А не подождать ли нам до того, как появится этот ваш Хогганбек?

— Не знаете вы моего Хогганбека, — сказал дед. — Он привел мой автомобиль в Мемфис. Когда завтра утром я его вызволю из тюрьмы, он отведет автомобиль назад в Джефферсон. Между этими двумя действиями присутствие его будет ощущаться не больше, чем отсутствие. — На этот раз ему даже не пришлось понукать Неда.

— Бобо связался с белым, — сказал Нед. На этот раз «А-а-а!» протянул мистер Вантош. И вот постепенно мы узнали всю историю от обоих — от Неда и от мистера Вантоша. Потому что мистер Вантош был пришлый, был чужак, он прожил в наших краях недостаточно долго и еще не понимал, с какого сорта белым мерзавцем может снюхаться молодой деревенский негр, который раньше из дома никуда не выезжал, а теперь приехал в большой город, чтобы зашибить деньгу и весело провести время. Вероятно, это была картежная игра или началось с картежной игры, — самая естественная почва для общения. Но к этому времени дело зашло гораздо дальше; даже Нед как будто не знал в точности, до чего дошло, а может быть, наоборот, в точности знал, только это уже относилось к миру белых. Так или иначе, но, по словам Неда, дела стали из рук вон плохи — речь шла о сумме в сто двадцать восемь долларов — и белый уверил Бобо, что, ежели закон проведает об этом, потеря места у мистера Вантоша будет еще наименьшей бедой; он, в сущности, убедил Бобо, что главные неприятности начнутся тогда, когда при нем не будет этого самого белого, чтобы выгораживать его. И наконец, когда положение стало отчаянным, крах стал почти неминуемым, Бобо пошел к мистеру Вантошу и попросил сто двадцать восемь долларов, на что получил ответ, какого, вероятно, и ожидал, поскольку человек, у которого он просил, был не только белый и чужак, но и в летах, перешедший границу того возраста, когда понимаешь страсти и проблемы юности, и ответ был «Нет». Это было прошлой осенью…

— Помню, — сказал мистер Вантош. — Я сказал ему, чтобы его ноги здесь больше не было. И считал, что он уехал.

Понимаешь, что я хочу сказать? Он, мистер Вантош, был хороший человек. Но чужак. Тогда Бобо, лишившись последней надежды, которую, впрочем, и не питал всерьез, «раскопал», как он выразился (Нед, как и мы, тоже не знал, каким способом, а может, и знал, а может, способ, каким Бобо «раскопал», был таков, что он не мог открыть его даже человеку своей расы и притом родственнику), пятнадцать долларов, и отдал своему белому, и получил за них то, что и следовало ожидать, чего, вероятно, ожидал сам Бобо (но что ему было делать, к кому обратиться?) — новые угрозы, новый нажим, так как доказал, что все-таки может достать деньги, если на него как следует надавить. — Но почему же он не пришел ко мне? — спросил мистер Вантош.

— Он пришел, — ответил Нед. — Вы ему сказали «нет». — Наступило молчание. — Вы — белый, — мягко сказал Нед. — А Бобо негритянский парень.

— Тогда почему он не приехал ко мне? — спросил дед. — Где, вообще, ему и следовало быть, а не воровать лошадей?

— А как бы вы поступили? — сказал Нед. — Ежели бы он прибежал, высуня язык, из Мемфиса и сказал вам: «Ничего не спрашивайте, просто дайте сто с лишком долларов, и я побегу обратно в Мемфис и начну выплачивать вам долг с первой же субботы, когда у меня заведутся деньжата»?

— Он мог объяснить, в чем дело, — сказал дед. — Как-никак, я тоже Маккаслин.

— Но вы как-никак белый, — сказал Нед.

— Дальше, — сказал дед.

Итак, Бобо обнаружил, что пятнадцать долларов не только не спасли его, как он надеялся, но, напротив, окончательно погубили. Теперь, по словам Неда, Бобо уже не знал ни минуты покоя от своего демона. А может быть, белый начал побаиваться Бобо, решил, что тянуть так, по мелочам, по несколько долларов — слишком долгая история; или, может, решил, что Бобо с перепугу, с отчаяния и вдобавок по недомыслию, свойственному, как, несомненно, полагал белый, людям этой расы, совершит ошибку или даже преступление, после чего все полетит к черту. Как бы то ни было, именно тогда он, белый, и начал подстрекать Бобо к такому поступку, который разом избавил бы того от долга, от кредитора и от вечной тревоги. Сперва белый задумал обчистить мистера Вантоша, то есть чтобы Бобо обчистил кладовую с упряжью, нагрузил до отказа двуколку или фургон, все равно что, седлами, и уздечками, и сбруей, и чтобы они оба смылись; разумеется, сразу заподозрят Бобо, но белый к тому времени будет далеко, и, если у Бобо хватит ума поторопиться, а даже у него должно хватить, к его услугам все Соединенные Штаты — беги и устраивайся, где хочешь. Но (как сказал Нед) даже тот белый отказался от этой мысли; он не только сделался бы наутро обладателем двуколки или фургона с безлошадной упряжью, но ушло бы еще много дней на то, чтобы распродать ее в розницу, даже если бы у него были эти дни.

Вот тогда-то и возникла мысль о лошади: собрать разрозненные, набитые в фургон или двуколку куски кожи в единое целое, которое можно продать оптом, и если белый проявит расторопность и не станет мелочиться, то и без особых проволочек. То есть белый, а не Бобо, полагал, что Бобо украдет для него лошадь. Если же не украдет, то, как полагал уже сам Бобо, в понедельник утром (кризис достиг апогея в прошлую субботу, в тот день, когда Бун и я — и Нед — уехали в машине из Джефферсона) придет конец всему — работе, свободе, всему на свете вообще. А кризис потому дошел в этот момент до кульминации и требовал безотлагательного решения, что им как будто нарочно подсовывали коня мистера Вантоша — так легко было его украсть. Это и был, конечно, Громобой (то есть Коппермайн), стоявший в конюшне с лошадьми на распродажу, всего в полумиле от Паршема, и Бобо, как давнишний, всем известный конюх мистера Вантоша, мог увести лошадь в любую минуту (он, собственно, и привел ее туда), и для этого нужно было только накинуть на Коппермайна уздечку и вывести из конюшни. Само по себе это было вполне выполнимо. Сложность заключалась в другом, и белый это знал: конь, выращенный и тренированный для состязаний, состязаться не хотел, вследствие чего был на таком плохом счету у мистера Вантоша и мистера Клэпа, тренера, что его поставили на продажу и ждали только первого попавшегося покупателя, а значит, Бобо мог пойти и взять его, и мистеру Вантошу, возможно, даже не доложат об этом, если он сам не спросит; вследствие всего этого Бобо непременно должен был что-то предпринять до следующего утра (до понедельника).

Таково было положение дел, когда в тот воскресный вечер Нед оставил нас перед домом мисс Ребы, и обогнул угол, и очутился на Бийл-стрит, и зашел в первый подвернувшийся нелегальный бар, и увидел там Бобо, который пытался отпугнуть судьбу, глядя на нее сквозь донышко бутылки с виски.

Дед сказал:

— Так, так. Теперь начинаю понимать. Негры в субботний вечер. Бобо уже пьян, а ты высунув язык мчался от самого Джефферсона к первому притону… — Он замолчал и потом сказал, нет, прямо накинулся на него: — Погоди, погоди. Не так. Даже и не суббота. Вы приехали в Мемфис в воскресенье вечером, — а Нед неподвижно сидел, зажав стакан в руке. Затем сказал:

— У моего народа субботний вечер переходит в воскресный.

— И в утро понедельника, — сказал полковник Линском. — Вы просыпаетесь в понедельник, еле живые с похмелья, грязные, в грязной камере, и валяетесь там, пока не придет белый, и не заплатит за вас штраф, и не отведет прямо на хлопковое поле или куда там еще, и заставит работать, даже не дав поесть. И вы трубите до седьмого пота и только к закату приходите в себя и чувствуете, что помирать еще рано; и то же на другой день, и еще на следующий, и еще, и наконец опять настает суббота, и вы бросаете плуг или мотыгу и мчитесь со всех ног к вонючей камере в понедельник. Почему вы так делаете? Не могу понять.

— И не поймете, — сказал Нед. — У вас кожа не того цвета. Ежели бы вы разок побыли субботним вечером в черной шкуре, вам бы до конца жизни не захотелось снова стать белым.

— Хорошо, — сказал дед. — Продолжай. — Так вот, Бобо рассказал Неду, в каком он затруднении: ближе чем в полумиле стоит конь, которого просто грех не украсть, и белый знает это, и он поставил ультиматум Бобо, и времени осталось всего несколько часов… — Хорошо, — сказал дед. — Переходи к моему автомобилю.

— Мы и подошли к нему, — сказал Нед. Они — Нед и Бобо — побывали в конюшне, поглядели на коня. — Как только я на него глаз положил, так сразу того моего мула вспомнил. — Бобо, как и я, был слишком молод, чтобы помнить самого легендарного мула, но, как и я, с детства постоянно слышал о нем. — Вот, значит, мы и решили пойти к его белому и сказать, будто все переменилось, и Бобо не может увести из конюшни коня, как обещал, зато мы взамен добудем ему автомобиль. Нет, погодите, — быстро сказал он деду. — Мы не хуже вашего знали, что автомобиль никуда не денется, покуда мы свои дела не справим. Может, через тридцать или там сорок лет, ежели встанешь в Джефферсоне на углу, то насчитаешь с утра до заката с десяток автомобилей, но покамест этого нет. И, может, ежели тогда украдешь автомобиль, то найдешь покупателя, который не станет донимать расспросами — кто, да откуда, да почему. Но покамест еще этого нет. Так что тому белому, ежели он такой, как я думал (сам я тогда его еще не встречал), ходить с автомобилем и продавать его быстро и по секрету было бы все равно как продавать быстро и по секрету слона. Как только вы с мистером Вантошем взялись за дело, так и вам никакого труда не стоило разыскать и забрать его, верно?

— Продолжай, — сказал дед. Нед продолжал:

— Тогда белый спросит — какой такой автомобиль? И тут уж наступает мой черед, и тогда белый, скажем, спрашивает — чего я суюсь, и тогда Бобо говорит, что мне тот конь нужен, потому что я знаю, как его заставить выиграть. Дескать, у нас уже договорено о скачках на вторник, и ежели белый желает, то может пойти с нами и выиграть на коне столько, что вернет себе в три, а то и в четыре раза больше тех ста тринадцати долларов, а тогда он и на автомобиль может плюнуть, ежели пожелает. Потому что такой, видать, бывалый человек должен знать, что легко с рук сбыть, а с чем влипнуть можно. Вот что мы, значит, собирались провернуть, когда бы не приехали вы и нам всего не испортили: пускай бы тот белый просто посмотрел первый заезд, а ставить ни на кого не ставил, и скорее всего он так бы и поступил и увидел, как Громобой, по своему обычаю, этот заезд проиграл, а белый про его обычай уже к тому времени наверняка знал бы; тогда мы сказали бы: «Ну и что, вы подождите второго заезда», и сами поставили бы коня против автомобиля, а уж белый, конечно, твердо держал бы в голове, что ежели Громобой во второй раз проиграет, он и его в придачу к автомобилю получит. — Здесь они — дед, полковник Линском и мистер Вантош — уставились на Неда. Не стану и пытаться описать, какие у них были лица. Все равно не выйдет. — Но тут приехали вы и все испортили, — сказал Нед.

— Понятно, — сказал мистер Вантош. — И все это, чтобы спасти Бобо. Ну, а если бы Коппермайн у тебя пришел вторым и ты проиграл его? Как тогда с Бобо?

— Он у меня пришел первым, — сказал Нед. — Сами видели.

— Ну, а если бы? Предположения ради, — сказал мистер Вантош.

— Тогда пускай Бобо сам бы и выкручивался, — сказал Нед. — Не я ему советовал бросать миссипский хлопок и браться за мемфисские плутни, и карты, и что там еще.

— Но мистер Прист, кажется, говорил, что Бобо тебе родня, — сказал мистер Вантош.

— Так ведь в семье не без урода, — ответил Нед.

— Н-да, — сказал мистер Вантрш.

— Давайте все выпьем грогу, — быстро сказал полковник Линском. Он встал, приготовил грог и разлил по стаканам. — Ты тоже, — сказал он Неду. Тот протянул свой стакан, и полковник Линском налил ему. На этот раз, когда Нед отставил нетронутый стакан на каминную доску, никто не сказал ему ни слова.

— Так, — сказал мистер Вантош. Потом добавил: — Ну что ж, Прист, вы получили назад ваш автомобиль. А я — мою лошадь. И может быть, теперь тот мерзавец проучен и отвяжется от моих конюхов. — Все молчали. — А что же мне делать с Бобо? — Все молчали. — Я тебя спрашиваю, — сказал мистер Вантош Неду.

— Оставьте его у себя, — сказал Нед. — Людей моего племени — я о парнях, о молодых говорю — не так-то просто научить разуму.

— Почему только негров? — спросил мистер Вантош.

— Может, он имеет в виду Маккаслинов, — сказал полковник Линском.

— Верно, — сказал Нед. — Что Маккаслины, что черные — повадка одна, а уж их помесь — и того хуже. Но сейчас речь о молодых парнях, а что он еще и чернокожий Маккаслин, так это к делу не идет. Может, они туги на ухо. В общем, они на своей шкуре должны узнать, что от жульничанья добра не жди. Может, Бобо теперь узнал. Разве вам не проще его оставить, чем нового объезжать?

— Да, — сказал мистер Вантош. Все молчали. — Да, — повторил мистер Вантош. — Значит, мне придется либо купить Неда, либо продать вам Коппермайна. — Все молчали. — Можешь ты еще раз заставить его прийти первым?

— Тогда заставил, — ответил Нед.

— Я говорю — еще раз, — сказал мистер Вантош. Все молчали. — Прист, — сказал мистер Вантош, — вы верите, что он еще раз может заставить лошадь прийти первой?

— Да, — ответил дед.

— И сколько вы ставите на эту веру? — Все молчали.

— Вы меня как банкира спрашиваете? — спросил дед.

— Скажем, как обыкновенного натурального провинциала из северо-западного Миссисипи, проводящего обыкновенные, натуральные, богом данные и конституцией Соединенных Штатов утвержденные каникулы среди толстосумов юго-западного Теннесси, — сказал полковник Линском.

— Хорошо, — сказал мистер Вантош. — Ставлю Коппермайпа против Недова секрета — один заезд в одну милю. Если Неду удастся заставить Коппермайна обогнать Линскомова вороного, мне достается секрет, а вам — Коппермайн. Если Коппермайн проигрывает, секрет мне ни к чему, и тогда вы можете взять или не взять Коппермайна за пятьсот долларов.

— То есть если он проиграет, я могу получить Коппермайна за пятьсот долларов или за те же деньги не брать его, — сказал дед.

— Совершенно верно, — сказал мистер Вантош. — А чтобы дать вам шанс отыграться, ставлю два доллара против одного, что Неду не удастся заставить этого коня прийти первым. — Все молчали.

— Значит, я должен либо его выиграть, либо купить, хочу я того или не хочу, — сказал дед.

— Либо вы никогда не были молодым, — сказал мистер Вантош. — Попробуйте вспомнить. Вы среди друзей, забудьте хоть на время, что вы банкир. Попробуйте. — Все молчали.

— Два с половиной, — сказал дед.

— Пять, — сказал мистер Вантош.

— Три с половиной, — сказал дед.

— Пять, — сказал мистер Вантош.

— Четыре с четвертью, — сказал дед.

— Пять, — сказал мистер Вантош.

— Четыре с половиной, — сказал дед.

— Четыре девяносто пять, — сказал мистер Вантош.

— По рукам, — сказал дед.

— По рукам, — сказал мистер Вантош.

Так что в четвертый раз Маквилли сидел на Ахероне, а я на Громобое (то есть Коппермайне), и они вскидывались и гарцевали позади все той же натянутой непрочной ненадежной джутовой веревки. Маквилли больше со мной не разговаривал, напуганный и оскорбленный, сбитый с толку и полный решимости; он понимал, что накануне произошло что-то, чего не должно было произойти, чего, собственно, не должно происходить ни с кем, а тем более с девятнадцатилетним парнем, который попросту старался победить в простых, как ему казалось, конских скачках, пусть и без соблюдения всех правил, но во всяком случае с уговором не прибегать к помощи черной магии. В этот раз мы не тянули жребий, кому где встать. Нам — Маквилли и мне — предложили выбирать, но Нед торопливо сказал: «Сегодня наплевать. Маквилли после вчерашнего надо самочувствие поправить, так пускай у какого столба хочет, у того и поправляет», от чего Маквилли, не знаю уж, со злости или по благородству, отказался, задав нам всем неразрешимую, по-видимому, задачу, которую находчиво разрешил распорядитель — выпущенный под залог убийца, сказав:

— А ну, ребята, скачки так скачки, становитесь за вашу веревку, где вам положено стоять.

В этот раз Нед обошелся без предварительной ворожбы или ритуала и не стал натирать Громобою губы. Я не говорю — забыл, Нед ничего не забывал. А значит, я проглядел, не уследил; во всяком случае время для этого уже прошло. И последних наставлений он мне тоже не давал; а впрочем, о чем он мог предупреждать? Накануне вечером мистер Вантош, полковник Линском и дед порешили между собой, что поскольку скачки сугубо частные и почти, можно сказать, принудительные, следует постараться самим и наказать всем причастным держать их в тайне Что в Паршеме было сделать не легче, чем удержать в тайне и в пределах выгона полковника Линскома вчерашнюю погоду, поскольку в Паршеме, в городишке, состоявшем из одной зимней гостиницы, и двух лавок, и помоста для погрузки и выгрузки скота, и узловой железнодорожной станции, и церквей, и школ, и ферм, разбросанных по всей округе, любые слухи, уже не говоря сведения о любых скачках, а тем более — повторных состязаниях тех же двух коней, — распространялись мгновенно, как погода. Так что сегодня все опять собрались здесь, включая судью — ночного телеграфиста, которому не мешало бы и поспать когда-нибудь, — числом меньше, чем накануне, но куда больше, чем того, судя по всему, хотелось бы деду и мистеру Вантошу, — засаленные шляпы, трубки, рубахи без галстуков, комбинезоны, — и наконец кто-то заорал «Пошел!», и веревка упала на землю, и мы ринулись вперед.

Мы ринулись, Маквилли, как всегда, успел вырваться на два корпуса вперед, пока Громобой сообразил, что скачки начались, и тогда пошел быстро и послушно и уже мог кое-как дотянуться до колена Маквилли и положить на него морду (если бы ему захотелось); правый поворот, противоположная прямая, мы с Маквилли поменялись мостами, сойдясь и разойдясь замедленным, плавным движением, нереальным, как во сне, знакомом, вероятно, тем, кто летает на самолетах сомкнутым строем; левый поворот, финишная прямая, я механически начал нахлестывать Громобоя за шаг до того места, где он мог вспомнить, что надо искать Неда; я жадно пробежал глазами лица вдоль ограды, выискивая Неда, и Громобой одолел всю прямую, не разбирая, куда скачет, тоже всматриваясь в несущиеся навстречу лица, но тоже напрасно; опять правый поворот, опять противоположная прямая, левый поворот и — прямая к финишу; я стал отжимать Громобоя от бровки к полю, откуда (пусть Ахерон уйдет еще дальше вперед, но зато не заслоняет нам вид) он разглядит все, что нужно. Но если он и увидел на этот раз Неда, то мне не сказал. И я не мог крикнуть ему: «Смотри! Смотри туда! Вон он!» Потому что Неда там не было: лишь пустая дорожка за натянутой веревкой, непрочной, словно процеженный или просеянный лунный луч; теперь Маквилли бешено нахлестывал Ахерона, и Громобой как зачарованный следовал за ними, отставая ровно на одну голову; если бы Ахерон нашел способ скакать со скоростью шестьдесят миль в час, мы скакали бы так же — отставая ровно на одну голову; если бы Ахерон вздумал остановиться в десяти шагах от столба, мы бы остановились тоже — на одну голову дальше. Но он не остановился. Мы продолжали скакать, по-прежнему спаренные, но немного наискось, как слегка перекошенная, слабо схваченная болтами конструкция; вот и финиш; мы с Маквилли снова разговаривали, вернее он с каким-то людоедским ликованием гоготал, обернувшись ко мне — «го-го-го-го-го!», замедляя шаг, но не останавливаясь, направляясь прямо (как я полагал) в конюшню; они с Ахероном, безусловно, заслуживали отдыха. Я завернул Громобоя и поехал шагом обратно. Навстречу нам рысцой спешил Нед, а за ним — дед, но не рысцой; наши вчерашние почитатели и угодники покинули нас, — Цезарь перестал быть Цезарем.

— Пошли, — сказал Нед, беря поводья, быстро, но спокойно, чуть нетерпеливо, но почти рассеянно. — Передай…

— Что случилось? — спросил дед. — Какого дьявола?…

— Ничего, — сказал Нед. — Просто у меня сегодня не было сурдинок, и он это знал. Разве я вам не говорил, в какую сторону у этого коня голова варит? — Потом мне: — Там Бобо ждет. Передай ему одра, он отведет его в Мемфис. Мы сегодня едем домой.

— Как же так, — сказал я. — Погоди…

— Да забудь ты про коня, — сказал Нед. — Он нам не нужен. Хозяин получил назад свой автомобиль и потерял всего четыреста девяносто шесть долларов, а чтобы не иметь этого коня, стоит потерять четыреста девяносто шесть долларов. А ну как перестанут изготовлять эти вонючие рыбешки, что мы, скажи на милость, станем делать с ним? Пускай мистер Ван-как-бишь-его забирает Коппермайна обратно; может, когда-нибудь он расскажет ему и Бобо про вчерашний день.

Но мы не уехали домой в тот вечер. После ужина мы снова сидели в кабинете у полковника Линскома. Вид у Буна был потрепанный, залатанный, укрощенный, но вполне спокойный и миролюбивый. И опрятный: он побрился и надел свежую рубаху. То есть новую, которую, должно быть, купил в Хардуике; он сидел на том же жестком стуле с прямой спинкой, на котором накануне вечером сидел Нед.

— Да нет, — сказал он. — Я вовсе не из-за этого его отколошматил. У меня из-за этого злость уже прошла. Ее дело. А потом, человек не может бросить так сразу: приходится… приходится…

— Закругляться понемногу? — сказал дед.

— Нет, сэр, — сказал Бун. — Не то. Бросать-то бросаешь, но приходится еще чистоту наводить, мусор подметать, хотя в общем-то уже и покончил. Нет, дело не в этом. Я за то хотел ему свернуть шею, что он мою жену шлюхой обозвал.

— Так ты решил жениться на ней? — спросил дед.

Но Бун ответил не деду: он набросился, буквально наскочил на меня.

— Черт подери, — сказал он, — тебе можно из-за нее с голыми руками на нож переть, а мне жениться на ней нельзя? Чем я хуже тебя, пусть мне и не одиннадцать лет?

Ну вот, почти и все. На следующий день около шести вечера мы перевалили через последний гребень и увидели поверх деревьев, окружающих городскую площадь, часы на здании суда. Нед произнес:

— Хи-хи-хи. — Он сидел впереди с Буном. И еще: — Прямо будто два года здесь не был.

— Вот задаст тебе Дельфина вечером жару, так захочешь, чтобы и впрямь не был, — сказал дед.

— Или вовсе не возвращался, — добавил Нед. — Но ведь женщина цельный день только и делает, что метет, да стряпает, да стирает, да прибирается, надо же и ей иной раз поразвлечься.

И наконец мы приехали. Машина остановилась. Я сидел не двигаясь. Затем дед вылез, тогда вылез и я.

— Ключ у мистера Бэллота, — сказал Бун.

— Ошибаешься, — сказал дед. Он достал ключ из кармана и протянул Буну. — Пойдем, — сказал он. Мы пересекли улицу, подошли к дому. И знаешь, о чем я думал? Я думал Ничего даже не изменилось. Потому что должно было измениться. Должно было стать другим хоть в чем-то. То есть не само измениться, а это я, вернувшись и принеся с собой то, что за последние четыре дня стало другим во мне, должен был все изменить. То есть если после этих четырех дней вранья, и обмана, и уловок, и твердых решений, и нерешительности, и всего того, что я сделал, и увидел, и услышал, и узнал, чего мама и отец не дали бы мне сделать, и увидеть, и услышать, и узнать, всего, что мне поневоле пришлось узнать и к чему я не был готов, чего мне негде было хранить, даже спрятать на время некуда; если и после этого не изменилось ничего, все осталось прежним, будто ничего не произошло — не стало меньше, или больше, или старше, или умнее, или милосерднее, — значит, что-то было потеряно, упущено, истрачено зря; либо это что-то было изначала неправильно, ошибочно и не должно было существовать, либо я ошибался, был неправ, или слаб, или, во всяком случае, недостоин этого.

— Пойдем, — сказал дед, сказал ни ласково, ни неласково — никак; я подумал Хотя бы тетушка Кэлли выбежала, с Александром или без Александра, и заорала на меня! Но нет — ничего: только дом, который я знал раньше, чем узнал другие дома, майский вечер после шести, когда люди подумывают об ужине; и мама вскользь целует меня, и глядит не отрываясь, и хоть бы единый волосок поседел у нее за это время, и отец, которого я всегда немного… «боялся» не то слово, но другого мне не подобрать… боялся, потому что если бы не боялся, то, наверное, стыдился бы и его и себя. Дед сказал: — Мори…

— Только не в этот раз, Хозяин, — сказал отец. И мне: — Давай покончим с этим.

— Да, сэр, — сказал я и пошел за ним по коридору к ванной и подождал в дверях, пока он снимал с крюка ремень для правки бритв, и отступил в сторону, пропуская его, и мы пошли дальше; мама стояла на площадке лестницы, которая вела в подвал; я увидел слезы, но и только; а ведь она могла бы сказать: «не надо», или «пожалуйста», или «Мори», или хотя бы «Люций». Но ни слова не сказала, и я спустился вслед за отцом вниз и снова подождал, пока он отпирал дверь в погреб, и мы вошли внутрь; мы держали там растопку зимой и лед в оцинкованном ящике летом, у мамы и тетушки Кэлли там были полки с вареньями, джемом, консервами, и даже стояла старая качалка для мамы и тетушки Кэлли, где они сидели, пока обвязывали банки, а тетушка Кэлли иногда спала после обеда, хотя и утверждала, что и не думала спать. Так что наконец мы подошли к тому, к чему привели меня четыре дня барахтанья, жульничества и суетни; и это было неправильно, и мы с отцом оба понимали это. То есть если после всего моего вранья, и обмана, и своевольства, и соучастия он мог всего лишь выпороть меня, то такой отец был недостаточно хорош для меня. И если все, что я делал эти четыре дня, уравновешивалось ремнем для правки бритв, то, стало быть, мы оба с ним низко пали. Понимаешь? Положение было безвыходное, пока не постучался дед. Дверь не была заперта, но отец деда научил его, а дед научил моего отца, а отец научил меня, что никакая дверь и не требует замка: достаточно прикрыть ее, и ты должен дожидаться, чтобы тебя пригласили войти. Но на этот раз дед дожидаться не стал.

— Нет, — сказал отец. — Двадцать лет назад ты поступил бы со мной точно так же.

— Быть может, с тех пор я немного поумнел, — сказал дед. — Уговори Элисон, пусть поднимется наверх и перестанет хныкать. — И отец ушел, дверь снова закрылась. Дед уселся в качалку, — не толстый, но брюшко заполняло белый жилет ровно настолько, чтобы тяжелая золотая цепочка от часов была натянута.

— Я лгал. — сказал я.

— Поди сюда, — сказал он.

— Не могу, — сказал я. — Говорю тебе, я лгал.

— Знаю, — сказал он.

— Так сделай что-нибудь. Что угодно. Только сделай.

— Не могу, — сказал он.

— Ничего нельзя сделать? Ничего?

— Я этого не говорю, — сказал дед. — Я говорю, что я не могу ничего сделать. Но ты можешь.

— Что? — спросил я. — Как мне это забыть? Скажи — как?

— Тебе этого не забыть, — ответил он. — Ничто никогда не забывается. Ничто не утрачивается. Оно для этого слишком ценно.

— Так что же мне делать?

— Так и жить, — сказал дед.

— Жить с этим? Ты хочешь сказать — всегда? До конца жизни? И никогда не избавиться от этого? Никогда? Я не могу. Разве ты не понимаешь — не могу?

— Нет, можешь, — сказал он. — И должен. Настоящий мужчина только так и поступает. Настоящий мужчина может пройти через все. Через что угодно. Он отвечает за свои поступки и несет бремя их последствий, даже когда начал не он, а он только уступил, не сказал «нет», хотя и знал, что должен был сказать. Поди сюда. — И тут я расплакался, заревел в голос, стоя (не просто стоя, а на коленях — такой я был уже длинный) между его колен, а он держал одну руку у меня на пояснице, а другую — на затылке, прижимая мое лицо к накрахмаленной рубашке, и я вдыхал его запах — крахмала, бритвенного лосьона, жевательного табака и бензина (там, где бабушка или Дельфина выводили пятно с сюртука) и, как обычно, слабый запах виски, сохранявшийся, по-моему, с первого стаканчика натощак в постели. Когда мне приходилось спать вместе с ним, утром первым делом появлялся Нед (без белой куртки, порой вообще без куртки или даже без рубахи, и даже когда дед стал ставить лошадей па каретном дворе, от Неда все равно пахло лошадьми) с подносом, на котором стоял графин, кувшин с водой, сахарница, ложка и бокал, и дед, сидя в постели, смешивал грог и выпивал его, а потом добавлял еще немножко сахара в опивки, и размешивал, и добавлял еще немножко воды, и давал мне, пока однажды бабушка, зайдя неожиданно в спальню, не положила этому конец. — Ну, будет, — сказал он. — Запас, наверное, израсходован. Пойди умойся. Настоящие мужчины тоже плачут, но потом всегда умываются.

Вот и все. Был понедельник, я вернулся из школы (отец не позволил маме послать объяснительную записку, так что мне записали пропущенную неделю. Но мисс Роде собиралась дать мне возможность наверстать пропущенное), Нед снова сидел на ступеньках заднего крыльца, на этот раз бабушкиного, но и на этот раз в тени. Я сказал:

— Если бы мы догадались поставить в тот последний раз деньги, которые дал нам Сэм на Громобоя, мы бы все уладили.

— Я и так все уладил, — сказал Нед. — Получил пять к трем. Старому Пассему Худу перепало теперь двадцать долларов на его церковь.

— Но мы же проиграли, — сказал я.

— Это вы с Громобоем проиграли, — возразил Нед. — А я ставил те денежки на Акрона.

— Ах так! — сказал я. Потом прибавил: — И сколько ты выиграл? — Он не шелохнулся. То есть будто и не слышал меня. То есть он вообще нисколько не изменился; словно это все та же прошлая пятница; четыре дня барахтанья, и уловок, и необходимости решать быстро, точно и правильно никак на нем не отразились, хотя я-то видел его, пусть однажды, но видел, когда у него не то что не было возможности поспать, но и надеть было нечего. (Замечаешь, как я упорно твержу «четыре дня»? Ведь мы с Буном — вдвоем, как мы думали — уехали из Джефферсона в субботу, и только в пятницу вечером мы с Буном и Недом снова увидели Джефферсон. Но для меня прошло всего четыре дня — от позднего вечера в субботу, когда мы заночевали у мисс Болленбо и когда Бун наутро повернул бы домой, скажи я только слово, и до той минуты, когда в среду я глянул с Громобоя вниз, и увидел деда, и подъехал к нему; все эти дни Нед нес бремя один, предотвращал наводнение, чинил обваливающуюся дамбу с помощью тех орудий, какие оказались под рукой — включая меня, — пока они не сломались. При том, что нал! вообще незачем было находиться позади дамбы, но настоящий мужчина всегда продолжает начатое, независимо от того, он начал или нет). Мне было всего одиннадцать, не знаю уж, каким образом я понял, но я понял: нельзя спрашивать у человека, сколько он выиграл или проиграл. Поэтому я сказал: — То есть я хочу знать, хватило бы выигрыша, чтобы отдать Хозяину его четыреста девяносто шесть долларов или нет?

А он по-прежнему сидел, ничуть не переменившийся; так с чего было у мамы появиться за это время седым волосам? Раз и мне суждено ничуть не измениться? Потому что теперь я понял, что имел в виду дед: что оболочка человека, в которой он живет, в которой спит, имеет мало отношения к тому, кто он, и еще меньше — что делает. Затем Нед сказал:

— Ты за эту поездку успел немало узнать про людей; удивляюсь, как ты про деньги не узнал. Ты что же, хочешь, чтобы Хозяин обидел меня, или я обидел Хозяина, или мы оба друг друга обидели?

— Как это? — сказал я.

— Ежели я предлагать ему полезу, что, мол, заплачу за него игровой долг, я, выходит, так прямо и выскажу ему, что он ничего в скачках не смыслит. А ежели объясню при этом, из каких денег заплачу, выходит, еще и докажу, что ничего не смыслит, так ведь?

— Все равно не понимаю, в чем тут обида для тебя, — сказал я.

— А вдруг он их возьмет, — сказал Нед.

Наконец настал тот день. Эверби послала за мной, и я пошел через весь город и пришел в улочку, где стоял кукольный с виду домишко, Бун купил его на те деньги, которые выплачивал деду по пятьдесят центов каждую субботу. При ней была сиделка, и ей следовало бы лежать в постели. Но она ждала меня, сидела в халате на стуле и даже подошла к люльке и стояла, опираясь на мое плечо, пока я его разглядывал.

— Ну что? — спросила она. — Как он тебе показался? Мне он никак не показался. Младенец как младенец, уже такой же уродливый, как Бун, но не такой громадный — до этого ему оставалось ждать еще лет двадцать. Я так и сказал.

— Как оно зовется?

— Не «оно», а «он», — сказала она. — Не догадываешься?

— О чем? — спросил я.

— Его зовут Люций Прист Хогганбек, — сказала она.

Перевод Э. Линецкой и Н. Рахмановой

Послесловие

Весной 1940 года, вскоре после выхода «Поселка», Фолкнер сообщал своему редактору Р. Хаасу, что у него возник замысел нового романа. «Это будет нечто в духе Гека Финна, — писал он. — Обыкновенный мальчишка лет двенадцати — тринадцати; взрослый белый мужчина с умом ребенка — сильный, добрый, храбрый, честный и совершенно безответственный; впавший в детство негр-слуга — своевольный, ворчливый, эгоистичный и весьма плутоватый; уже немолодая проститутка, обладающая сильным характером, благородством и здравым смыслом; и украденная скаковая лошадь, которую на самом деле никто из них не собирался красть. История состоит в том, как они — без гроша за душой — проделывают путь в тысячу миль, пытаясь скрыться от полиции, чтобы успеть вернуть лошадь владельцу. Их путешествие продолжается несколько недель…За это время мальчик взрослеет, становится мужчиной и, главное, хорошим человеком, в первую очередь под влиянием проститутки. Его опыт в миниатюре повторяет весь опыт юности, который формирует характер человека. Он проходит через такие испытания, которые для его родителей, принадлежащих к среднему классу, равнозначны разврату, разложению и даже преступлению; но это учит его храбрости, и чести, и благородству, и гордости, и состраданию. Он пропадает из дома всего лишь на несколько недель, но как только его мать снова встречается с ним, она понимает, что произошло с сыном, и говорит, рыдая: «Он больше не мой ребенок».

На протяжении двадцати с лишним лет этот замысел так и оставался неосуществленным. Правда, Фолкнер использовал сам пикарескный сюжет путешествия через всю Америку с украденной лошадью для вставной новеллы к роману «Притча» (1954), но с другим набором персонажей и без какой-либо связи с темой взросления юноши. И только в 1961 году, когда писатель, несколько неожиданно для самого себя, снова ощутил прилив творческой энергии, он вернулся к старому замыслу и начал работу над романом «Похитители», первоначально названному «Конокрады» («The Horse Stealers»).

Тематически «Похитители» примыкают к довольно большой группе произведений Фолкнера («Непобежденные», «Сойди, Моисей», «Осквернитель праха» и ряд рассказов), в которых определяющее значение имеет становление юного героя, теряющего нравственную «невинность» и получающего новый статус, его «инициация» в сложный и противоречивый мир взрослых, в диалектику нравственных антиномий. Однако здесь — пожалуй, впервые у писателя — тема «инициации» разрабатывается преимущественно в комическом плане («Эта книга становится все смешнее и смешнее», — говорил о «Похитителях» сам Фолкнер). Возможно, со сменой тональности связано и появление в романе целой группы новых для йокнапатофского цикла персонажей. Из всех главных действующих лиц «Похитителей» лишь квартерон Бун Хогганбек, «горе-охотник» из книги «Сойди, Моисей», относится к постоянным йокнапатофцам. Остальные же — члены семьи Пристов и Нед Маккаслин — в других произведениях Фолкнера даже не упоминались. Для того чтобы новые жители Йокнапатофы не выглядели в ней чужаками, Фолкнер породняет их с кланом Маккаслинов, о котором рассказывалось в книге «Сойди, Моисей» (см. генеалогию в комментарии к т. III наст. изд.): дед рассказчика «Похитителей», банкир Люций Квинтус Карозерс Прист (Хозяин) оказывается мужем родной сестры Карозерса Маккаслина Эдмондса (Каса), а квартерон Нед — внуком основателя клана, старого Люция Квинтуса Карозерса Маккаслина, и одной из его наложниц-негритянок и, следовательно, приходится единокровным родственником всевозможным Бичемам.

Кроме Маккаслинов и Бичемов, в романе упоминаются и многие другие постоянные персонажи йокнапатофского цикла: шериф Хэмптон («Поселок») и его внук, тоже шериф («Сарторис», «Осквернитель праха», «Город», «Особняк» и др.); доктор Пибоди («Сарторис», «Шум и ярость», «Когда настал мой смертный час», «Поселок» и др.); аптекарь Билл Кристиан («Город», «Особняк», рассказ «Дядюшка Билл»), судья Стивене, отец окружного прокурора Гэвина Стивенса (трилогия о Сноупсах и др.); майор де Спейн («Авессалом, Авессалом!», «Сойди, Моисей», «Осквернитель праха» и др.) и его сын Манфред («Город», «Особняк» и др.); генерал Компсон, дед героев «Шума и ярости» («Авессалом, Авессалом!», «Сойди, Моисей», рассказ «Справедливость» и др.); потомок индейских вождей Сэм Фазерс («Сойди, Моисей», рассказ «Справедливость», «Осквернитель праха»); охотники из книги «Сойди, Моисей» Уолтер Юэлл и Боб Легейт; механик Баффало («Город»); хозяйка публичного дома в Мемфисе мисс Реба Риверс со своим окружением («Святилище», «Особняк»).

Для понимания романа весьма важен его подзаголовок «Роман-воспоминанне», имеющий несколько функциональных значений. Во-первых, он прямо указывает на сам способ построения повествования от лица шестидесятипятилетнего Люция Приста, который рассказывает внуку о своем детстве, вспоминая далекое прошлое. Большая временная дистанция между описываемыми событиями и единой точкой зрения на них (прием, уникальный для Фолкнера) сообщает рассказу героя интонацию ностальгической грусти по утраченному раю детства. Его позиция, более чем когда-либо у Фолкнера, приближена к позиции авторской, и весь роман приобретает черты лирической реминисценции, преобразованного «воспоминания» самого писателя, который намеренно подчеркивает автобиографичность книги, включая в нее материал собственной семейной хроники. Так, отец рассказчика, Мори Прист, носит то же имя и занимает в Джефферсоне то же положение, что и отец Фолкнера, владелец конюшни в Оксфорде. У Пристов, как и у родителей писателя, — четверо детей, причем их няньку-негритянку, как и няньку четырех братьев Фолкнеров, зовут Кэлли.

И наконец, подзаголовок романа имеет непосредственное отношение и к его тематическому ядру, ибо «инициация» юноши совершается у Фолкнера в традиционном, упорядоченном обществе, которое имплицитно противопоставляется распавшемуся порядку современного мира — противопоставляется как воспоминание о «золотом веке», сменившемся «веком железным». В этом смысле «Похитителей» можно рассматривать как реплику на известный роман Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи», юный герой которого, подобно Люцию Присту в «Похитителях», впервые сталкивается с жестокими реальностями «взрослого» бытия. Выступая перед студентами Виргинского университета, Фолкнер говорил, что трагедия Холдена Колфилда, который «хотел стать частью человечества, приобщиться к человечности… и — потерпел крах», заключается в том, что «когда оп сделал попытку соединиться с человеческим родом, то человечности там и не оказалось. И ему ничего не оставалось делать, как в неистовом одиночестве, словно муха, жужжать за стеклянными стенками своего стакана до тех пор, пока он не остановится или сам себя не уничтожит этим неистовым жужжанием» (Фолкнер У. Статьи, речи, интервью, письма. М., 1985, с. 346). Воспитание же Люция Приста, происходящее в принципиально иной, патриархальной обстановке, приносит прямо противоположные результаты — сталкиваясь с той же «изнаночной», низменной стороной жизни (ср., например, сцепы общения героя с проституткой и последующего избиения), он усваивает преподанные ему уроки человечности, усваивает этический кодекс истинного джентльмена, блюстителями которого в «традиционном» обществе оказываются все, кроме нескольких негодяев, — от старых аристократов до негров и проституток. В отличие от прямого литературного предшественника обоих героев, марк-твеновского Гека Финна, которому, говоря словами Фолкнера, «пришлось бороться только с собственным малым ростом» и который не испытывает мук становления, ибо заранее «инициирован» и всегда равен самому себе, Люций Прист, как и Холден Колфилд, претерпевает сложный и порой мучительный процесс перехода, но он не прячется в отвращении за «стеклянными стенами стакана», а принимает на себя бремя нравственной ответственности за содеянное и «становится частью человечества».

Роман был закончен Фолкнером в сентябре 1961 года и оказался его последним произведением. Он вышел в свет в июне 1962 года, за месяц до смерти писателя.

А. Долинин

Загрузка...