Сон цвета киновари. Необыкновенные истории обыкновенной жизни

МАТРОС БОЦЗЫ

Лодка пришвартовалась к берегу на речном причале в Чэньчжоу[1].

Теперь пассажиры могли по сходням спуститься на берег. Сходни одним концом перекидывались на каменные ступени причала или прямо на отмель, другим — приставлялись к борту, и, проходя по ним, человек неизбежно покачивался из стороны в сторону. Всем, кто хотел оказаться на берегу, приходилось испытать на себе шаткость таких мостков.

Немало лодок пристало к берегу. Они стояли строем — не сосчитать было мачт, больших и маленьких, беспорядочно вздымавшихся над водой. Казалось, тросы на мачтах сплелись в единый клубок, но, конечно, так только казалось.

На носу и на корме каждой лодки всегда стояли люди в сине-голубых безрукавках, с длинными трубками в зубах. Их руки и ноги, открытые всем ветрам, напоминали мохнатые лапы пещерных чудовищ, какими они представляются детскому воображению. При взгляде на них невольно приходили на ум волшебные скороходы и другие легендарные герои. Матросы были именно такими! Видели бы вы этих удальцов, когда они ставят снасти — тогда их сноровка проявлялась в полной мере! Их грубые руки не только держали веревки — стоило им ухватиться за совершенно гладкую мачту, как они в два счета оказывались наверху. А чтобы показать, что для них это детские забавы, они, работая наверху со снастями, еще и песни распевали.

И всегда поблизости находились другие матросы на мачтах — они подхватывали, и по округе разносились песни, то задорные, то лирические.

За этими импровизированными концертами, задрав головы, наблюдали матросы, не занятые делом. Смотрели, бросали снизу реплики. Однако никто и не помышлял без команды рулевого забраться наверх и присоединиться к поющим. Вольничать они не смели. Хоть руки и чесались, никто не позволял себе без нужды подниматься на мачту, чтобы просто распевать песни, вызывая улыбки женщин. И что же им оставалось? Только ругаться.

— Сукин сын, чтоб тебе сорваться!

— Эй, салага, а если сорвешься, все равно глотку драть будешь?

— …

Это были безобидные насмешки, и выкрикивались они исключительно в шутку.

Матросы на мачтах не только не замолкали, но, наоборот, прибавляли жару. Они меняли репертуар, адресуя песни стоявшим внизу. Если только что исполнялась лирическая «Ветка ивы», то они затягивали арию из пекинской оперы «Сыновья внимают наставлениям отца». «Сыновья» посмеивались и, запрокинув головы, смотрели на исполнителей — обижаться друг на друга было не заведено.

На каких-то лодках матросы пели песни, а на каких-то темнокожие здоровяки громадными ручищами выкатывали из трюмов металлические бочки и по качающимся сходням спускали на глинистую отмель. Выносили коробки, обтянутые полотном и опоясанные металлической лентой, морскую капусту, кальмаров, ящики с лекарствами… Грузы, втиснутые вместе с пассажирами на борт, болтались в лодке по двенадцать — двадцать дней, ожидая прибытия на берег и разгрузки. Пассажиры, сойдя с лодок, разбредались кто куда: одни возвращались домой, другие отправлялись на постоялые дворы или шли в харчевни, намереваясь выпить и подкрепиться. Товары же, в руках или на спинах, переносили на склады большеногие[2] женщины.

Но были в этой суматохе и такие, кто никуда не спешил. Сквозь царящий вокруг шум и гам они ловили голос того, кто пел на мачте. Сердце поющего тоже томилось в ожидании, и как только песни смолкали и зажигались красные фонари, певец оказывался рядом с той, что умела услышать его, несмотря на расстояние и преграды. Стоит ли говорить, что красные фонари зажигали с наступлением ночи. А ночь на реке — это совсем другая жизнь.

В непогоду над лодками поднимали навесы, и люди под навесами слушали шум ветра и дождя. Ветер ревел, как сумасшедший, волны бушевали, лодки, пришвартованные впритык, сильно качало — на реке Юаньшуй это обычное явление. Люди в лодках ничему не удивлялись, не испытывали ни радости, ни отвращения. В их сердцах не было места любви и ненависти, как у обычных людей. Обычный человек может засмотреться на луну, его привлекает красота восхода и заката. Люди в лодках не обращали внимания на такие вещи. Чтобы вызвать у них эмоции, следовало подходить к делу совсем с другой стороны. Например, говядина и квашеная капуста вполне могли повлиять на настроение матросов. Или, скажем, остановка с заходом в порт. Нечего и говорить, что говядина нравилась им больше, чем квашеная капуста, а швартовка к причалу не шла ни в какое сравнение даже с говядиной.

Той ночью снова шел дождь, отмель стала такой скользкой, что невозможно было удержаться на ногах, однако на лодках все равно нашлись люди, которым не терпелось сойти на берег и отправиться на набережную.

Одним из них был матрос по имени Боцзы[3]. Днем он без устали взлетал на мачту и распевал песни, а вечером, не чувствуя усталости, подобно многим другим матросам, туго набил пояс медными монетами и осторожно спустился по сходням на берег. Сначала он шел вдоль глинистой отмели. На небе не было ни луны, ни звезд, на голову сыпал и сыпал мелкий дождь. Ноги увязали в грязи, из-за налипшей глины он с трудом их передвигал. Но Боцзы продолжал идти к цели — его манил ярко-красный свет фонаря небольшого дома на набережной. Там ждала его радость, от которой в сердце распускались цветы.

Огоньков было много, не счесть. И на каждый шли матросы, поодиночке и группами. Не успевала маленькая комната наполниться светом, как у матросов в груди вскипала и бурлила радость, и они от счастья закрывали глаза. Песни и смех, вырывавшиеся из осипших глоток, выплескивались из домов наружу и вместе со светом зажженных огней вливались в уши и глаза вахтенных, оставшихся на лодках и лишенных такого счастья. Тем, кто нес вахту или же не имел денег, эти звуки были приветом из другого мира, и он отзывался в их душах проклятиями. И, ругая своих товарищей, они представляли себе, как спускаются по трапу на берег и, не испачкав ног, взлетают на ступени хорошо знакомого им дома на сваях.

Вино, табак и женщины — то, чем, по мнению романтически настроенных литераторов, не стоит бахвалиться. Но для матросов это обычное дело. Хотя вино они пьют очень горькое, табак курят самый что ни на есть дешевый, а о женщинах и говорить нечего… Однако у каждого в груди бьется сердце, и у каждого есть голова, которую можно потерять. Даже те, для кого в порядке вещей питаться квашеной капустой, тыквой и несвежим мясом да без конца сквернословить, в иные моменты становятся сладкоречивыми, отыскивают скрытые в сердце нежные слова и, обращаясь к своей женщине, неуклюже ласкают ими ее тело, ножки и все остальное. Погружаясь в атмосферу счастья, они забывают обо всем на свете: не помнят о прошлом, не думают о будущем. Женщины помогают этим несчастным скитальцам отрешиться от жизненных тягот и бесплодных надежд, вводя их в состояние эйфории, сродни той, что появляется после табака и вина. Матросы же рядом с женщиной верят, что сбудутся их самые смелые, самые осязаемые сны. За это они готовы отдать ей все накопленные за месяц деньги и всю свою нерастраченную силу. Принеся эти дары к ногам женщины, они не просят у нее сочувствия и не жалеют себя.

Их жизнь, раз в ней есть то, о чем и вспомнить не грех, все же может считаться счастливой. Пусть им и не хватает сострадания, но у них есть и радости!

Один из них, сошедший на берег в поисках счастья, — Боцзы, наконец, добрался до места.

Сначала он постучал в дверь особым, известным только матросам, способом, потом посвистел.

Дверь открылась, и, когда одна нога, перепачканная в глине, переступила через порог, а другая, такая же грязная, еще оставалась снаружи, его шею крепко обвили женские руки, и к свежевыбритому лицу, огрубевшему от солнца и дождя, прижалось широкое и мягкое лицо.

Боцзы почувствовал знакомый аромат масла для волос. Он не смог бы с ходу объяснить, как в самый первый миг, когда руки обвивают шею, он все и сразу узнает в этой женщине. Ах, это лицо, мягкое-мягкое, с легким запахом пудры, которую можно попробовать на вкус! После первых объятий он прильнул к ее губам, нащупал влажный язык и укусил его.

Женщина, отбиваясь изо всех сил, начала браниться:

— Ах ты, негодник! Я уж думала, что в Чандэ тебя смыло в озеро Дунтинху мочой тамошних шлюх.

— Папочка сейчас откусит тебе язычок!

— Это я скорее откушу тебе…

Боцзы прошел в комнату и остановился под праздничным красным фонарем, женщина смотрела на него с лукавой улыбкой. Они стояли лицом к лицу, он был на голову выше. Слегка присев на корточки, он притянул ее к себе за талию. Она всем телом подалась вперед.

— Папочка устал грести веслами, хочет потолкать тележку.

— Толкай мать свою! — при этом женщина ощупывала тело Боцзы в поисках подарков.

Все найденное она складывала на кровати, считая и называя каждый предмет:

— Одна баночка крема для лица, рулон писчей бумаги, полотенце, одна склянка… А что в склянке?

— А ты угадай!

— Мать твоя пусть гадает! Это пудра, которую ты забыл мне принести?

— Ты только взгляни, какой марки эта склянка! Открой и посмотри!

Женщина не была обучена грамоте, поэтому, взглянув на этикетку с двумя красавицами, открыла склянку и приложила ее к носу, понюхала и громко чихнула. Боцзы рассмеялся и, не обращая внимания на сопротивление, отобрал склянку, поставил на стол из белого дерева[4], схватил женщину и повалил на кровать.

Под ярким светом лампы были видны многочисленные грязные следы, оставленные Боцзы на желтом полу.

Дождь усилился.

Извне доносились звуки песен и шутливых перебранок. Комнаты были разделены тонкими перегородками из белого дерева, так что если бы кто-то и вознамерился говорить тише, чем курить, даже эти звуки оказались бы доступны чужим ушам. Но все были слишком заняты, чтобы прислушиваться.

Грязные следы, оставленные Боцзы на полу, постепенно высохли и стали видны еще более отчетливо. Лампа по-прежнему горела и освещала ярким светом пару, лежащую поперек кровати.

— Боцзы, скажу я тебе, ты — бык.

— Да нет же. Ты не поверишь, я совсем смирный!

— Это ты-то смирный! Да ты проведешь кого угодно, лишь бы только войти в Храм Небесного владыки!

— Клянусь, я не вру!

— Твоим клятвам только мать твоя поверит, я не верю.

Боцзы был действительно энергичным и напористым, как молодой бык. Управившись, он тяжело выдохнул и свалился на кровать, словно груда заляпанных грязью пеньковых веревок.

Тиская пышную грудь женщины, он принялся кусать ее тело: губы, плечи, бедра… Это был тот же Боцзы, который днем карабкался на мачту и горланил песни.

Лежа на спине, женщина улыбалась его шалостям.

Спустя немного времени они соорудили на подносе для курения «Великую стену» и с разных ее концов закурили опиум.

Женщина калила опиум и пела для Боцзы народную песню преданной жены «Мэн Цзяннюй». Боцзы затягивался дымом, пил чай и чувствовал себя императором.

— Слышь, б…, в последнее время, скажу я тебе, девочки стали такие фартовые, что жизни не жалко.

— Что ж ты тогда им жизнь не отдал, а вместе с лодкой вернулся сюда?

— Я предлагал свою жизнь, да им она ни к чему.

— И тогда в твоей никчемной жизни очередь дошла до меня.

— Твоя очередь, твоя… Пора бы уж очереди дойти и до меня! Скажи, когда же, наконец, ты станешь только моей?

Женщина поджала губы, взяла курительную трубку, уложила в нее приготовленный шарик опиума и заткнула ею рот Боцзы, чтобы тот не молол чепухи.

Боцзы сделал затяжку и снова произнес:

— Вот скажи, вчера к тебе кто-нибудь приходил?

— Мать твоя приходила! Тебя здесь давно уже ждут, я дни считала, думала уже, что твой труп…

— Если б папочке и впрямь довелось пускать пузыри на перекатах Цинлантань[5], то-то бы ты обрадовалась!

— Да, я была бы просто счастлива! — женщина сказала это явно сердясь.

Боцзы нарочно заводил ее — ему это нравилось. Увидев, что женщина, отпустив голову, загрустила, он отодвинул поднос с опиумом к изголовью кровати.

Как только «Великая стена» исчезла, уже через минуту с края кровати свисали грязные сапоги Боцзы, а маленькие бинтованные ножки в шелковых башмачках обхватывали его бедра.

Дурная шутка, праведный гнев, и все продолжается, и все начинается сначала.

Боцзы медленно брел под дождем по глинистому берегу, держа в руке вместо факела подожженный кусок измочаленного каната, который ярко освещал его путь в радиусе трех чи[6]. Струи дождя перед ним превращались в нити света. Боцзы шел сквозь плотную пелену дождя, даже не пытаясь от него защититься. Он ступил в мутные воды реки, чтобы добраться до лодки.

Хотя дождь лил как из ведра, Боцзы не спешил: то ли из боязни поскользнуться, то ли оттого, что для некоторых вещей дождь не помеха, а защита — или, лучше сказать, не имеет никакого значения.

Он думал о том, что по-настоящему занимало его, и только это он видел перед собой. И, думая об этом, он не обращал внимания на дождь сверху и грязь под ногами.

Кто знает, спала ли его женщина в этот час или же с другим матросом занималась привычным для нее делом на кровати из белого дерева. Боцзы не думал об этом. Он представлял ее тело, которое помнил до мельчайших подробностей — все изгибы и сокровенные места, выпуклости и впадины — даже за тысячу ли[7] от нее ему казалось, что все это можно потрогать и обмерить. Ее смех, ее движения, — все это намертво, как пиявка, присосалось к его сердцу. То, что он получал от встреч с этой женщиной, стоило месяца тяжелого труда, стоило тягот матросских будней в непогоду и зной, стоило карточных проигрышей, стоило… Эти встречи дарили ему радость на много дней вперед. Уходя в плавание на полмесяца или месяц, он будет с удовольствием работать, с удовольствием есть и спать, ведь сегодня ночью он получил надежду на все сразу. Куска счастья, который он получил сегодня ночью, хватит, чтобы вспоминать и переваривать два месяца. А не пройдет и двух месяцев, как он снова вернется.

Накопленных денег за поясом как не бывало, но он считал эти траты приятными. К тому же он не был совсем уж беспечным и кое-что отложил для себя, чтобы во время рейса было на что играть в карты. Куда ушли деньги, что он получил взамен, — Боцзы не хотел в этом разбираться. Деньги пришли и ушли, какой смысл их пересчитывать. Впрочем, иногда он пытался вести подсчеты, но стоит ли говорить, что всегда приходил к одному — никаких денег не жалко, все окупилось сполна.

Тихонько напевая под нос популярные мелодии «Мэн Цзяннюй» и «Игра в мацзян», Боцзы подошел к сходням и осторожно поднялся на борт. Здесь он уже не решился запеть следующую песню «Восемнадцать прикосновений»[8]: жена хозяина лодки кормила грудью маленького наследника; слышно было, как малыш чмокал губками, а мать его убаюкивала.

Каждая лодка в Чэньчжоу принадлежала какому-то клану, для каждой было определено место для швартовки на берегу, путаница не допускалась. Каждое судно должно было взять свой груз и доставить в нужное место. Боцзы еще дважды в эту ночь сбега́л по шатким сходням на берег, потом лодка отчалила.

1928 г.

ОГОРОД

В огороде семьи Юй[9] росла прекрасная капуста — все оттого, что семена были особенные, и как ни старались местные огородники, ни у кого не получалось вырастить такие большие кочаны. Причину этого видели в том, что семья Юй была маньчжурского происхождения, и семена они привезли из Пекина. А уж Пекин всегда славился своей капустой.

Глава семьи, чиновник Юй Хуэйчэн, приехал сюда перед Синьхайской революцией 1911 года, ожидая назначения на новую должность. Он привез с собой семью и прихватил семена капусты, скорее всего, только для собственных нужд. Кто бы мог подумать, что вскоре после его смерти произойдет революция, маньчжуры будут свергнуты, и члены знатных маньчжурских семей, обладавшие некогда большим влиянием, лишатся былого положения и привилегий. В ту пору повсюду скитались некогда служилые, а ныне бездомные и нищие маньчжуры, которым не на что было жить. К счастью, семья Юй спаслась от бед благодаря семенам капусты. Они стали выращивать овощи и продавать, и об их огороде узнали все жители города.

Хозяйка, госпожа Юй, в молодости была красавицей и даже сейчас, в возрасте пятидесяти лет, сохранила следы былой красоты. У нее был сын — высокий светлокожий юноша двадцати одного года. Он получил хорошее домашнее образование, обладал прекрасными манерами и держался с достоинством. Однако представители новоиспеченного местного помещичества, до зубовного скрежета ненавидевшие и презиравшие маньчжуров за их былое превосходство, редко общались с молодым главой семьи Юй. Они считали его всего лишь сыном торговки овощами. Однако юноша не был похож на сыновей обычных торговцев; хотя у него не появилось близких друзей в этом городе, он пользовался уважением.

Чтобы ухаживать за огородом, семья Юй нанимала работников. Каждую осень хозяйка давала распоряжение рыть овощную яму, а зимой, после первого снега, весь урожай капусты закладывали туда на хранение, благодаря чему капуста была доступна горожанам круглый год. В огороде на двадцати му[10] земли выращивали не только капусту, но и немало других овощей. У хозяйственной госпожи Юй горожане в любой сезон могли купить отличные овощи. Это приносило семье определенный доход. За десять лет — не было бы счастья, да несчастье помогло — мать с сыном разбогатели.

Из-за их маньчжурского происхождения никто с ними особо не общался. Помимо того что семья Юй — зажиточная и торгует овощами, горожане о них почти ничего не знали.

Летними вечерами госпожа Юй, умевшая держаться просто и естественно, в старомодном белом платье из тонкого льна, с веером в руке стояла на берегу ручья и наслаждалась прохладой. Ее сын, в рубашке и брюках из белого шелка, стоял рядом с ней. Они часто вот так подолгу стояли в тишине, не говоря друг другу ни слова, слушая, как в вечернем воздухе разносятся звуки цикад и журчит вода в ручье, который, огибая огород, устремлялся на восток. В его прозрачной воде видны были рачки и рыбки, настолько мелкие, что, казалось, они были созданы лишь для того, чтобы ими любовались; в эти часы отдыхали и они.

В дуновениях вечернего ветерка смешивались ароматы орхидей и жасмина. Цветы и деревья, растущие в огороде, мягко покачивались. Разглядывая сквозь ветви ивы первые звезды, матушка Юй думала о поэтах прошлого. Ей никак не удавалось припомнить, кто же написал чудесные строки про облака на закате и одиноких диких уток. Определенно, кому-то уже удалось точно передать настроение такого вечера; улыбнувшись, она спросила у сына, не может ли он привести пару-другую строк, соответствующих моменту:

— Подобный закат наверняка вдохновлял древних так же, как вдохновляет сегодня нас. Чтобы по-настоящему прочувствовать эту красоту, нужно написать не одно стихотворение.

— Древние, должно быть, писали об этом, но я не могу вспомнить, кто именно.

— Может быть, Се Линъюнь. Или Ван Вэй. Нет, тоже не могу вспомнить, я и вправду старею.

— Мама, попробуй составить семисложное четверостишие, а я продолжу.

— Дай подумать…

Матушка Юй задумалась и долго шептала что-то себе под нос, но никак не могла подобрать слова. Это действительно трудно. Не зря в буддизме считается, что красоту можно постичь только сердцем и никак нельзя облечь в слова. Она улыбнулась и сказала:

— Бесполезно. Я не поэт.

И через некоторое время спросила:

— Шаочэнь, а ты?

Юноша, смеясь, ответил, что невозможно передать словами то, что создано природой, — стихи лишь разрушат естественную красоту. Мать вновь не сдержала улыбки. Они прошли по мосту, и тени их скрылись за белой оградой.

В другие прохладные летние вечера мать и сын приходили в огород смотреть, как рабочие ставят решетки для тыкв или поливают растения, и вели обычные разговоры про осенние овощи и цены на редьку. Иногда они приходили ухаживать за рассадой или собственноручно рыть оросительные канавы — это было для них естественно, не в пример тем напыщенным поэтам, что, проведя час под навесом для тыкв, берутся сочинять пасторальные стихи, подражая древним. Однако между подлинным и нарочитым большая разница.

Зимой, когда выращенная в огороде семьи Юй капуста продавалась на рынке, все жители города с большим удовольствием ее ели и нахваливали. Одобрительно отзываясь о капусте, вспоминали и о тех, кто ее вырастил, благодарили матушку Юй с сыном. Знали о них немного, но то, что они делали, всем нравилось. В этом городе, как и в других, глупцов было раз в десять больше, чем умных людей. Болтали, например, что каждый кочан капусты хозяйка Юй наглаживает руками, потому они такие крепкие и сочные. Подобные россказни свидетельствовали о зависти горожан благополучию этой семьи.

Матушка Юй преуспела также в заготовке капусты: все части кочана — корни, листья, кочерыжки — обрабатывались разными способами, приобретая разные вкусы. Знания молодого хозяина по этой части были не столь богаты, уступая его познаниям в литературе. Но при этом он каждый день отводил для работы в огороде больше времени, чем для чтения книг. Сердце его было чистым, как белое перо голубя, он находил время и для учебы, и для отдыха, и огород не был ему в тягость. Он не умел торговаться с людьми из-за мелочей, и эта его слабость вызывала у горожан еще большее уважение.

Юноша был не из тех, кто, выучившись грамоте, не хочет работать руками, и не из тех, кто заносится, разбогатев; он поддерживал хорошие отношения с местными жителями, а с мелкими торговцами общался на равных. Хоть Шаочэнь по праву относился к образованной интеллигенции, он не придавал этому особого значения и не считал, что он выше других. Шаочэнь всегда был честен с людьми и от них ждал того же. Порядочность и честность он считал высшими добродетелями. Так его воспитала матушка Юй.

Этому юноше уже давно пришла пора жениться, а у него все еще не было невесты. В этом городе молодые люди сами выбирали себе мужей и жен, тем не менее в дом Юй стали захаживать свахи. Ведомые преданностью к профессии, эти свахи, пожилые и опытные, усердно ходили из дома в дом, преувеличенно расхваливали молодых, в надежде удачно соединить их судьбы и получить за это скромное вознаграждение. Поняв, наконец, что их усилия бесплодны, они потеряли интерес к семье Юй и больше не появлялись в их доме.

Однако благодаря активности свах или по каким-то иным причинам многие в городе узнали о Шаочэне, и появилось немало девушек, тайно желавших войти в эту семью.

На двадцать второй день рождения сына матушка Юй приготовила праздничный ужин. Вечером они сидели друг против друга и пили вино, глядя в окно на огород. Это было в начале декабря, только что прошел снег, в огороде было белым-бело. Срезанные, но еще не заложенные в ямы на хранение кочаны капусты были свалены в большие кучи; покрытые снегом, они напоминали могильные курганы. Еще не убранные кочаны стояли рядами, как маленькие снеговики. Выпив немного вина, мать и сын заговорили о погоде и овощах, о том, что для капусты и редьки нужен сильный снег, тогда они станут по-настоящему ароматными. Распахнули окно. Весь огород был как на ладони.

Спускались сумерки. В огороде было тихо и безветренно. Снег прекратился. Вороны, днем промышлявшие на грядках, разлетелись. Матушка Юй сказала:

— Отличный снег в этом году!

— Сейчас только начало декабря, и никто не знает, сколько еще будет таких снегопадов.

— В этих краях даже такой снежок считается чем-то невероятным, да и на улице не холодно. А для Пекина снег — обычное дело.

— Говорят, Пекин сейчас совсем не такой, как раньше.

— Да и здесь за десять лет все изменилось!

Матушка Юй задумалась о событиях и переменах, произошедших в жизни за двадцать лет, что она провела в этом городе, и сделала глоток вина.

— Тебе в этом году двадцать два, твой отец покинул этот мир восемнадцать лет назад, республика существует уже пятнадцать лет; не только страна стала другой, но и наша семья сильно изменилась. Мне в этом году пятьдесят, я старею. Как было бы хорошо, если бы твой отец был жив!

Юноша был слишком мал, когда умер отец, он помнил только длинную тонкую трубку[11] в его руке. В те времена было модно курить иностранный табак, а сейчас даже рабочие могут купить сигареты марки «Мэйли»[12], и никто больше не курит трубки с длинными мундштуками, и огнива уже не в ходу.

Матери тяжело дались эти долгие двадцать лет. Сейчас сын уже взрослый, и, если удача улыбнется, у нее скоро появится внук. Меж тем слова матери «я старею» напомнили Шаочэню о том, что уже давно камнем лежало у него на сердце. Наконец появился повод произнести это вслух. Он сказал, что хотел бы поехать в Пекин.

В Пекине жил брат госпожи Юй, который при последнем императоре занимал невысокую должность при дворе. Насколько им было известно, он держал лавку в переулке Цичжан, торговал льдом и заморскими деликатесами, и дела у него шли неплохо.

Идея сына ехать в Пекин застигли матушку Юй врасплох; юноша предвидел это, потому и молчал, чтобы не волновать ее раньше срока. Госпожа Юй, скучавшая по старшему брату, спросила:

— Ты хочешь просто навестить своего дядю или у тебя есть другие планы?

— Я хочу учиться.

— Какая польза от учености такой семье, как наша? Жизнь все время меняется. Меня пугает твой отъезд.

— Тогда давай поедем вместе!

— И здесь все бросим?

— Я поеду на три месяца, а потом вернусь. Еще не знаю точно.

— Если ты уедешь, то, скорее всего, года на три, а то и на пять. Я не стану препятствовать. Хочешь ехать — поезжай. Но учеба не так важна, поверь. Чтобы быть хорошим человеком, не нужно много учиться. Для таких, как мы, больше знаний означает больше бед!

Мать произнесла эти слова с грустью, потом предложила выпить вина и спросила, собирается ли он ехать после Нового года или планирует встретить его в Пекине. Сын ответил, что из-за экзаменов ему нужно поторопиться, лучше выехать до Нового года, и добавил, что дороги сейчас меньше загружены.

Хоть мать и согласилась на дальнюю поездку сына, она все же сочла, что не стоит спешить; решили, что сын уедет во второй половине следующего месяца. Потом они вернулись к теме снега, и матушка Юй вспомнила, что хотела в честь праздника подарить восьми работникам кувшин вина. Работникам такой подарок явно пришелся по душе.

Вскоре встретили Новый год, а там пришло и время отъезда Шаочэня. Мать заранее написала об этом пекинскому дяде. Молодой человек сел на маленький пароход до Чанша, оттуда добрался на машине до Уханя и поехал на поезде в Пекин.

Прошло три года.

За это время огород семьи Юй так и остался огородом семьи Юй. Постепенно в городе узнали, что молодой хозяин учится в Пекинском университете, эта новость стала большой неожиданностью для всех. Как об этом узнали — запутанная история, в двух словах не пересказать. В огороде госпожи Юй все так же выращивали самую лучшую капусту. Однако кое-что изменилось: сын теперь часто присылал матери книги и газеты, а она, по-прежнему занимаясь огородом, начала разводить белых кур и полюбила каждый день в свободное время кормить их кукурузой, возиться с цыплятами и читать книги, журналы и газеты, присланные из Пекина.

За это время город столкнулся со многими бедами, события следовали одно за другим. Случились революция[13] и северный поход[14], как результат, погибло много бесстрашных молодых людей, их трупы так и остались гнить в полях под открытым небом. Все они были объявлены жертвами революции. Потом на местах были созданы партийные комитеты Гоминьдана и профсоюзы. После переворота 21 мая 1927 года[15] снова было много жертв, профсоюзы были распущены, в местных комитетах произошла смена партийного руководства. Тогда же Пекин переименовали в Бэйпин[16].

После переименования столицы волнения в северной части страны успокоились, как будто явился настоящий Сын Неба и восстановил в Поднебесной мир и порядок. Из Бэйпина по-прежнему часто приходили письма, но книг и журналов сын стал присылать меньше.

Матушка Юй каждый месяц посылала сыну шестьдесят юаней, в письмах всегда расспрашивала его о здоровье и время от времени интересовалась, не подыскал ли он себе подходящую невесту. Она чувствовала, что стареет, хотя внешне за три года почти не изменилась и не утратила свойственного ей изящества. Благодаря сыну она узнала много нового о событиях в стране, но это никак не изменило ее прежних представлений о добродетели. К тому же были и хорошие новости — двое работников с ее помощью обзавелись семьями. Мать написала об этом сыну, и тот ответил, что она поступила правильно.

В письмах сын повторял, что ничто не мешает приехать матери к нему в гости в Бэйпин, а присматривать в это время за огородом можно доверить работникам. Мать, хоть и не считала эту затею невыполнимой, всерьез об этом не думала.

Когда сын написал, что в конце семестра приедет домой на месяц, она очень обрадовалась. Письмо пришло в апреле, и с этого дня матушка Юй начала готовиться к приезду сына. Пожилая женщина постоянно думала, чем бы его порадовать. В июле она уже ничем другим не могла заниматься, только ждала его возвращения. Даже послала работника в далекий Чанша, чтобы встретить его; потратила немало денег на покупки, как будто ожидала, что сын вернется домой с невестой.

Наконец, сын приехал. И действительно привез с собой жену. Хоть мать и узнала об этом только когда молодая женщина ступила на порог, хоть и промелькнуло у нее в душе легкое недовольство, она, впуская нового члена семьи в свой дом, как будто помолодела на десять лет.

Глядя, как сын, немного осунувшийся за это время, представил молодой супруге работников и их жен: «Это наши друзья», — мать была так счастлива, что не могла вымолвить слова.

Новость о том, что молодой хозяин вернулся домой, вскоре распространилась по всему городу; столь же быстро все узнали о красоте его жены. Местные помещики по-прежнему нечасто одаривали своим вниманием семью Юй, но, поскольку столичные гости были здесь в новинку, вскоре в дом Юй зачастили с визитами сыновья из зажиточных семей. Даже местное управление по образованию, когда проводило очередное собрание, пригласило молодую пару из Бэйпина присоединиться к ним. Незнакомые молодые люди, интересующиеся судьбами страны, узнав о приезде молодого Юя, собирались группами по трое-пятеро и приходили, чтобы выразить ему свое восхищение.

Матушке Юй казалось, что внешне ее сын почти не изменился, остался таким же, как до отъезда, но стал больше интересоваться жизнью общества. Во многих вопросах он, как и прежде, остался наивен и идеалистичен, ему удалось сохранить в себе лучшие человеческие качества. Все новые знания, полученные им за эти годы, органично соединились с тем, что было заложено природой и домашним воспитанием, и никто бы не сказал, что он получил образование в Пекине. За исключением того, что невестка была слишком хороша собой, матери и посетовать-то было не на что.

Погода в конце лета была еще жаркой, и они любили все вместе проводить время у прохладного ручья, слушая журчание воды и стрекот цикад, или же сидели в тени под навесом, разговаривая о жизни и любуясь вечерней зарей. Все было так же, как пять лет назад, только теперь их стало трое. Казалось, будто семья Юй и другие жители города обитают в разных мирах; хотя те и другие стали больше общаться, горожане по-прежнему смотрели на них несколько отстраненно, с любопытством и завистью.

Поскольку невестка любила хризантемы и хотела полюбоваться ими до отъезда в Бэйпин, матушка Юй велела работникам оставить в огороде небольшой участок земли под цветы, искала хорошие сорта, руководила выращиванием рассады и затем вместе с сыном высаживала ее в землю. Однажды в августе, после обеда, они работали в саду. Сын был в простой домашней одежде, с закатанными по локоть рукавами; в руках, перепачканных землей, он держал лопату.

Матушка Юй смотрела на молодых людей, которые вместе ухаживали за цветами, и гадала, когда же исполнится ее заветная мечта стать бабушкой.

Пока они возились с хризантемами, сын рассказывал матери, как их выращивают в Пекине и как удается получить крупные цветы благодаря привитым черенкам. Мать же с восхищением смотрела на работавшую рядом с ним на корточках невестку — она была удивительно красива. Тут неожиданно явился посыльный из уезда и сообщил, что пару велено препроводить в управу для разговора по какому-то незначительному делу. Молодые даже не успели руки помыть, как их увезли. Домой они больше не вернулись.

Хотя мать забеспокоилась, поначалу она не придала случившемуся большого значения.

На следующий день она слегла: оказалось, что тела сына, невестки и еще троих молодых людей, разделивших с ними трагический конец по другим причинам, брошены для всеобщего обозрения на краю городской площади.

На третий день несколько крепких мужчин отнесли тела убитых за город и скинули в выкопанную накануне общую могилу. Из-за дождя могила была наполовину заполнена мутной водой. Мужчины наспех забросали яму землей, оставив тела медленно гнить. Покончив с этим и закинув на спины веревки и инструменты, они, не оглядываясь, отправились в ямынь[17] за вознаграждением.

Госпожа Юй от горя несколько раз теряла сознание, но осталась жива. Невзирая на утрату сына и невестки, она была вынуждена заниматься похоронами, оплатой штрафов, письменными поручительствами и многими другими делами. Только через три дня из публичных объявлений, расклеенных на улицах, она и горожане узнали, что ее сына казнили за членство в коммунистической партии. Городские сплетники рассудили, что хозяйку не тронули и землю не конфисковали оттого, что служащие ямыня тоже любят капусту. Убитой горем матери дали понять, что ей положено не умирать, а заниматься огородом и выращивать овощи. Она продолжила жить и продавать капусту.

Пришла осень, в огороде зацвели хризантемы.

Хозяйка безмолвно смотрела на цветы.

Видно, огороду семьи Юй суждено было превратиться в сад, ибо хризантемы в нем разрастались все сильнее. Местные помещики и нувориши облюбовали это место для проведения праздников и застолий.

Хозяйка огорода высохла и сморщилась, подобно семидесятилетней старухе. Каждый день она, сидя на лужайке в саду, кормила кур и думала о давно и безнадежно утраченном.

Постепенно огород семьи Юй действительно превратился в сад семьи Юй. Гражданская война закончилась, в стране воцарился мир. Каждую осень влиятельные граждане пировали в саду, созерцая хризантемы и получая удовольствие от хорошего вина и еды из овощей, выращенных здесь же. Любуясь цветами, в порыве вдохновения они складывали стихи. Там были строки о признательности хозяйке сада за пользу, которую она приносит стране, с пожеланиями счастья и долголетия. Были и стихи, в которых, по аналогии с классическими образцами, ее представляли, как старую крестьянку, вздыхающую о былом. Стихи эти, согласно традиции, записывали на стенах или вырезали на камнях, чтобы оставить память о себе следующим поколениям. Местная знать собиралась и развлекалась в саду семьи Юй; даже вернувшись домой, в хмельных снах люди продолжали веселиться, играя в «камень, ножницы, бумага» и осушая чарки в компании с господином У Лю — Тао Юаньмином, древним поэтом и большим любителем выпить.

Огород семьи Юй превратился в сад семьи Юй через три года после смерти молодого хозяина. Мать прожила эти долгие три года в молчании и одиночестве. Однажды, в день рождения сына, когда шел сильный снег, она поняла, что ей незачем встречать другие весны и другие осени. Она взяла шелковый шарф, накинула на шею петлю и покинула этот мир.

1929 г.

СЯОСЯО

С наступлением двенадцатой луны местные жители под звуки соны[18] почти каждый день принимали в свои дома невесток.

За соной следовал свадебный паланкин, который осторожно несли на плечах двое носильщиков. Невеста, сидевшая в паланкине, была заперта на медный замок, и, хотя на ней был праздничный красно-зеленый наряд, который она никогда прежде не надевала, ей все равно хотелось плакать. Эти юные девочки понимали, что с замужеством их жизнь полностью изменится, что они разлучаются с матерью и теперь им самим предстоит готовиться к материнству. Им и во сне не снилось, что ради продолжения рода придется ложиться в одну постель с кем-то, кого они почти не знали. При одной мысли об этом становилось страшно — вот девочки и плакали, так повелось.

Но были и такие, кто выходил замуж без слез. Сяосяо[19], когда ее везли в паланкине, не плакала. Она рано осиротела и маленькой девочкой была отдана на воспитание в деревню к дяде — старшему брату отца, который работал в поле. Целыми днями она ходила с бамбуковой корзинкой по обочинам дорог и разделительным межам на полях, собирая собачьи фекалии. Замужество означало для нее лишь переход из одной семьи в другую. Поэтому в тот день девочка не плакала, а смеялась. Ей не было стыдно или страшно; вот так, ничего не зная и ни о чем не ведая, она и стала мужней женой.

Когда Сяосяо выходила замуж, ей было двенадцать лет, а мужу не исполнилось еще и трех. Он был лет на девять младше нее, и его лишь недавно отлучили от материнской груди. По заведенному в здешних местах обычаю, войдя в дом, ей полагалось звать его братиком. Ее обязанностью стало каждый день выносить братика на прогулку к ивняку за деревней и гулять с ним на берегу ручья. Стоило малышу проголодаться, она кормила его, стоило заплакать — забавляла: то положит на голову маленькому мужу сорванный цветок тыквы или веточку щетинника, то начнет целовать, приговаривая: «Братик, чмок! Еще раз, чмок!» — вот так, осыпая поцелуями грязное личико, она заставляла ребенка смеяться. Придя в радостное возбуждение, он становился непослушным, мог схватить своими короткими ручками Сяосяо за волосы. А по-детски светлые волосы, если они растрепаны, привести в порядок непросто. Иногда, когда малыш особенно долго тянул за косичку и стягивал красный шелковый шнурок, она, рассердившись, шлепала его, и ребенок, естественно, начинал реветь. Тогда Сяосяо притворялась, что сама вот-вот заплачет, и, показывая пальцем на заплаканное лицо мальчика, говорила: «Вот, если кто-то не слушается, бывает плохо!»

Ясные дни сменялись непогодой, жизнь шла своим чередом. Сяосяо нянчила братика, помогала по хозяйству, делала все, что умела и могла. Часто ходила к ручью стирать пеленки и между делом находила время, чтобы насобирать полосатых улиток, которыми забавляла сидевшего тут же мужа. Засыпая по ночам, она часто видела сны, которые снятся девочкам ее возраста. Ей снилось, как она нашла много-много медных монет у задней калитки или еще где-нибудь; снилось, как она ест что-то вкусное, как лазает по деревьям, как, обернувшись рыбкой, резвится в воде; или что ее тело вдруг становится совсем маленьким и невесомым, и она взмывает в небо к звездам, где нет никого, только белый и золотой свет. Тогда с криком: «Мама!» — она просыпалась, а сердце продолжало бешено биться.

Разбуженные домочадцы всякий раз ругали ее: «Сумасшедшая, и что только у нее на уме! Днем ничего не делает — знай себе забавляется, вот ночью сны и снятся!» Сяосяо ничего не говорила на это, только посмеивалась, думая о других радостных снах, которые иногда прерывались плачем мужа. Муж засыпал вечером рядом со своей матерью, чтобы ей удобнее было кормить его грудью, но, то ли от большого количества молока, то ли по какой-то другой причине, он нередко просыпался среди ночи, чтобы справить малую или большую нужду. Когда свекровь ничего не могла поделать с плачущим ребенком, Сяосяо потихоньку слезала с постели и в полусне шла к кровати, брала мальчика на руки, убаюкивала, отвлекая внимание светом лампы и сиянием звезд. Или целовала его и, встретившись с ним глазами, по-ребячески корчила гримасы: «Эй, эй, смотри — кошка!» — и так развлекала его, пока муж не начинал улыбаться. Потом ребенка клонило в сон, и его глаза медленно закрывались. Когда он засыпал, Сяосяо укладывала его в постель и некоторое время наблюдала за ним, а потом, заслышав далекий крик петуха и понимая, что скоро утро, ложилась в свою кроватку и, свернувшись калачиком, засыпала. Несмотря на бессонную ночь, девочка шла встречать восход солнца: ей доставляло удовольствие открывать и закрывать глаза, чтобы наблюдать, как подсолнух с пурпурной сердцевиной и желтыми лепестками меняет формы прямо у нее на глазах. Это было так же весело и интересно, как смотреть сны.

Когда Сяосяо вышла замуж и стала маленькой женой крошки мужа, ей не приходилось страдать так, как раньше. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, как она физически окрепла за последний год. Ее дни проходили в трудах и заботах, но она быстро росла и развивалась, словно бы не думая о муже. Это было похоже на то, как с каждым днем становится все пышнее и раскидистей куст клещевины в дальнем углу сада, хотя его никто не замечает.

Летние ночи сами по себе прекрасны, как сон. После ужина все садились отдыхать в вечерней прохладе посреди двора, обмахивались веерами из листьев рогоза, смотрели на звезды в небе, похожие на светлячков, слушали стрекот кузнечиков, подобный мерному жужжанию прялки. Непрерывный поток далеких и близких звуков напоминал шум дождя, а лицо обдувал ветерок, наполненный ароматами злаков и цветов, — столь приятная обстановка располагала к шутливым разговорам.

Сяосяо была высокой и частенько без посторонней помощи забиралась на стог сена; прижимая к груди сомлевшего мужа, тихонько напевая придуманную на ходу незатейливую песенку, вскоре засыпала и сама.

На площадке во дворе собрались свекор со свекровью, дед, бабка и двое наемных работников; они сидели порознь на низеньких скамейках и болтали.

Рядом с дедом светился во мраке курившийся дымком пучок. Это был жгут, сделанный из полыни, для отпугивания комаров. Свернутый в спираль, он лежал у ног, словно чернохвостая змея. Время от времени дед поднимал его и помахивал, отгоняя назойливых насекомых.

Перебирая события прошедшего дня, дед сказал:

— Слышал, как Саньцзинь сказал, будто бы третьего дня снова проходили здесь студентки.

Все стали громко смеяться.

Чем был вызван этот смех? Просто тем, что у студенток нет косичек, они собирают волосы в перепелиный хвостик, как у монашек, хотя и непохожи на них. Они носят одежду, как у иностранок, но выглядят совсем не как иностранки. То, что они едят, чем пользуются… словом, все у них не как у людей, одно упоминание о них вызывало смех.

Сяосяо не знала, о чем идет речь, она не смеялась. Поэтому дед заговорил снова:

— Сяосяо, когда ты вырастешь, ты тоже сможешь стать студенткой!

Все покатились со смеху.

Сяосяо, будучи совсем не глупой девочкой, поняла, что такая перспектива таит в себе что-то нехорошее, поэтому поспешила возразить:

— Дедушка, я не стану студенткой!

— Да ты же вылитая студентка, так что тебе не отвертеться.

— Все равно не стану!

Собравшиеся стали подначивать Сяосяо, в один голос заявляя:

— Сяосяо, дедушка правильно говорит, ты не можешь не пойти в студентки!

Сяосяо, от волнения не зная, как быть, выпалила: «Ладно, если надо, стану, я не боюсь!» Сяосяо и правда не понимала, что плохого в том, чтобы быть студенткой.

Появление студенток в здешних местах всегда было необыкновенным событием. Каждый год с наступлением жары в шестой лунный месяц, то есть в начале летних каникул, они по трое-пятеро появлялись здесь, приезжая из одного невообразимо шумного места и уезжая в другое, далекое. В глазах деревенских жителей они были пришелицами из другого мира: странно одевались и еще более странно вели себя. Когда проходили студентки, деревенские целыми днями отпускали шуточки в их адрес.

Дед был родом из здешних мест, но, вспомнив то, что знал о жизни студенток в больших городах, пошутил, что Сяосяо нужно стать студенткой. Услышав ее ответ, он счел его забавным, но в то же время почувствовал и некоторый страх, уловив в сказанных Сяосяо словах, что шутка была не совсем безобидной.

Дед знал о студентках примерно следующее: они одеваются не по погоде, едят вне зависимости от того, голодны или сыты, спать ложатся за полночь, днем ничем путным не занимаются, лишь распевают песни, играют в мяч и читают иностранные книжки. Все они могут позволить себе любые расходы; на те деньги, которые они транжирят за год, можно было бы купить шестнадцать буйволов. В провинциальных столицах, если студенткам хочется куда-то отправиться, им не нужно, идти пешком, достаточно залезть в большую «коробку», которая доставляет их в нужное место. В городах есть «коробки» на любой вкус, большие и маленькие, и все они двигаются посредством моторов. В учебных заведениях парни и девушки ходят на уроки все вместе. Познакомившись с парнями, девушки спят с ними по собственному желанию, им не нужны свахи и свадебные подарки. Это у них называется «свободой». Студентки становятся окружными и уездными чиновниками, и, отправляясь к месту назначения, берут с собой семьи, однако по-прежнему называют мужа «господин», а сына «молодой барин». Они не держат коров, но пьют коровье и козье молоко, словно телята или ягнята. Покупая молоко, они наливают его в металлические бидоны. В свободное время студентки ходят в похожие на большой храм дома, где показывают представления. Вынимая из кармана серебряный доллар (на который в деревне можно купить пять куриц-несушек), они отдают его за клочок бумаги, с которым можно зайти внутрь, сесть и смотреть теневые представления, разыгрываемые иностранцами[20]. Когда их обижают, они не ругаются и не плачут. Некоторые из них в двадцать четыре года все еще не замужем, есть и такие, кто решается выйти замуж в тридцать, а то и в сорок лет. Они не боятся мужчин, думают, что мужчины не смогут им навредить. Но если такое случается, они отправляются в ямынь и затевают тяжбу, чтобы взыскать с обидчика деньги. Полученные деньги они иногда забирают себе, а иногда делятся с судьей.

Они не стирают и не готовят, не выращивают свиней и не разводят кур; когда у них появляется ребенок, они нанимают няньку всего за пять или десять юаней в месяц, а сами продолжают целыми днями ходить по театрам, играть в карты и читать всякие бесполезные книжки…

Словом, они ведут себя нелепо и странно, совершенно не так, как крестьяне, а некоторые их поступки можно назвать прямо-таки из ряда вон выходящими. Это стало понятно из рассказа деда, услышав который, Сяосяо вдруг испытала смутное волнение — а что, если бы она тоже была студенткой? Стала бы она, подобно студенткам, о которых говорил дед, делать такие вещи? Как бы там ни было, быть студенткой не так уж и страшно — эта мысль впервые пришла в голову простой деревенской девушке.

Услышав то, что дед рассказал о студентках, Сяосяо потом еще долго смеялась, а насмеявшись вдоволь, сказала:

— Дедушка, если вдруг завтра увидите на улице студенток, позовите меня, я хочу поглядеть на них.

— Смотри, как бы они тебя не поймали и не сделали своей служанкой.

— Я их не боюсь.

— А того, что они читают иностранные книжки и молитвы, — этого ты тоже не боишься?

— Да пусть хоть сутру «Бодхисаттвы Гуаньинь об устранении бедствий» или заклинание «крепко сожми»[21]. Я ничего не боюсь.

— Они кусаются, как чиновники, особенно любят набрасываться на деревенских, проглотят вместе с потрохами и не подавятся, — этого ты тоже не боишься?

Сяосяо твердо ответила: «Нет, не боюсь».

Как раз в этот момент муж, которого Сяосяо держала на руках, вдруг, неизвестно почему, расплакался во сне, и молодая жена начала по-матерински успокаивать его, не то шутя, не то пугая: «Братик, братик, не плачь, ну, не плачь, а то придут студентки и покусают».

Но муж продолжал плакать, с ним нужно было походить. Поэтому Сяосяо, прижимая мужа к себе, отошла от деда, а тот продолжал рассказывать собравшимся другие басни в том же роде.

С тех пор образы студенток запали в душу Сяосяо. Она часто видела их во сне, причем во сне она шла бок о бок с ними. И тоже сидела в такой коробке, которая едет сама по себе; и ехать в ней было не быстрее, чем бежать своими ногами. Во сне коробка была похожа на хлебный амбар, внутри нее бегали маленькие серые мыши с красными глазками, иногда они забирались в дверные щели, из которых торчали их хвостики.

После того случая дед, обращаясь к Сяосяо, больше не звал ее «девчонкой» или «Сяосяо», а именовал не иначе как «студенткой». И Сяосяо, по рассеянности, откликалась.

В деревне один день похож на другой, меняются лишь времена года. Крестьяне занимаются привычными для них делами, их дни, как и дни Сяосяо, заполнены вечными хлопотами. У каждого своя жизнь и своя судьба. Многие современные люди, получившие хорошее образование и живущие в больших городах, носят летом нежные шелка, вкушают изысканные яства, пьют благородные напитки, не говоря о других радостях жизни. А для Сяосяо и ее семьи лето означало тяжелую физическую работу, ежедневным результатом которой были десяток цзиней[22] тонкой пряжи из конопли и двадцать-тридцать корзин тыкв.

Сяосяо, маленькая невестка, помимо того, что ухаживала за мужем, каждый день летом еще и пряла по четыре цзиня тонкой пряжи из конопли. С приходом осени в восьмом месяце работники убирали тыквы; было интересно гулять среди них, огромных, как котлы, припорошенных землей тыкв, лежащих рядами или сваленных в кучи. Время уборки тыкв знаменовало собой наступление настоящей осени, весь двор к этому времени был усыпан красными и желтыми листьями, принесенными ветром из леса за домом. В один из таких дней Сяосяо стояла рядом с тыквами и держала в руках букет из листьев, чтобы сплести мужу конусообразную шляпу.

Один из работников, парень по имени Хуагоу, двадцати трех лет от роду, взяв на руки мужа Сяосяо, отправился с ним к финиковым деревьям, чтобы угостить его плодами. Один удар бамбуковым шестом — и земля усыпана спелыми финиками.

— Хуагоу да[23], хватит стучать, нам ведь не съесть так много, — прокричала ему Сяосяо.

И хотя Хуагоу прекрасно слышал ее, он не остановился. Потом сказал, что ослушался только потому, что ребенок хотел фиников.

Тогда Сяосяо крикнула своему маленькому мужу:

— Братик, братик, иди сюда, не подбирай больше. Если переесть сырых — живот заболит!

Муж послушался и, прихватив с собой горсть фиников, подошел к Сяосяо, предлагая ей:

— Сестричка, ешь. Смотри, какой большой.

— Я не буду.

— Ну, съешь хоть один!

А как тут съешь, когда обе руки заняты! Плетение шляпы из листьев было в самом разгаре; Сяосяо как раз делала окантовку шляпы, это требовало кропотливой работы, и ей нужна была помощь.

— Братик, положи мне финик в рот.

Муж сделал, как она велела, и громко засмеялся, так как это показалось ему забавным.

Она попросила его, отложить финики и пальцами зажать края шляпы, чтобы ей было удобнее вплетать новые листья.

Муж выполнил и эту просьбу, но, как всегда, стал шаловливо крутиться, мурлыкая какую-то песенку. Этот мальчик был словно котенок, который, разыгравшись, обязательно начинал озорничать.

— Братик, что это ты поешь?

— Я пою песенку, которой меня научил Хуагоу да.

— Ну-ка, спой мне как следует, я послушаю.

И муж, помогая удерживать края шляпы, начал петь то, что запомнил:

Допев песню, смысла которой он совсем не понимал, муж спросил, понравилось ли ей. На что Сяосяо ответила, что понравилось, и тут же поинтересовалась, у кого он научился этой песне. Она знала, что у Хуагоу, и все же специально стала выспрашивать.

— Меня научил Хуагоу да, он сказал, что есть еще другие хорошие песни, когда я подрасту, он меня научит их петь.

Услышав, что Хуагоу хорошо поет, Сяосяо попросила того:

— Хуагоу да, спой мне какую-нибудь красивую песню.

У Хуагоу сердце было такое же грубое, как лицо; услышав, что Сяосяо просит его спеть и чувствуя, что она уже доросла до понимания смысла, он спел ей песню о десятилетней жене и ее годовалом муже. В ней пелось, что жена, будучи старше своего мужа, может позволить себе ходить на сторону, ведь ее муж — младенец, которому, кроме молока, ничего не надо. Муж Сяосяо этой песни совершенно не понял, но сама она кое-что заподозрила. Дослушав песню, она сделала вид, что все поняла, и сердито сказала Хуагоу:

— Хуагоу да, так не пойдет, это неприличная песня!

Хуагоу стал оправдываться, мол, нет в ней ничего неприличного.

— Нет, я поняла, это неприличная песня.

Хуагоу не нашелся что сказать, песня была пропета, с извинениями у него не получилось, оставалось только замолчать и больше не петь. Отметив про себя, что девочка уже кое-что соображает, он испугался, что она расскажет обо всем деду, из-за чего может выйти скандал, поэтому он, заговорив снова, перевел разговор на студенток. Он спросил Сяосяо, видела ли она, как те делают гимнастику, распевая иностранные песни.

Если бы Хуагоу не напомнил, она бы и думать забыла про студенток, но тут, снова вспомнив о них, спросила у Хуагоу, не встречал ли он здесь в последнее время студенток, ей хотелось бы посмотреть.

Хуагоу, перенося тыквы из-под навеса к стене, стал рассказывать ей о том, как студентки поют (источником этих сведений был все тот же дед Сяосяо). Хуагоу хвастался, что он недавно видел на улице четырех студенток с флагами в руках, они маршировали по дороге, вспотели и пели, как солдаты на параде. Нечего и говорить, что это были сплошные выдумки. Тем не менее рассказы Хуагоу раздразнили воображение Сяосяо, ведь он приводил их, как примеры «свободы».

Хуагоу был человеком несдержанным, задиристым и за словом в карман не лез. Услышав, как Сяосяо с долей восхищения сказала: «Хуагоу да, у тебя такие большие руки», он отвечал: «У меня не только руки большие».

— И рост у тебя немаленький.

— У меня все немаленькое.

Сяосяо не вполне понимала, что это значит; она полагала, что парень просто дурачится, и смеялась.

После этого разговора, когда Сяосяо ушла, прижимая к груди своего мужа, другой работник, который убирал тыквы вместе с Хуагоу и которого все называли Немым, потому что он обычно молчал, вдруг заговорил:

— Хуагоу, попридержи коней, она девственница, ей всего-то тринадцать, а до свадьбы еще двенадцать лет![24]

Ничего не сказав, Хуагоу дал парню зуботычину и пошел к финиковым деревьям собирать лежавшие на земле финики.

Если посчитать, то осенью, ко времени сбора урожая тыкв, исполнилось уже полтора года, как Сяосяо вошла в дом мужа.

Пролетели дни — морозные, снежные, дождливые, солнечные, — и все заговорили о том, как выросла Сяосяо. Небеса хранили ее: она пила холодную воду, ела грубую пищу и никогда не болела. И хотя свекровь ее была женщиной суровой, деспотичной и всячески пресекала все, что способствовало быстрому развитию невестки, казалось, что само деревенское солнце, сам деревенский воздух помогал девочке расти, и никакой гнет не мог этому помешать.

К своим четырнадцати годам Сяосяо по росту и физическому развитию не уступала взрослым, однако в душе все еще была наивной и бесхитростной девочкой.

Чем взрослее становилась Сяосяо, тем больше у нее появлялось домашних забот. Помимо того, что она пряла и сучила пряжу, стирала, присматривала за мужем, ей еще приходилось косить траву для свиней, вращать вручную мельничный жернов, шлихтовать ткань. Всему этому она училась, а научившись, прекрасно справлялась. Было понятно, что если напрячься и приложить больше усилий, то можно справиться и с дополнительными обязанностями: толстой и тонкой пряжи из конопли и хлопка, заготовленной Сяосяо за пару лет, хватило бы, чтобы на три месяца приковать ее к ткацкому станку.

Муж давно уже был отлучен от материнской груди, свекровь родила еще одного сына, и, казалось, одной только Сяосяо было дело до пятилетнего ребенка. Чем бы она ни занималась, куда бы ни шла, муж всегда был рядом с ней. Он немного побаивался Сяосяо, будто она была его матерью, поэтому слушался ее. Словом, они хорошо ладили.

В здешние места потихоньку приходил прогресс; вот и дед стал шутить по-другому: «Сяосяо, ради свободы тебе косу-то надо бы отрезать». Теперь Сяосяо улавливала смысл этих шуток — как-то летом она уже встречала студенток. Не воспринимая их особо всерьез, она тем не менее каждый раз шла к пруду, рассматривала свое отражение и безотчетно теребила кончик косы, представляя, как бы она выглядела без нее и что бы чувствовала при этом.

Вместе с мужем они часто ходили на северный склон крутой горы, где Сяосяо рвала траву для свиней.

Наивный ребенок, слыша, как поют другие, и сам начинал подпевать. А стоило ему запеть, как тут же рядом появлялся Хуагоу.

Хуагоу начал питать новые чувства к Сяосяо; смутно догадываясь об этом, она испытывала страх и беспокойство. Однако Хуагоу был мужчиной, и, как в любом мужчине, в нем было намешано много всего хорошего и плохого. Он был отличным работником, сильным и трудолюбивым, веселым и ловким на язык, поэтому муж Сяосяо любил играть с ним, а Хуагоу, в свою очередь, не упускал случая оказаться наедине с Сяосяо, находя разные способы и уловки, чтобы рассеять ее опасения.

Люди малы, а горы велики и покрыты густым лесом, поэтому, не зная, где ему искать Сяосяо, Хуагоу выбирал место повыше и затягивал песню, приманивая всегда крутившегося рядом с ней мужа. Как только тот откликался, Хуагоу тут же мчался напролом в нужном направлений и вскоре оказывался рядом с предметом своей страсти.

Увидев его, ребенок радовался, пребывая в счастливом неведении. Он хотел, чтобы Хуагоу плел ему из травы фигурки насекомых, мастерил из бамбука свистульки. Хуагоу находил способ отправить его куда-нибудь подальше на поиски подходящих материалов, а сам садился рядом с Сяосяо и пел ей свои грубоватые, двусмысленные песни, заставлявшие девушку заливаться краской от радости и смущения. Порой ей становилось страшно, и тогда она не разрешала мужу отходить. Но иногда ей казалось, что, когда рядом Хуагоу, будет лучше мужа куда-нибудь отослать. И наконец, настал день, когда Сяосяо, отдав Хуагоу свое сердце, стала женщиной.

В тот раз муж спустился к подножию горы собирать ежевику, а Хуагоу, спев немало песен, стал напевать ей еще одну:

Допев песню, Хуагоу сказал: «Я думал о тебе эти годы». И добавил: «Я из-за тебя спать не могу». А еще он поклялся, что никто ни о чем не узнает. Услышав это, еще ничего не понимавшая Сяосяо видела перед собой лишь его большие руки, а в ушах продолжала звучать последняя сказанная им фраза. Хуагоу снова стал петь для нее свой песни. Вся в смятении, она попросила его еще раз поклясться перед Небом, а когда он поклялся, она словно бы обрела некую защиту и отдала ему себя без остатка. Когда вернулся муж, он подбежал к Сяосяо — его ужалила в ручку мохнатая гусеница, в месте укуса образовался довольно большой отек. Сяосяо выдернула засевшее жало и постаралась высосать все из ранки, чтобы уменьшить припухлость. При этом она подумала о совершенной только что глупости, словно лишь сейчас поняла, что поступила не вполне правильно.

Хуагоу соблазнил ее в четвертом месяце, когда пшеница стала желтой, а в шестую луну, когда поспели сливы, ей вдруг стали нравиться недозревшие плоды. Она чувствовала, что с ее телом происходит что-то неладное, и, повстречав в горах Хуагоу, рассказала ему об этом, спрашивая совета.

Они говорили и говорили, но Хуагоу так и не сказал ничего путного. Хотя в свое время он и клялся перед небом, теперь он совершенно не знал, как поступить. Росту в нем было много, а смелости мало. Когда ты высок и силен, легко можно натворить худых дел, однако недостаток храбрости не позволит исправить совершенные ошибки.

Сяосяо, теребя в руках свою косу — длинную и блестящую, словно чернохвостая змея, — вспомнила о городе:

— Хуагоу да, — сказала она, — давай уедем в город, там свобода, найдем работу и будем жить, что скажешь?

— Так не пойдет. Нам в городе делать нечего.

— У меня живот растет, так тоже не пойдет.

— Надо поискать лекарство. На рынке есть лекарь, который торгует разными снадобьями.

— Лучше бы ты принес мне это лекарство поскорее, а то…

— Ты хочешь сбежать в город за свободой — не выйдет! Там все чужие, там на все свои законы, там даже побираться нельзя без разрешения.

— У тебя просто нет ни стыда, ни совести, ты мне жизнь сломал. Хочу ли я сбежать? Я умереть хочу!

— Я поклялся, что никогда не обману тебя.

— Обманешь или нет, — что мне с того! Помоги мне поскорее избавиться от этого куска мяса, что у меня в животе. Мне страшно!

Хуагоу так ничего и не сказал ей в ответ, и вскоре ушел. Когда некоторое время спустя вернулся муж с полной пригоршней боярышника, он увидел, что Сяосяо сидит одна на траве и плачет, глаза ее покраснели от слез. Он очень удивился этому и спросил:

— Сестричка, что случилась? Почему ты плачешь?

— Да ничего, букашка в глаз попала, больно.

— Дай я подую.

— Не надо, уже прошло.

— Вот, посмотри, что у меня есть!

Он вынул из кармана и стал раскладывать перед Сяосяо ракушки и камушки, которые насобирал в ручье. Сяосяо какое-то время смотрела на это глазами, полными слез, а потом, через силу улыбаясь, сказала:

— Братик, мы с тобой так хорошо ладим. Пожалуйста, не говори никому, что я плакала, а то кто-нибудь может огорчиться.

Разумеется, дома так никто и не узнал о случившемся.

Через полмесяца Хуагоу потихоньку собрал свои вещи и исчез, ни с кем не попрощавшись. Дед выспрашивал у Немого, вместе с которым тот жил, почему он пропал и где он? В горы к разбойникам подался, или записался в армию, подобно Сюэ Жэньгую?[25] Немой в ответ лишь покачал головой, сказав, что Хуагоу к тому же остался должен ему двести юаней, а перед тем, как уйти, даже словом с ним не обмолвился, — бессовестный. Немой говорил за себя, никак не объясняя причин бегства Хуагоу. Вся семья целый день гудела от удивления и обсуждала странный поступок работника до самой ночи. Однако он ничего не украл, никого не похитил, поэтому довольно скоро все позабыли о нем.

Сяосяо была той же Сяосяо, между тем ей не становилось легче. Было бы хорошо забыть Хуагоу, но ее живот рос и рос, и кто-то начал шевелиться внутри, заставляя Сяосяо испытывать чувство тревоги и проводить ночи без сна.

У нее испортился характер, появилась раздражительность; о переменах, произошедших в ней, знал только муж, с которым она стала обращаться строже.

Будучи по-прежнему неразлучна с мужем, она сама не очень хорошо понимала, что на нее находит, что творится в ее душе. Порой посещали мысли о том, что ей следовало бы умереть и что лучше всего, если прямо сейчас, тогда все уладится само собой. Но почему она должна умирать? Она так радовалась жизни и хотела жить дальше.

Когда кто-нибудь из домашних, не важно кто, случайно заводил речь о младшем брате мужа или о детях вообще, или же вспоминал о Хуагоу — эти слова, словно острые ножи, вонзались в сердце Сяосяо.

С наступлением восьмого лунного месяца она забеспокоилась, что правда скоро выплывет наружу, поэтому потащила мужа гулять в храм, где загадала желание и съела пригоршню пепла из курильницы. Это заметил муж, который тут же спросил, зачем она ест пепел. Сяосяо сослалась на боли в животе, при которых это средство помогает. Конечно, она все выдумала. Она молила всех святых о помощи, но те ей не внимали, и ребенок внутри нее продолжал расти.

Еще она часто ходила к ручью пить ледяную воду, что также не укрылось от глаз мужа; на его вопросы она отвечала, что, мол, просто хочется пить.

Никакие средства, к которым она прибегала, так и не смогли избавить Сяосяо от нежеланного существа. О большом животе знал только муж, но он не смел рассказать об этом родителям. Из-за того, что они так много времени проводили вместе, а также из-за разницы в возрасте, муж питал к Сяосяо смесь любви и страха — чувство более сильное, чем к собственным родителям.

Она все еще помнила клятву Хуагоу и другие события того дня. Стояла осень, и повсюду вокруг дома гусеницы превращались в куколок. Муж, словно специально дразня Сяосяо, часто напоминал ей о том случае, когда его ужалила мохнатая гусеница, тем самым каждый раз пробуждая в ней неприятные воспоминания. Из-за этого она возненавидела гусениц и непременно давила их ногой, если они попадались ей на глаза.

В один из дней вновь прошел слух о том, что в окрестностях появились студентки. Услышав эту новость, Сяосяо словно погрузилась в сон наяву и долгое время неотрывно, точно зачарованная, смотрела в ту сторону, где восходит солнце.

Она решила убежать, подобно Хуагоу; собрала немного вещей, намереваясь в поисках свободы примкнуть к студенткам на пути в большой город. Но еще раньше, чем она двинулась, ее намерения были раскрыты домочадцами. Для сельской местности это был очень серьезный проступок. Ей связали руки и заперли в чулане, оставив ее на целый день без еды.

Выяснив причину, подтолкнувшую ее бежать, семья обнаружила, что Сяосяо, которой через десять лет предстояло родить маленькому мужу сыночка и продолжить семейную линию, уже носит в себе семя другого человека. Разразился жуткий скандал. Спокойная семейная жизнь затрещала по швам. Все ругались, кричали и плакали, у всех нашлись свои дрова для общего костра. Чего только не приходило на ум доведенной до отчаяния Сяосяо: она думала о том, чтобы повеситься, утопиться, отравиться. Но она была так молода, и ей так не хотелось умирать, что она не решилась наложить на себя руки. Наконец, дед, исходя из реальной обстановки, здраво рассудил, что Сяосяо следует посадить под замок, приставить к ней надежную охрану из двух человек, и, переговорив с ее родственниками, решить, как с ней поступить: утопить или продать? Если тех волнует сохранение чести семьи, они выскажутся за то, чтобы утопить; если же они против смертного приговора — тогда надо ее продать. Из родственников у Сяосяо оставался только дядя, который работал на полях в ближайшей деревне. Когда его позвали, он поначалу думал, что его просто приглашают в гости выпить вина; прибыв и узнав, что честь семьи под угрозой, этот скромный и добросердечный глава семейства пришел в состояние крайней растерянности.

Беременность была налицо, и тут уж нечего было возразить. По традиции, Сяосяо должно было утопить. Но только главы семей, где чтили Конфуция, сотворили бы такую глупость во имя фамильной чести; дядюшка же Конфуция не читал, идея казнить Сяосяо была для него невыносима, и взамен он предложил выдать ее замуж во второй раз.

Такое наказание всем показалось вполне справедливым, ведь, согласно обычаю, стороной, терпящей убытки, является семья жениха, которая путем повторного замужества может вернуть себе хоть что-то в качестве компенсации. Сообщив Сяосяо о принятом решении, дядя засобирался в дорогу. Сяосяо, тихо всхлипывая, вцепилась в край его одежды. Дядя покачал головой и все-таки ушел, не сказав ей напоследок ни слова.

Время шло, а ни одна уважаемая семья не сватала Сяосяо; раз решено было услать ее с глаз долой, кто-то должен был согласиться ее принять, а до того момента она продолжила жить в доме своего мужа. Случай перестал казаться вопиющим и больше никого особо не волновал. Решение было принято, оставалось лишь ждать, поэтому все домочадцы постепенно успокоились. На первых порах мужу не разрешали проводить время с Сяосяо, но постепенно все стало, как прежде, и они вновь смеялись и играли, как брат с сестрой.

Муж знал о том, что Сяосяо ждет ребенка, знал также и о том, что из-за этого ее должны выдать замуж, и она уедет в далекие края. Но мужу совсем не хотелось, чтобы Сяосяо уезжала, да и самой Сяосяо не хотелось уезжать; все были совершенно сбиты с толку, и им приходилось поступать так лишь потому, что это предписывали правила. Когда задавались вопросом, кто же устанавливает правила, кто хранит обычай — старейшина рода? его жена? — никто не мог толком ответить.

В ожидании покупателя для Сяосяо прошел одиннадцатый месяц; никто не приходил, так что решили, пусть уж Сяосяо останется в семье на Новый год.

В середине второго лунного месяца следующего года Сяосяо родила круглоголового, большеглазого и громкоголосого мальчика. Все участвовали в заботах о матери и младенце; молодую мать потчевали цыплятами на пару и кашей из перебродившего клейкого риса — для укрепления здоровья. На милость богов сжигались ритуальные бумажные деньги. Всем членам семьи младенец пришелся по душе.

Поскольку родился мальчик, отпала необходимость для Сяосяо выходить замуж и уходить в чужую семью.

К тому времени, когда Сяосяо официально совершила поклоны новобрачной свекру и свекрови и начала жить супружеской жизнью, ее сыну было уже десять лет. Он выполнял половину взрослой нормы работы, смотрел за коровами, косил траву, став одним из добытчиков в семье. Мужа Сяосяо он называл дядей, и тот был не против.

Сыну Сяосяо дали имя Нюэр, Бычок. В двенадцать лет его женили, и жена была старше его на шесть лет — ведь только взрослая жена могла стать помощницей во всех делах, приносить пользу семье. Когда перед домом раздались звуки соны, сидевшая в свадебном паланкине новобрачная своим ревом просто свела с ума деда и прадеда.

В тот день Сяосяо стояла у вязовой изгороди перед домом и наблюдала за происходящим, прижимая к груди своего новорожденного крошку, — точно так же, как десять лет назад прижимала к себе мужа.

1930 г.

МУЖ

Весенние дожди продолжались семь дней, из-за чего река вышла из берегов.

Вода поднялась. Лодки, где можно было покурить опиум и насладиться обществом женщин, обычно швартовали на речной отмели, теперь же они оказались очень близко к берегу, и их пришлось привязать к сваям домов, выстроившихся вдоль реки.

Посетитель чайной «Сыхайчунь»[26], попивая на досуге чай и выглянув из окна, выходившего на реку, мог полюбоваться прекрасным видом пагоды, «окутанной цветами персика и пеленой дождя». А посмотрев вниз, видел, что в лодках женщины обслуживают клиентов и что там курят опиум. Дома и лодки были так близко, что спуститься вниз, подняться наверх, обменяться приветствиями не составляло труда. Когда взгляды пересекались, завязывалась беседа, с заигрываниями и недвусмысленными предложениями, вскоре посетитель заведения расплачивался за чай и, пройдя по сырому зловонному коридору, попадал прямиком в лодку.

Поднявшись на борт, он платил от половины юаня до пяти, после чего развлекался, как душе угодно: курил опиум и спал, или же предавался плотским утехам с женщинами. Эти дородные, крутобедрые молодые лодочницы пускали в ход все свои женские чары, чтобы ублажать оставшихся на ночь мужчин.

Женщины называли свой промысел «заработками», тем же словом, как и везде. Ради этих «заработков» они здесь и оказывались. Такое добывание средств имеет право на существование, как и любая другая работа, морали оно не противоречит, да и здоровью не вредит. Женщины добирались сюда из деревень, где люди пашут землю и копают огороды. Они покидали свои дома, бросали каменные жернова и телят, оставляли молодых и сильных мужей и, вслед за подружками, такими же, как они, отправлялись «на заработки». «Заработки» исподволь превращали сельских жительниц в горожанок; постепенно женщины отдалялись от деревни, а выучившись всему дурному и порочному, что только есть в городах, в конце концов губили себя. Эти изменения накапливались изо дня в день, потому-то никто и не придавал им особого значения. К тому же не было недостатка в таких женщинах, которые при любых обстоятельствах сохраняют деревенскую искренность и простоту; равно как не было — и никогда не будет — недостатка в молодых женщинах, что вновь и вновь прибывают на подобные лодки.

Все было просто: женщина, не особо спешившая заводить детей, отправлялась в город. Раз в месяц она отправляла полученные за пару ночей деньги своему мужу, который тем временем оставался в деревне и зарабатывал на жизнь честным крестьянским трудом. Такой ход вещей обеспечивал спокойную жизнь, никак не подрывал его положения как главы семьи и сулил неплохую выгоду, поэтому многие молодые люди после свадьбы отправляли своих жен в город, а сами оставались в деревне, занимаясь привычным сельским трудом. Это было совершенно обычным явлением.

Случалось, что кого-нибудь из таких мужей совсем заедала тоска по своей женушке, занимавшейся «заработками» на лодке, или же, согласно обычаям, ему необходимо было с ней свидеться на Новый год или другой праздник. Тогда муж, надев свежевыстиранную и накрахмаленную одежку и прицепив на пояс трубку, которую обычно никогда не выпускал изо рта во время работ, взваливал на плечи бамбуковую плетеную корзину, полную всякой снеди, вроде батата и лепешек из клейкого риса, и отправлялся в город, точь-в-точь будто бы проведать дальнего родственника. Он обходил все лодки на пристани, начиная с первой, и выспрашивал, пока наконец не выяснял, на какой же из них находится его жена. Он забирался в лодку, аккуратно положив свой матерчатые тапочки на навес над каютой, а затем, передав жене гостинцы, начинал разглядывать ее во все глаза, пытаясь рассмотреть в ней ту, что выходила за него замуж. Безусловно, она разительно отличалась от себя прежней.

Большой и блестящий от масла узел волос на затылке, выщипанные пинцетом и подведенные длинные брови, белое напудренное лицо, темно-красные румяна на щеках, одежда и манеры настоящей горожанки — все это настолько удивляло мужа-крестьянина, что он совершенно терялся. Женщина прекрасно понимала причины его замешательства. Она первая заводила разговор, спрашивая что-то вроде: «Ты получил те пять юаней?» или «Свинья-то наша опоросилась, нет?». И манера речи у нее теперь была иная, свободная и непринужденная, словно говорила госпожа, в которой ничего не осталось от прежней деревенской женушки.

Послушав расспросы о деньгах и свиньях, мужчина чувствовал, что эта лодка все же не лишила его статуса главы семьи, а эта горожанка еще не вычеркнула из памяти родную деревню. Осмелев, он тянулся за трубкой и огнивом, и вдруг новое диво — жена выхватывала у него трубку и вкладывала в его толстую грубую пятерню изящную сигарету фирмы «Хатамэн»[27]. Однако же замешательство оказывалось недолгим, муж закуривал и начинал говорить.

Вечером, после ужина, он по-прежнему наслаждался вкусом фабричных сигарет… И тут приходил гость — какой-нибудь владелец лодки или торговец. На ногах высокие сапоги из сырой воловьей кожи, из кошеля на ремне свисает толстая блестящая серебряная цепочка. Гость, уже изрядно выпивший, поднимался на борт, раскачивая его при каждом движении.

В лодке он начинал кричать, требуя поцелуев и дальнейших ласк; эта громкая, но при этом невнятная речь, эта внушительная манера держаться напоминали мужу деревенских чиновников и старосту. Не нуждаясь в объяснениях, он все понимал сам и ускользал на корму лодки. Укрывшись у руля, вынув изо рта сигарету и отдышавшись, он тихонько сидел, бездумно рассматривая речной пейзаж, полностью изменившийся с наступлением темноты. Река и берег озарялись яркими огнями фонарей. Муж думал об оставшихся дома курах и поросятах, будто только они — его верные друзья, его семья. Рядом с женой он чувствовал себя куда дальше от нее, чем когда был дома. Его охватывало смутное ощущение одиночества, ему хотелось домой.

А может, и вправду вернуться? Нет, затея сомнительная. Тридцать ли пробираться в темноте — на пути могут повстречаться и красные волки, и дикие кошки, да и бойцы отрядов народного ополчения ходят дозорами. Шутки с ними плохи, так что о возвращении и речи быть не может. Кроме того, хозяйка лодки хотела сводить его в храм трех повелителей Саньюаньгун[28] на вечернее представление, а после — отведать зеленого чая с печеньем в «Сыхайчунь». Раз уж он добрался до города, глупо упускать возможность поглазеть на яркие огни оживленных улиц, на городских жителей. И муж оставался на корме, наблюдая за речной жизнью, а дождавшись, когда хозяйка лодки на минуту освободится, пробирался на нос лодки по доске, закрепленной вдоль борта, держась за раму навеса, и тихонько сходил на берег. Нагулявшись, он тем же путем осторожно проползал обратно, опасаясь потревожить оставшегося в каюте гостя, который отдыхал в постели после трубки опиума.

Пришло время ложиться спать; со стороны западных гор до города донеслись звуки барабанов, возвещавшие о начале первой стражи[29]. Муж тихонько заглядывал в щелку — гость еще не ушел. Возражать он права не имел, и ему оставалось только забраться под новое ватное одеяло на корме и заснуть в одиночестве. Среди ночи, когда муж уже спал или пребывал в раздумьях, жена, выкроив минутку, выбиралась на корму и предлагала ему сладостей. Она помнила, что ее муж всегда любил сладости, поэтому — хотя тот и отказывался, мол, его тянет ко сну, или он уже поел — она запихивала конфету ему в рот. Затем, чувствуя некоторую неловкость, она удалялась, а муж катал во рту сахарный леденец, будто бы предназначенный извинить поведение жены. Жена возвращалась в каюту угождать гостю, а муж мирно засыпал.

Таких мужей в деревне Хуанчжуан много! Там много крепких, сильных женщин и честных, достойных мужчин, но при этом кругом царит бедность. Львиная доля скудных местных урожаев достается окрестным богачам. Простые же крестьяне, привязанные к земле за руки и за ноги, вынуждены три месяца в году утолять голод листьями батата пополам с мякиной. Какими бы бережливыми и трудолюбивыми они ни были, выживать все равно нелегко. При этом от деревушки, расположенной высоко в горах, было всего тридцать ли до речного порта. Вот женщины и отправлялись в город на заработки, и мужья хорошо понимали, какую выгоду сулит такая работа: жены по праву имени принадлежали им, дети также принадлежали им, а когда у женщин появлялись деньги, они получали свою долю дохода.

Лодки выстроились рядами вдоль реки, их было много, не сосчитать. Единственный, кто знал их число и порядок, кто помнил каждую лодку и каждого ее обитателя, был старый речной смотритель, глава баоцзя[30] Пятого округа.

Старик был слеп на один глаз. Поговаривали, что он потерял глаз в молодости, когда на реке завязалась драка меж ним и каким-то негодяем. Негодяя он убил, но глаза лишился. Однако смотритель легко обходился и одним. Вся река была у него под контролем. Его власть над этими маленькими лодками была абсолютной — такой на суше не было и у самого китайского императора.

Когда река разливалась и выходила из берегов, хлопот у смотрителя прибавлялось. Обязанности вынуждали его постоянно перемещаться, ему приходилось следить за всем: на одной лодке плакал голодный младенец, которого родители оставили без присмотра, сойдя на берег; на другой начиналась перебранка, а обязанность смотрителя — утихомиривать людей; плохо закрепленные лодки грозило унести разлившейся водой… Нынче же господину смотрителю надлежало обойти всю пристань и провести тщательное расследование происшествия, случившегося хотя и на суше, но затронувшего и реку. В городе за последние дни произошло три мелких грабежа. Полиция утверждала, что прочесала все побережье, но не нашла ни единой зацепки. И поскольку поиски на берегу результатов не дали, дело легло на плечи речного смотрителя. Хитрые полицейские приказали ему сегодня в полночь встретиться с речной полицией и вместе с полицейскими обыскивать каждую лодку до тех пор, пока злодеи не будут пойманы.

Смотритель получил этот приказ еще до полудня. За день ему нужно было переделать уйму дел. Он хотел отплатить добром людям, которые нередко угощали его хорошим вином и доброй едой, а потому отправился вдоль реки, заглядывая в каждую лодку и расспрашивая тех, кто был на борту. Для начала нужно было выяснить, не укрываются ли на какой лодке подозрительные чужаки.

Речного смотрителя по праву считали хозяином реки, ничто в его владениях не ускользало от его внимания. Когда-то он, как и все, кормился от реки и действовал по ту сторону закона. Но власти наняли его, чтобы взять под контроль все происходящее на реке — так уж у них было заведено. С течением времени смотритель разбогател, обзавелся женой и детьми, стал регулярно выпивать… словом, спокойная и размеренная жизнь постепенно превратила его в добродушного и справедливого человека. По долгу службы он помогал властям, но сердцем оставался с речным людом. А для речного люда он был образец добродетели, столь же авторитетный, как чиновники, но без примеси страха и отвращения. Для многих женщин на лодках смотритель стал как названый отец.

И вот он спрыгнул с деревянного трапа на нос свежевыкрашенной «цветочной лодки»[31], привязанной к сваям лавчонки, торговавшей семенами лотоса. Он знал, чья это лодка, и, оказавшись на борту, позвал:

— Эй, Лао Ци[32], дочка, ты здесь?

Ответа не последовало. Ни молодая женщина, ни пожилая хозяйка из лодки не вышли. Опыт подсказывал старику, что какой-нибудь молодой гость может быть на лодке и среди бела дня, поэтому он продолжил стоять на носу, осматриваясь и выжидая.

Спустя какое-то время он вновь крикнул: сначала позвал хозяйку, а после Удо, девчонку-служанку лет двенадцати, очень худую, с пронзительным голоском. Обычно она присматривала за лодкой, когда взрослые отлучались в город, бегала за покупками и готовила. Ей частенько доставались затрещины, и тогда она плакала, но скоро снова начинала напевать. Сейчас не отвечала и Удо. Он окликнул еще раз, опять безрезультатно. Однако поскольку внутри слышалось чье-то дыхание, лодка явно не была пуста. Смотритель, наклонившись, заглянул внутрь и, обращаясь в темноту каюты, спросил, есть ли кто там.

Ответа не было.

Смотритель рассердился и громко повторил:

— Кто тут?

Ему ответил незнакомый голос, принадлежавший молодому мужчине. Боязливо и робко незнакомец сказал:

— Это я. Они все на берег пошли.

— На берег?

— Да. Они…

Похоже, парень подумал, что такие короткие ответы могут оскорбить посетителя, и решил загладить свою вину. Он выбрался из мрака каюты, осторожно откинул полог и робко посмотрел на пришедшего.

Сначала его взгляд уперся в высокие и блестящие, будто натертые маслом хурмы, сапоги из свиной кожи, затем показался пояс с кошелем из мягкой оленьей кожи красновато-коричневого цвета, потом скрещенные руки с синими прожилками вен; на пальце красовался невероятных размеров золотой перстень. И наконец, он увидел квадратной формы лицо, словно собранное из множества кусочков мандариновой корки. Парень решил, что перед ним важный клиент, и заговорил, стараясь походить на горожанина:

— Господин, проходите внутрь, извольте присесть. Женщины скоро вернутся.

По говору и по накрахмаленной одежде смотритель без труда признал в нем деревенского парня. Поскольку женщин на лодке не оказалось, смотритель собрался было уходить, но этот парень неожиданно его заинтересовал.

— Ты откуда будешь? — спросил смотритель мягко, по-отечески, чтобы не спугнуть парня. — Не припомню, чтоб видел тебя раньше.

Тот подумал, что тоже раньше не встречался с этим гостем, и сказал:

— Да я вчера только пришел.

— Там наверху, на полях — еще не начали пшеницу убирать?

— Пшеницу? У нас перед водяной мельницей пшеница, ха, а наши свиньи, ха-ха, у нас там…

Тут парень сообразил, что отвечает важному городскому господину невежливо, что нужно знать свое место и не поминать «нашу мельницу», «наших свиней» и прочие приземленные вещи… и язык у него прилип к гортани.

Молодой человек робко посмотрел на гостя и улыбнулся, в надежде, что тот поймет его и простит.

Смотритель понял. Ему стало ясно, что парень — родственник кого-то с лодки. Он спросил:

— Куда пошла Лао Ци? Не знаешь, когда она вернется?

На этот раз молодой человек осторожнее подбирал слова, но ответ его был прежним:

— Я только вчера пришел.

И уточнил:

— Вчера вечером.

В конце концов он рассказал, что Лао Ци с хозяйкой и Удо отправились возжигать благовония в храм на берегу, поручив ему присмотреть за лодкой. Объясняя, почему ему это доверили, парень сказал, что он муж Лао Ци.

Поскольку Лао Ци звала смотрителя «названым отцом», то, выходит, «отец» сейчас знакомился с «зятем». Так что он не заставил себя просить; они прошли в каюту.

Там стояла небольшая кровать, на которой были аккуратно сложены в стопку постельные принадлежности из вышитого шелка и красного набивного ситца. Смотритель, согласно приличиям, присел на самый краешек. Свет проникал сюда через проем; хотя снаружи казалось, что здесь темно, внутри было достаточно света.

В поисках сигарет и огня для важного гостя молодой человек по неосторожности опрокинул кувшин с каштанами, и они раскатились по полу каюты, сверкая, как черное золото. Парень кинулся их собирать и отправлять обратно в кувшин, гадая, уместно ли предлагать такое угощение. А тот, ничуть не смущаясь, поднял с пола каштан, раскусил и съел, отметив, что высушенные на свежем воздухе каштаны и впрямь хороши.

— Очень вкусно! А тебе не нравятся? — спросил смотритель, увидев, что сам парень не взял ни одного.

— Очень нравятся. У меня за домом каштановое дерево, они оттуда. Их в прошлом году много уродилось. Видели бы вы, как они выскакивали из своих колючих домиков! Да как же они могут мне не нравиться? — Парень счастливо улыбался, будто рассказывал про собственного сына.

— Какие крупные. Нечасто такие увидишь.

— Я своими руками отбирал.

— Сам?

— Да, Лао Ци такие любит. Вот я их и приберег.

— А обезьяний каштан у вас там встречается?

— Обезьяний каштан? Не слышал о таком.

Смотритель рассказал деревенскому парню об обезьянах, живших в горах. Когда их ругали и дразнили, они швырялись в обидчиков каштанами размером с кулак. Поэтому всякий, кто хотел каштанов, шел в горы и нарочно дразнил обезьян.

Рассказом об обезьянах смотритель расположил к себе стеснительного парня. Тот стал сыпать сведениями о каштанах. Рассказал о месте под названием Лиао, Каштановая лощина, и о том, какими прочными и удобными получаются рукоятки для плуга, сделанные из каштанового дерева… Парню требовалось выговориться, а раньше не получалось. Вчера, когда он приехал, всю ночь напролет кутили и курили опиум гости; он, ютясь на корме, пытался поболтать с Удо, но та спала как убитая. Молодой человек хотел обсудить деревенские дела с женой сегодня утром, но женщины заявили, что им нужно в город, на мост Цилицяо, возжигать благовония, и велели ему стеречь лодку. Ему казалось, что он просидел в этой лодке уже целую вечность, но никто не возвращался. Он сидел на корме и смотрел на реку; хотя все было для него в диковинку, это его лишь больше удручало. Он задремал, и ему приснилось, что паводок добирается до его деревни. Сколько же карпов попало бы в запруду — вообразить невозможно! Он нанизывал рыбу за жабры на ивовые прутья и оставлял сушиться на солнце. Пытался подсчитать их, но не успел: на лодку вдруг пожаловал гость, и вся рыба ускользнула обратно в воду.

Собеседник хорошо слушал, поэтому парень вывалил на смотрителя все, что берег для жены, раз уж выпала возможность поговорить.

Он поведал смотрителю о деревне, вспомнил о непослушном поросенке, которого прозвал Малыш, о каменном жернове, который недавно обточил и подогнал каменщик, что напомнило ему байку о каменщиках. После речь зашла о маленьком серпе, который потерялся, да так, что смотрителю нипочем было не догадаться:

— Вот скажите, не чудеса ли? Везде его искал, клянусь. Под кроватью, на притолоке над дверью, в сарае. Куда он пропал? Да он будто сам убежал куда-то. Из-за этого я обругал Лао Ци, а та сразу в слезы. Но серп так и не нашелся. А потом, ну точно проделки черта, — да он же, оказывается, спрятался в бамбуковой корзине для риса, что на балке висела. Шесть месяцев в пустой корзине — оголодал, должно быть! Покрылся там весь пятнами ржавчины, будто прыщами, маленький хитрец. Я гадал: как он смог залететь в корзину полгода назад? Она там только для красоты и висела. И вспомнил: я же стругал им клин, да порезался до крови. Вспылил, ну и отшвырнул прочь… Полдня его шлифовал в воде. Теперь он по-прежнему острый, такой, что режет плоть как бумагу. С ним надо осторожнее, а то можно до крови порезаться. Я еще не рассказал об этом Лао Ци. Вот она точно не забыла, как плакала и убивалась тогда. Нашелся он, ха-ха, в самом деле нашелся.

— Хорошо, что нашелся.

— Да, я так рад. Я ж все время думал, что это Лао Ци его уронила в ручей, а сознаться постыдилась. Теперь-то ясно, что она меня не обманывала. Обидел ее почем зря, тогда ведь я сказал: «Что значит найти не можешь? Вот как поколочу тебя!» Да я-то волю рукам тогда не дал, нет. Но напугал ее сильно. Она аж полночи проплакала.

— А ты им траву косишь?

— Как? Нет, что вы, он для другого. Это же маленький серпик для тонкой работы, а вы говорите — траву косить. Вот кожуру с батата счистить или флейту вырезать, это да. Такой маленький, стоил всего три сотни медяков, а выкован на славу. Каждый просто обязан иметь при себе маленький ножичек, правда?

— Конечно, конечно. У каждого такой должен быть, согласен, — отвечал смотритель.

Сочтя, что и правда встретил понимающего собеседника, молодой человек продолжил выкладывать все, что было на душе и за душой, даже поделился надеждами обзавестись ребеночком в будущем году, и прочими мыслями, о которых стоило бы вести разговоры с женой в постели. Парень говорил и говорил, уже не стесняясь приправлять речь крепкими словечками, пока, наконец, смотритель не поднялся, чтобы уйти. Молодой человек понял, что он даже не спросил имени гостя.

— Господин, а как вас же величать? Прошу, оставьте свою карточку. Я скажу им, что вы приходили.

— Просто передай, что приходил большой мужчина, вот в таких высоких сапогах. Передай еще, чтоб вечером гостей не принимали, потому что я приду.

— Чтоб не принимали гостей, потому что вы пожалуете?

— Так и скажи. Я обязательно приду. А еще я угощу тебя вином. Мы ведь друзья теперь.

— Точно. Друзья.

Смотритель похлопал парня по плечу своей мясистой ручищей и сошел на берег, а затем поднялся на следующую лодку.

После ухода смотрителя молодой человек стал гадать, кем же был этот здоровяк. Ему впервые довелось говорить с таким благородным человеком. Он вовек не забудет этого. Этот господин мало того что общался с ним сегодня, так еще и другом назвал, и выпить пригласил! Молодой мужчина предположил, что это, должно быть, один из постоянных клиентов Лао Ци. Та наверняка вытрясла из него немало денег. Парня накрыла внезапная волна радости, ему захотелось петь, и он тут же на мотив припевок из деревни Сыси тихонько затянул:

Он ждал, но ни жена, ни остальные не возвращались. Он вспомнил изящество манер и речи большого господина, вспомнил его блестящие сапоги. Не иначе, такими красивыми их сделало самое лучшее масло горной хурмы. Вспомнил тяжелый золотой перстень, который стоил больше, чем он мог вообразить. Он не знал, чем его так привлекло это украшение. Вспомнил, как гость кивал головой, как разговаривал, — важный, словно губернатор или генерал — для Лао Ци он, поди, точно бог богатства Цайшэнь! Парень начал петь другую песню, забористую, как любили жители деревни Янцунь:

К полудню люди на лодках начали готовить обед. Сырые дрова у парня горели плохо, дым валил в разные стороны, заставляя его плакать и чихать, пластался над водой пеленой тонкого шелка. Слышно было, как повар в ресторанчике у реки стучит черпаком по кастрюле, как на ближней лодке в котел плюхается капуста. Лао Ци так и не появилась. Фокус с разжиганием сырых дров на борту молодому человеку не удался, маленькая железная печка осталась холодной. Он промучился с ней целую вечность, и, наконец, сдался.

Оставшись голодным, парень присел на низкий табурет и вновь задумался. Безрадостные мысли заполнили его голову; утренний гость, похожий на гигантский кошель, туго набитый деньгами, стоял перед глазами. Из головы не шло темное от вина, налитое кровью лицо с квадратной челюстью, пористое, будто мандариновая корка; оно вызывало отвращение и ненависть. Казалось бы, зачем ему вспоминать это? Он будто вновь услышал: «Вечером пусть не принимают гостей, я приду». Он посмел сказать их ему, мужу Лао Ци! Какой наглец! Почему вообще он это сказал? По какому праву?

Подобные раздумья лишь усиливали гнев, поселившийся в сердце, а голод подкреплял его. В этом простом парне бурлили первобытные эмоции. Петь больше не хотелось. Горло сдавило от ревности, какие тут песни. Не до веселья. Парень со злости решил вернуться домой, не дожидаясь завтрашнего дня. Он вновь попытался разжечь огонь, но в такой ярости, естественно, не справился с этим. И выбросил все дрова за борт в реку.

— Чтоб вас, чертовы дрова! Пропадите пропадом!

Поленья не проплыли и двух-трех чжанов[33], как их выловили люди с другой лодки. Казалось, они просто-таки ждали, когда течение принесет к ним дрова. Как только дрова добрались до них, они тотчас же разожгли огонь при помощи измочаленного каната; их лодка наполнилась дымом, пламя разгорелось, поленья затрещали. Это зрелище всколыхнуло в парне новый приступ гнева, он еще острее ощутил свое унижение и решил уйти немедленно, не дожидаясь возвращения женщин на лодку.

В конце улицы он столкнулся с женой и девчонкой Удо, они шли рука об руку, смеясь и болтая. Удо несла двухструнную скрипку хуцинь, совершенно новую, прекраснее и представить себе нельзя.

— Ты куда собрался?

— Домой возвращаюсь.

— А о лодке забыл? Глядите-ка, домой он возвращается. Ты чем недоволен? Что за выходки?

— Я иду домой, пусти меня.

— Возвращайся обратно на лодку!

Голос ее звучал твердо, а еще решительнее и жестче был взгляд. Посмотрев на хуцинь, парень сообразил, что тот куплен ему в подарок. Он подчинился. Потирая пылающий лоб, пробормотал:

— Обратно так обратно.

И поплелся за женой назад к лодке.

Тут подоспела хозяйка, старая сводница, в руках у нее были свиные легкие. Она бежала быстро, раскрасневшись и задыхаясь, как будто украла мясо с прилавка и боялась, что ее догонят и потащат в ямынь. Когда хозяйка поднялась на лодку, Лао Ци крикнула:

— Представляете, тетушка, а муж-то мой уйти решил!

— Что за чушь? Еще представление не посмотрел, а уж назад собрался!

— Мы на перекрестке столкнулись. Он, верно, сердится, что мы так поздно вернулись.

— Ох, это все я виновата да бодхисатвы. И мясник. Мне не надо было торговаться так долго из-за грошей, а ему не надо было вливать столько воды в эти легкие.

— Ах нет, это моя вина, — возразила Лао Ци, сопровождая мужа в каюту.

Она села напротив мужа, а потом нарочно расстегнула одежду на груди, открыв кокетливое нижнее белье из узорчатого шелка красного цвета. На нем была вышивка в виде пары уток-мандаринок, играющих в листьях лотоса, — Лао Ци вышила это сама всего месяц назад. Мужчина с вожделением уставился на жену. Чувства, словами неописуемые, забурлили у него в крови.

С кормы лодки доносился разговор хозяйки с Удо о припасах.

— Что ж творится-то! Кто-то стащил все наши дрова!

— А кто промыл рис?

— Бьюсь об заклад, он не смог развести огонь! Он деревенский, только с древесной смолой разжигать умеет.

— Разве мы не вчера только почали новую вязанку дров?

— Теперь их нет.

— Ну так сходи на нос и принеси новую, хватит болтать почем зря!

— Муж сестрицы умеет только рис промывать! — хихикала Удо.

Парень слушал, не говоря ни слова. Тихо сидел в каюте и смотрел на купленный ему хуцинь.

— Струны уже натянуты, попробуй сыграть, — предложила Лао Ци.

Продолжая молчать, молодой человек положил инструмент себе на колени, проверил канифоль. Он тронул струны, из-под пальцев вырвался незнакомый звук, и парень радостно улыбнулся.

Меж тем каюта наполнилась дымом. Когда женщины позвали мужчину к столу, тот вышел с хуцинем в руках и, встав на носу лодки, принялся настраивать струны.

После обеда Удо сказала:

— Братец, сыграй «Плач Мэн Цзяннюй у Великой стены»[34], а я спою.

— Я эту мелодию не знаю.

— Я слышала, ты очень хорошо играешь. Не ври.

— Я и не вру, я умею играть только «Мать провожает свою дочь».

Хозяйка сказала:

— Я тоже слышала от Лао Ци, что ты очень хорошо играешь. Я как увидела в храме этот хуцинь, сразу же предложила купить его тебе. Повезло, что он достался нам так дешево. В деревне такой, пожалуй, не купишь и за целый юань, верно?

— Ваша правда. А сколько стоил-то инструмент?

— Связку[35] медных монет и еще шесть сверху. Все сказали, что он стоит этих денег.

— Это кто ж такое сказал? — встряла Удо.

— Соплячка! А кто сказал, что нет? Много ты понимаешь! Закрой-ка рот! — рассердилась хозяйка.

Удо уже и сама прикусила язычок, стыдясь, что едва не сболтнула лишнее.

Этот хуцинь достался им совершенно бесплатно от знакомого торговца. Лао Ци улыбнулась тому, как хозяйка одернула Удо, чуть не раскрывшую маленький обман. Муж тоже усмехнулся, посчитав, что жена посмеивается над невежеством хозяйки.

Он закончил трапезу первым и взялся за хуцинь. Звуки, которые тот издавал, были чистыми и яркими. Удо в восторге отставила свою чашку и принялась подпевать, пока не схлопотала от хозяйки палочками по голове. Ей пришлось вернуться к еде, а затем она собрала посуду и принялась мыть котел.

К вечеру они натянули навес на носу лодки; парень играл на хуцине, Удо пела. Лао Ци тоже пела. Абажур керосиновой лампы, сделанный из вырезанных ножницами из красной бумаги картинок, залил всю каюту красным светом, будто на свадьбе. Молодого человека охватил восторг, на душе стало легко и радостно, как если бы это был Новый год. Но долго это не продлилось — двое пьяных в стельку солдат услышали музыку, пока шли по улице вдоль берега.

Они, шатаясь, спустились к лодке и стали раскачивать ее грязными руками. Их речь была невнятной, будто у них во рту катались грецкие орехи. Заплетающимися языками они орали:

— Это кто тут поет? А ну, отзовись! Давай-ка, спой нам сладко, пять сотен платим! Ты слышишь? Папочка пять сотен дает на бедность!

Звуки хуциня резко смолкли, в лодке наступила тишина.

Гуляки, не унимаясь, пинали лодку ногами, бум-бум-бум. Потом они попытались откинуть навес и стали искать, как он крепится. Попытки не увенчались успехом, и один из них закричал:

— Эй, потаскуха, значит, наши деньги тебя не устраивают? Прикидываетесь глухонемыми? Кто там с тобой развлекается? Думаешь, я его боюсь? Я не боюсь самого императора! Эй, музыкант, ты там? Черт меня подери, если я боюсь императора — да я не боюсь даже командующего армией или командира нашей дивизии — они оба те еще ублюдки, сволочи! Да, столетние[36] куриные яйца, никчемные тухлые яйца! Никого я не боюсь!

Другой хриплый голос добавил:

— Чертовы шлюхи! А ну, вылезайте и принимайте папочку на борт!

С берега на навес полетели камни, а в адрес обитателей лодки полился поток грязной брани и оскорблений. Все на борту запаниковали. Хозяйка убавила огонь в лампе и вышла откинуть навес. Парень, едва услышав клокочущие гневом голоса, схватил хуцинь и незаметно перебрался в кормовую каюту. Несколько мгновений спустя он услышал, как двое пьяных гостей, ругаясь, вошли в носовую каюту и, отпихивая друг друга, пытались поцеловать Лао Ци, Удо и даже хозяйку. Затем один спросил:

— Ну и кто же тут играл музыку? Тащите музыканта сюда, пусть споет папочке еще одну песню.

Хозяйка от страха и звука издать не могла, Лао Ци тоже не знала, как быть. Гуляки принялись громко скандалить:

— Мерзкие шлюхи! Вытаскивайте этого рогоносца, чтобы он поиграл для нас, в награду — тысяча! Сам Цао Цао, первый из героев, — и тот не был бы так щедр! Тысячу, слышите, тысячу! Давай его сюда, а не то спалим это корыто! Слышишь, старая подстилка? Не зли папочку! Что таращишься?! Не видишь разве, с кем разговариваешь!

— Господа, мы тут сидели тихо, по-семейному, здесь больше никого…

— Нет? Нет, говоришь? Ах ты, никчемная старуха, никакого толку от тебя! Старый сморщенный мандарин! К черту ублюдка-музыканта, я сам буду играть и петь!

С этими словами один из гостей встал, собираясь обыскать каюту на корме, У хозяйки от испуга отвисла челюсть. Лао Ци сообразила, что нужно делать и решительно схватив его руку, положила ее на свою пышную грудь. Тот мгновенно понял, что к чему, и снова сел.

— Ну, так-то лучше, так-то хорошо! Папочка может себе это позволить. Здесь он сегодня и заночует, — сказал он. После этого он пропел отрывок из пекинской оперы — арию императора Сун Тайцзу о своей супруге: «Во Дворце цветения персика я был пьян, пораженный необыкновенной красотой Сумэй».

Гуляка растянулся слева от Лао Ци, а его собутыльник, не говоря ни слова, расположился по правую сторону.

Когда в носовой каюте стало немного тише, молодой человек шепотом позвал через перегородку хозяйку.

Та тихонько выбралась к нему, все еще не в состоянии прийти в себя после нанесенных ей оскорблений. Парень, не до конца понимая происходящее, спросил ее:

— Что происходит?

— Это солдаты из лагеря, пьяные вдрызг. Подожди немного. Они скоро уйдут.

— Хорошо бы. Я же вам сказать забыл. Сегодня приходил человек, лицо у него квадратное, похож на большого начальника. Он передал, чтобы не принимали клиентов. Он вечером зайдет.

— Обут был в высокие кожаные сапоги? А голос — громкий, как гонг?

— Да, точно. А еще на пальце — большой золотой перстень.

— Похоже, это был названый отец Лао Ци. Он утром заходил?

— Ага. Мы долго разговаривали, потом он ушел. Я угостил его каштанами.

— Он что-нибудь еще говорил?

— Что обязательно зайдет, потому нельзя принимать клиентов… Еще сказал, что сводит меня выпить.

Хозяйка призадумалась — зачем же приходил смотритель? Неужто он сам собирался провести здесь ночь? Может, ему захотелось чьей-то компании, близкой по возрасту? Непонятно. Старая лодочница давно привыкла к городской грязи, ничто в мире не могло ее смутить, однако же слова солдат, что она «уже ни на что не годится», показались обидными. Она тихонько заглянула в переднюю каюту. Увидев, что там творится, она поморщилась, под нос обругала гостей свиньями и собаками, а затем вернулась назад.

— Ну, что они там делают?

— Ничего такого.

— Так что же там происходит? Они ушли?

— Ничего особенного, спят.

— Спят?

Хозяйка не видела выражения его лица, но уловила интонацию его голоса, потому предложила:

— Послушай, зятек, ты ведь нечасто бываешь в городе — давай сойдем на берег и прогуляемся? Нынче вечером в храме Саньюаньгун — представление, я могу сделать хорошие места. Исполняют пьесу «Цю Ху трижды шутит над своей женой».

Парень лишь покачал головой, не проронив ни слова.

Солдаты еще немного пошумели и, наконец, ушли. Три женщины, сидя у лампы в носовой каюте, перешучивались и высмеивали пьяных гостей. Муж Лао Ци остался сидеть на корме. Хозяйка дважды ходила к нему и приглашала присоединиться к компании — он не откликался. Не в силах сообразить, что же его так разозлило, хозяйка перешла к проверке узоров на полученных четырех банкнотах. Она разбиралась в фальшивках, эти казались подлинными. Хозяйка показала Лао Ци узоры и серийные номера при свете лампы, а затем поднесла деньги к носу, и, понюхав, сказала, что они, наверное, из мусульманского ресторанчика, поскольку от них пахнет говяжьим жиром.

Удо снова попробовала позвать парня:

— Братец, братец, гости ушли, давай допоем песни! А потом мы можем… — она не закончила фразу, поскольку ее одернула и увела прочь Лао Ци, у которой, казалось, было что-то свое на уме.

На лодке было очень тихо. Парень, еще недавно нежно перебиравший струны, теперь не издавал ни звука.

С берега доносились звуки барабанов, гонгов и сон. Торговец с прибрежной улицы женился, на свадьбу собирались гости, шли приготовления к долгому и шумному празднеству.

Лао Ци тихонько сунулась на корму, но тут же вернулась обратно, попытка примирения явно не удалась.

— Что с ним? — полюбопытствовала хозяйка.

Лао Ци покачала головой и вздохнула:

— Просто упрямится. Ну его.

Решив, что смотритель уже не придет, все легли спать. Женщины втроем расположились в носовой каюте, а молодой человек — на корме.

Патруль, ведомый речным смотрителем, явился посреди ночи, когда на реке уже все стихло. Четверо вооруженных полицейских остались на страже у носа лодки, а смотритель и начальник отряда поднялись на борт, освещая путь фонарями. Хозяйка зажгла лампу, она уже через такое проходила и знала, что это обычное дело. Лао Ци, накинув одежду, села на кровать и поприветствовала названого отца и командира патруля, велев Удо подать гостям чаю. Девчонка зашевелилась, досматривая сон, в котором собирала в деревне весенние ягоды.

Хозяйка растолкала спящего парня и привела его в носовую каюту. Тот, увидев речного смотрителя и важного чиновника в черной форме, испугался так, что потерял дар речи, и лишь гадал про себя, в какой переплет они попали.

— Это кто? — надменно спросил командир патруля.

За мужа ответил речной смотритель:

— Муж Лао Ци. Только что приехал из деревни в гости.

— Он прибыл только вчера, господин, — добавила Лао Ци.

Начальник некоторое время рассматривал парня, затем перевел взгляд на Лао Ци. Затем, как будто удовлетворенный объяснением смотрителя, он молча занялся осмотром помещения. Взгляд его остановился на кувшине с сушеными каштанами. Смотритель зачерпнул пригоршню и высыпал в большой карман красивого кителя начальника, тот так же молча улыбнулся.

Вскоре патруль направился к следующей лодке. Хозяйка уже собиралась опустить навес, как тут вернулся один из полицейских, чтобы передать ей сообщение:

— Эй, тетка, передай Лао Ци, что начальник еще вернется, чтобы тщательно ее проверить. Поняла?

— Скоро?

— Закончит патрулирование и придет.

— Правду говоришь?

— Да, когда я тебя обманывал, старая шлюха?

Муж Лао Ци искренне не понял, что так обрадовало хозяйку, поскольку не мог сообразить, зачем командиру патруля возвращаться и проверять Лао Ци. От вида сонной жены его гнев, вызванный предшествовавшими вечерними событиями, развеялся. Он хотел помириться с ней, хотел лечь рядом и поговорить о семейных делах, потому что им было что обсудить. Он подошел и присел на край кровати.

Хозяйка, видимо, понимала, о чем он думал. Но она понимала также, что он ничего не соображает в деле, поэтому она намекнула понятным только Лао Ци образом, что командир патруля скоро вернется.

Лао Ци кусала губы и отрешенно смотрела прямо перед собой.

На следующее утро муж проснулся рано и сразу стал собираться в дорогу. Не говоря ни слова, он положил перед собой соломенные сандалии, трубку и кисет. Собравшись, он присел на край низкой постели, будто хотел что-то сказать, но не мог.

Зашла Лао Ци, спросила у него:

— Ты же вчера пообещал смотрителю, что сегодня придешь к нему на обед?

Парень лишь покачал головой.

— Он ведь специально для тебя обед затеял! Стол будет ломиться! И ты поступишь с ним вот так?

Ответа не последовало.

— Ты ведь так и не сходил на представление!

По-прежнему ни слова в ответ.

— А как же баоцзы[37] со свиным жиром из ресторана «Маньтяньхун»[38], которые тебе так понравились? Их подают только после полудня.

Муж явно был настроен уйти, и Лао Ци не знала, что делать. Она ушла в носовую каюту и вынула из бумажника купюры, оставленные солдатами накануне. Пересчитала их — по-прежнему четыре — вернулась с одной и сунула ее мужу в левую руку. Он молчал. Лао Ци решила, что поняла его:

— Тетушка, принесите мне остальные банкноты.

Та принесла деньги. Лао Ци сунула их мужу в правую руку.

Тот затряс головой, бросил деньги на пол и, закрыв лицо большими грубыми руками, неожиданно и необъяснимо для себя самого заплакал, как ребенок.

Хозяйка и Удо сочли за лучшее удалиться. Удо казалось странным и смешным, что взрослый мужчина плачет, но она не смеялась. Стоя на корме у руля, она увидела хуцинь, висевший на перекладине. Девчонка хотела запеть, но отчего-то не смогла выдавить из себя ни звука.

Когда речной смотритель явился на лодку, чтобы пригласить дальнего гостя на званый обед, то обнаружил на борту лишь хозяйку и Удо. От них он узнал, что утром муж и жена вместе ушли в деревню.

1930 г.

РОЖДЕННЫЙ БЛАГОРОДНЫМ

Гуйшэн[39] у ручья точил свой серп, шлифуя лезвие до блеска. Он провел рукой по острию, сделал несколько ударов по воде. С наступлением осени вода в ручье стала чистой и прозрачной; в потоке, цепляясь клешнями за травинки, колыхались крошечные рачки; порой, согнув тельце и резко распрямив его, они стрелой летели вперед, словно забавляясь. Гуйшэну доставляло удовольствие смотреть на них. Погода стояла прекрасная, наступила пора, про которую образованные горожане говорят «небо чистое, воздух по-осеннему свеж».

Если серп использовать с умом, думал Гуйшэн, то можно пережить зиму, заготовив в достатке и мяса, и рыбы. С приходом осени на уступах покатых склонов зацвел веерник, белые метелки, покачиваясь на ветру, словно манили: «Иди скорее сюда, срежь меня! Сегодня хорошая погода, теперь, когда ты наточил серп, срежь меня и отнеси в город, восемь сотен монет за дань[40], сможешь поменять на полцзиня соли или цзинь мяса — что тебе больше нравится!» Гуйшэн все это знал, а еще знал, что пять даней травы можно поменять на свиную голову, натереть ее четырьмя лянами[41] соли, и даже пары свиных ушей хватит на закуску к вину на два-три раза! Месяцем ранее, во время урожая риса, когда все спускали воду со своих рисовых террас и плетеными корзинами для кур ловили на полях жирных карпов, Гуйшэн наточил серп, зажег факел и один пошел ночью на протоку. Он наколол больше десятка ускользнувших с полей карпов; всех их он натер солью, повесил над печью и закоптил на дровах. Сейчас он точил серп, чтобы нарезать веерника, отнести его в город и поменять на нужные к Новому году товары. Если есть у тебя две руки и голова на плечах, будешь жить, гласит народная мудрость, «как у бога за пазухой». В последнее время из-за роста цен на городские товары сельским жителям было труднее сводить концы с концами, но одинокому холостяку в расцвете сил, готовому браться за любое дело и работать не покладая рук, живется всегда неплохо.

Гуйшэн жил в двадцати ли от города и в двух ли от усадьбы господина по имени Чжан У, которого все звали У-лаое — Пятый Господин. Это был местный богач, и большая часть полей на склонах была в его владении, поэтому всем, кто занимался земледелием, приходилось так или иначе иметь с ним дело. У-лаое хотел взять Гуйшэна постоянным работником, но тот боялся, что тогда придется жить в усадьбе или охранять склоны. Это могло сильно ограничить его свободу, и он не согласился.

Гуйшэн серпом нарубил молодого бамбука, очистил его стебли, натаскал камней и сложил себе небольшой домик под горой недалеко от ручья. Домик стоял на земле У-лаое, в счет платы за пользование землей Гуйшэн помогал сторожить тунговые деревья на двух склонах горы. Он зарабатывал тем, что рубил хворост и косил траву, и этого ему хватало на жизнь. Когда осенью и весной на полях было много работы и требовались работники, не было ни одного двора на пять ли вокруг, куда бы он не ходил. Ел он за двоих, но и работал тоже за двоих.

К встрече Нового года в деревне собирали пожертвования на изготовление фонарей для соревнований танцующих драконов в городе. Во время танца именно Гуйшэн перед мордой дракона дразнил его волшебной жемчужиной из вышитой красной ткани, размахивая ею, как огненным шаром, что всегда вызывало восторженные возгласы зрителей. Когда весной и осенью в деревне в благодарность богам-покровителям земли жители устраивали представление, Гуйшэн играл роль мастера в комической сценке «Починка чанов матушке Ван» или генерала Чэн Яоцзиня[42], продававшего бамбуковые грабли. Гуйшэн был не прочь выпить, но, захмелев, никогда не ввязывался в драку. Он умел играть в шахматы, но, в отличие от многих, не был одержим игрой. Изредка мог и пошутить, но так, чтобы никого не обидеть. Иногда казался глуповатым, но никогда не выставлял себя дураком. И хотя Гуйшэн был бедным человеком, у него было чувство собственного достоинства. Бывало, он приходил в поместье, и У-лаое вручал ему куртку, штаны или полцзиня соли. Чувствуя себя неловко из-за того, что принимал вещи просто так, ни за что, он в другой раз приносил господину что-нибудь взамен.

Он часто ходил в город продавать хворост и траву, а на вырученные деньги покупал что-нибудь полезное. Еще у Гуйшэна в городе был пятидесятилетний дядюшка, который готовил для богатой семьи. Хотя видеться приходилось нечасто, отношения между родственниками были очень близкие. Когда Гуйшэн навещал дядю, он всегда приносил подарок: мешок грецких орехов или каштанов, ласку, попавшую в ловушку, или фазана. Гуйшэн время от времени останавливался у дяди, и, когда тот вечером был свободен, он водил его на берег реки в храм богини мореплавателей и торговцев Тяньхоу, чтобы посмотреть ночное представление, а затем угощал чашкой лапши с говядиной.

В деревнях на несколько ли вокруг все знали и любили Гуйшэна.

Сам же он любил наведываться в мелочную лавку у моста недалеко от своего дома. Владелец этой лавки по фамилии Ду был уроженцем города Пуши в среднем течении реки Юаньшуй, и начинал он как торговец-разносчик. Раз в месяц он закидывал на спину товары и обходил деревни, продавая продукты и домашнюю утварь, пока его внимание не привлек мост. Увидев оживленное движение на дороге, он решил, что лучше поселиться у моста, чем разносить товары из города по округе. Он рассчитывал вести дела со всеми близлежащими деревнями, поэтому построил небольшой павильон для отдыха путников, и таким образом не упускал никого, кто проходил мимо. Поселившись у моста и обустроившись на новом месте, он перевез жену с тринадцатилетней дочерью. Выходцы из Пуши по натуре очень дружелюбны, к тому же в последние несколько лет торговец побывал с товарами в каждой деревне и в каждом поместье, поэтому, когда он открыл лавку у моста, дела его сразу пошли в гору. Жена одевалась, как подобает горожанке средних лет из Пуши: круглый год она завязывала на голове черный тюрбан из длинного шелкового шарфа и тонко выщипывала брови. Она вежливо обслуживала покупателей, заискивающе обращаясь к мужчинам «дагэ» — «старший брат», а к женщинам «саоцзы» — «старшая невестка». Не прошло и полугода, как лавка у моста превратилась для жителей окрестных деревень не только в место для покупок, но и в место встреч. Три больших тенистых дерева делали его привлекательным летом, потому что здесь было прохладно и можно было отдохнуть. Зимой же на земле у лавки жгли большие поленья и лепешки из масличного жмыха: получалось и ярко, и тепло — лучшего места было и впрямь не сыскать.

Гуйшэн ладил со всеми в семье лавочника и был там всегда кстати. Все это время жена хозяина очень хорошо относилась к нему, а он души не чаял в их дочери. На горе росло много диких фруктов, без труда можно было найти каштаны или лесные орехи. В марте Гуйшэн срывал для семьи лавочника первые весенние ягоды, в июне приносил мушмулу, а в августе и в сентябре — знаменитые в тех краях плоды акебии, «августовской лозы», внешне похожие на сушеного трепанга, с мякотью внутри белее снега и белого нефрита, которые особенно нравились девочке. Девочку звали Цзиньфэн, Золотой Феникс.

Год назад хозяйка умерла от осложнений, заразившись паразитами во время поездки на свадьбу к родственникам в Пуши; для помощи в ведении дел лавочник нанял парнишку по прозвищу Лайцзы, Чесоточный. Звали его так не из-за болезни, а от непоседливости и живости характера.

По неизвестной причине Гуйшэн невзлюбил Лайцзы, почти в каждом споре они придерживались противоположных позиций, однако Лайцзы всегда лишь посмеивался в ответ на его колкости. Гуйшэн говорил: «Чесоточный, если бы ты жил в городе, то был бы хулиганом, а если бы ты был в книге, то был бы коварным чиновником». Чесоточный в ответ заливался смехом. Никто не понимал, почему Гуйшэн недолюбливал Чесоточного, зато это знал хозяин лавки: Гуйшэн боялся, что Чесоточный станет зятем торговца и превратится из подчиненного в равного.

Гуйшэн сидел на берегу ручья и размышлял, сможет ли Лайцзы повторить судьбу продавца масла из одноименной гуандунской оперы, который благодаря честности и трудолюбию смог изменить свою жизнь. Тут пришел посыльный из поместья и передал ему, что У-лаое приехал в деревню и просит сходить на южный склон, проверить, не созрели ли плоды на тунговых деревьях, и сообщить об этом хозяину.

Гуйшэн тут же отправился осматривать тунговые деревья.

Он поднялся на гору. Земля там была мягкая, рыхлая, в траве и среди корней деревьев стрекотали осенние насекомые. Куда ни ступи, из-под ног во все стороны прыгали большие черные сверчки и «золотые колокольчики» — поющая разновидность кузнечиков с заостренными хвостами и маленькими головами. Осмотрев склон, Гуйшэн увидел, что ветки тунговых деревьев согнулись под тяжестью крепких плодов; многие уже упали на землю, трава у подножия горы была усеяна ими. Издалека заметив на земляном валу между полями длинную «августовскую лозу», покрытую множеством иссиня-черных «огурчиков», и услышав доносившийся оттуда гомон горных сорок, Гуйшэн понял, что плоды акебии созрели, и помчался вниз. Сороки, заметив человека, разлетелись. Гуйшэн, не оставив на лозе ни одного плода, наполовину заполнил ими свою широкополую коническую шляпу из бамбука, намереваясь отнести их в лавку для Цзиньфэн.

Когда Гуйшэн вернулся домой, было уже за полдень, но еще не поздно, чтобы отправиться с докладом к господину У-лаое.

Добравшись до поместья, Гуйшэн увидел во дворе паланкин и нескольких носильщиков, которые сидели на каменном катке для обмолота зерна и отдыхали, прикрыв глаза и потягивая длинные бамбуковые трубки. Гуйшэн понял, что прибыл кто-то из города, и повернул к амбару в поисках дядюшки Ямао, Утиное Перо, постоянного работника в поместье У-лаое, который каждый день сидел у амбара и плел соломенные сандалии. Не обнаружив его на привычном месте, Гуйшэн отправился на кухню и там нашел Ямао за столом в компании нескольких городских молодцев, черпавших вино из черного глиняного бочонка и закусывавших жареной рыбой. Ямао пригласил Гуйшэна за стол. Оказалось, что в поместье приехал Сы-лаое — Четвертый Господин: он по службе прибыл сюда из провинции Хэнань и поспешил навестить У-лаое, а через несколько дней должен был вернуться обратно. Участники застолья как раз делились друг с другом разными интересными историями из жизни Сы-лаое и У-лаое.

Один лысый, невысокого роста мужчина, с виду бывший военный, смеясь, рассказывал:

— Говорят, что наш Сы-лаое потерял пост командира кавалерийской бригады по собственной вине, из-за разгульного поведения. Когда мужчина только и думает что о любовных утехах, издержки записываются на его счет в книге судьбы. Если он не расплатится при жизни, то все равно не сможет обмануть владыку ада Янь-вана, и ему придется платить по долгам в следующей жизни. В прошлом году отряд был расквартирован в Хэнани в уезде Жунань, так за месяц у него было восемь женщин — он перепробовал там все самое лучшее, да еще и возмущался: «Что за чертово место! Для кого, может, и лакомые кусочки, только все как будто из мочевого пузыря сделаны, хуже не придумаешь! Бледные, как тесто, и дряблые, того и гляди расползутся, а ведут себя так, будто они что-то!» И угадайте, сколько он потратил? Сорок юаней только за одну ночь, и это не считая платы сутенеру. Вы скажете, что молодцы, отправляясь в другие края, не должны безобразничать? А я спрошу по-другому — смогут ли они, даже если захотят? В месяц получают семь шестьдесят, минус три тридцать пропитание, сколько остается? Даже без бритья и стирки весь год, все равно не сэкономишь денег, чтобы разок поразвлечься. Если вы, дядя, и дадите мне разрешение, где я возьму средства?

Другой, высокий, в возрасте, похоже, тоже из военных, добавил:

— У-лаое зато не такой, не тратит деньги налево-направо, как Сы-лаое. Развлекается, но в меру, и если спустит сотню-другую, то всегда знает, когда остановиться.

На это дядюшка Ямао сказал:

— Кому говядина, а кому лук-резанец. Деньги из нашего У-лаое вытряхивают не женщины, а игральные кости. Когда он жил в городе со своей старой матерью, однажды за ночь проиграл двадцать восемь тысяч. Когда пришли за долгами, старуха, дорожившая репутацией, побоялась, что У-лаое будет обесчещен, что не сможет показаться людям на глаза, и велела нам выкапывать спрятанное в погребе серебро. Мы вытаскивали слитки один за другим, а она пересчитывала их перед кредитором. Вернув долги, старая женщина с улыбкой обратилась к У-лаое: «Запомни урок и не повторяй ошибок. Если удача не на твоей стороне, не делай ставку на кого-то, как на живой слиток, говоря, что семья Чжан заплатит».

— Говорят, старушка задохнулась от возмущения!

— А то нет! Выкупить доброе имя за тридцать тысяч! Без сомнения, У-лаое обвели вокруг пальца, как же это пережить? Она таила в себе обиду сорок дней и скончалась.

Но все же У-лаое был почтительным сыном. Когда старуха умерла, он позаботился о том, чтобы в течение сорока девяти дней провести весь семинедельный обряд спасения души умершей. Потратил на ее похороны шестнадцать тысяч юаней — все об этом знают. Говорили, что у старушки было доброе сердце и счастливая судьба. Она радовалась жизни не только на этом свете, но и после смерти забрала с собой тысячи бумажных слитков серебра[43] и сорок изображений молодых и пожилых служанок, чтобы те присматривали за ее сундуками и прислуживали ей на всем пути до Западного рая[44]. Народу на похоронах было больше, чем у старухи Дуань; парные надписи с траурными изречениями были развешаны вдоль дороги на протяжении ли, не меньше. Когда есть примерный сын, то и умереть не страшно.

Дядюшка Ямао на это ответил:

— У-лаое боялся, что его засмеют, поэтому делал все это напоказ, ведь старуха при жизни заботилась о репутации семьи. Пятый Господин на самом деле ее племянник, которого она усыновила, не имея собственных наследников. Попав в ее семью, он сразу же стал наследником большого богатства. Сейчас она на небесах, и сколько бы ни потратил У-лаое, много не будет. Эти расходы позволили сохранить лицо не только старухе, но и У-лаое. Все считали его глупцом, но он совсем не глуп! Если бы игра в кости не затянула его, ему бы не о чем было печалиться.

— В городе ходят слухи, что недавно У-лаое снова проиграл пять тысяч. Затем, чтобы смыть с себя череду невезений, он даже вознамерился отправиться в «Сяосянгуань»[45] и провести время с девственницей по прозвищу Наньхуа — Южный Цветок[46]. За все требовалось заплатить шестьсот юаней, и Сы-лаое уже договорился со сводней. Но по неизвестной причине У-лаое в последний момент пошел на попятную и отправился в компанию «Стандарт Ойл» где-то там играть в кости, и в ту же ночь проиграл восемь сотен. Он отказался отдать шесть сотен, чтобы раскрыть бутон царицы цветов, зато потерял восемь сотен, потом кутил всю ночь и катался по округе в паланкине с тремя носильщиками; когда все закончилось, люди, издеваясь над У-лаое, благодарили его за щедрые подарки. Этой выходкой он очень рассердил Сы-лаое.

Пятнистая собака — это не кошка с белой мордой. У каждого свой характер. Стоит серебру попасть в руки, раз — и нет его. Вы скажете, не надо тратить? Да как же не тратить, если сама судьба преподносит вам богатство? Коли суждено деньгам привалить, то никакие преграды не помеха; а уж коли суждено им уплыть, веревки и цепи не помогут. Сапожник Ван нашел слитки, сгреб их в охапку и лег с ними в постель, крепко прижимая к себе, а как проснулся, увидел лишь комья глины вместо серебра[47]. А мы и вовсе бедняки — непорочные девы не для нас, серебро тоже не для нас, можем разве что вином немного побаловаться. Допьем чашку, выпьем еще по одной. Гуйшэн, выпей с нами за компанию, все мы здесь братья, не отказывайся.

Гуйшэн не хотел пить, он отнес к очагу мешок каштанов и высыпал в тлеющие угли, чтобы запечь. Дядюшке Ямао он сказал, что Пятый Господин велел ему проверить тунговые деревья на горе, что в этом году урожай особенно хорош, к тому же через три дня наступит сезон белых рос[48], сейчас самое время идти сбивать плоды с деревьев. Какую бы дату ни выбрали для сбора урожая, он всегда готов помочь. Будут ли у Пятого Господина другие указания? Если нет, то он пойдет домой.

Дядюшка Ямао отправился с докладом к У-лаое:

— Гуйшэн, который живет под горой у ручья, осмотрел тунговые деревья. Склон обращен к солнцу, к тому же в этом году росы выпадают рано. Плоды уже созрели, пора собирать. Гуйшэн просит узнать, есть ли у Пятого Господина еще какие-то указания?

У-лаое как раз обсуждал с уважаемым братом искусство гадания по внешнему облику человека, и их разговор коснулся предсказателя на главной улице города, по фамилии Ян, которого все считали сумасшедшим. По слухам, он мог, опираясь на свои философские познания, определить, будет ли год удачным для человека или нет, а также разъяснить, благоприятны или неблагоприятны факторы, определяющие его судьбу. Такие способности вызывали восхищение у Пятого Господина.

Он был рад, когда узнал, что Гуйшэн уже здесь, и попросил Ямао его позвать. Гуйшэн, опасаясь, что запачкает полы в доме У-лаое, поспешил снять соломенные сандалии и пошел к нему босиком.

У-лаое встретил его словами:

— Гуйшэн, ты ведь ходил на южный склон смотреть тунговые деревья? В этом году урожай отменный, а в городе выросли цены на масло. Вывесишь ценник — три монеты за двадцать два ляна[49], иностранные компании в Шанхае и Ханькоу все скупят. В газетах пишут, что в Европе сейчас взялись за военно-морской флот и закупают тунговое масло, чтобы покрывать им корабли. Готовятся к мировой войне — масла нужно много. Эти заморские волосатики любят пустить пыль в глаза, им не важно, богатая страна или бедная, армия не должна быть хуже, чем у других. Пусть они ведут войну, а мы, китайцы, сможем на них подзаработать.

Гуйшэн не понял ничего из того, что говорил У-лаое, он просто стоял в углу большого зала, испытывая трепет и страх.

Дядя Утиное Перо повернул разговор в понятное для всех русло:

— Пятый Господин, когда мы будем собирать тунговые плоды?

У-лаое рассмеялся:

— Если мы хотим разбогатеть на торговле с иностранцами, надо поторопиться. Раз уж они ждут, пока китайское тунговое масло покроет их военные корабли, чтобы начать войну, смеем ли мы тянуть? Можно хоть завтра, хоть послезавтра. Я и сам хочу пойти посмотреть, а заодно мы с Сы-лаое развеемся и подстрелим парочку зайцев. Гуйшэн, в этом году на южном склоне много ли зайцев? Пока погода хорошая, поспешим. Завтра же и начнем!

Гуйшэн ответил:

— Раз уж говорите завтра, так завтра. Я у себя дома заварю чай, чтобы вы с Четвертым Господином, когда утомитесь, смогли передохнуть. Если это все, то я пойду.

— Ступай, — сказал У-лаое и добавил: — Ямао, снаряди ему с собой цзинь соли и два цзиня кускового сахара.

Гуйшэн поблагодарил У-лаое и как раз повернулся к выходу, когда Сы-лаое вдруг вмешался в разговор и спросил:

— Гуйшэн, а ты женат?

Вопрос прозвучал настолько внезапно, что Гуйшэн не знал, что ответить, глядя на этого отставного офицера, он только качал головой и глупо улыбался. Вспомнив, наконец, несколько расхожих поговорок, изрек:

— Баба-баба, волос долгий, а язык острый; бабий язык, куда ни завались, достанет; женишься раз, а плачешь век.

Ямао добавил:

— Мы его уговариваем найти себе пару, но он боится попасться в сети и не решается жениться.

На это Четвертый Господин спросил:

— Гуйшэн, чего ты боишься? Что в женщинах страшного? Ты и непохож на того, кто убоится жены. Слушай, если кто-то тебе понравится, женись. Это же хорошо, когда дома жена, не понимаешь разве? Давай, смелей!

Гуйшэн все еще глупо улыбался и, вспомнив недавний разговор на кухне, тихо ответил:

— Кому что на роду написано, от судьбы не уйдешь, — и удалился вместе с Ямао.

Сы-лаое, ухмыляясь, обратился к У-лаое:

— Гуйшэн красивый парень, не находишь?

На это У-лаое ответил:

— Тупица! Возьмет в дом жену и, боюсь, не будет знать, что с ней делать!

Гуйшэн тем временем с сахаром и солью в руках решил пойти домой длинной дорогой через лавку у моста. Когда он добрался туда, то обнаружил, что хозяин отправился в город за товаром, и в доме осталась только Цзиньфэн: сидя рядом с большим чаном для вина, она прошивала тканевые подошвы обуви. Заметив Гуйшэна, девушка улыбнулась ему в знак приветствия. Гуйшэну было немного не по себе, стоя перед прилавком, он нащупал трубку, кремневую зажигалку и закурил, чтобы успокоиться, а затем безразличным тоном спросил:

— Хозяин скоро вернется?

— Гуйшэн, а ты тоже был в городе? Что это у тебя в руках? — спросила Цзиньфэн.

— Цзинь соли и два цзиня сахара, это У-лаое мне подарил. Я был в поместье, сообщил ему, что пора собирать тунговые плоды.

— Вижу, ты ладишь с У-лаое.

— Еще из города приехал Сы-лаое, завтра они собираются в горы охотиться на зайцев… — тут Гуйшэн вспомнил, что ему говорил Сы-лаое, и не сдержал смешок.

Цзиньфэн, не понимая, почему он смеется, снова спросила:

— Какой он, Сы-лаое?

— Он большой военный чин, говорят, был командиром, военачальником, но из-за тяги к развлечениям потерял свой пост.

— Богатые все так живут: командиры, торговцы — все одинаковые. У нас в городе Пуши был один купец, владел магазином «Юаньчан». Десять больших плотов крупного леса он сплавил вниз по реке Хунцзян до уезда Таоюань[50] — и все спустил за одну ночь.

Гуйшэн знал эту историю, и обычно, когда мужчины рассказывали ее, то прибавляли, что «плоты унесло между женских ног», поэтому у него вырвалось:

— Всё из-за женщин.

Цзиньфэн побагровела и бросила на Гуйшэна укоризненный взгляд:

— Как это всё из-за женщин! Ты много женщин-то видел! Женщины бывают хорошими, бывают плохими, как и мужчины, не надо подходить ко всем с общей меркой!

В это время на дороге показались три человека. Пройдя по мосту, они остановились под соломенным навесом перед входом в лавку, скинули с плеч товары, высекли огонь и закурили, посматривая, чем можно перекусить. Купив по чашке вина, разделили на троих кукурузную лепешку. Гуйшэн хотел продолжить начатый с Цзиньфэн разговор, но не знал как. Посетители не торопились продолжить путь, поэтому Гуйшэн спустился под мост, где вымыл руки и ноги. Когда через некоторое время он вернулся, путники как раз собирались уходить, и самый молодой из них, одетый с претензией на щегольство, бросал многозначительные взгляды в сторону Цзиньфэн и улыбался. Расплачиваясь, он нарочно обнажил прикрытую вышитым набрюшником большую серебряную цепочку и, будто обращаясь к самому себе, сказал: «Сердце нельзя купить даже за тысячи серебряных слитков. Легко получить бесценные сокровища, сложно найти любящего мужа»[51]. Трое ушли, а Цзиньфэн молча, опустив голову, села на чан с вином, и ее мысли витали далеко-далеко. Гуйшэн хотел возобновить незаконченный разговор, но не мог подобрать слова.

Только спустя время, подумав о хорошей погоде, он сказал:

— Цзиньфэн, ты же любишь каштаны. На горе масляные каштаны уже созрели, потрескались. Пару дней назад я поставил ловушку, утром прихожу — а там белка склонилась над ней и грызет каштан. Меня увидела и спокойно поскакала прочь, такая забавная! Приходи завтра собирать каштаны, вся земля ими усыпана!

Цзиньфэн не обращала на него внимания, она все еще злилась на путника за дерзость. Гуйшэн этого не понял и продолжал говорить:

— А ты помнишь, как однажды украла у меня каштаны? Если бы ты не убежала так быстро, я бы с тобой не церемонился!

— Я помню, и я не убегала, я тебя не боюсь! — ответила Цзиньфэн.

— А я не боюсь тебя!

— Ты меня сейчас боишься… — улыбнулась ему Цзиньфэн.

Гуйшэн как будто понял, к чему она клонит, и, прищурившись, тоже улыбнулся. В душе он знал: «Нет, точно не боюсь».

Накосив огромную вязанку травы, вернулся Лайцзы, Чесоточный. Приметив Гуйшэна, он закричал:

— Гуйшэн, ты же сказал, что пойдешь на гору косить траву?

Гуйшэн, не обращая на него внимания, продолжал разговор с Цзиньфэн. Он говорил, что на горе нашел целую кучу плодов «августовской лозы» и что, если она хочет, может завтра пойти за ними сама. Завтра все пойдут сбивать тунговые плоды, и он пойдет помогать, к тому же Сы-лаое и У-лаое собрались охотиться на зайцев, и он боится, что будет слишком занят и не сможет принести их.

Когда Гуйшэн ушел, помощник сказал:

— Цзиньфэн, этот балбес с виду большой, а внутри маленький.

— Лучше следи за своим языком, если ты разозлишь его, он может раздавить тебя, — возразила Цзиньфэн.

— Такие, как он, не сердятся. И я не оловянный чайник, чтобы он мог меня раздавить.

На следующее утро, как только рассвело, Гуйшэн с серпом отправился на гору. Под горой гладко стелился туман, как будто там развернули большой белый ковер, который медленно растягивался и становился все тоньше. Вдалеке виднелись тенистые деревья семейной усадьбы Чжанов, и несколько старых деревьев гинкго, вздымающихся к небу, свидетельствовали о материальном благополучии клана. Казалось, что все вокруг, расплывчатое и непостоянное, парит над облаками. Гуйшэн подумал, что Сы-лаое и У-лаое там, в поместье, наверное, все еще спят и видят сны про то, как они пьют и играют в маджонг.

Однако вскоре он услышал нестройные звуки бубенцов на конских сбруях, доносившиеся с обочин рисовых полей, и гул людских голосов. Значит, Сы-лаое и У-лаое все же решили прибыть пораньше. Гуйшэн поспешил вниз по склону, чтобы взять под уздцы их лошадей. Всего прибыло двенадцать наемных работников, включая женщин, плюс четверо слуг, а еще несколько детей из поместья. Все тут же принялись за работу, начав с вершины: одни забирались на деревья, другие снизу били по веткам длинными бамбуковыми шестами. По траве, по земле катились пурпурно-красные плоды.

Сы-лаое и У-лаое понаблюдали немного, затем взяли бамбуковые шесты и тоже сделали несколько ударов. Вскоре им это наскучило, и они попросили Гуйшэна отвести их к нему домой. На очаге в котле уже кипела вода, и Ямао заварил чай для двух хозяев. Когда Сы-лаое увидел в углу плоды акебии в бамбуковой шляпе Гуйшэна, он взял один из них и усмехнулся.

— У-лаое, смотри, на что похоже?

— Сы-лаое, что ж ты за невежда такой необразованный, даже «августовской лозы» не знаешь!

— Да как я могу не знать?! Я говорю, что они очень похожи на маленькую женскую штучку.

Гуйшэн собирался подарить эти плоды Цзиньфэн, а тут услышал от Сы-лаое такие непристойности, что почувствовал себя очень неловко, и, стараясь казаться небрежным, сказал:

— Если господам они нравятся, забирайте.

У-лаое взял один, закопал ненадолго в тлеющую золу, затем очистил твердую черную кожуру и съел сердцевину. Сы-лаое сказал, что эти плоды слишком сладкие и отказался, но продолжил говорить о достоинствах «удочки»[52] Гуйшэна.

Это привело Сы-лаое к более пространным рассуждениям о различных способах ловли рыбы в ручьях, реках, морях и даже в северных тростниковых отмелях. Вдруг его размышления были прерваны ясным и звонким голосом молодой девушки, звавшей Гуйшэна из-за изгороди. Гуйшэн поспешил на улицу, затем вернулся, взял охапку акебии и снова ушел.

Внимательный Сы-лаое, проницательным взглядом приметив у ворот белый головной платок[53] и длинную блестящую косу, спросил у Ямао:

— Кто эта девушка?

Утиное Перо ответил:

— Это дочь торговца из города Пуши, у него лавка у моста в Сикоу. Ее мать умерла прошлым летом, когда отправилась в родной город на свадьбу к родственникам. У отца осталась только эта девочка. В этом году ей исполнится шестнадцать, зовут Цзиньфэн. Но им следовало назвать ее прекрасной Гуаньинь, в честь богини милосердия! Лавочник давно уже приметил Гуйшэна в зятья — простой и сильный, хороший помощник, может продолжить его дело. Только вот Гуйшэн никак не решится, ждет, что ветер переменится, да напрасно ждет.

Сы-лаое воскликнул:

— У-лаое, да ты прямо как наш последний император последней династии[54], живешь в своем Запретном городе, только ешь да пьешь, а что творится за его пределами, не знаешь. Почему бы тебе не узнать о жизни твоих подданных? В таком красивом месте должны быть плодородные земли, благородные мужчины и хорошие женщины…

Ямао вставил:

— Этой женщине гадатели предсказали плохую судьбу, по гороскопу ей выпадает «извести родителей» и «подавить мужа», поэтому никто не решается приблизиться к ней. Гуйшэн наверняка тоже боится умереть раньше срока, если женится на ней…

В этот момент вернулся Гуйшэн с раскрасневшимся лицом, он хотел что-то сказать, но не знал что и лишь потирал руки.

У-лаое спросил:

— Гуйшэн, чего ты боишься?

Не понимая смысла этого вопроса, Гуйшэн недоуменно ответил:

— Боюсь нечистой силы.

Эта фраза рассмешила всех, сам Гуйшэн тоже рассмеялся.

Взяв с собой двух поджарых рыжих собак, они отправились в пустынные горы, чтобы поохотиться на зайцев, но за полдня так ничего и не добыли. К полудню снова вернулись в дом Гуйшэна передохнуть. У-лаое спросил у наемного работника, каков в этом году урожай с тунговых деревьев, и, узнав, что лучше, чем когда-либо, велел Ямао отмерить пять даней плодов и вручить Гуйшэну, чтобы вознаградить за услуги. Затем они с Сы-лаое сели на лошадей и отправились в поместье. Лавка у моста в Сикоу была в стороне от их поместья, но у Сы-лаое возник план, и он предложил У-лаое сделать крюк и заглянуть в лавку. Там они купили немного еды, поболтали с хозяином, хорошенько рассмотрели Цзиньфэн и только потом вернулись в поместье.

По возвращении Сы-лаое снова стал упрекать У-лаое за то, что он похож на императора, который не знает о невзгодах людей за пределами его дворца. У-лаое прекрасно понимал, к чему тот клонит.

В итоге он произнес:

— Сы-лаое, ну ты даешь! Неужто толкаешь меня вырывать мясо прямо из пасти дворняги?

Четвертый Господин хлопнул его по плечу и сказал:

— Ерунда! На твоем месте я бы не позволил собаке съесть кусок сочной баранины.

У-лаое в ответ только улыбнулся. У каждого свой удел, и его удел — играть в кости. Сам он, проигрывая, не признавал ошибок в игре и считал, что это просто невезение, а не отсутствие мастерства. Его забавляло, что Сы-лаое готов гоняться за каждой юбкой — пресытившись городскими деликатесами, заинтересовался дичью.

Гуйшэн об этом, естественно, ничего не знал.

Он знал только, что в этом году получил дополнительные пять даней тунговых плодов, и если пособирать остатки самому, то можно набрать еще три-четыре; восьми даней плодов вполне хватит, чтобы пережить зиму.

Дни сменяли ночи, колосья лисохвоста, высохшие и побелевшие, колыхались на ветру возле дома. Шарики дикого шиповника стали сладкими и желтели у дороги, как маленькие золотые слитки. Гуйшэн раз десять, не меньше, сходил в город продать траву и отнес туда несколько корзин дикого шиповника, который купили в аптеке. Был октябрь, пора бабьего лета. Погода стояла теплая, и кое-где на берегу ручья зацвели дикие персиковые деревья. У лавки с наступлением темноты Лайцзы разводил костер — огонь горел ярко, привлекая внимание соседей и как бы приглашая их к мосту погреться у костра и посудачить о том о сем. Сено для скота уже было заготовлено и связано в тюки, зерно засыпано в амбары, а клубни красного батата спущены в погреба. Пришло время отдохнуть, поэтому люди собирались у лавки и днем, и ночью, если позволяла погода. Особенно оживленно бывало по вечерам: время от времени возвращались в родные края солдаты-отпускники, а также продавцы киновари с рудников в Дасине, приносившие новости из провинциального центра — города Чанша. Эти разговоры обо всем на свете неизменно будоражили людское воображение.

Гуйшэн, по обыкновению, садился у огня и молчал, слушая разговоры других и то и дело краем глаза поглядывая на Цзиньфэн. Когда их взгляды встречались, Гуйшэн чувствовал, что кровь в жилах течет быстрее. Он немного помогал лавочнику Ду по хозяйству, помогал и Цзиньфэн. В дождливую погоду, когда Гуйшэн был единственным посетителем в лавке, он тихо сидел у огня, покуривал свою длинную трубку и слушал, как лавочник при свете керосиновой лампы щелкал костяшками деревянных счетов, подбивая итоги и сверяя остатки. Гуйшэн тоже мысленно передвигал костяшки на счетах, подсчитывая свой капитал. Он знал, что цены на масло в городе очень выгодные, пятнадцать цзиней масла можно обменять на шесть цзиней хлопка и два цзиня каменной соли. В этом году у него было восемь-девять даней тунговых плодов — целое состояние, пусть и небольшое! К Новому году будет в достатке и рыбы, и мяса, только вот не с кем все это разделить.

Иногда лавочник, закончив со счетами и не имея других дел, извлекал затерявшуюся между кувшинами с вином книгу «Анналы» под красной обложкой и принимался читать вслух приложения «Полный свод правил благопристойности» и «Священные числа судьбы». Когда он доходил до даты рождения Цзиньфэн, то обязательно говорил, что ее гороскоп очень странный — двойственный: либо «жена богатого», либо «преступница». Болезнь и уход матери — не конец, случится еще много чего. Цзиньфэн только улыбалась, поджимая губы.

Когда хозяин заводил разговор на эту тему, он иногда неожиданно спрашивал своего гостя:

— Гуйшэн, а ты не хотел бы обзавестись семьей? Если захочешь жениться, я тебе помогу.

Гуйшэн, не сводя глаз с пламени перед собой, отвечал:

— Хозяин, ты ведь шутишь? Кто согласится выйти за меня!

— Если ты сам захочешь, то и жена найдется.

— Я не верю.

— Кто поверит, что Небесный пес может проглотить луну?[55] Хоть ты и не веришь, придет время, и он вправду съест ее, вера человека ничего не решает. Скажу я тебе, когда серому скворцу нужна самка, он сам поет песни. Ты бы внимательней к этим песням прислушался да разучил парочку.

Слова лавочника заставили Гуйшэна задуматься, он оживился, но не знал, как поддержать разговор.

Лайцзы, помощник в лавке, тоже норовил вставить слово, но Цзиньфэн его прерывала:

— Гуйшэн, ты не слушай Чесоточного, он чепуху несет. Он говорил, что сможет поймать енота или выдру, а сам, поставив за домом ловушку, поймал мою пятнистую кошку.

Хотя Цзиньфэн говорила о Лайцзы, на самом деле она с его помощью уводила разговор от темы, поднятой отцом.

Гуйшэн за полночь возвращался домой, освещая путь факелом, и думал: — «Значит, хозяин тоже поставил ловушку, чтобы поймать зятя», — и тихонько хихикал.

Когда один ставит ловушку, а другой и рад в нее попасть, кажется, что все просто. Однако Гуйшэн, как и большинство деревенских, был суеверным. Считалось, что женщине с внешностью Цзиньфэн — розово-белое лицо, длинные брови и раскосые глаза — суждено «подавлять» других, ускоряя тем самым их кончину. Если такая женщина не уничтожала других, то разрушала себя, и освободиться от этого проклятия она могла только по достижении восемнадцати лет. По этой причине Гуйшэн отступил, и ловушка лавочника не сработала. Но ветер не может дуть всегда в одну сторону, рано или поздно он изменит направление.

В один дождливый день Гуйшэн остался дома плести веревки из соломы. Между делом он решил проверить тунговые плоды под кроватью и, обнаружив, что те уже почернели, поспешно перевернул корзину и принялся снимать с них кожуру. Снимая кожицу с плодов, он размышлял о своих сердечных делах. Неизвестно, когда ветер может изменить направление, но Гуйшэн вдруг осознал, что ситуация становится опасной. Цзиньфэн выросла, созрела, и парнишка-помощник в любое время может стать членом семьи лавочника. Кроме того, по дороге проходило множество торговцев: продавцы свиней из Пуши, которые рады были пообщаться с земляками; гости из Чжэньчжоу, перегонявшие в провинцию Гуйчжоу волов и привозившие на обратном пути ртуть, — все они могли охмурить ее сладкими речами, а если надо, то и раскошелиться. Перейдя через мост и увидев прекрасный цветок, кто ж не захочет сорвать его? Глазом моргнуть не успеешь, а Цзиньфэн уведут, вот тогда и впрямь ничего не попишешь. Она всего лишь человек, ей нужен кто-то, на кого она может положиться; как только все устроится, ее семья — и стар, и млад — получит поддержку. Конечно, размышлял Гуйшэн слишком просто и слишком грубо, но все же пришел к выводу: надо лепить пампушки, пока рис горячий! Надо действовать, и тянуть больше нельзя. Ветер подул в правильном направлении.

Он решил на следующий же день отправиться в город и обсудить все с дядей.

Итак, Гуйшэн отправился в город к дядюшке. Так случилось, что богатая семья, на которую работал дядя, как раз устраивала банкет для гостей и пригласила известного повара, а дядю Гуйшэна сделали его помощником, поручив ему фигурно нарезать свиные почки. Увидев, что дядюшка занят, Гуйшэн остался на кухне помогать чистить зеленый лук и лущить бобы. Вечером, когда убрали со стола, уже близилась вторая ночная стража, девять часов, поэтому после ужина все сразу легли спать. На следующий день хозяин дома решил пригласить гостей на «тещину кашу»; рыбу, мясо и другие продукты варили в большом котле, Так что дядюшка снова был занят весь день, и Гуйшэну было неудобно говорить с ним о своем деле. На третий день дядюшка от переутомления занемог.

Гуйшэн отправился к гадателю на иероглифах. За дядюшку он вытянул иероглиф «бодрый», за себя — «возвращаться». Гадатель, сумасшедший Ян, сказал:

— Благоприятные события заставляют людей чувствовать себя хорошо и могут излечить их болезни.

Он также объяснил, что «возвращаться» наполовину означает «счастье», «удача», а наполовину — «разговоры»:

— Будет много сплетен, так что делайте то, что нужно, как можно быстрее, — промедление ведет к неудаче.

Гуйшэн чувствовал, что слова гадателя не лишены смысла.

Вернувшись к дядюшке, Гуйшэн сообщил ему, что собирается жениться. На роль жены подходит дочь хозяина лавки у моста в Сикоу. Она будет помогать ему откармливать свиней и косить траву, а он станет крутить мельничный жернов, чтобы молоть бобы для тофу. Если посвататься сейчас, то, немного потратившись, свадьбу можно сыграть уже к концу года. Будет на одного едока больше, но будет человек, который и одежду починит, и ноги разотрет. Есть минусы, но есть и плюсы — он специально приехал к дядюшке за советом.

Когда дядя узнал о таких планах племянника, он очень обрадовался. За несколько лет он скопил двадцать юаней и никак не мог решить, что с ними делать: то ли гроб себе запасти, то ли купить несколько поросят, чтобы кто-то смог их откормить для него. Услышав, что племянник собирается взять жену, к тому же дочь лавочника, он конечно же сразу определился с выбором, и все деньги решил вложить в это дело.

— Тебе на сватовство нужны деньги, я помогу, — повар поднялся, извлек из-под ножки кровати спрятанные в земле деньги и положил их перед Гуйшэном. — Тебе нужнее, забирай! Вырастишь сына, мне он будет считаться внуком, так пускай он на Новый год сжигает по мне три сотни бумажных денег, на том и сочтемся.

Гуйшэн, запинаясь, пробормотал:

— Дядя, мне не нужно столько денег! Лавочник не примет от меня свадебных подарков!

— Как это «не нужны»? Ему не нужны, так тебе нужны. Холостяк может питаться, чем придется, а когда совсем нечего есть, затянет пояс потуже. В одиночку можно прожить и на мякине, а вдвоем нет! Ты должен думать о своей репутации: взял жену, так обеспечивай, и нельзя полностью полагаться на лавочника, а то люди скажут, что ты нахлебник. Забирай деньги: что дядино — то твое.

Уладив дела с дядей, Гуйшэн отправился на торговую улицу за покупками. Он купил два чжана синей ткани машинного производства, два чжана белой, три цзиня крахмальной лапши, свиную голову, а также благовония, свечи и бумагу в листах — за все это в сумме выложил около пяти юаней. Выполнив намеченное, Гуйшэн с покупками отправился в Сикоу.

На пути из города Гуйшэн столкнулся с двумя работниками из поместья, которые шли ему навстречу с большими бамбуковыми корзинами на коромыслах, и поинтересовался, по какому срочному делу они так торопятся в город.

Один из работников ответил:

— У-лаое вдруг взбрело в голову отправить нас в город за покупками! Как будто жениться собрался, составил огромный список купим, так целая гора получится!

Гуйшэн сказал:

— У-лаое в своем духе, привык жить на широкую ногу. Он не из тех, кто сначала семь раз отмерит, и только потом отрежет.

— И то верно! Хватается за все, не подумав.

— Человек с его властью, если сделает доброе дело, может вознестись на небо и стать Буддой; ну а ежели что дурное затеет, не сносить кому-то головы.

Увидев, что Гуйшэн накупил немало разного товара, один из работников засмеялся:

— Гуйшэн, ты будто бы решил задобрить богов, неужто скоро позовешь нас испить свадебного вина?

А другой добавил:

— Гуйшэн определенно разбогател в городе на торговле с иностранцами, ты глянь, какую огромную свиную голову купил, цзиней на двенадцать потянет.

Гуйшэн понял, что эти двое подсмеиваются над ним, и полушутя-полусерьезно ответил:

— Ни много ни мало три с половиной цзиня. Собираюсь потушить да пригласить вас пропустить по чарке.

Перед тем как разойтись, один из работников заметил:

— Гуйшэн, смотрю, ты покраснел, точно ведь жениться собрался и не говоришь, скрываешь от нас.

От этих слов у Гуйшэна на душе стало легко и свободно.

До самого вечера Гуйшэн собирался с духом, чтобы пойти в лавку у моста и поговорить с лавочником. Но, придя на место, он узнал, что хозяина нет — ушел по делам. Он спросил у Цзиньфэн, где отец и когда вернется, но она безразлично ответила, что не знает. Тогда он спросил у помощника, но тот лишь сказал, что хозяин ушел в поместье неизвестно зачем. Гуйшэн посчитал ситуацию очень странной и решил, что отец с дочерью повздорили, и старик, рассердившись, оставил ее дома одну, поэтому Цзиньфэн и выглядит такой расстроенной. Он все еще сидел на низкой скамейке, выкатывая ногой горячие угли из ямы для обогрева лежанки, затем достал трубку и закурил.

Помощник Лайцзы не выдержал и проговорился:

— Гуйшэн, а наша Цзиньфэн скоро сядет в свадебный паланкин!

Гуйшэн подумал, что говорят о его собственной свадьбе и, глядя на Цзиньфэн, спросил:

— Это правда?

Цзиньфэн зыркнула на помощника:

— Чесоточный, будешь молоть чепуху, я твой рот зашью!

Парнишка наклонился к Гуйшэну и глупо захихикал:

— Если она это сделает, через несколько дней нужно будет играть на соне, а некому.

Все еще думая, что Цзиньфэн смущена его присутствием, Гуйшэн сменил тему:

— Цзиньфэн, я был в городе, жил у дяди три дня.

Цзиньфэн, опустив голову, пробормотала что-то невнятное:

— В городе весело.

— Я ходил в город по делам, я… — он не знал, как продолжить, поэтому отступил и обратился к помощнику, — У-лаое закупает припасы в поместье, видно, большая вечеринка намечается.

— Не просто вечеринка…

Лайцзы хотел продолжить, но Цзиньфэн остановила его и велела сходить проверить, хорошо ли закрыта калитка в загоне для уток.

Гуйшэну было неуютно оставаться в комнате; он сидел, как в холодном котле, давно снятом с очага; хозяин лавки все никак не возвращался, Цзиньфэн, похоже, не обращала на него никакого внимания. Гуйшэн видел, что что-то пошло не так, разговор не клеился; он молча выкурил несколько трубок, и ему ничего не оставалось, как уйти.

Вернувшись домой, он принес из-за дома корягу и немного соломы, разжег костер и сел у огня снимать ножом кожуру с тунговых плодов. Сидел он до глубокой ночи, и что-то грызло его изнутри, но что именно, он не мог себе объяснить.

На следующий день, когда Гуйшэн собирался пойти к мосту для разговора с лавочником, из поместья прибыл посыльный. Он сообщил, что в поместье намечается большой пир, У-лаое берет в жены дочь лавочника из Пуши. Они уже выбрали день, и сегодня вечером она должна войти в дом. Всем велено прийти до наступления темноты в усадьбу, чтобы помочь нести свадебный паланкин и встречать невесту. Услышав эту новость, Гуйшэн почувствовал острую боль, как будто сзади его ударили чем-то тяжелым по голове; он долго стоял в оцепенении и не мог прийти в себя.

Когда посыльный ушел, Гуйшэн все еще не мог в это поверить и бросился в лавку у моста. Там он увидел, что лавочник Ду, склонившись над прилавком, запечатывает деньги в красные конверты, чтобы вознаградить носильщиков паланкина.

Заметив Гуйшэна, лавочник, расплывшись в улыбке, спросил:

— Гуйшэн, где же ты пропадал? Столько дней тебя не видел, мы уж подумали, что ты, подобно генералу Сюэ Жэньгую, сбежал, чтобы поступить на службу в армию.

У Гуйшэна в голове промелькнуло: «Почему бы и нет?»

А лавочник продолжил:

— Не иначе как ходил в город смотреть представления.

Стоя снаружи на дороге, Гуйшэн, запинаясь, спросил:

— Х-хозяин, говорят, что в вашей семье свадьба — это правда?

— Ты только взгляни на это, — с сияющим видом сказал лавочник Ду, помахивая маленькими красными конвертами.

Гуйшэн услышал, как под мостом отбивают белье, и понял, что это стирает Цзиньфэн. Он подошел к перилам моста и увидел Цзиньфэн: на ее голове уже не было белого траурного платка, а в блестящей черной косе красовался цветочек невесты; опустив голову, девушка колотила валиком белье. Гуйшэн понял, что все правда, и его собственные планы рухнули. Все кончено. Навсегда. Не в силах говорить, он вернулся в магазин, бросил свирепый взгляд на лавочника и пошел прочь.

Ближе к вечеру он все же отправился в поместье У-лаое.

Придя в поместье, Гуйшэн застал во дворе Пятого Господина, одетого в праздничную синюю атласную куртку поверх длинного халата, который возбужденно руководил работниками, украшавшими свадебный паланкин. Он пребывал в необычайно хорошем расположении духа. Увидев Гуйшэна, У-лаое сказал:

— Гуйшэн, хорошо, что ты здесь! Ты поел? Сходи на кухню, выпей вина. — И добавил: — Кто ты по гороскопу? Рожденные в год дракона могут вечером помочь мне отнести паланкин к мосту в Сикоу, чтобы принять невесту. Тем, кто родился в год тигра и кота, не следует идти, а когда прибудет невеста, они должны спрятаться.

Гуйшэн, едва подбирая слова, ответил:

— Я родился в год тигра, к тому же пятнадцатого числа восьмого месяца в пятую стражу[56] — это время тигра, получается, я вдвойне тигр.

Сказав это, он глупо улыбнулся, как обычно улыбался, когда нечего было сказать, не зная при этом, куда деть руки и ноги. Заметив, что работники, которым У-лаое велел налаживать ручки паланкина, совсем не годились для этого поручения, он отправился к ним на помощь. После окончания работы У-лаое снова спросил, сходил ли Гуйшэн на кухню и выпил ли вина, но тот не ответил. Посмотреть на паланкин выбежал дядюшка Ямао, одетый в новую короткую куртку синего цвета. Приметив Гуйшэна, он поманил его за собой на кухню.

На кухне пять-шесть работников, сидя на низких табуретах, пили вино и шутили. Им было поручено отправиться в Сикоу, чтобы встретить невесту. Среди них был и тот, которого пригласили играть на соне; изрядно захмелевший и красный от вина, он говорил:

— Лавочник Ду — щедрая натура, он обязательно угостит нас купленными в городе нежными сладостями наподобие тех, что делают в Цзяху[57], а еще вручит красные конверты.

Другой сказал:

— Я задолжал ему двести монет, боюсь попадаться на глаза.

Дядюшка Ямао принялся над ним подшучивать:

— Все долги, конечно же, спишутся, ты, главное, паланкин с его дочерью неси поаккуратней.

Еще один, длиннобородый, сказал:

— Пока будете нести паланкин, следите за тем, долго ли она будет плакать. Если к тому времени, когда вы минуете большой остролист, она все еще будет мяукать, как котенок, чтобы успокоить ее, скажите: «Сестричка, будешь и дальше реветь, мы отнесем тебя обратно!» И она перестанет плакать.

— А если все же не перестанет, как быть?

— Тогда мы отнесем ее обратно.

Все взорвались дружным смехом.

Тот, кого позвали играть на соне, очень любил пошутить, поэтому тут же рассказал дурацкую историю о том, как через три дня невеста первый раз после свадьбы вернулась в родительский дом. Высоким женским голосом он принялся жаловаться матери:

— Мама, мама, когда я выходила замуж, я думала, что мне нужно только прислуживать свекру и свекрови да рожать наследников. Ты не поверишь, настолько мой муж ревнив — он всю ночь не выпускает меня по нужде!

Все расхохотались еще громче.

Гуйшэн кусал нижнюю губу, не издавая ни звука и лишь с силой сжимая кулаки. Он уставился на длинный нос на пьяном красном лице шутника и готов был уже его разбить, однако, протянув руку, лишь схватил большую глиняную пиалу с крепкой водкой и залпом ополовинил.

Между тем работники стали делать ставки на то, заплачет ли Цзиньфэн? Одни уверяли, что нет; другие говорили, что заплачет, и доказательством тому являются ее влажные сверкающие глаза — верный признак слез. В этой суматохе в кухню зашли еще несколько закончивших приготовление паланкина работников, и гул усилился.

Становилось людно и шумно. Гуйшэн посмотрел на это оживление и побрел в маленький сарай у амбара. Там он заметил недоделанную соломенную сандалию, присел и принялся скручивать солому, чтобы довести плетение до конца. В голове был беспорядок, он не знал, что делать дальше. У него все еще оставалось шестнадцать юаней, плотно заткнутых за пояс. Тут он невольно вспомнил покупки. Три цзиня крахмальной лапши, два чжана синей ткани, столько же белой, свиная голова — какой от них теперь прок? Пять ху[58] тунговых плодов он отнес на маслобойню семьи Яо, чтобы добыть масло, необходимое иностранным кораблям с их большими пушками, которые собираются вести войну на море и нуждаются в тунговом масле. Как там говорил торговец бумагой, который заигрывал с Цзиньфэн? «Девушке легко получить богатство, сложно найти любящего мужа». Сы-лаое за месяц восемь раз пользовался услугами «девочек с косами»[59], а еще жаловался, что тела у них слишком бледные, как тесто, — непривлекательные.

Приближалась ночь.

Во дворе зашумели. Краснолицый музыкант, хвативший лишнего и начавший играть на соне еще на кухне, до того, как вышел наружу, наконец появился во дворе. Люди громко призывали зажечь факелы, запустить петарды и двигаться в путь. С обеих сторон грохотали медные гонги, как будто твердили: «Идем, идем, скорей идем!» Вскоре группа людей и лошадей покинула поместье и отправилась на юг. Когда процессия на пути огибала небольшую гору, всхлипывания сопровождавшей их соны все еще были слышны. Гуйшэн отправился на кухню и нашел там лишь несколько женщин, которые готовили из фруктов сладкие напитки. Дядя Ямао, Утиное Перо, заметив Гуйшэна, окликнул его:

— Гуйшэн, а я думал, ты ушел! Возьми коромысло и помоги натаскать мне воды, она нам сегодня понадобится.

Гуйшэн водрузил коромысло с ведрами на плечи и молча вышел. Во дворе развели костры, а в главной комнате, украшенной красной тканью, зажгли свечи. Женщины и дети из крестьянских семей, арендовавших у хозяина поместья землю, собрались во дворе в ожидании интересного зрелища. Кратчайший путь к колодцу проходил через главные ворота, но Гуйшэн выходил через задние, сознательно отдавая предпочтение длинному пути. Он сходил к колодцу семь раз и, только когда чаны были наполнены до краев, прекратил работу и подошел к плите, чтобы просушить соломенные сандалии.

Для рожденной в год крысы женщины лучше всего было появиться в доме после наступления темноты. Чтобы избежать в доме нежелательных конфликтов с другими, любой, родившийся в «кошачий» год — тигра или кота, должен был спрятаться, когда паланкин внесут в ворота. Дядя Ямао по первоначальному плану должен был отправить и встретить паланкин, но раз уж он оказался одним из тех, кому нужно было укрыться, он, подсчитав примерное время прибытия паланкина, позвал Гуйшэна в дальний огород за бамбуковой рощей посмотреть на капусту и лобу, а заодно и поговорить.

— Гуйшэн, все предначертано судьбой, ничего уже не изменить. Гадатели сказали, что Дэн Тун[60] умрет от голода, император хотел это предотвратить и даровал ему медный рудник, позволив самому чеканить монеты, но в конце концов тот все равно умер от голода. А городской богач Ван! Бедняком он ходил с коромыслом и продавал пельмени, а потом раз — и удача. Две недели шел дождь, в результате чего в маленьком храме, где его приютили, рухнула стена, чуть не задавила его и жену, они еле выбрались, и глядь — в стене схоронены два кувшина серебра, с той поры дела и пошли в гору. Вот как он начал свое дело. Что это, если не судьба?! Так и девчушка из лавки у моста, кто бы мог подумать, что она будет жить в поместье? У-лаое образованный человек, разбирается в науках; обычно ничему не верит, разве что заморским чертям, которые ищут непорядок в теле с помощью каких-то «ре-ре-ге-ге» лучей. Больше ничему. Началось все с того, что он в прошлый раз снова проиграл две тысячи. Сы-лаое устал его уговаривать: «У-лаое, довольно тебе играть, фортуна не на твоей стороне, и этому не видно конца. Выбери себе нетронутый бульон[61], очисти свою судьбу, ручаюсь, удача улыбнется тебе. Эти городские курицы — настоящие пройдохи, они используют свиную кишку, наполненную куриной кровью, чтобы, когда надо, прикинуться непорочными. В деревне тоже есть девушки, ты лучше там посмотри». Вот У-лаое смотрел-смотрел, да и присмотрел дочь лавочника, сказано — сделано, и если это не судьба, то что?

Гуйшэн по неосторожности наступил на гнилую тыкву, поскользнулся и выругался себе под нос:

— Черт побери! Не разглядишь, что за дрянь прямо у тебя под носом!

Дядя Утиное Перо посчитал, что Гуйшэн проклинает дочь лавочника и сказал:

— Как раз дрянь разглядишь, а вот человека можешь и не заметить!

Затем он продолжил:

— Гуйшэн, сказать по правде, я видел, что лавочник и его дочь первые обратили на тебя внимание; со стороны виднее, а ты не понимал. На самом деле, если бы ты хоть раз заикнулся об этом, то дело было бы решено в твою пользу: дикие утки полетели бы восвояси, а в твоих руках остался бы лакомый кусочек. Ты ничего не сделал, когда мог, — винить тут некого.

Гуйшэн ответил:

— Дядя Ямао, а ты все шутки шутишь.

Утиное Перо возразил:

— Это не шутка. Это судьба! Еще десять дней назад я был уверен, что эта девчушка хотела, чтобы ты рядом с ней крутил мельницу и молол бобы, пока она готовит тофу.

Сказанное, разумеется, не было шуткой, но после этих слов, глядя, как все в этом мире непостоянно, дядя Ямао невольно улыбнулся.

Вдали послышались всхлипывания соны и взрывы фейерверков, стало понятно, что паланкин на подходе. Поместье резко оживилось — запылали факелы, зазвучали людские голоса. В дальний огород, смеясь и переговариваясь, посыпали работники, которым велено было скрыться. Некоторые полезли на высокие стебли южного бамбука, чтобы лучше было видно, как процессия появится во дворе.

Когда звуки соны приблизились и гул голосов усилился, на задворках все поняли, что свадебный паланкин вошел в главные ворота, и тех, кто поначалу боялся нарушить запрет, уже нельзя было остановить — они спешили поглазеть на то, что происходит.

Запустили большие тройные петарды, сона исполнила свадебную мелодию «Гармония неба и земли». Жених и невеста поклонились небу и земле, предкам, а затем друг другу. В одночасье сона перестала играть, факелы погасли. Дядя Ямао понял, что люди уже зашли в дом, церемония закончилась, и потянул Гуйшэна на кухню, попутно предостерегая людей с факелами от пожара. На кухне носильщики открывали конверты из красной бумаги и считали деньги, по очереди наливали горячую воду в тазы для мытья ног, обсуждали, что произошло часом ранее, когда они несли паланкин через ручей, и как лавочник Ду растерянно улыбался, когда забирали невесту. Еще обсуждали, что лавочник и его помощник, должно быть, до смерти напились, чтобы не думать о том, как плохо девушке в первую брачную ночь. Дядя Ямао налил всем еще вина, накрыл стол, и только когда десяток, а то и больше молодых парней расселись за столом, они обнаружили, что Гуйшэн исчез.

В полночь, когда У-лаое, лежа в обнимку с новобрачной на резной кровати под батистовым пологом, уже видел сны, все собаки в поместье вдруг бешено залаяли. Дядя Ямао встал посмотреть, что происходит, и увидел на небе красное зарево — где-то вдалеке начался пожар. Прикинув направление и расстояние, он понял, что это у ручья. Вскоре в поместье, запыхавшись, прибежали люди и передали новость — горели лавка у моста и дом Гуйшэна. Удивительно, что огонь запылал в двух местах одновременно, но подробности никто не знал.

Дядя Ямао поспешил на пожар. Сначала он отправился к мосту, там огонь бушевал так яростно, что загорелись даже лиственные деревья у моста. Подойти было невозможно, оставалось только смотреть на происходящее издалека. Пока не было известно, погибли ли лавочник Ду и Лайцзы в огне или выбрались наружу. Затем он побежал туда, где жил Гуйшэн. Подойдя к охваченному пламенем дому, он увидел толпу людей, которые собрались посмотреть на пожар, Гуйшэна они не видели. Никто не мог сказать, сгорел ли он заживо или сбежал. Ямао схватил длинный бамбуковый шест, сунул его в огонь и поводил им из стороны в сторону, но не смог определить, есть ли кто в огне. В глубине души он понимал, в чем причина пожара и откуда взялся огонь. Возвращаясь в поместье, на полпути он столкнулся с У-лаое и его молодой женой. Пятый Господин спросил:

— Кто-нибудь сгорел?

Дядя Ямао, запинаясь, пробормотал:

— Это судьба, Пятый Господин, судьба.

Обернувшись и посмотрев на плачущую Цзиньфэн, он про себя сказал: «Ну, девочка, вернешься, бери веревку да вешайся, чего реветь-то?»

Люди все бежали посмотреть на пожар.

1937 г.

ЛУНЧЖУ

Это короткое предисловие, которое я написал в день своего рождения, — мое скромное подношение тем, кто даровал мне жизнь, — матери моего отца, матери моего деда, а также всем ныне живущим родственникам.

Во мне течет здоровая кровь вашего народа, но половину из прожитых мною двадцати семи лет поглотил город. Городская жизнь отравила меня ядом лицемерия и нерешительности, возникших как результат деградации моральных принципов даодэ. Все лучшие человеческие качества: пылкость чувств, смелость, искренность, — бесследно исчезли. Я больше не вправе говорить, что принадлежу к вашему народу.

Искренность, смелость и пылкость чувств я унаследовал от вас, благодаря кровному родству. Но сегодня эти качества, присущие мне от рождения и предопределявшие то, кем я должен был стать, целиком и полностью утрачены. Жизнь в ее сиянии осталась для меня далеко в прошлом.

Происходящее вокруг нередко огорчает меня, вызывает чувство подавленности. Я не могу верить тому, что меня окружает, но мне не хватает уверенности в собственных силах.

Печаль не отпускает меня ни днем, ни ночью. Ею пронизана вся моя прошлая и будущая жизнь, она неотделима от меня, как плоть неотделима от костей. Ты, наследник рода Байэр, живший сто лет назад, в другую эпоху — твой славный век, твоя наполненная кровью и слезами жизнь могли бы пробудить отклик в сердце человека, растоптанного современным обществом. Почему же так слабы импульсы, идущие от вас, мои далекие предки? Почему, думая о вас, описывая вас, я по-прежнему чувствую себя эмоционально опустошенным, неспособным выйти из состояния вселенской тоски?

Этот прекрасный молодой мужчина принадлежал роду Байэр племени мяо. Казалось, будто его отец и мать в свое время были причастны к созданию статуи Аполлона, а затем по этой модели слепили и собственного ребенка. Лунчжу, сыну старейшины рода, исполнилось семнадцать лет, и он был самым красивым из всех красавцев. Этот юноша был красив и здоров, как лев, мягок и стеснителен, как ягненок. Он служил всем образцом для подражания. Авторитет, сила, слава — все было при нем. Любое сравнение оборачивалось в его пользу. Добродетелями он был наделен так же щедро, как и красотой. Похоже, небеса помогали ему больше, чем обычным людям.

При одном упоминании о внешности Лунчжу у людей возникало чувство собственной неполноценности. Даже шаман, который обычно был равнодушен к удачам и неудачам других людей, испытал чувство зависти, когда увидел, что его собственный нос не идет ни в какое сравнение с носом Лунчжу. Взыгравшая в шамане ревность привела его к мысли о том, чтобы взять нож и воткнуть Лунчжу прямо в нос. Вот какая коварная идея, противоречащая воле неба, зародилась у шамана, однако сила красоты сумела умиротворить и его.

Люди рода Байэр, а также родов Упо, Лоло, Хуана и Чанцзяо говорили, что Лунчжу вырос настоящим красавцем, что он сияет, как солнце, и свеж, как цветок. Слишком многие говорили так, и их бесконечная лесть только раздражала Лунчжу. Преимущества, связанные с обладанием красивой наружностью, заключаются не в том, что тебе льстят, — они прежде всего должны укреплять твое положение в обществе. А если замечательная внешность не пробуждает в женщинах сильных чувств, то она и вовсе ни к чему. Лунчжу ходил на берег и, глядя на отражение в воде, убеждался в своей красоте; еще время от времени смотрелся в бронзовое зеркало и видел, что в людских похвалах нет преувеличений. И что ему дала его красота? Лунчжу в глазах женщин не соответствовал образу идеального мужа, поэтому, как ни странно, его внешность не увеличивала, а, напротив, ограничивала его шансы на успех у них.

Женщинам не приходило в голову строить в отношении Лунчжу далеко идущие планы; для них он был яркой, но несбыточной мечтой, и в этом не было их вины. Разве не естественно, что женщина, независимо от национальности, не может сделать божество своим избранником, воспылать к нему любовью, пролить из-за него слезы и кровь? Женщина любого происхождения во все времена изначально скромна и понимает, какой возлюбленный подойдет ей по статусу. Конечно, есть немало женщин, категорически не приемлющих сложившихся устоев, но они естественным образом извлекают уроки из своих неразумных надежд. Внешность — главное, что привлекает женщин в мужчинах. Однако чрезмерная красота мужчины заставляет женщин держаться от него подальше. Кто станет отрицать, что лев одинок? Лев обречен на вечное одиночество, ибо непохож на других животных.

Была ли в Лунчжу надменность, обыкновенно сопровождающая красоту? Нет, и любой человек народности мяо, бывавший в Циншигане — на горе иссиня-серых камней, мог поклясться в этом. Люди утверждали, что сын старейшины никогда не пользовался своим положением, чтобы обидеть человека или животное. Никто никогда не слышал, чтобы Лунчжу не оказал должного уважения пожилому человеку или женщине любого возраста. Восхищавшиеся Лунчжу никогда не забывали упомянуть о его внутренних качествах. Когда в деревне молодой парень препирался со стариком и у старика уже не оставалось других доводов, он говорил:

— Я стар, а ты молод, тебе бы поучиться скромности и уважению к старшим у Лунчжу!

И если парень еще не совсем потерял стыд, он спешил без лишних слов убежать с глаз долой — или признавал свою ошибку, извинялся и кланялся. Женщины говорили о своих сыновьях: если будет похож на Лунчжу, я готова продать себя торговцу тканями из Цзянси. Незамужние девушки мечтали о муже, который напоминал бы Лунчжу. Жены, переругиваясь с мужьями, не упускали случая сказать:

— Ты не такой, как Лунчжу, и нечего помыкать мной; будь ты Лунчжу, я бы с радостью работала как лошадь.

А если девушка договаривалась с возлюбленным о свидании в горной пещере и юноша в назначенное время был на месте, первое, что он слышал, были слова: «Ты и впрямь как Лунчжу». Пусть даже девушка никогда не водила дружбу с Лунчжу и не знает, ходит ли он на свидания.

Имя человека, который очень хорош собой, не сходит с уст других!

Таковы были уважение и восхищение, которые Лунчжу снискал во всех уголках родного края. Однако он был одинок. Этот человек, как лев среди зверей, был обречен идти по жизни в одиночку, без спутников!

В присутствии Лунчжу любая девушка ощущала себя такой ничтожной, что это препятствовало зарождению романтических чувств, поэтому у сына старейшины никогда не было возлюбленной. Даже среди девушек из рода Упо, славившегося пылкими и талантливыми красавицами, ни одна не решалась подойти к Лунчжу и пококетничать с ним. Не было девушки, которая осмелилась бы обронить рядом с Лунчжу собственноручно вышитый кисет. И ни одна девушка не решалась поместить имя Лунчжу в песню рядом с собственным именем и спеть ее на празднике танцев. Но вся свита и все слуги Лунчжу, благодаря своему положению приближенных к его красоте, не отказывали себе в удовольствии, пользуясь его популярностью, насладиться нежностью маленьких губ и гибких рук юных девушек!

Одинокий наследник просил помощи у богов.

Если боги обладали властью сделать Лунчжу настолько прекрасным, значит, они могли помочь и в другом. Но добиться симпатии со стороны девушки под силу только самому человеку, не богу!

Ради возможности самому или с чьей-либо помощью найти способ побудить девушку спеть для него и, сбросив одежды, в неудержимом порыве подарить ему невинность, Лунчжу был готов пожертвовать всем, что ему принадлежало. Но это было невозможно. Как ни старайся, не получилось бы. Вход в пещеру Цилян[63] у моста однажды, наконец, затянется. А если кто-то и скажет, что Лунчжу обретет любовь женщины до того, как края этой огромной пещеры сомкнутся, то нет веры этому человеку.

Дело не в боязни кары неба, не в каком-либо другом страхе, не в предсказании провидца и не в налагаемых законами рода ограничениях. Совершенно естественно, что женщина отдает свою любовь мужчине. Но когда подошла очередь Лунчжу, в его жизни ничего не изменилось. Укоренившийся порядок его народа был мучителен для гениев и героев. Ничто не могло сломить их, но вот в делах любовных они были вынуждены слагать корону и плестись в хвосте. Не только наследник рода Байэр был одинок, историй о подобных ему людях имелось в избытке!

Лунчжу верхом на лошади охотился на лис и занимался другими делами, которые разгоняли тоску и помогали скоротать время.

Прошло четыре года, ему исполнился двадцать один год.

Лунчжу почти ничем не отличался от себя прежнего. Разве что стал больше похож на настоящего мужчину. Возраст добавил сотворенному с волшебным мастерством телу юноши признаки, более явно свидетельствующие о его силе: где положено, выросли волосы, мускулы окрепли и увеличились в размерах. Сердце, которое также прибавило в возрасте, все сильнее жаждало любви.

Он чувствовал себя очень одиноким.

Вход в пещеру у моста Цилян еще не закрылся, юноша был молод, впереди у него было долгое многообещающее будущее. Но когда же ему воздастся за красоту и добродетели, которыми он наделен? Будут ли даны и Лунчжу радости и печали, которые дарует небо другим мужчинам? Найдется ли девушка, которая полюбит его?

Мужчины и женщины рода Байэр встречались и вместе пели песни во время больших торжеств: праздника драконьих лодок Дуаньуцзе в начале лета, праздника середины осени Чжунцюцзе в восьмом лунном месяце, а также большого праздника Нового года, на котором обычно закалывали быка. Мужчины и женщины вместе пели, вместе танцевали. Женщины надевали праздничные наряды, украшали себя цветами и пудрились, притягивая взгляды мужчин. Обычно, если стояла хорошая погода, мужчины и женщины, распевая песни, встречались в глубоких горных пещерах или у воды; под солнцем или луной, рано или поздно, они узнавали друг друга и занимались тем, чем могут заниматься только самые близкие люди. При существовавших обычаях неумение петь для мужчины считалось позором. А женщине, не умевшей петь, нельзя было и мечтать о, хорошем муже. Открыть свое сердце любимому человеку помогали не деньги, не внешность, не знатное происхождение и не притворство. Сделать это могла только искренняя, наполненная страстью песня. Не все песни были бодрыми и веселыми. В них могли быть печаль, гнев, боль, слезы, но песня всегда должна была выражать истинные чувства. Влюбленная птица не может не петь. На человека, которому не хватает смелости признаться в любви, и в другом деле нельзя положиться — такого человека достойным не назовешь!

Может быть, Лунчжу недоставало умения выражать в песне свои чувства?

Нет, вовсе нет. Все песни Лунчжу считались образцовыми. Мужчины и женщины, клявшиеся друг другу в любви, подражали Лунчжу. Когда песни одного человека оказывались хуже песен другого, первый говорил победителю, что тот наверняка учился пению у мастера Лунчжу. Всякий узнавал его голос. Но ни одна девушка не решалась ответить на песню Лунчжу. Все, в чем он доходил до совершенства, лишь отдаляло его от любви. Песни его были слишком хороши, и это становилось причиной его неудач.

Некоторые действительно обучались у мастера Лунчжу искусству пения, это правда. Если его слуги или другие молодые люди, добиваясь симпатии девушки, не находили в своем сердце слов для песни, если любовь сжимала их горло так, что невозможно становилось петь, они приходили за советом к Лунчжу. Тот никогда не отказывал. Благодаря его советам многие молодые люди обрели свое счастье, многие сумели добиться искренней благосклонности красивых и искусных в пении женщин, каковых было немало. Но сам учитель пения оставался лишь учителем пения. Ни одной молодой женщины так и не оказалось среди его учеников.

Лунчжу был львом. Только называя его так, можно было объяснить его одиночество!

А что молодые девушки? Их уводили овладевшие начатками пения и научившиеся исполнять несколько песен мужчины. Любая женщина понимала, что рассчитывать на сильную мужскую страсть это глупо. Поэтому девушки предпочитали, как говорится, продавать товар по сниженной цене, а не придерживать дома. Вот и оставалось лишь ждать, что когда-нибудь среди молодых телочек найдется та, что не побоится льва.

Каждый день Лунчжу утешал себя этой мыслью. Но не будем сразу рассказывать всю историю. Прежде чем зарастет вход в пещеру у моста Цилян, возможно, Лунчжу все же посчастливится встретить ровню!

Ночь песен и плясок под луной в большой праздник середины осени Чжунцюцзе осталась далеко позади. В прошлое ушло и одиночество, предшествовавшее наступлению праздника. Стоял сентябрь. Хлеба убраны. Плоды тунгового дерева собраны. Сладкий картофель выкопан и спущен на хранение в погреба. Зимние куры уже высидели яйца, вот-вот появятся на свет цыплята. Изо дня в день стоит ясная погода, ярко светит солнце. На улице тепло и приятно. Девушки с граблями и корзинами поднимаются по склонам собирать траву. Отовсюду несутся звуки песен. Во всех горных пещерах влюбленные сидят бок о бок на ложах из соломы и разбросанных полевых цветов — или засыпают на них, голова к голове. Этот сентябрь был даже лучше весны.

В такое время Лунчжу становилось еще тоскливее. Пойти на прогулку, поохотиться на горлиц? Но как выйдешь из дому, отовсюду доносятся звуки песен, и не избежать случайных встреч с влюбленными парами. Потому Лунчжу не решался выбраться наружу.

От нечего делать Лунчжу целыми днями сидел дома и точил нож: готовил к зиме, чтобы с наступлением сезона снимать с леопардов шкуры. Нож был драгоценностью Лунчжу, его другом. Скучающий и мрачный, Лунчжу любил этот необыкновенный нож — «провожу по нему рукой много раз в день, не променяю его и на пятнадцать девушек»[64]. Лунчжу точил его, натирая маслом, на небольшом камне. И теперь нож сверкал так, что в его блеске даже ночью можно было увидеть человека. Он был до того острым, что стоило положить на его лезвие волос и легонько подуть, как тот распадался на две части. Но Лунчжу продолжал точить нож каждый день.

В один погожий день, когда природа будто нарочно старалась помочь молодым людям встретиться и устроить «гуляния на природе», желтое-желтое солнце ярко освещало деревню, а Лунжу, по обыкновению, сидел дома и точил нож.

Лицо его было сурово. Сжатые губы, вытянутые в нитку, свидетельствовали об отвращении, которое он испытывал к подобному существованию. Лунчжу прислушивался к высоким звукам девичьих песен, раздававшихся далеко за фортом, и посматривал на небо. Желтое солнце согревало его почти весенним теплом. В безбрежном синем небе пролетали стаи диких гусей, выстроившихся клином или в линию. Лунчжу безразлично смотрел на них.

Что же погрузило его в такую тоску? Байэр, Упо, Лоло, Хуапа, Чанцзяо… К его состоянию были причастны каждая девушка и каждый молодой человек, принадлежавшие к этим древним родам. Женщины, выбирая любовь своей жизни, отказывались от совершенного во всех отношениях человека. С точки зрения богини Венеры, это было позором для любви как таковой; кроме того, это было предзнаменованием упадка и скорой гибели народа. Женщины перестали сходить с ума от любви, разучились следовать велению своего сердца, добровольно отказались выбирать себе человека, который им больше всего нравится. Одним словом, и род Байэр, и род Упо, и другие — все они бесполезны, ни на что не годятся и, совершенно очевидно, они стали похожи на самый большой народ — ханьцев.

Лунчжу точил свой нож. К нему подошел низкорослый слуга. Он опустился на землю перед хозяином и обнял его ноги.

Лунчжу скользнул по нему взглядом, но ничего не сказал, а издалека вновь донеслись звуки песен.

Слуга, поглаживая ступни Лунчжу, тоже хранил молчание.

Лунчжу запел песню без слов, в мелодии которой строгость смешивалась с любовью, и к ним добавлялась нотка возмущения. Потом сказал:

— Коротышка, ты опять за старое!

— Хозяин, я ваш слуга.

— Неужели ты не хочешь стать мне другом?

— Мой господин, мой бог, я склоняюсь перед вами. Кто осмелится встать с вами вровень? Кто решится перед прекрасным лицом Лунчжу сказать, что тоже хочет счастья? Кто не хочет сделаться рабом или рабыней Лунчжу? Какая…

Топнув ногой, Лунчжу попытался остановить льстивые речи коротышки, но тот успел досказать: — Какая женщина посмеет мечтать о любви к Лунчжу?

Покончив с восхвалениями, слуга поднялся. Встав во весь рост, он оказался не выше опустившегося на колени обычного человека. Похоже, роль раба была ему в самый раз.

Лунчжу спросил:

— Почему у тебя такой несчастный вид?

— Хозяин заметил, как я жалок, значит, в этот день я и правда достоин существования.

— Какой ты смышленый.

— Похвала хозяина и дурака сделает талантливым.

— Я спрашиваю тебя, в чем, в конце концов, дело?

— Это дело… хозяин, может быть, увидит в нем божью милость.

— Ты только петь умеешь, совсем говорить разучился? Будто хочешь, чтобы я побил тебя.

Только теперь карлик заговорил. Обливаясь слезами, он поведал о своих страданиях и разочарованиях. При этом он топал ногами, подражая рассердившемуся Лунчжу. Если бы нашелся сторонний наблюдатель, то он наверняка решил бы, что карлик отравился или его пчела ужалила в пупок, и так он изображает свои мучения. Но Лунчжу догадался, что карлик либо не сумел отыграться в игре на деньги, либо попал в немилость к женщине.

Лунчжу ничего не говорил, лишь улыбался. А карлик продолжал:

— Мой господин, мой бог, от вас ничего не скроешь — вашего слугу обидела девушка.

— Ты как птица, которая только и умеет, что петь льстивые песни, тебя невозможно обидеть!

— Но, хозяин, глупым слугу сделала любовь.

— От любви люди умнеют.

— Так я и поумнел: вы говорите, стал смышленым. Но рядом с тем, кто умнее меня, я вижу, что глуп, как свинья.

— Куда подевалось твое умение петь, как земляной попугай?

— Какое умение, у этих попугаев большой клюв и тело большое, а поют-то только заученные песни, пользы никакой.

— Если споешь все, что заучил, вполне сможешь одержать победу.

— Спел, но безуспешно.

Лунчжу нахмурил брови, это показалось ему странным. Однако, опустив голову, он словно заново увидел, насколько низкорослым был слуга, и понял, что тот потерпел поражение из-за роста, а вовсе не от отсутствия голоса, и, невольно улыбнувшись, сказал:

— А может, ничего не получилось из-за твоего телосложения?

— Но она не видела меня. Если б она знала, что я карлик-слуга у несравненно прекрасного наследника Лунчжу, то непременно привела бы меня в пещеру Тигра и стала мне невестой.

— Не верю. Наверняка дело в деревенских предрассудках по поводу роста.

— Хозяин, клянусь. Не по звуку же голоса она узнала мой рост. А по моей песне она поняла, какова глубина моего сердца.

Лунчжу покачал головой. Даже наблюдая карлика прямо перед собой, он никак не смог бы измерить глубину его сердца.

— Хозяин, прошу, поверьте. Из-за этой красавицы многие сорвали голоса, так и не сумев победить ее в пении!

— Раз она так хороша, тебе следует петь, пока горло не заболит, пока кровью не начнешь плеваться. Вот тогда это настоящая любовь.

— Горло у меня уже болит, и я пришел просить вас о помощи.

— Так не пойдет. Только что ты говорил мне льстивые речи. Тот, кто действительно хочет добиться любви, не смог бы говорить ни о чем другом!

— Хозяин! — Карлик встряхнул большой головой и жалобно вымолвил: — Покойник и тот перед лицом бога найдет слова, чтобы восхвалить его совершенство и красоту, что уж говорить о слуге. Слуга уже опустил руки в попытках добиться любви, но рядом с хозяином обретает новый прилив смелости. Мой господин дает людям в десять раз больше храбрости, чем бодрящее средство из корня горца. Ну все, мне нужно идти. Если проиграю, то не скажу, что я ваш слуга, а то люди станут смеяться, что вы держите у себя такого болвана. Честь рода Байэр пострадает!

Карлик пошел было прочь, но его последние слова раздосадовали Лунчжу; он вернул слугу и расспросил, что же это за девушка.

Тот, как умел, описал лицо, фигуру и пение девушки. И сам же признал, что его описание словно бы сделано ободранной кистью остатками краски на потрепанном холсте. Песни девушки он сравнивал с деликатесами, производимыми родом Байэр из Циншигана: сладким вином, мушмулой, карасями из ручья Саньянси и собачьим мясом, как будто песни можно съесть. Что и говорить, неспособен был карлик к словесному рисованию.

Лунчжу видел, что карлик одержим, но и в его собственном сердце что-то шевельнулось, словно он тоже вкусил сладкого вина и собачьего мяса. Со смешанным чувством любопытства и недоверия он сказал карлику, что кое-что придумал и пойдет вместе с ним.

Карлик, который хотел развеселить Лунчжу, обрадовался, что тот собрался прогуляться, и с нетерпением стал убеждать господина скорее отправиться за пределы деревни.

Вскоре наследник рода Байэр оказался в горах.

Спрятавшись в зарослях травы, Лунчжу попросил карлика спеть во весь голос песню, которой его учил хозяин. В первый раз они не услышали никакого ответа. Тогда карлик снова громко запел, и из бамбукового леса на соседней горе донеслась ответная песня. Судя по мелодии, пела девушка из рода Хуапа.

Каждый звук этой песни проникал Лунчжу прямо в сердце. Прозвучало всего три строчки, и песня стихла. Одна из строк словно просила продолжения. Лунчжу велел карлику ответить на нее, тоже в три строчки: «Хорошее вино должен пить искусный певец, хорошее мясо должен есть искусный певец, а вот кому должна принадлежать красивая девушка?»

— Красивая девушка выйдет замуж лишь за настоящего мужчину, — затем девушка добавила еще три строчки о том, какого мужчину можно назвать настоящим. В песне она упомянула имя Лунчжу и два других имени, но те принадлежали прекрасным мужчинам из прошлого, лишь Лунчжу жил в настоящее время. Пела она так:

— Господин, она упомянула ваше имя! Она обругала меня! Сейчас спою ей, что вы мой хозяин и что она достойна выйти замуж лишь за вашего слугу.

Лунчжу произнес:

— Постой, не надо.

— Она несет вздор, надо ей ответить, что она достойна хозяину лишь ноги мыть!

Но, видя, что Лунчжу молчит, карлик не решился спеть ответ девушке. Лунчжу же погрузился сердцем в несколько строк только что прозвучавшей песни. Он не ожидал, что найдется столь смелая девушка. Пусть многие девушки, понося мужчин, бросали «ты не Лунчжу», то было совсем другое дело. Сейчас, говоря о возможном избраннике, девушка назвала имя Лунчжу, явно проявляя гордость и самолюбие. Лунчжу решил дать ей знать, что карлик находится у него в услужении, и посмотреть, что будет.

Карлик, как велел Лунчжу, спел еще четыре строчки:

Ответ девушки оказался еще интереснее. В песне она обозначила собственное положение, заявив, что полюбить слугу Лунчжу может девушка из рода Упо, а вот девушка из рода Хуапа полюбит лишь наследника рода. Сама она из рода Хуапа и готова три года петь с мужчинами рода Байэр, а потом споет с самим Лунчжу.

Карлик сказал:

— Мой господин, она уважает вас, но пренебрегает вашим слугой. Давайте я спою ей, что я, ничтожный, вовсе не ваш слуга, и мы избежим ее насмешек!

Лунчжу улыбнулся:

— Лучше спой: «Девушка с гор, хватит ли у тебя храбрости запеть дуэтом с Лунчжу прямо сейчас?» Ты же хотел дать ей знать, что я здесь, и тем самым посрамить ее.

Карлик не верил своим ушам, он подумал, что Лунчжу шутит. Ему и в голову не приходило, что хозяин может влюбиться в эту сумасбродную девушку, которая задела его своей дерзостью, не зная, что он рядом. Лунчжу не рассердился, хотя карлик полагал, что следовало бы. Если он споет девушке, что Лунчжу здесь, — да, она почувствует себя опозоренной, но ведь этим все и кончится.

Лунчжу, заметив нерешительность карлика, не взялся продолжать песню, но громко крикнул жительнице гор, что песня будет продолжена, предлагая начать первой. Карлик расстроился:

— Господин, когда вы здесь, я не знаю, о чем петь.

— Спой вот что. Раз она такая смелая, то решится ли прийти и взглянуть на Лунчжу, подобного радуге или солнцу?

— А нужно, чтобы она пришла?

— Конечно! Я желаю посмотреть, что это за девушка так пренебрежительно заявляет, будто мужчина рода Байэр недостоин любви женщины рода Хуапа.

Карлик вновь поглядел на Лунчжу и, поняв, что тот не смеется над ним, согласился. Они стали ждать, когда до них донесется женское пение. Вскоре девушка запела:

Карлик сказал:

— Господин, что на это ответить? Она хочет, чтобы я три года учился пению у слуг Лунчжу и лишь потом пришел снова. Она не верит, что я ваш самый доверенный слуга, да еще и бранит весь род Байэр!

Лунчжу подсказал карлику очень выразительную песню — мол, на той стороне долго не смогут найти на нее ответа. Карлик спел. Тут же послышался ответ — девушка указывала на то, что песня украдена у Лунчжу, как не стыдно! А сам Лунчжу достоин того, чтобы путь его был усыпан цветами. Карлик скривился, не зная, что ответить. Молодой Лунчжу больше не мог терпеть: он осторожно напряг голосовые связки и довольно коряво спел четыре строчки. Низкие звуки его голоса можно было различить только вблизи, в определенном уголке гор — Лунчжу пел почти неслышно, опасаясь, что его песню услышат посторонние:

После недолгого раздумья с той стороны донеслась тихая песня:

Песня звучала тихо и нежно, звуки ее ласкали слух, Лунчжу никогда не слышал ничего прекраснее. Девушка не верила, что с ней поёт настоящий Лунчжу, поэтому наследник не стал сдерживаться и запел уже во весь голос.

Сложенная из самых изысканных оборотов наречия Байэр, эта песня была как призыв истинной страсти. Ее слова шли из глубины чистейшего сердца наследника рода и изливались из его медовых уст. Казалось, что пение птиц и доносящиеся издалека звуки других песен — лишь аккомпанемент для нее. Девушка на горе замолчала.

После песни Лунчжу карлик решил, что больше никогда не станет откликаться на призыв с гор. Они подождали, но ответа от девушки не было. Карлик сказал:

Господин, этой девушке, которая слишком хороша для слуги, не превзойти вашу вторую песню. Как бы она ни хвасталась, но и через тридцать лет учебы она не станет достойной дуэта с наследником рода Байэр!

Не спросив мнения или хотя бы разрешения Лунчжу, карлик несколько невпопад запел баритоном:

Ответа они так и не услышали. Карлик предположил, что девушка от стыда сунула голову в петлю. Он шутил, однако Лунчжу сказал, что нужно сходить на ту гору, посмотреть. И стал спускаться вниз, к долине. Карлик, желавший стать женихом, бежал за ним, держа в руках охапку диких желтых хризантем вперемешку с ягодами горного боярышника.

Карлик часто повторял, что в присутствии наследника Лунчжу и хромой перепрыгнет через горный ручей. И впрямь — слуга, рост которого не превышал четырех чи[65], не смог бы подняться к облакам, точно небожитель, если бы не следовал за своим господином!

«Знай, Лев, ты всегда одинок!» — такая надпись была на памятнике безымянному воину, что поставил род Байэр.

Вчера Лунчжу так и не нашел девушку, которая пела песни. В бамбуковом лесу не было ни души, но кто-то явно недавно ушел оттуда, оставив после себя россыпь полевых цветов. Лунчжу искал везде. Безуспешно. Во время поисков он встретил немало девушек, но те, робея, застывали на месте, то ли узнав его, то ли сраженные его красотой. Встреченные девушки спрашивали карлика, неужели это тот самый Лунчжу? Карлик качал головой.

Лунчжу вернулся туда, где пела девушка. Когда он глядел на полевые цветы, то походил на учуявшего запах крови леопарда: он сдерживал свой рык, но не мог не раздражаться оттого, что карлик шел слишком медленно. Но хоть Лунчжу и шел впереди, карлик тоже бежал, словно на ногах у него были сапоги-скороходы. Только вот женщины как птицы — издавна так говорилось. Как ни стремителен был шаг наследника рода Байэр и его слуги, птичка уже улетела!

На землю опускалась ночь, отовсюду раздавалось чириканье воробьев, поднимался дым от очагов. Лунчжу, отчаявшись, вернулся домой. Желавший стать женихом карлик шел за хозяином, растеряв все свои цветы, его длинные руки свешивались до колен. Карлик все повторял, что непременно обнимет девушку, как только ее увидит. Ему даже в голову не приходило, какую шутку он сыграл со своим господином, рассказав о ней. Наконец наступила ночь. Карлик поспешал за Лунчжу и не видел его лица. Смышленый слуга, даже самый умный, не может узнать, что на сердце у хозяина!

Никогда Лунчжу не страдал так сильно. В полночь он, не в силах заснуть, встал с постели, взял свой необыкновенный нож, накинул куртку из шкуры леопарда, поднялся на стену крепости и стал глядеть вдаль. Ничего не было слышно, ничего не было видно, только мерцали костры далеко в горах. Окрестные деревни спали. Спала вся земля. Показалась холодная луна; она заставляет людей почувствовать грусть, и наследник рода Байэр смотрел в небо, горестно вздыхая о своей судьбе. Снизу, от подножья горы, послышался плач ребенка, проснувшегося, чтобы покормиться материнским молоком, и это еще больше усилило грусть Лунчжу.

Юноша подумал — разве не сейчас чистые душой, как ягнята, и ласковые, как голуби, девушки видят прекрасные сны на застеленных свежим хлопковым бельем постелях? Разве не сейчас молодые мужчины рода Байэр, чьи сердца утомились от дневного пения, а тела устали от работы, также наслаждаются отдыхом? Только где же сейчас та девушка, что взбудоражила сердце наследника рода Байэр? Не должно ей, подобно остальным, грезить на чистом белье. Не должно ей спать; ей должно размышлять о песне наследника рода Байэр, которым она восхищалась. Ей должно раскрыть свое сердце и надеяться, что он появится, как по волшебству. Эти мысли должны заставить ее рыдать, точно она оплакивает вознесшегося на небеса любимого… И все-таки чья же она дочь?

Раздосадованный, огорченный, Лунчжу достал нож и принес клятву небесам. «Взываю к старшему божеству! Уважаемый предок, ведающий всеми сторонами света, знайте: если я, Лунчжу, не получу эту девушку в жены, то никогда не лягу в постель ни с какой другой, и за продолжение рода ответственности не несу! Если же нужно любовь обменять на кровь, я готов заключить договор с богами и без сожалений отрежу ножом свою руку!»

Принеся клятву, Лунчжу вернулся домой и уснул, не раздеваясь. Ему приснился сон: девушка неспешно пела песню; в белых одеждах, волосы зачесаны назад — она напоминала избавляющую от горестей и спасающую от бед богиню Гуаньинь. Что-то в ней заставило наследника рода Байэр встать на колени и поклониться до земли. Но девушка, не обратив на него внимания, уходила все дальше. Наследник рода Байэр догнал ее, ухватил за подол платья; девушка обернулась и улыбнулась. Одной улыбки хватило, чтобы придать Лунчжу смелости — он вдруг обрел свирепость леопарда, хватающего овцу. Он подхватил девушку на руки и помчался к ближайшей пещере. Лунчжу стал мужчиной. Он вобрал в себя самые могущественные силы, его кровь очистилась, он приобрел священную любовь и все отдал девушке из сна.

Старшее божество рода Байэр покровительствовало молодому влюбленному: Лунчжу получил помощь божества в исполнений своего желания.

Наутро Лунчжу понял, что значит вчерашний сладкий сон; к нему вернулись душевные силы. Он сидел на скамье, грелся на солнце и размышлял о людских радостях и горестях.

Во двор зашел карлик и припал к ногам Лунчжу; тот легонько оттолкнул его, и карлик перекувырнулся и решительно встал на ноги.

— Мой господин, мой бог, если бы вы не поддали мне так изящно своей благородной ногой, то я ни за что бы не кувыркнулся так мастерски!

— Ты заслуживаешь десяти оплеух.

— Это потому, что вылетающие из моего рта слова слишком тупы, ведь стоящие рядом с наследником рода Байэр должны быть раз в десять умнее слуги!

— Ох и юлишь ты, карлик! Снова спектакль разыгрываешь. Сколько раз я тебе говорил, что так нельзя, неужели забыл? Похоже, ты видишь вместо меня свою возлюбленную и упражняешься в умении утонченно льстить.

— Господин, боюсь, у слуги и впрямь есть притязания. Я пришел научиться у хозяина кое-каким умениям, чтобы внести в историю имя моего необычайно одаренного господина.

— Ты снова проиграл в кости и не имел денег, чтобы отыграться? Талантливый человек в бедности еще талантливей, поэтому сейчас со мной ты так красноречив.

— О господин, так и есть. Проиграл. Убыток немалый. Но потерял я не деньги, а любовь!

— У тебя такой большой живот, что любовь в нем никогда не закончится!

— Сравнить размеры живота с пределами любви — воображение у хозяина, как у великих поэтов прошлого! Но только…

По лицу Лунчжу карлик заметил смену его настроения и на полуслове замолчал. Он увидел, что хозяин готов прогнать его прочь, и сменил тему:

— Погода сегодня так хороша, бог солнца позаботился о том, чтобы господин вышел на прогулку. Если не пойти гулять, это будет серьезное неуважение оказанной богом милости!

Лунчжу сказал:

— Подготовленную богом солнца погоду приму с благодарностью, но твоей лести мне не нужно.

— Изначально императоры не были владыками людей, это не было данностью, и, чтобы выжить, им приходилось опираться на восхваления. Но вы, хозяин — радуга в небе, солнце и дождь, а описывать и воспевать природу излишне.

— Так что ж ты продолжаешь болтать?

— Если уж дикий заяц может научиться танцевать в прекрасном сиянии луны, то и я в сиянии господина многое смогу, ведь я умнее зайца.

— Довольно! Идем со мной к месту, где вчера пела та девушка, может быть, сегодня получится ее увидеть.

— Хозяин, я и пришел поговорить об этом. Я кое-что разузнал. Девушка эта — дочь главы деревни Хуанню. Говорят, ее отец не только делает отличное вино, но и преуспел в воспитании дочерей. У него их три, старшая и средняя редко выходят из дому. Считается, что редко бывающие на людях девушки становятся красивее. Насладиться этой красотой смогут лишь самые удачливые! Мой господин, когда я узнал, что та девушка из этой семьи, я почувствовал себя паршивой жабой. Дочь такой семьи не захочет мыть ноги слуге наследника рода Байэр. Но если господин пожелает, можно послать человека схватить ее и привести сюда.

Лунчжу рассердился:

— Катись отсюда! Как может наследник рода Байэр украсть дочь из почтенной семьи? Как тебе не стыдно говорить такое!

Карлик свернулся в клубок и укатился в угол двора, изображая стыд. А что же Лунчжу? Три девушки живут в соседней деревне на расстоянии менее трех ли, и он совершенно ничего не знает об этом! Это недостойно наследника рода Байэр. Если третья птичка уже может петь вне дома, то старшие две девушки наверняка спелые персики. И надеются на божий промысел: остаются присматривать за домом в ожидании, когда ветром судьбы принесет красавца мужчину в мужья. Но боги бывают забывчивы. Только сейчас наследник рода Байэр осознал, что не нужно ему ни ветра, ни дождя, а нужно встать и идти к ней!

Не обращая внимания на карлика, который ходил на руках, желая развлечь хозяина, Лунчжу побежал прочь. Зная его нрав, карлик быстро встал на ноги и побежал за Лунчжу.

— Мой господин, позвольте слуге пойти с вами! Птички, выращенные в клетке, далеко от нее не улетят. Зачем же вы так торопитесь?

Лунчжу не слушал, словно на крыльях летя в деревню Хуанню.

На подходе к деревне наследника рода Байэр бросило в жар. Он присел отдохнуть на иссиня-сером камне под большим вязом и подумал, что карлик ему все же понадобится, надо его подождать. На расстоянии двух полетов стрелы были ворота деревни Хуанню, сложенные из камня. Рядом с вязом, у дороги, бил источник. Вода переливалась через край и текла ручейком, чистая, как стекло. У источника стояла девушка и, опустив голову, мыла овощи. Лунчжу разглядел прекрасную фигуру и волосы, убранные в большой узел и украшенные маленьким желтым цветком. Его сердце забилось чаще. Не отрывая глаз, Лунчжу внимательно смотрел, надеясь увидеть лицо девушки. Тут на дороге показался карлик, похожий на запыхавшегося тюленя. Он не видел, что у источника кто-то есть, он видел только Лунчжу. Боясь, что Лунчжу пойдет прямо в деревню и ничего не добьется, карлик закричал:

— Мой господин, мой бог, нельзя просто так врываться в деревню, местные собаки подобны леопардам! Пусть наследник рода Байэр — настоящий горный лев и не боится собак, зачем давать роду Хуапа повод говорить, что лев был облаян домашними псами?

Лунчжу не успел остановить карлика, и девушка, которая мыла овощи, услышала его слова и засмеялась. Девушка поняла, что за спиной у нее кто-то стоит, и обернулась к человеку на обочине дороги.

Все стало ясно с первого взгляда. Не нужно было называть имя, девушка сразу поняла, что у дороги сидит наследник рода Байэр, который вчера пел песни, а сегодня добрался сюда. Лунчжу тоже понял, кто эта девушка. Обычно Лунчжу держался величаво, смотрел на солнце, не жмурясь, не отводил глаз при встрече с тигром, но тут, на краткий миг встретившись с ней взглядом, ощутил, что все его тело будто бы сжалось в комочек. Красота волос девушки могла сразить слона, ее голос мог усмирить яростного льва. Наследник рода Байэр был повержен дочерью главы деревни, а для нее это было совершенно естественно!

Карлик подошел ближе, заметил женскую фигуру у колодца и все понял. Это та самая девушка, вчера сраженная пением господина, и сейчас она узнала в сидящем на камне юноше Лунчжу. Растерянно глядя на застывшего Лунчжу, карлик одной рукой зажал рот, а другой указал на девушку.

Лунчжу наклонился и прошептал ему на ухо:

— Ты, смышленый болтливый селезень, сейчас самое время устроить представление!

Карлик громко кашлянул. Девушка наверняка услышала, но не повернула головы. Тогда он очень мягко и мелодично, нараспев, сказал:

— Вчера слуга наследника рода Байэр совершил ошибку, а сегодня пришел к своему господину, чтобы в присутствии девушки принести извинения. Нет оправдания моему поступку, но теперь я хочу направить девушку к тому, с кем она может спеть дуэтом.

Не поворачивая головы, девушка негромко сказала:

— Следующая за фениксом ворона лучше золотого фазана.

— Если у вороны нет рядом феникса, кто-нибудь да захочет выдрать ей перья. — С этими словами Лунчжу схватил карлика за ухо.

Карлик понимал, что надо продолжать играть роль Чжу Бацзе[66], и поклонился в знак признания своей вины. Девушка обернулась, увидела, в каком положении карлик, и рассмеялась.

Карлик произнес:

— Мой добрый хозяин, единственный в мире, вы совершаете ошибку.

— Почему? — удивленно спросил Лунчжу.

— Весь народ мяо знает о вашем богатстве и щедрости, поэтому нет нужды в присутствии девушки одаривать меня золотом и серебром, это излишне. Слава о вашей доброте распространилась далеко, и если вы станете так поучать своего слугу, то люди подумают, что вы вовсе не умеете сердиться. Почему бы вам не послать слугу помочь благородной девушке рода Хуапа отнести корзину с овощами, показав тем самым, что вам нужно поговорить с ней наедине? — Наследник рода Байэр и дочь главы деревни рода Хуапа рассмеялись, а карлик продолжал: — Но слуга наследника рода Байэр должен и без повеления господина устроить все наилучшим образом, только тогда он будет по-настоящему хорошим слугой! — не слушая Лунчжу и не дожидаясь, когда девушка домоет овощи, карлик подошел к колодцу, повесил корзину с овощами на согнутый локоть, подмигнул Лунчжу, повернулся и ушел.

Карлик отлично все понимал. Он скрылся из виду, оставив наследника рода Байэр и дочь главы деревни вдвоем.

Лунчжу долго стоял на месте, прежде чем решился подойти к колодцу.

1928 г.

В ЛУННОМ СВЕТЕ

На восьмой день месяца по лунному календарю яркий полукруг Луны зажигается на небе очень рано и уже в середине ночи исчезает на западе.

У подножия хребта Хэндуань, протянувшегося с юга на север на границе с провинцией N, расположилось несколько горных селений, в которых жили потомки одного малочисленного народа, затерявшегося на задворках истории человечества. Эти люди говорили на собственном языке, у них были собственные обычаи и снились им собственные сны. Они жили в этой глуши уже много лет.

Когда сумерки легли на окруженное могучими елями и соснами селение и равнину перед ним, Луна, глядя вниз с вершины горы, на которой стояла сложенная из иссиня-серого камня крепость, заливала все вокруг своим бледным светом. Повсюду виднелись стога недавно скошенной рисовой соломы и амбары из белого дерева. Светились огни, весело резвилось пламя зажженных факелов, слышались едва различимые голоса, двигались выхваченные светом силуэты людей. С казенного тракта доносились позвякивание бубенцов на конских сбруях и торжественно-размеренный звон медных колокольцев на шеях волов. С полей возвращались землепашцы, с ярмарки спешили домой торговцы. Домашние с нетерпением ждали их у ворот. Не было такого дома, где бы не готовили для них горячий ужин и не подогревали в глиняных кувшинчиках крепкую водку.

Сумеречный воздух был теплым и нежным, слабые дуновения ветерка приносили запахи рисовой соломы, спелых фруктов, жуков и земли. Пришло время созревания всего, что появилось и выросло в теплые летние месяцы с их солнцем, дождями и росами. Наступила благодатная пора, согретая радостным праздничным настроением.

Под бледным светом луны четко вырисовывались очертания расположенной на вершине горы каменной крепости. Ее тень лежала на склоне, словно тень великана. В нише крепостной стены, обращенной к Луне, сидел единственный сын главы поселения. Его звали Ною. Этот благословенный богом Ношэнем[67] юноша прислонился спиной к камням и, взирая на полукруг Луны, с улыбкой размышлял о радостях и горестях жизни.

«…Как интересно жить. Как интересна борьба человека с человеком, сердца с сердцем — и чем заканчивается их противостояние. У моего народа есть легенда о герое, который погнался за Солнцем и Луной. Если Солнце и Луна останавливаются, когда их попросишь, то жизнь еще интереснее».

А легенда такая. Когда первый человек племени N силой оружия и ума добился, чтобы все люди на земле были счастливы, он понял, что этого недостаточно. И от избытка сил отправился в погоню за Солнцем, на поиски Луны — желая одолеть ведающих небесными светилами богов и заставить их замедлять движение Солнца для тех, кто влюблен и счастлив, и ускорять его ход для тоскующих без любви. Этот безумец догнал Солнце, но, опаленный его лучами, умер от жажды у Большого озера на Западе[68].

Солнце и Луна, хоть и знали, что он выполнял заветное желание людей, рассудили так: поскольку это лишь одно из множества желаний множества живущих на земле существ, правильнее будет его проигнорировать. Божества справедливы, они не потакают интересам одного какого-то племени, человек не единственный обитатель этого мира, а значит, Солнце и Луна существуют не только для рода человеческого. Солнце отдает тепло всему живому. Луна поет колыбельную каждой букашке — музыкой своего серебристого света дает натруженной Земле спокойно отдохнуть. Солнце и Луна по-прежнему озаряли светом весь мир, наблюдая за радостями и горестями людей, за тем, как красота превращается у них в уродство, а уродство они называют красотой. Человечество продвинулось вперед: люди стали разумнее других существ, но в то же время безнравственнее. Однако невозможно было заставить страдать от лютых морозов и сильной жары один лишь род людской, невозможно было Солнцу и Луне перестать светить только для людей. И тогда божества Солнца и Луны вместе с другими богами, имеющими власть над людьми, придумали иной способ. Отныне счастливому человеку казалось, что время летит слишком быстро, а для печального человека оно тянулось бесконечно долго. Поскольку люди жили, полагаясь на свои ощущения, то наказать человечество решено было именно так.

Люди верили, что эта легенда возникла в споре между Луной и дьяволом, ведь дьявол — порождение ночи; что наказание содеяно Луной, а не Солнцем. Но, сетуя, что время идет слишком быстро или слишком медленно, люди говорили Солнцу: «Куда бы от тебя спрятаться!», почему-то испытывая неприязнь к Солнцу, а не к Луне. Обитатели этих мест объясняли это тем, что в человеке доброго становилось все меньше, а злого все больше. Луна казалась людям мягкой и умиротворяющей, она дарила им мудрый спокойный свет, не пытая их жаром прямых лучей, и люди любили Луну, Солнце же ругали. Мечтающие об уединении влюбленные, ночные путники и те, кто вынужден работать по ночам, предпочитали солнечным лучам лунный свет. Отвращение к Луне испытывали лишь разбойники, а среди местных жителей таких не было, даже слова «разбойник» они не знали.

И сейчас наследник главы поселения, которому только-только исполнился двадцать один год, удовлетворенно улыбался Луне, которая светила в небе у него над головой, благодарный то ли за крепкое здоровье, то ли за обретенное счастье. И Луна улыбалась ему в ответ. Рядом с юношей что-то белело. Да это же девушка! Положив ему на колени, как на подушку, красивую голову с длинными распущенными волосами, она безмятежно спала. Личико девушки, выбеленное лунным светом, было как мрамор. Черные волосы — как тончайшие нити, спряденные пещерными ведьмами из ночной тьмы. Глаза, нос, уши, губки, дарующие счастье поцелуев, изящные ямочки на щеках, в которых, по местным преданиям, и хранятся поцелуи, — все было божественно. В ее улыбке, взгляде, движениях сквозило что-то неземное. Но и без дьявола не обошлось: чтобы истово служить богу, сначала нужно совладать с дьяволом. Иначе обидишь это небесное создание.

Девушка спокойно лежала подле юноши, белые одежды прикрывали ее стройное, гибкое, благоуханное тело. Это тело, думал юноша, создано из белого нефрита, сливочного печенья, фруктов и душистых цветов. Юноша и девушка пришли сюда еще днем. Девушка пела, купаясь в лучах солнечного света, а с заходом Солнца прилегла отдохнуть, и сейчас, с молодой Луной, вот-вот должна была проснуться.

Ясный лунный свет обливал их тела, лаская спящую девушку. Со склона горы доносилась сложная мелодия в исполнении оркестра прячущихся в траве насекомых. Молодая Луна неподвижно висела в небе.

От счастья девушка тихо вздохнула во сне.

Юноша наклонил голову и нежно поцеловал волосы цвета ночи.

Вдалеке слышались звуки камышовой дудочки и песен. Яркими пятнышками вокруг каменной стены мерцали светлячки, словно бы неся маленькие факелы и указывая путь в крепость сказочной фее.

Ною, славившийся среди местной молодежи своими песнями, опасаясь напугать девушку и светлячков, очень тихо запел:

Девушка повернула голову и сквозь дрему ответила:

Юноша решил, что она проснулась, некоторое время прислушивался, но она повернула лицо к лунному свету и снова заснула. Он запел еще тише:

Девушка, не открывая глаз, ответила:

Юноша понял, что его песня может успокоить душу девушки, и продолжал:

Девушка вновь запела:

Ною, единственный сын главы поселения, размышлял, подбирая нужные слова, — словно торговец драгоценными камнями, занятый поисками в кармане нужного самоцвета. Карман полон ослепительных драгоценностей, но их слишком много, и он не может выбрать один-единственный камень, самый лучший. Юноша размышлял: если боги создали красоту и любовь, значит, человек должен создать язык, способный воспеть эти творения богов. Уметь описать красоту, а следом выразить любовь, подобающим образом соединив слова и не исказив при этом истинных чувств, — человеку с заурядными способностями такое не под силу. «Эта девушка заслуживает любви Лунчжу, она достойна лишь поэзии Лунчжу», — но тут юноша устыдился своих мыслей, запнулся на полуслове и не решился петь дальше.

Девушка под его песню то пробуждалась, то засыпала, словно это колыбельная, но, когда песня прервалась, она сразу проснулась.

Юноша, увидев, что возлюбленная открыла глаза, притворился спящим.

Девушка, заснув на заходе солнца и проспав все это время, полностью восстановила физические и душевные силы. Обнаружив, что юноша спит, прислонившись спиной к каменной стене, она встревожилась, что камень слишком холодный, набросила ему на плечи накидку из белой овечьей шерсти и прижалась к нему. Вспоминая алые облака на закатном небе, которые видела во сне, и глядя на молодую Луну прямо над головой, она тихонько запела. Песня была похожа на колыбельную, которую мать поет своему малышу:

Молодой человек невольно засмеялся.

Две пары сияющих глаз смотрели друг на друга, у каждого в уголках рта притаилась улыбка; улыбки лучше слов умели передать то, что произошло с ними в этот день. Казалось, юноша и девушка слегка смущались, вспоминая об этом. Они придвинулись ближе друг к другу, снова обменялись улыбками и, заметив, что лунный свет делает их лица безжизненно бледными, не сговариваясь, перевели взгляд на зависший в небе полукруг Луны.

Издалека доносились звуки гонгов и барабанов, это шаман проводил ритуальные жертвоприношения, чтобы отвести от земледельцев беды и воздать хвалу богам за собранный урожай. Молодые люди обернулись на эти радостные звуки и посмотрели вдаль, на равнину у подножия горы. Там виднелась река.

— Без корабля нельзя пересечь реку, как можно прожить жизнь без любви?

— В реке я не утону, я могу утонуть только в тебе, как в омуте.

Смысл этих слов отражали их улыбки. Они говорили тайными символами, но прекрасно понимали друг друга. Река вдали извивалась в лунном свете, точно лента; белые блики на воде, тонкая пелена тумана обволакивали нежностью сердца молодых людей.

Девушка сказала, что слышала во сне чью-то песню и пела сама. Она думала, что это был сон. Юноша рассказал, как было на самом деле, и они долго смеялись.

Девушка, чистая и доверчивая, как весенний ветер, ласкалась, точно котенок. Продолжительный сон не оставил и следа от усталости, в лунном свете она казалась легкой и подвижной, точно рыба в стремительных чистых потоках горной реки.

Они не могли наговориться. Они сказали друг другу все глупости, которые говорят молодые восторженные влюбленные, и в их речах смешивались сон и явь.

Юноша говорил:

— Помолчи немного, дай мне найти слова, чтобы воспеть красоту твоих бровей и волос!

— Чем тебе разговоры мешают? Талантливый человек способен льстить в любых обстоятельствах!

— Божества не говорят. Когда ты молчишь, то похожа на…

— Все же лучше быть человеком! И в твоих песнях пелось, почему лучше! Лучше жить полной человеческой жизнью, только так жизнь по-настоящему интересна!

— Когда ты молчишь, ты похожа на Хэ Сяньгу[70]. Надеюсь, ты не так умна, как две твои старшие сестры. Иначе я не смогу описать твое высокое благородство доступными мне словами.

— Но при этом ты надеешься, что твоя гончая станет сообразительнее?

— Я надеюсь, что она станет умнее и проворнее, чтобы лучше находить тебя в горах и чтобы доставлять тебе мои письма.

— Надеешься, что я поглупею?.. Это как надеяться, что антилопа поглупеет и ее сможет догнать посланная тобой гончая? Хочешь, чтобы гончая погналась за мной, а я не смогла сбежать?

— Хорошая музыка часто сложна для понимания; повтори, что ты сказала, еще разок.

— Значит, ты надеешься, что антилопы поглупеют.

— Только если антилопа поглупеет, моя гончая сможет догнать и схватить ее для тебя. Только если ты поглупеешь, я смогу найти подходящие слова, чтобы воспеть тебя!

— Умеешь ты говорить достойно. Расскажи мне о своих чувствах. И если ложь прекраснее правды, я предпочитаю услышать лживые речи!

— Ты входишь в мое сердце, точно темная ночь захватывает земное пространство.

— Когда восходит Луна, разве ночная тьма не отступает?

— Лунный свет неспособен проникнуть в человеческое сердце.

— Тогда то, что я отдаю тебе, тоже должно быть тьмой.

— Ты отдаешь мне свет, он яркий, как солнечные лучи, от которых люди щурятся. Рядом с тобой у меня мысли путаются. Когда ты рядом, я жалок.

— На самом деле, ты пропускаешь свет. Ты выбираешь лесть, это доказывает, что сердце твое сейчас прозрачно.

— В прозрачной воде рыбу не разведешь, в прозрачном сердце не сохранишь красивых фраз.

— Вода в реке льется вечно, так и слова в сердце никогда не иссякают. Но довольно говорить, губы нам даны не только для этого!

Их губы слились. Некоторое время царило молчание. Два сердца, готовые выскочить из груди, стучали в такт. Юноша и девушка, словно во сне, смотрели на длинный горный хребет, широкую реку, каменную крепость и поля, освещенные лунным светом.

Звуки тростниковой дудочки, набухнув от лунного света, стали ниже и тяжелее. На угловых башнях крепости дважды ударили в барабаны, обозначая наступление второй ночной стражи. Услышав бой барабанов, девушка очнулась. Она взяла в руки умную голову молодого человека и осыпала поцелуями его брови, нос и губы. Потом покачала головой, отвечая на его немой вопрос, и тихо вздохнула, мол, тут ничего не поделаешь. Девушка подняла руки и, встав на колени перед юношей, принялась приводить в порядок распущенные волосы. Это означало, что она хочет уйти.

Он понял и обнял девушку, не давая ей подняться на ноги.

— Светлячки еще резвятся со своими маленькими факелами. Куда ты спешишь?

— Падающая звезда знает свой путь, так и мне нужно идти.

— Драгоценность должна храниться в сокровищнице, а ты — в доме любящего тебя человека.

— У красоты нет дома. Падающие звезды, осыпающиеся лепестки, светлячки и голосистая птица Ванму[71] с синей головой, красным клювом и зелеными крыльями — ни у кого из них нет дома. Кто видел человека, держащего дома феникса? Кто может заковать в кандалы лунный свет?

— Даже у льва должна быть супруга. Если ты войдешь в мой дом, боги непременно одобрят это решение!

— Часто люди не соглашаются с тем, что одобряют боги.

— Мой отец даст согласие, потому что он любит меня.

— Мой отец тоже любит меня, поэтому, если узнает, накажет по законам нашего племени. Когда меня свяжут и бросят в земное око[72], то до дна, сколько ни старайся, не достанешь, даже связав сорок восемь веревок. Если я умру, то неприкаянному духу моему не найти к тебе дорогу; если выживу, то и во сне не разберу пути.

Девушка не обманывала: по обычаю ее племени женщине дозволялось выйти замуж только за второго своего мужчину. Нарушившей это правило женщине привязывали на спину небольшой каменный жернов и бросали ее в омут или в жерло вулкана. Обычай брал свое начало в глубокой древности. В давние времена здесь, как и в других племенах, девственность связывали с нечистой силой. Обязанность проводить первую ночь с девушкой возлагалась на шамана. Местный старейшина, будучи человеком просвещенным, передал право первой ночи мужчине, в которого девушка впервые влюблялась. Первый мужчина получал невинность девушки, но не мог обрести ее любовь навсегда. Для самого мужчины, который был у девушки первым, брать ее в жены тоже считалось дурной приметой, сулившей несчастье. Этот обычай, поддерживающий древние правила жизни, сохранился, хотя давно уже утратил первоначальный смысл. Жители здешних мест по натуре своей были законопослушны, поэтому полюбившие друг друга юноша и девушка не смели и мечтать о том, чтобы остаться вместе.

«Красивый цветок не может расти, не умирая, Луна не может быть всегда круглой, и звезды не могут сиять вечно», — так люди племени N пели о любви, исподволь связывая это чувство с печалью. Влюбленные часто не хотели расставаться, ибо «душистым цветам нелегко вновь раскрыться, почувствовать радость вновь нелегко». Какие-то пары тайно бежали. Другие, держась за руки, не издав ни звука, прыгали в разверстую пасть Земли, умирая в жерлах тысячелетних вулканов. Третьи рискнули вступить в брак, но, если их тайну раскрывали, жизнь женщины превращалась в ад.

Местным девушкам было не под силу изменить этот обычай. С наступлением совершеннолетия девушки семья не ограничивала ее в выборе. Если пришедшему сюда чужеземцу нравилась какая-то красавица, он мог добиться, чтобы та отдалась ему. Сообразительные девушки сами выбирали, кому отдать свою невинность, а затем уже выходили замуж за мужчину, которого любили. А рассудительные мужчины, узнав, что любимая еще девственница, побуждали ее сперва найти «первопроходца», а потом уже женились на ней.

Божества не одобряли этот дьявольский обычай. Поступки молодых юношей и девушек следовали естественной божественной воле, но обычай при этом нарушался. Девушка всегда желает целиком отдать себя мужчине, к которому ее влечет. И мужчина, влюбившись в девушку, хочет того же. Но обычай подкреплял суровый закон, и жертв было немало.

Девушка повстречала единственного сына главы поселения, когда весной на склонах гор распустились желтые цветы керрии[73]. Ее покорили нежные, трогающие душу звуки его песен и его сильное прекрасное тело. Их встречи продолжались до осени, а любовь была заключена в целомудренную оболочку дружбы. Они любили друг друга горячей любовью, скрытой от посторонних глаз; именно из-за этой любви они не стремились вступать в брак. Никто из них не хотел, чтобы, согласно обычаю, перед свадьбой невинность девушки была отдана кому-то на поругание.

Но пришла осень, пора созревания. С деревьев падали на землю фрукты, крестьяне закладывали в закрома рис, осенние куры несли яйца. Природа целый год старалась, чтобы украсить эту пору. Небо она разрисовала невероятными красками, горные ручьи очистила от мути, воздух наполнила теплом и сладкими ароматами. Всю землю она усыпала желтыми цветами, а между ветвями и листьями деревьев нанесла яркие краски зари. И, устроив все надлежащим образом, залилась людьми.

Осенью созревает все, и любовь молодых людей тоже созрела.

Они, как обычно, встретились в полдень у древней крепости, сложенной из иссиня-серого камня. Вдвоем нарвали полевых цветов, сложили их на большую каменную плиту и, как всегда, уселись там плечом к плечу. По всему склону росли травы, цвели цветы и порхали крохотные бабочки, тихонько нашептывая что-то каждому цветку. Со склона горы открывался невероятно прекрасный вид, полный безмятежной прелести. С горного перевала слышались песни косарей, в деревне раздавались звуки топора — кто-то на скотном дворе строил загон для молодняка; с полей доносилась шутливая перебранка людей, занятых сбором и обмолотом колосьев. По небу неспешно плыли белые облака, исчезая в голубизне за горизонтом. Выстроившись в линию, пролетела стая перелетных птиц, за ней еще одна.

Юноша и девушка утолили голод горными плодами, а жажду — водой из горного источника. Голод души они утоляли словами и улыбками: спели много песен всему живому под солнечными лучами, произнесли несметное количество слов.

Солнце клонилось к западу, и эти двое чувствовали, что им не хватает чего-то, чего они не могли выразить словами. Близились сумерки. Под горой кричал теленок. У них сладко щемило сердце.

Божий промысел не совпадает с людским. Нельзя ограничивать людей рамками древнего дьявольского обычая. Если и было в нем нечто разумное, то давно уже не осталось. Обычай изжил себя. Юноша и девушка, забыв обо всем, сбросив оковы условностей, перестали сдерживаться. По-новому они познали друг друга и полюбили друг друга с новой силой. Это было поистине слияние душ. Охваченные трепетом, обессиленные нахлынувшим счастьем, они заснули.

Юноша проснулся первым и предался радости. Но девушка — такова женская природа — помнила о наказании, которое влечет за собой нарушение обычая. Она не хотела возвращаться домой вместе с сыном главы поселения. Им бы, подобно Адаму и Еве, наслаждаться жизнью в эдемском саду — но они жили в жестоком мире, где нужно думать о завтрашнем дне.

Они были уже в том возрасте, когда приходится соблюдать обычаи своего племени. Неужели за любовь надо платить жизнью? — думал юноша, погрузившись в молчание.

Девушка, видя, что он словно окаменел, нарочито радостным голосом стала уговаривать его собраться с духом.

Действительно, Луну заслоняла тонкая пелена облаков, отчего все вокруг казалось смутным и призрачным. В сердцах влюбленных тоже поселилась тьма.

Юноша пропел:

Девушка ответила:

— В этом мире разрешено вступать в брак, но не дозволено любить.

— Мы найдем такой мир, в котором есть место для нас. Отправимся далеко-далеко, туда, где восходит Солнце.

— И не нужно тебе ни коров, ни лошадей, ни садов, ни полей, ни куртки на лисьем меху, ни подстилки из тигровой шкуры?

— Если есть ты, то ничего мне больше не нужно. Ты все для меня: свет, тепло, родниковая вода, фрукты, все сущее во Вселенной. С тобой я могу покинуть этот мир.

Они долго вспоминали все известные им грады и веси, но так и не нашли для себя места. На юге — большая страна ханьцев, в ней варваров убивают. Они не осмелились идти на юг. Если отправиться на запад, путь лежит через безлюдные горы, где водятся тигры и леопарды. Они не решились идти на запад. На севере обитает трехсоттысячное племя, и по дьявольским законам этого племени с беглецами можно сотворить все, что угодно. Восток — место, где восходят Солнце и Луна. Солнце милостиво ко всем — там, где оно, непременно должны быть мир и порядок.

Но в памяти молодого наследника ожило предание, как Солнце сожгло первого человека племени N, — после этого никто не осмеливается идти на восток на поиски жизни, свободной от заведенного порядка. У племени N есть древняя песня о естественном стремлении человека к жизни, однако подлинный смысл того, что именуется жизнью, обретается лишь после смерти. Победить судьбу дано только смерти, а смерть ничто не сможет одолеть. Тот мир, что в небесах и под землей, куда прекраснее земного мира, ведь люди племени N никогда не слышали, чтобы кто-то пожелал вернуться оттуда, и не слышали, чтобы кому-то не хватило там места. Идея лучшего мира прочно закрепилась в сердцах людей племени N. Но умереть поодиночке ненадежно: вдруг в лучшем мире влюбленные не найдут друг друга? А одновременно уйти из жизни вдвоем было обычным делом.

Единственный наследник своего отца, подумав о лучшем мире, радостно улыбнулся и спросил у девушки, желает ли она отправиться туда, откуда нельзя вернуться. Девушка подняла голову и взглянула на молодую Луну, вышедшую из-за облаков.

Спев это, девушка легла в объятия возлюбленного и закрыла глаза в ожидании поцелуя смерти. Юноша извлек из полой рукоятки кинжала, инкрустированной драгоценными камнями, зернышко яда размером с семя тунга[74], положил яд себе в рот, размягчил и в поцелуе половину вложил в уста девушки. С улыбкой приняв соединившее их снадобье, они легли на устланное уже увядшими цветами каменное ложе и стали ждать, когда оно подействует.

Луна скрылась за облаками.

1933

КРАСАВИЦА ШАНЬТО

Один перекупщик лошадей и мулов стал рассказывать честной компании, как сурово обошелся со своей женой. Однажды, выпив лишнего, он с хлыстом в руке погнался за несносной женщиной и как следует ее отстегал. С тех пор жена стала такой покорной, такой покладистой, что все гости, которые приходили к ним в дом, восхищались ею. Среди слушателей нашлись такие, кто за долгие годы немало натерпелся от своих жен. Они смекнули, что, пока они в Пекине, нужно купить хлысты, а вернувшись домой, последовать примеру торговца.

Перекупщик лошадей и мулов помолчал, наслаждаясь успехом своей истории. Дождавшись, когда стихнут аплодисменты, он закончил такими словами: «Друзья, братья, запомните хорошенько: нельзя выпускать из рук хлыст! Не бойтесь женщины — не стоит мужчине ее бояться. Не надо подходить к ней с уважением. Смотрите на нее свысока да не слишком ей потворствуйте».

Этот перекупщик явно не замечал в женщинах ни талантов, ни красоты, ни добродетели, присущих большинству из них. В частности, женщинам из низов общества: они уж точно не испытывали недостатка в доброте, бережливости, честности и целомудрии. Было в словах перекупщика некоторое лукавство.

В углу комнаты грелись у огня четверо странствующих торговцев. Один из них вдруг встал — борода спутана, на плечах деревенская куртка из бараньих шкур мехом наружу: медведь медведем. Встав, завязал пояс и хриплым, чуть надтреснутым голосом, высушенным ветром и солнцем, выстуженным снегом и холодом, окликнул хозяина дома. Похоже, он хотел говорить: ему было что возразить перекупщику, было чем опровергнуть его слова. Присутствующие поняли это с первого взгляда.

За весь вечер этот торговец не сказал ни слова, молча грелся у огня, изредка вороша угли поленом. Дрова, потрескивая, разгорались с новой силой, пламя вздымалось вверх, а он едва заметно улыбался. Видимо, ни он, ни его спутники не были хорошими рассказчиками, поэтому предпочитали слушать истории других гостей. Но тут речь зашла о женщинах: мол, их надо стегать хлыстом, мол, из-за недостатка ума и физической силы они неспособны ни на что, кроме притворства и слез. Прозвучало много оскорбительных для всего женского пола фраз. А все это говорил какой-то перекупщик лошадей!

Странствующий торговец размышлял так: «Если правда, что женщина никчемна и ни на что не способна, то следует ее воспитывать и держать в руках, ведь не согласится же она по доброй воле стать рабыней и служанкой. Но если это правда, тогда бессмысленны с древности идущие трепет перед женщиной, поклонение ей и многочисленные жертвы, положенные на алтарь веры в женщину как в божество».

Эти мысли не давали ему покоя. Торговец считал, что женщины — это необыкновенные создания, что благодаря им происходят на свете самые разные чудеса. Небожитель, вознесшийся на облака и оседлавший туман; чудовище, обитающее на дне морском или в горной пещере; отшельник, прячущийся на дереве, важный сановник при дворе — в противостоянии с женщиной все они непременно проигрывают и сдаются на ее милость. Вследствие такого убеждения торговец, достигнув тридцати восьми лет, все еще не решался сближаться с женщинами. А появилось это убеждение благодаря истории, услышанной двадцать лет назад, когда они с отцом путешествовали в Тибет по торговым делам. Эта история произвела на него столь сильное впечатление, что оно не изгладилось до сих пор. Торговец был убежден, что среди всех живых существ в Поднебесной женщины обладают самыми изощренными способностями к подчинению себе мужчин. Он был убежден в этом уже двадцать лет, и сейчас намеревался говорить в защиту своих убеждений.

Глядя, как странствующий торговец встает со своего места, освещенный с головы до ног ярко-красным светом горящего рядом огня, — словно медведь поднимается на задние лапы, — никто не думал, что он может рассказать историю. Один городской паренек, который прочитал несколько книг и считал себя искушенным в том, что называется «юмором», решил посмеяться над неуклюжим торговцем.

Он обратился к собравшимся: «Братья, пожалуйста, послушайте меня. Только что большая шишка по части покупки и продажи лошадей рассказал историю, которая очень нас повеселила. У каждой счастливой судьбы есть сестра-близнец, и я уверен, что из уст вызвавшегося сейчас говорить господина мы услышим еще одну хорошую историю. Посмотрите (при этих словах шутник, по виду выходец из Хэнани, стал показывать, как водят дрессированного медведя, намекая на внешность торговца), этот достойный… хм… человек… не может рассказать неинтересную историю!»

Хэнанец потянул торговца к деревянной колоде, стоявшей у огня, как бы приглашая взойти на помост: «Давай, друг, говори. Я уверен, тебе есть что сказать. Ты ведь собираешься поведать, как твоя супруга добилась уважения и даже стала внушать страх? Расскажешь, как ты торгуешь в чужих краях, а она дома каждый год рожает тебе по пухлощекому ребенку с круглой головой? Объяснишь, что некоторые части женских тел совершенно отличаются от мужских, что вызывает удивление и даже опасение? Многие так говорят о своих женах. И все же расскажи, прояви великодушие. Впереди длинная ночь, вдоволь времени на неторопливый рассказ».

Городской острослов судил о людях по их внешнему виду, но в случае с торговцем сильно просчитался. Скоро торговец переадресовал эти насмешки ему же и показал присутствующим его глупость и невежество.

Торговец встал на колоду и смущенно заговорил: «Нет, нет, я вовсе не это хотел сказать! Мне тридцать восемь лет, и я еще ни разу не имел дела с женщинами. Я как петух-каплун. Женщины чрезвычайно опасны, и нам следует их бояться. Они обладают необыкновенными способностями и без особого труда умеют смешать мужчину с грязью. Не важно, насколько мужчина крепок и силен, если он угодил в женские руки, ему уже ничто не поможет. Я боюсь женщин, и пусть мне скоро будет сорок лет, пусть у меня четырнадцать верблюдов и товаров на три тысячи серебряных монет, я не осмелюсь потратить деньги на то, чтобы взять себе в дом жену».

Присутствующие изумились. Редко можно встретить человека, который никогда в жизни не был обманут женщиной или доведен ею до крайности, который еще в юности превратился в убежденного женоненавистника. Кто-то попросил: «Расскажи без утайки, почему ты боишься женщин?»

Торговец огляделся, увидел интерес присутствующих, понял, что может начинать неспешный рассказ, и улыбнулся. Решив, что ничего не станет скрывать, торговец поведал историю, которую услышал в семнадцать лет.

Давным-давно, далеко-далеко была страна, не большая и не маленькая. Народ там жил в достатке, браки заключались в назначенные сроки, а тамошний государь умел отбирать людей к себе на службу, поэтому в стране царили мир, спокойствие и счастье. Текли по этой стране крупные реки, они пронизывали земли во всех направлениях, климат был мягкий, почвы плодородные. Рис, просо, ячмень, пшеница, бобы, а также фрукты из этих мест были известны во многих соседних странах. Климат был до того хорош, что, когда народу требовалась ясная погода, на небе светило солнце, а когда нужна была вода, шел дождь. Все, кто вырос в этой стране, знали: Небеса не оставят их, да и сами они не станут сидеть сложа руки; каждый житель относился к себе с уважением и любовью, все были законопослушны, трудолюбивы, бережливы, честны и великодушны. Какой бы добродетелью ни отличались жители иных государств, она непременно и в полной мере присутствовала у народа этой страны. Страна эта, известная из древней истории Севера, называлась Болодичан[75].

В стране Болодичан были горные хребты высотой в сто ли и шириной в пять сотен ли. Их вершины были одна другой краше, их склоны покрывали прекрасные деревья, во множестве росли лекарственные травы и совершенно не было следов человека. В стране давно был принят закон: людям запрещалось селиться там, свободно плодиться и размножаться на этих землях дозволялось только животным. Здесь жил лишь один ученый — в уединении, в горной пещере. Он читал книги, занимался самосовершенствованием и медитировал, сидя с закрытыми глазами, отрешаясь от всех желаний. Отшельником он стал много лет назад.

Однажды осенью он проснулся на рассвете, желая справить в чашу малую нужду, и вдруг увидел двух белых оленей. Они носились друг за другом перед пещерой на полянке, поросшей ароматными травами, играли, прыгали и резвились. Одна была самка, изящная и тонкая, нежная и кроткая, с мягким взглядом ласковых глаз — такая, какой в обычной жизни не увидишь. Погруженный в свои мысли, отшельник бессознательно помочился в чашу и, как обычно, оставил ее для оленей. Олениха очень обрадовалась, опустила голову в чашу, опустошила ее, вылизав все до последней капли, и удалилась обратно в горы.

Вскоре олениха забеременела, а когда почувствовала, что скоро родит, побежала на полянку у пещеры отшельника, прогретую солнцем, защищенную от ветра, и там разрешилась от бремени. Детеныш родился в полнолуние. Брови, глаза, нос, рот оказались у него точь-в-точь как у человека, лишь на голове росли крохотные рожки, а ножки были маленькие и нежные. Олениха посмотрела на новорожденного и поняла, что это маленький человечек! Что ж, если младенец не сможет прыгать по горам и перескакивать через ручьи, лучше оставить его отшельнику. Олениха перенесла младенца ближе к пещере и убежала.

Отшельник был занят чтением и очень удивился, услышав снаружи детский плач. Он вышел из пещеры и увидел дитя, рожденное от человека и оленя: хрупкое, нежное тельце, глаза плотно закрыты, голова и ноги похожи на оленьи. Ученый взял младенца на руки, дитя открыло глаза и посмотрело вокруг. Отшельник изумился: «Он появился здесь неслучайно!» Во взгляде ребенка угадывалось что-то знакомое; отшельник понял, что тот рожден белой оленихой, а отцом мог быть только он и никто другой. Он отнес малыша к себе в пещеру и стал заботливо за ним ухаживать.

Отшельник жил в горах уже много лет и был сосредоточен на чтении книг. Питался он как придется, не нанося вреда здоровью, но и не ведая, чем питаются люди в цивилизованном мире. Когда малыш испытывал жажду, отшельник поил его собранной с трав росой, когда был голоден, разжевывал для него кедровые орешки. Ребенок легко обучался, а поскольку в нем текла оленья кровь, он рос здоровым, умным, подвижным и красивым. Отшельник, достигший преклонного возраста, был терпелив. Он учил малыша всем наукам, раскрывал ему тайны небесных тел, подводил к сути вещей и пониманию их связи с человеком. Он вместе с ребенком читал канонические книги и объяснял необыкновенному малышу трудные для понимания мысли и слова мудрецов древности. Только об одном отшельник не упоминал — о женщинах. Он ведь и сам ничего не знал о них.

Настал момент, когда ученый подошел к концу своего долгого отшельнического пути: он спустился с гор и бесследно исчез. К этому времени юноше, рожденному оленихой и воспитанному отшельником, исполнился двадцать один год. Благодаря правильному обучению и воспитанию молодой человек, несмотря на юный возраст, обладал разнообразными знаниями, был чрезвычайно одарен во многих областях, и к тому же был красив и здоров. Ни в чем ему не было равных, так что буддийские божества-защитники не могли не благоволить ему. После ухода ученого юноша, достойный стать небожителем, по-прежнему жил в пещере, занимался самосовершенствованием, питал свою истинную природу, довольствовался малым и, придерживаясь принципа недеяния, не принимал участия в человеческих делах.

Однажды он прогуливался в горах и был застигнут внезапным ливнем. Этот дождь вызвали жители страны Болодичан. По горам потекли ручьи, тропинки стали скользкими, и ожидающий причисления к небожителям споткнулся, упал, сломал оберег и вдобавок растянул правую ногу.

Юноша не смог одержать негодования — зачем природа угождает людям? Стоит только людям попросить, природа, не раздумывая, посылает им дождь, забыв о чувстве собственного достоинства. Этот ливень создал юноше трудности, поэтому он тут же снял с головы шляпу, наполнил ее доверху чистой водой и стал бормотать непонятные слова, налагая на Болодичан заклятие, чтобы впредь над этой страной не проливались дожди. Это восточное заклятие обладало необыкновенной силой: оно действовало, не ослабевая, не менее двенадцати лет. Юноша обладал сильными способностями к колдовству, небесные божества его почитали и даже побаивались. Никто из них не посмел ослушаться повеления юноши, поэтому в стране Болодичан не упало ни капли дождя.

Дождей не было так долго, что реки и колодцы пересохли, злаки перестали приносить урожай, фруктовые деревья хирели и увядали. Так продолжалось три года. Страной овладел панический страх. Государство беднело, доходы казны не покрывали расходов. Всем в этой стране — мужчинам, женщинам, старым и малым — жить стало невмоготу.

Государь Болодичана был человек мудрый, прозорливый и заботился о своем народе. Он испробовал все возможные способы, чтобы призвать дождь, но безрезультатно. Государь понимал: если дожди не прольются, его народ ждет неминуемая гибель. Из-за длительного недоедания люди потеряли покой, разум их затуманился, они станут легкой добычей для подстрекателей. Вот-вот по городу поползут слухи, что, мол, стихийные бедствия вызваны бездеятельностью правительства, что политическая система не жизнеспособна, что если мы хотим дождя, то нужна революция. Разумеется, революция не имеет никакого отношения к дождю, но люди голодают уже слишком долго, в такой ситуации она неизбежна. Революция привела бы страну к кровопролитию, поэтому государь хотел отречься от престола. У него хватило бы духу уступить свое место другому, но он чувствовал, что ничего добродетельного в таком поступке не будет. Видя, как жители страны умирают от голода, и не имея возможности их спасти, государь страдал и печалился, не мог ни спать, ни есть.

У государя была дочь. Следуя принятым в государстве законам, она вместе с женщинами из простого народа каждый день отправлялась к общему колодцу, чтобы с помощью лебедки и длинной веревки черпать воду из глубокого источника, а затем орошать ею поля; так она служила своей стране. Дни принцесса проводила вне дворца, общалась с простолюдинами, слушала народные песни, в которых были сетования на голод, но не было гнева. Возвращаясь во дворец, она видела, что отец необычно угрюм, и пела ему эти песни, стараясь развеять его тоску. От песен тот становился еще мрачнее. Принцесса как-то спросила его: «Государь, отец, как спасти нашу страну?» и добавила, что, если для этого потребуется пожертвовать жизнью, то она готова.

Государь ответил: «Я уже перепробовал все способы. Будущее страны в большой опасности. Хотя жители понимают неотвратимость стихийных бедствий, в их песнях уже слышится недовольство. Если не принять срочных мер, то революции не избежать. А когда это случится, будет не важно, кто победит, а кто проиграет. Вся система рухнет. У правительства будут связаны руки, станет трудно оказывать людям помощь. Поэтому, взвесив все за и против, я решил отречься от власти в пользу более достойного преемника. Однако по зрелом размышлении понял, что ничего добродетельного в таком поступке нет. Потому на сердце у меня тяжело».

Принцесса, поразмыслив о том, что знала из народных песен и что видела за стенами дворца, предложила: «Отец, в одиночку справиться нелегко; нужно собрать чиновников и министров, представителей разных кланов, ученых разных школ, образованных людей и вместе обсудить проблему. Прежде всего следует найти причины стихийных бедствий, а затем уже искать средства для их устранения и оказания помощи. Если происходящее вызвано жестким правлением и с вашим уходом придут дожди, все вокруг заколосится, расцветет и заплодоносит, то вам, отец, нужно немедленно оставить престол. А если причины в другом, то вопрос решается иначе, и тогда после обсуждения вам следует взять на себя ответственность за исполнение необходимого».

Государь подумал, что принцесса рассуждает здраво, и тут же, в соответствии с законом, созвал Национальное собрание представителей граждан, дабы обсудить способы борьбы с небывалыми стихийными бедствиями в стране Болодичан.

Государь изложил суть происходящего и призвал участников высказать свои мнения и открыто обсудить, что делать.

Среди участников нашелся один, которому были известны причины затяжной засухи. Он обратился к присутствующим с такими словами: «Ваше Величество, господа министры! Вы несете ответственность за спасение государства и понимаете, что за дело необходимо браться основательно, поэтому сегодня и проводится это высокое собрание. Наше государство Болодичан было богатым и процветающим, оно обладало большими запасами продовольствия и воды, люди здесь жили без печалей и бед. А сейчас уже три года не было дождя, страна в трудном-положении, народ обнищал; страшно представить себе, что может случиться, если так будет продолжаться и дальше. Граждане считают, что стихийное бедствие не является результатом правления нынешнего государя и его министров. Как определено в конституции нашей страны, на знаменитой горе, где обитают и плодятся птицы и звери, имеет право жить молодой человек, которого прочат в небожители. Отец его — ученый-отшельник, мать — самка белого оленя. Магические силы юноши безграничны, он необычайно мудр. Всю жизнь он занимался изучением наук, не вмешивался в дела людей и не шел против естественного порядка вещей. Но однажды, отправившись в горы, он попал под проливной дождь; горная тропа стала скользкой, юноша споткнулся, упал и растянул мышцы на правой ноге. Травма разозлила его, а поскольку причиной стал дождь, вызванный жителями нашей страны, юноша своими проклятиями, обращенными к Небу, на двенадцать лет наложил запрет на дождь, даже самый маленький. Именно поэтому в Болодичане дождя не было уже три года. Если мы хотим вернуть дожди, нам нужно разобраться в первопричинах такой ситуации».

Услышав, что дождей в его стране больше не будет, государь сказал: «Управлять государством должен добродетельный человек, изучивший канонические книги. В нашей стране есть мудрец, у которого достаточно сил для управления небом и землей, он может держать под контролем силы инь и ян. Будущий небожитель должен стать государем, это непременно принесет пользу нашему народу. Мне же следует отречься от престола».

Граждане молчали.

На собрании присутствовал первый министр государства, исполнявший свои обязанности много лет. Он понимал, что управлять государством непросто. Для наведения порядка в стране, для слаженной работы системы необходимо опираться на крепкий политический строй, на централизованную власть. Чтобы управлять страной, недостаточно глубоких знаний, опыта и способностей. Нужно добавить к ним ответственность, только так можно добиться порядка. Услышав слова государя об отречении, первый министр не мог с ними согласиться.

Он сказал: «Желание Вашего Величества отречься от престола продиктовано чистыми помыслами, все присутствующие это понимают. Стремления государя достойны уважения, ведь Ваше Величество служит государству и народу верой и правдой. Вот только не все благие намерения отвечают интересам государства. В управлении любой страной имеются недостатки; народ, а также оппозиция, разумеется, обращают на них внимание. Но с обвинениями и критикой обычно выступают две или три отошедшие от дел знатные персоны, и, хотя эти люди стремятся помочь стране, они не смогли бы служить чиновниками. А еще они наверняка не думают о том, что необдуманное отречение от власти может повергнуть страну в хаос. В еще большей степени это относится к будущему небожителю, он обладает высокой нравственностью и довольствуется малым, но безучастен к мирским делам, спокоен и сосредоточен на себе, словно дерево или камень. Даже если идеалы его возвышенны, как он может управлять государством? К тому же проблема заключается исключительно в его неосторожном падении. Исходя из этого, предлагаю направить государственного представителя к будущему небожителю, чтобы справиться о его здоровье, — это будет весьма уместно. Если мы хотим выразить мудрецу почтение, порадовать его, если мы желаем сотрудничать с ним, а также помешать другим воспользоваться ситуацией и причинить вред национальному единству, следует брать пример с других стран. Имеет смысл сделать будущего небожителя почетным государственным деятелем, при любых обстоятельствах проявлять к нему уважение, а в случае возникновения неразрешимых вопросов немедленно отправляться к нему за советом. Так можно завоевать симпатии мудреца и избежать его недовольства. А в будущем с его помощью еще и находить пути решения государственных проблем».

Вторым выступил военный министр. По натуре он был человеком простым и прямолинейным, в своих руках он держал управление всей военной мощью государства Болодичан, всю жизнь он поддерживал государя и доверял первому министру. Военный министр сказал: «Слова Вашего Величества до глубины души тронули меня, а слова первого министра вызвали восхищение. Граждане не поймут добрых намерений государя, желающего отречься от престола. Они надеются на помощь государя. Народ убежден, что в это нелегкое время только государь и может помочь. Засуха в нашей стране вызвана падением бессмертного, и тут я согласен с мнением первого министра. Если стране удастся наладить сотрудничество с этим подлецом, нужно проследить за выполнением всех условий. А если никакие меры по возвращению доящей не помогут, мой долг — принести клятву Небесам, возглавить солдат всей страны и отправиться в бой. Мы будем бесстрашны и одолеем этого бессмертного с его магическими способностями».

Военный министр говорил смело и уверенно. Его речь тронула всех, представители граждан не удержались от одобрительных аплодисментов.

Один из представителей граждан, обладая большим жизненным опытом и передовыми знаниями, полагал, что идти в бой с бессмертным неприемлемо, и решил высказаться: «Есть много других способов помочь страдающим от бедствия. Я считаю, что не стоит идти войной на бессмертного. Иметь в стране будущего небожителя — такая же честь для государства Болодичан, как иметь одаренного поэта. Граждане надеются, что Ваше Величество придумает, как наладить сотрудничество с небожителем. Что касается применения вооруженных сил, пример других стран показывает следующее. Проще простого арестовать добродетельного ученого и отрубить ему голову, но это крайне невежественный метод ведения дел. Наша страна Болодичан невелика, и не стоит оставлять в ее истории порочащее государство пятно. Граждане не одобрят столь категоричный подход правительства».

Другой гражданин пожелал дополнить его слова: «Не стоит перенимать недостатки других государств, но обязательно нужно обращать внимание на их достоинства. Граждане полагают, что нашей стране следует по примеру других государств учредить институт или академию для высоконравственного и даровитого бессмертного. Пусть он изучает канонические книги и этикет, но не вникает в государственные дела. Относитесь к нему с уважением и обеспечьте достаточным жалованьем, чтобы он больше не голодал и не мерз. Таким образом у будущего небожителя не испортится характер из-за чрезмерного уединения, и это позволит решить все проблемы».

Третий гражданин сказал: «Будущий небожитель ни в чем не должен нуждаться, следует даровать ему высокий титул. Тогда мы сможем надеяться на сотрудничество с ним».

Желавших выступить было много. Правительство намеревалось дать возможность народным представителям высказать свои мнения, затем принять единое решение и исполнить его. Однако прежде простому народу не приходилось беспокоиться о политике, так как правительство действовало ответственно и разумно; гражданам оставалось лишь выполнять разработанные законы. Поэтому в стране была полностью утрачена присущая всем демократическим государствам способность контролировать власть. Когда каждому предложили высказать свое мнение, обсуждение превратилось в пустую говорильню.

И все же первый министр предложил способ решения проблемы. Дело сдвинулось с мертвой точки.

Итогом совещания стало согласованное решение правительства и граждан первым делом сделать все возможное, чтобы изменить настроение будущего небожителя и договориться с ним, какие бы условия тот ни поставил. Стране очень нужен был трехдневный дождь, поэтому государь и первый министр от имени народа должны были согласиться с любыми, даже самыми жесткими требованиями бессмертного.

Однако этот странный отшельник вовсе не был похож на типичного интеллигента (считается, что, если власти долго игнорируют их, таковые начинают выражать недовольство, критиковать правительство — и часто им есть что сказать; правительственным органам в таких ситуациях нужно лишь выказать немного понимания, приглашать на приемы, и дело улаживается само собой). Он нелюдим, ему не нужны почет и слава, на него не подействует политика «кнута и пряника» — одним словом, к нему трудно подступиться. Жил бессмертный в глухих горах, это вам не территория какой-нибудь концессии. Поэтому сначала перед правительством Болодичана встал вопрос, как наладить отношения с будущим небожителем.

Среди представителей граждан не нашлось никого, кто смог бы провести переговоры с бессмертным. В конце концов, было решено назначить вознаграждение и найти человека для выполнения этой задачи. Человеку, кем бы он ни был, полагалась щедрая награда — при условии, что такой человек, откликнувшись на призыв, встретится с бессмертным и убедит его снять заклятие или спуститься с гор для участия в высоком совещании в столице.

Государь немедленно объявил о решении, обнародовав условия выдачи вознаграждения. В столице, в больших и малых городах, во всех уголках страны были расклеены объявления — не осталось никого, кто бы не знал о награде.

«Засуха в нашей стране, причины которой нельзя оставить без тщательного расследования, явилась следствием гнева бессмертного с оленьими рогами на голове. В связи с этим извещаем всех жителей страны о том, что требуется человек, который способен любыми доступными ему средствами убедить будущего небожителя снять заклятие и вернуть дожди в государство Болодичан. Если таковой пожелает стать чиновником, государем ему будет даровано право выбрать себе территорию, которой он будет управлять; если он пожелает жениться, государь отдаст ему в жены самую красивую и умную принцессу».

Граждан привлекало щедрое вознаграждение, они предвкушали блестящие перспективы. Но затем они узнавали, что бессмертный живет в глухих горах, и страх за свою драгоценную жизнь не позволял им рискнуть и вызваться добровольцами.

В то время в Болодичане жила женщина по имени Шаньто. Она была стройная и белокожая, с необыкновенно яркой внешностью; кожа нежная, как масло, голос, как пение иволги. И красива поразительно, и богата сказочно.

Один из слуг в ее доме упомянул об объявлении, а склонные к пересудам домашние рассказали ей разные небылицы о высокомерии бессмертного. Шаньто узнала, что в качестве одной из государевых наград назначена принцесса, и ее возмутило несправедливое и пренебрежительное отношение к женщинам. Поэтому она пришла к воротам дворца и вызвалась вести переговоры.

Придворные увидели, что первой на призыв явилась женщина, и отнеслись к ней весьма сдержанно. Они полагали, что женщины умеют лишь составлять букеты и пудриться, подметать пол и застилать постель. Стоило ли принимать женщину в расчет?

Шаньто объяснила цель своего прихода: «Меня зовут Шаньто, уважаемые господа. Полагаю, мы не знакомы. Я прибыла по призыву государя. Позвольте спросить, бессмертный с рогами на голове это человек или дьявол?»

О Шаньто были наслышаны все жители страны. Она была первой в ряду богатейших людей государства, а по красоте могла сравниться с богиней. Обратив внимание на ее яркую внешность и услышав ее изысканную речь, старший придворный не осмелился отнестись к ней небрежно и ответил: «Никто не видел этого бессмертного с рогами, есть лишь легенда из старой книги: отец его был ученый-отшельник, а мать — белая олениха. С одной стороны, он человек, с другой — зверь. Вот и все, что известно».

Услышав это, Шаньто поняла, что ученый-отшельник прятался от людей, ибо боялся любовных пут женщин. Страшась, что не сможет освободиться из них, он заранее укрылся в горах. Воспитан он был отшельником, рос вместе с животными — дело выглядело несложным. Поэтому Шаньто заявила: «Если этот бессмертный — дьявол, то за результат я не отвечаю. Но если он человек, у меня есть способ его укротить. Так как он не просто человек, близкий нам по духу и плоти, но в то же время еще и зверь, все просто. Прошу вас, господа, доложите его величеству. Если он согласится со мной встретиться, я расскажу ему обо всех возможных способах решения вопроса и приступлю к делу».

Чиновники отвели Шаньто во дворец и, по цепочке объясняя очередному вышестоящему цель ее прихода, добились для нее аудиенции у государя.

То, что Шаньто поведала государю, осталось тайной. Государь знал об огромных богатствах семьи Шаньто, поэтому поверил, что действует она не с целью наживы. Повелев Шаньто следовать предложенному плану, государь даровал ей золотое блюдо, уставленное редкими золотыми изделиями, блюдо из нефрита с драгоценными украшениями и два драконьих рога, наполненных жемчугом и другими сокровищами.

Шаньто обрадовалась доверию государя. Прощаясь с ним — а он был уже в преклонных летах, она успокоила: «Вашему Величеству не стоит тревожиться. Для укрощения бессмертного есть я! Скоро на земли нашей страны вновь прольются ливни! Когда пойдут дожди, я придумаю, как вернуться домой верхом на бессмертном, будто он олень! Он нанесет визит Вашему Величеству, поклонится в ноги и признает себя вассалом, этого добиться несложно!»

Государь не был в этом уверен.

Вернувшись домой с дарованными государем драгоценностями, Шаньто раздала их слугам, направив гонцов в разные уголки страны. Слуги должны были собрать пятьсот роскошных экипажей, пятьсот красавиц и пятьсот грузовых повозок с разной утварью. Экипажи и повозки стройной колонной отправились в горы. Четыре тысячи буйволовых ног топтали землю, поднимая пыль. Две тысячи буйволовых рогов растянулись на несколько ли. Красавицы в экипажах были милы и нежны, очаровательны и приятны, обучены этикету и искусны в поддержании беседы; статью они были разные, а красотой равные. Груз в повозках не поддавался описанию. Там было прекрасное крепкое вино, по цвету и вкусу неотличимое от чистой воды, но быстро пьянящее во время застолья. Были снадобья радости из смесей разных лекарственных трав. Снадобьям придавали форму и цвет фруктов и смешивали их с настоящими фруктами. Съев лишь один такой фрукт из чудодейственных трав, человек впадал в безудержное веселье. Погрузили в повозки разнообразную посуду и ткани. Взяли многоствольные флейты-пайсяо в форме крыльев феникса и продольные флейты-шусяо из зеленого нефрита. Звучание этих инструментов напоминало пение феникса. Были флейты-ди из аметиста, бронзы и керамики, каждая уникальна по тембру. Если голос флейты совпадал с характером играющей на ней девушки, то через семь отверстий инструмента изливалось все, что было у этой девушки на сердце. Не забыли взять с собой каменные перезвоны на стойках, именуемые шицин: пятицветные из нефрита, другие из метеоритного камня, третьи — с нанесенным на каменные пластины орнаментом. В повозках нашлось место для драгоценных мечей и самострелов, раковин размером с колесо, золотистых бабочек с размахом крыльев в целый чи. Здесь же была всякая мебель и все предметы обихода, какие только можно себе представить — все, что способно создать атмосферу покоя и комфорта. Их сделали искусные мастера по образу и подобию мебели и убранства дворца повелительницы Запада — богини Сиванму.

И вот весь этот караван прибыл в горы. Шаньто приказала разгрузить повозки и первым делом распорядилась, чтобы плотники построили неподалеку от жилища бессмертного дом, крытый соломой: внешне простой, без излишеств, и в то же время красивый.

Когда дом был готов, Шаньто велела садовникам позаботиться о гармоничном расположении деревьев и цветов вокруг нового жилища. Обустроив сад, Шаньто приказала работникам отвести воду из горного ручья и сделать так, чтобы она, огибая домик, текла без остановки. В воду запустили лебедей, уток-мандаринок и других птиц. Когда все было сделано, Шаньто распорядилась, чтобы повозки как можно скорее отвели в укрытие на расстояние десяти ли и больше не показывали.

Работы завершили за одну ночь, к рассвету все было готово.

Шаньто условилась с девушками, что одни наденут платья из травы, обнажающие белую кожу ног и рук, и притворятся духами гор, другие облачатся в длинные белые одежды, легкие и прозрачные, позволяющие рассмотреть очертания их тел. Красавицы должны были гулять в лесу, рвать цветы и ловить бабочек; взявшись за руки, петь под луной; без стеснения сбрасывать одежду и купаться в горных ручьях; забираться на деревья и, срывая фрукты, бросать их для забавы другим девушкам. Всего и не перечислишь. Достаточно сказать, что таким образом Шаньто хотела целиком и полностью завладеть вниманием бессмертного. Все должно было выглядеть так, будто это не имеет никакого отношения к будущему небожителю, и он своим появлением лишь мешает девушкам. Заинтересовать бессмертного можно было, только если не обращать на него никакого внимания. Это могло пробудить в нем любовную страсть. Сменив безразличие, она рано или поздно должна была выйти из-под его контроля.

Будущий небожитель каждый день бродил по горам, заглядывая в разные уголки леса и возвращаясь только к вечеру. И на глаза ему повсюду стали попадаться девушки. Новые соседки совсем не обращали на него внимания. В горах водилось всякое зверье, каких только не было там чудесных созданий, и будущий бессмертный решил, что девушки — один из видов обитающих в горах живых существ. Они пели красивые песни, красиво занимались своими делами и, хотя обладали магическим очарованием, не причиняли вреда. Но вскоре бессмертный с изумлением обнаружил: куда бы он ни пошел, куда бы он ни бросил взгляд, повсюду его окружает красота. Для будущего небожителя каждый день стал казаться праздником. Не прошло и месяца, как при виде девушки он уже замирал с глуповатым выражением лица — точно так же, как любой мужчина, встретивший хорошенькую женщину.

Шаньто полагала, что еще не пришло время для активных действий, она никуда не спешила. Каждый раз, гуляя в горах, девушки знали, что в укромных уголках леса, среди листвы прячется бессмертный. Красавицы вели себя так, словно за ними никто не наблюдал. Они пели, резвились, танцевали, аккомпанировали себе на разных музыкальных инструментах. Музыка лилась всегда и повсюду. И утром, и вечером горные долины были наполнены звуками музыки и голосами поющих девушек. Песни их казались неземными — так могла петь только птица феникс. У бессмертного от этих звуков замирало сердце.

Шаньто, зная, что будущий небожитель наполовину олень, ночами с помощью трубочки, скрученной из коры тунгового дерева, имитировала голос самки оленя, чтобы вызвать в его сердце нежные чувства.

Когда вновь наступило полнолуние, Шаньто поняла, что время пришло. Она занялась приготовлениями. Красавицы обладали разными достоинствами, поэтому им определили разные места. Высокие и стройные отправились к ручью; полненькие притворились, что собирают хворост; играющие на флейтах сели в бамбуковой роще; играющие на губных органчиках поодиночке устроились на высоких каменных выступах; играющие на нежных арфах привязали их к своим поясам и прогуливались по окрестностям. Ловкие в движениях девушки качались на подвесных качелях, девушки с красивыми зубами часто смеялись. Все расположились на своих местах согласно плану Шаньто, каждая красавица имела возможность проявить себя с лучшей стороны и быть полезной. Девушки играли свои роли, готовые в любую минуту оказаться в поле зрения бессмертного.

После завершения приготовлений оставалось лишь дождаться, когда бессмертный попадется в ловушку.

В один прекрасный день будущий небожитель, проходя мимо дома Шаньто, невольно остановил взгляд на дверях и проникся доселе неизвестным ему чувством приязни. Когда он оглянулся, перед ним была Шаньто в окружении двенадцати молодых красавиц. Притворяясь, что видит его впервые, она изобразила удивление и легкое негодование. Шаньто спросила бессмертного: «Зачем ты, незнакомец, пришел к нашему жилищу и смотришь лукавым взглядом? Следишь за нами?»

Будущий небожитель поспешил улыбнуться и сказал: «В этих горах я единственный живой человек. Меня поразило, что я не знаю, откуда вы пришли и куда идете. Я хозяин этих гор. Хотел бы осведомиться у вашей предводительницы, почему перед тем, как прийти в горы, не спросили разрешения у того, кто за всем здесь смотрит?»

Шаньто выслушала бессмертного, изобразила понимание и поспешила принести ему извинения, выбирая самые приятные и чарующие слова. Остальные девушки проявили гостеприимство и остановили порывавшегося уйти бессмертного. Мягкими голосами они убеждали его остаться, ласковыми взглядами смотрели на него, нежными руками обвивали его. Всеми правдами и неправдами девушки заманили будущего небожителя в дом, где преподнесли ему цветы с дивным ароматом. Они отнеслись к нему с вниманием, заботой и таким почтением, словно он был Буддой Шакьямуни.

Девушки были приветливы, почтительны и наперебой расспрашивали бессмертного о всяких пустяках, не давая тому возможности спросить, откуда они появились в горах. Они привели его в красивую комнату и усадили на мягкую постель. В комнате было тепло, она была наполнена ароматом свежести, будто бы цветочным, а может быть, не цветочным — неясно было, откуда именно он исходил. Девушка в одежде служанки принесла на маленьком подносе из агата нефритовую чашу, наполненную прозрачным вином, и подала ее бессмертному вместо холодной воды для утоления жажды.

На вкус и цвет прозрачное вино было не отличить от воды, но по силе воздействия ему не было равных. Выпив вина, бессмертный произнес: «А вода неплоха на вкус!»

Другая девушка принесла на подносе снадобья радости, замаскированные под фрукты. Съев необычайно приятное на вкус угощение, тот развеселился и воскликнул: «Фрукты прекрасны на вкус, в жизни таких не ел!»

Пока бессмертный пил вино и вкушал снадобья под видом фруктов, девушки окружили его со всех сторон. Они улыбались ему, нарочно обнажая жемчужно-белые зубы. Обычно бессмертный был умерен в еде и занимался получением разнообразных знаний, погружаясь в медитацию. Сейчас же, после возлияний и обильной пищи, он растерял всю свою мудрость. Кровь прилила к голове, он стал улыбаться девушкам, а затем во всеуслышание сказал: «За всю свою жизнь не видал я таких вкусных фруктов и такой прекрасной воды!» и немного смутился.

Шаньто нашлась что ответить: «Не стоит удивляться, я от всего сердца творю добро и никогда не жалуюсь, поэтому Небеса помогают мне получать чистую воду и хорошие фрукты. Если тебе что-то нравится, всегда делись этим с другими и не смей скупиться».

Бессмертный прочел множество священных книг, в них не было ничего недоступного его пониманию. Но кроме содержания этих трактатов он ничего не знал. Поэтому он поверил лукавым словам женщины, ничуть в них не усомнившись. Будущий небожитель смотрел на девушек: у всех были изящные манеры, тонкие талии, белые зубы, красивые фигуры, мягкая молочная кожа, их тела источали аромат фруктов. Бессмертный спросил девушек, почему все они такие красивые, что один их вид заставляет забыть все печали и заботы.

Он сказал: «Я прочел семь сотен канонических книг и могу пересказать их наизусть. Но ни одна из них не объясняет вашей красоты».

Девушки ответили ему: «Для женщин это обычное дело, поэтому незачем упоминать об этом в канонических книгах. Да и объяснение простое: мы каждый день утоляем голод разными фруктами и пьем воду из местных источников. Сами не замечаем, как становимся красавицами!»

Бессмертный принял их слова за чистую монету. В душе он восхищался достоинствами девушек и одновременно испытывал влечение к ним. Будущий небожитель словно оцепенел, все его чувства притупились. Хотя он не говорил ни слова, Шаньто все поняла.

Немного погодя, она обратилась к бессмертному: «В твоей пещере так темно и сыро, разве пригодна она для жилья? Если не возражаешь, я предложу тебе остаться здесь на денек».

Бессмертный задумался. Они встретились впервые, но у него было ощущение, точно они давно уже дружат. Пожалуй, церемонии ни к чему, почему бы не переночевать у старого друга. Без долгих раздумий бессмертный сказал: «Можно и остаться».

Девушки очень обрадовались.

Они все собрались за одним столом. Девушки пили простую воду и ели фрукты, настойчиво предлагая обомлевшему от их красоты бессмертному вино и снадобья. Бокалы и тарелки стояли вперемешку, но на них были выгравированы тайные метки, что позволяло девушкам не ошибиться в выборе угощений для себя. Девушки с такой заботой подносили бессмертному вино, что он не мог отказаться, пил и ел до глубокой ночи. Во время этого пира девушки заиграли на музыкальных инструментах. Гармонично переливались звуки, мелодии поражали воображение. Девушки не сводили глаз с бессмертного, пока их пальцы перебирали струны. Для будущего небожителя все это было в новинку, выглядел он совершенным глупцом. Шаньто, вплотную приблизившись к бессмертному, прошептала ему на ухо: «В такую жару немудрено и вспотеть, не желает ли небожитель искупаться вместе?»

Тот потерял дар речи, но улыбнулся и кивнул головой. Хотя в канонических книгах о подобном не написано, но и возражений против этого там нет.

В доме Шаньто заранее был установлен необычный бассейн для купания, в котором легко помещались двадцать человек. Он был украшен филигранным узором, составленным из слоновой кости, слюды, нефрита, самоцветов и жемчугов. Когда бассейн не использовали, его складывали, как среднего размера палатку. Весил он немного, можно было увезти на небольшой повозке. А когда этот удивительный бассейн разворачивали полностью, он напоминал маленький овальный пруд с чистой водой. Даже если там купалось сорок человек, им не было слишком тесно. Бассейн уже наполнили до краев, и Шаньто вместе с бессмертным окунулись в него. Они развлекались, то погружаясь в воду, то всплывая. В огромном бассейне купалось всего два человека. Похоже, что бессмертному недоставало оживления и веселья. Тогда Шаньто пригласила десять девушек с изящными фигурами присоединиться к ним. Помимо людей, в бассейне оказались лебеди, они расправляли крылья, вытягивали шеи, временами взлетали. Там плавали золотые рыбки с большими головами и длинными пышными хвостами. В воде были также креветки и разноцветные камушки. Местами было мелко, местами глубоко. Вода была приятно теплой.

Бессмертный и девушки стали прыгать в воде, держа друг друга за руки. Руки девушек были очень нежны, поэтому от взаимных прикосновений сердце бессмертного пускалось вскачь, в довершении ко всему девушки ради забавы начали обливать друг друга водой и совершать омовения, помогая одна другой. При этом каждая девушка, которой велели присоединиться к купанию, будучи самого высокого мнения о красоте своего тела, старалась предстать в самом привлекательном виде, а потому очень скоро у бессмертного возникло страстное желание переродиться. Он стоял перед девушками в бассейне с совершенно глупым выражением лица… Именно в этот момент он утратил сверхъестественные силы. Добрые и злые духи отвернулись от него. В государстве Болодичан тут же начался ливень, шедший без остановки три дня и три ночи. Так все жители страны узнали, что бессмертный потерпел поражение. В их государстве вновь воцарилось счастье, народ праздновал, ожидая возвращения на родину красавицы Шаньто и готовясь встречать ее. Государь помнил слова Шаньто, но пока не знал, чем все закончится. Он испытывал радость и благодарность, но на сердце все равно было неспокойно.

Остановившись в доме Шаньто, бессмертный от страсти потерял свои магические силы. Сознание его путалось, он не отдавал себе отчета в происходящем. Шаньто тайно приказала приготовить напитки и еду для бессмертного на семь дней и семь ночей, всю неделю развлекать его и поить вином, чтобы он чувствовал себя счастливым и пьяным и позабыл о возвращении домой. По истечении семи дней вино и угощения закончились. Бессмертному стали подавать воду из местного источника и растущие в горах ягоды. Они не были такими вкусными и питательными, как прежние угощения. За это время бессмертный привык, точнее сказать, пристрастился к вину и снадобьям в виде фруктов. Он стал требовать у девушек вернуть их обратно.

Кто-то из девушек сказал: «Запасы иссякли, ничего не осталось. Но вы можете покинуть эту бедную гору с бесплодной землей вместе с нами. В садах нашей родины есть все, что вашей душе угодно. Всего так много, что нужно беспокоиться не о нехватке, а о том, куда деть излишки!»

Бессмертный уже успел полюбить особые фрукты, поэтому тотчас согласился покинуть гору.

Все стали собираться, грузить на повозки вещи и готовиться к триумфальному возвращению на родину. Вскоре караван двинулся в путь, намереваясь вернуться в столицу Болодичана по центральной дороге.

Когда до города оставалось совсем немного, красавица Шаньто вдруг упала в экипаже, точно пораженная в одночасье тяжелой болезнью. Лицо ее побледнело, она закричала от боли, призывая на помощь Небеса, не в силах остановиться. Бессмертный спросил, что случилось. Красавица Шаньто, изображая страдания, тихим прерывающимся голосом сказала: «Я больна, меня будто режут ножами изнутри. Лечение не поможет, боюсь, недолго мне осталось до ухода в мир иной!»

Бессмертный спросил о причинах болезни. Он хотел использовать магические силы, чтобы помочь Шаньто, но та захлебывалась слезами, притворяясь, что теряет сознание. Одна из девушек, что была рядом, назвалась землячкой Шаньто и сказала, что ей хорошо известны причины внезапной болезни. Она рассказала, что Шаньто сможет исцелиться, только если оседлает оленя, который пойдет спокойным шагом. Если красавица будет и дальше трястись в запряженном волами экипаже, то, вероятно, испустит последний вздох еще до прибытия домой.

Девушка заявила: «Если она здесь и сейчас не сядет верхом на оленя, который пойдет твердой поступью, то ее не спасти. Только где же нам взять оленя? Без него никак не продлить жизнь красавице Шаньто».

Шаньто заранее рассказала девушкам о своем спектакле. После этих слов со столь ужасным известием они дружно закрыли лица широкими рукавами и безутешно зарыдали.

Бессмертный был рожден оленихой и потому хорошо умел имитировать походку оленей. Он сказал: «Раз уж нет другого способа помочь, кроме езды верхом на олене, то я попрошу Шаньто сесть на меня. Я попробую изобразить оленя, может, так ей будет удобнее!»

Девушка сказала: «Нужен именно олень, боюсь, человек не справится с этой задачей».

Бессмертный из-за своего необычного происхождения всячески избегал разговоров о семье. Теперь же он влюбился и, потеряв голову, при всех рассказал в своем прошлом. Бессмертный признался, что в нем, внешне выглядевшем достойным человеком, также есть часть звериной натуры, которая может проявиться. Если возвращение любимой к жизни требует от него побыть ездовым животным, то он готов притвориться оленем и до конца дней носить Шаньто на спине. Он будет счастлив и никогда об этом не пожалеет.

Перед тем как группа покинула горы и двинулась в путь, красавица Шаньто отправила человека с письмом к государю, чтобы сообщить следующее: «Ваше Величество, хвала Небесам, я несу вам счастливую весть. Я уже веду бессмертного к Вам, завтра мы достигнем пределов нашей страны, и Вы сможете убедиться в моих способностях!» Получив письмо, государь тут же созвал министров, приказал построить во дворе эскорт, и отправился во главе стройной колонны, кто верхом на лошадях, кто в экипажах, навстречу Шаньто.

Как и сказала Шаньто государю перед отъездом, вернулась она верхом на бессмертном. К тому же влюбленный в красавицу бессмертный нес ее на спине с такой осторожностью, что ехать на нем было удобнее, чем на любом прирученном слоне или добром скакуне.

Государь был одновременно очень рад и чрезвычайно изумлен. Он спросил красавицу Шаньто, с помощью какой магии она добилась такого успеха.

Шаньто улыбнулась и промолчала. Она сошла со спины бессмертного, села в экипаж государя, который повернул обратно во дворец, и сообщила ему: «Бессмертного удалось сделать таким благодаря моим земным способностям. Здесь нет никакого чуда, только правильные действия и надлежащий подход. Сейчас, прибыв в страну, этот бессмертный с радостью готов служить даже рабом. Мы можем принять его, как другие государства принимают старейшин, и предоставить ему наилучшее место проживания. Стоит обеспечить бессмертного всем необходимым для жизни, чтобы он ни в чем не ощущал недостатка, содержать его и почитать, как дорогого гостя. Если ублажать этого попавшегося в сети глупца, потакая всем его чувственным желаниям, да еще и кланяться ему, как известному министру, в стране Болодичан воцарятся спокойствие и благополучие».

Выслушав Шаньто, государь одобрительно кивнули сделал все, как она сказала.

С момента встречи с женщинами все магические силы и вся мудрость рожденного оленихой юноши пропали без остатка. Спустя некоторое время жизни в городе он совсем исхудал, утратил способность воздерживаться от пагубных влечений и, наконец, умер. Перед смертью влюбленный в красавицу Шаньто юноша с болью в сердце думал, что она не сможет выжить без крепкого оленя для верховой езды. Поэтому на смертном одре он обратился к Небесам, страстно желая после смерти превратиться в оленя, чтобы добиться благосклонности красавицы. Даже если Шаньто не оседлала бы его в облике оленя, одна мысль о том, как он везет на спине красавицу, уже доставляла ему безграничное счастье.

Таковы были доводы торговца, к тридцати восьми годам не осмеливавшегося жениться. Когда он закончил свой рассказ, слушатели долго смеялись. Был среди них был один сюцай[76]. Он встал, намереваясь высказать свое мнение: «Желание небожителя превратиться в оленя не удивительно. Идея стать ездовым животным красавицы может быть привлекательнее, чем оставаться бессмертным. Учитывая красоту Шаньто, — хотя все вы только слышали рассказы о ней, но не видели ее красоты вживую, — нет никаких сомнений, в глубине души каждый из вас желал бы превратиться в олененка, чтобы в будущем стать ее ездовым животным».

Услышав слова сюцая, острослов тихонько сказал себе под нос: «Ставший сюцаем даже тигра не боится, нечего и говорить о том, чтобы стать ездовым животным для Шаньто!» Но он хорошо знал вспыльчивый нрав сюцая, а потому насмешку оставил при себе.

К тому времени, как торговец закончил рассказ, не только сюцай желал превратиться в ездовое животное. Перекупщик лошадей и мулов, ранее говоривший, что женщин нужно бить плетью, подумал, что поспешил со своими дерзкими словами: как бы не оскорбить ими Шаньто. Крайне сконфуженный, он тихонько прилег на копну сена в углу и заснул.

Рассказав историю, торговец направился к своему месту у огня, но по пути его перехватил хозяин заведения с вопросом, боится ли он женщин по-прежнему.

Торговец сказал: «Если есть в мире мужчина, который не устрашится такой женщины, то он и не человек вовсе».

Он сказал это так тихо, как только мог, чтобы сюцай не услышал его и не назвал презрительно обывателем.

1933 г.

СОН ЦВЕТА КИНОВАРИ[77]

Нас было пятеро. В соломенных сандалиях и обмотках из пальмового лыка мы шли по заснеженным горам уже шестой день. По нашим подсчетам, к вечеру мы должны были добраться до места. Около часа дня мы спустились с невысокой вершины и в лощине перед даосским храмом Лингуаньмяо[78], к которому вели ступени, выложенные иссиня-серыми каменными плитами, решили перевести дух. Выглянуло солнце, снег начал таять, так что присесть было негде, и все стояли на дороге. Русло ручья в ложбине меж двух гор практически полностью засыпало снегом, и на нем виднелись пересекающиеся следы фазанов, лисиц и зайцев. Вдоль ручья тянулись густые заросли бамбука, с макушек которого то и дело срывался рыхлый снег. Ветки при этом вздрагивали и пружинили, поднимая клубы снежной пыли, что лишь усиливало ощущение тишины. Вдалеке высились залитые солнцем вершины. Одни словно грелись, подставив лучам макушки в снежных шапках, на других лишь редкими полосами белели косые снежные отметины, третьи выглядели безмолвным нагромождением скал. В долине виднелись рисовые чеки разных размеров, наслаивающиеся друг на друга подобно снежным ломтикам тонкого белого печенья. В распадке, по краям полей, расположились четыре деревушки. Здесь вперемешку росли лиственные и хвойные деревья: теснились тополя, гинкго, клены, рядами высились сосны и ели, мелькали островки бамбуковых рощ, торчали одинокие пальмы, встречались мандарины и помело. Среди деревьев с восточной стороны горы проходила длинная стена, окружавшая большую усадьбу. С запада рельеф разделял местность на три части, и в каждой было по одному поселению примерно на тридцать дворов. Ручей, огибая отроги восточного склона, протекал с внешней стороны стены, затем, изгибаясь и петляя меж деревень на западе, исчезал из виду. И хотя он был далеко, казалось, мы слышали журчание талых вод, стекавших в ручей из оросительных каналов. По форме и расположению легко угадывались мельница, маслобойня, буддийская молельня, храм предков — все это было неотъемлемой частью любой деревушки. Эта величественная, умиротворяющая картина в лучах выглянувшего после снегопада солнца волновала душу. Мои четверо попутчиков, заметив, как я ошеломлен увиденным и как мне не хочется уходить, по обыкновению, начали подшучивать надо мной, называя меня Бада[79]. Самый молодой из них, ученик восьмого класса, паренек лет пятнадцати по фамилии Мань, сказал:

— Что, Бада, опять за свое? Если надумаешь стать художником, давай к нам, у нас тут рисуй, хоть зарисуйся! Только смотри — а ну как жизни не хватит, чтоб все нарисовать? Так что лучше пойдем скорее, по пути подстрелим горлицу, зажарим с острым перчиком, вот будет вкуснотища!

Остальные загоготали, одобряя шутку.

— Ну, мы же современные военные, а не ссыльные, успеется. — В моих словах содержался намек, который моим попутчикам был понятен.

— У нас впереди еще тридцать ли трудной дороги, надо поторапливаться! А то, боюсь, до темноты не поспеем. Погода тут скверная, поднимется ветер, тропа обледенеет — чуть поскользнешься и угодишь в ручей, что тогда делать? — По тону говорящего и по тому, как все срочно засобирались, я уловил, что сказано это с насмешкой, однако смысла ее не понял.

Я притворился, что обижен:

— Эй, у вас тут прямо «чем дальше в глушь, тем хуже дороги». А я и вправду больше идти не могу! Вы хотите домой, вот и идите, а я здесь побуду. Скажите, сколько нам все-таки осталось идти?

— Бада, «плывешь на лодке не плошай, а дерешься — не моргай». — Вдруг попутчик постарше переменил тему. — О, слышите, в деревне у кого-то свадьба, петарды взрывают, на соне играют! Вон паланкин выносят!

Если прислушаться, то и вправду в перерывах между рыданиями соны раздавались взрывы петард. Я покачал головой, поглощенный этим сочетанием окружающего безмолвия и шумных проявлений жизни. На дороге за храмом был выступ, где росли четыре старых боярышника с причудливо переплетенными корнями, образовавшими лабиринт. Я примостился на влажной коряге, намекая, что «даже на перевале Цзинъян, где бродит свирепый тигр, я все равно хочу присесть отдохнуть»[80].

Мои попутчики рассмеялись и остановились, поджидая меня на дороге.

Надо сказать, в это путешествие я пустился случайно. Три года назад я был обычным солдатом, таких пренебрежительно называют «солдатня». Нередко по долгу службы мне приходилось то сопровождать каких-нибудь высших чинов, то конвоировать к месту казни бедолаг-крестьян, приговоренных к смерти, — я не видел особой разницы, потому что каждый такой выход для меня означал еду и выпивку. Если едешь с начальством в деревню к какому-нибудь помещику, то там тебе будет и гусь, приготовленный на пару, и тушеная оленина с острым перцем. А то и удастся улучить момент, когда белолицая и тонкобровая красавица, босая, несет воду на коромысле, и отпустить пару более или менее уместных шуточек. Если же кого-то казнили, то палач с окровавленной саблей шел к мяснику рубить свинину или баранину, а вернувшись, тушил ее под навесом в соевом соусе, и тогда каждому доставался кусок. Кто знал, что наступит день, когда военный судья вдруг обнаружит мой талант готовить собачатину и в награду даст мне должность писаря. А потом мой непосредственный начальник направил меня разбирать живопись и каллиграфию в поместье в его родных краях. То, что это поручение выпало именно мне, было счастливым стечением обстоятельств, впрочем, как и большинство других событий моей жизни, — вроде и на сказку похоже, а правда. Словом, выполнив свою работу, я возвращался обратно.

Так совпало, что в школе как раз начались зимние каникулы, и четверо учеников, с которыми я был хорошо знаком, собирались домой встречать Новый год. Они предложили зайти в их деревню, там встретить Новый год, полюбоваться фейерверками, а уж потом отправляться назад. Жили они в сорока пяти ли от уездного города, в местечке под названием Гаоцзянь, и поскольку я там никогда не бывал, да и дорога была мне незнакома, то расстояния я совершенно не представлял. Четверо моих юных попутчиков после изматывающего полугодия учебы всю дорогу болтали о том, как проведут Новый год дома, зная, что там их ждут хорошие куски солонины и большие кувшины со сладким рисовым вином. Я уже давно жил вне дома, и податься мне было некуда. По пути я сравнивал открывающиеся взгляду виды с картинами художников, которые отложились в памяти за полгода работы. Гряда гор, поросших деревьями, отдельно стоящее большое дерево, прижавшееся к скале, беседки и мостики на фоне гор и ложбин — повсюду результаты совместной работы природы и человека. А когда что-нибудь растрогает до глубины души, как не остановиться, не полюбоваться. Иногда я буквально застывал, как приклеенный, ведь творения природы зачастую превосходят самые смелые замыслы художника. Если бы не два момента, о которых мне напоминали мои попутчики, я бы отставал по нескольку раз в день. Первый — это огромный след тигра размером с глиняную миску, замеченный у дороги в месиве из грязи и свежевыпавшего снега. А второй — разбойники с бамбуковыми пиками длиной в два чжана наперевес, которые, прикидываясь охотниками, прятались в ущелье и отбирали у путников деньги. Стоит в одиночку столкнуться с первым или вторыми — и пиши пропало! Отсюда и пошло, что мои попутчики обращались ко мне: Бада.

Мы находились на седловине, а еще ниже, в одном-двух ли от нас, была деревня, вид которой в сочетании со звуками соны, игравшей на свадьбе, говорил о том, что там царят мир и благополучие. Поэтому я был спокоен, равнодушно принимая насмешки моих попутчиков. От созерцания этих пейзажей у меня в голове поселилась мысль: «Во что бы то ни стало уйти с военной службы и научиться рисовать. Научиться несколькими мазками кисти схватывать эту непостижимую красоту природы. Оттачивать мастерство, чтобы передать то, что вижу, на шелке и бумаге. Если император способен такому научиться, то, может, и простому солдату под силу?» Только вот, если поразмыслить, между ремеслом человека, который, поигрывая окровавленной саблей, отправляется резать чью-то свинью, и профессией художника лежит пропасть! Это внезапное озарение выбило почву у меня из-под ног. И тут над долиной, ослепительно красивой после снегопада, взмыл и разнесся чистый и звонкий звук горна, сопровождавшийся даем собак. О, хотя на картинах и можно запечатлеть спокойные безмолвные пейзажи, но движение жизни, звук горна, пульсирующий в дрожащей синеве зимнего воздуха, лай собак, полных нетерпения и безудержной прыти, утробное рычание барсука или лисы, которые отчаянно борются за жизнь, их прерывистое дыхание, когда они выскакивают из влажных от подтаявшего снега кустов, — какой художник сможет такое передать? А если это невозможно — то и мечтать не о чем.

Судя по звукам, свора приближалась к нам. Я бросил взгляд на моих попутчиков, которые стояли на дороге и дурачились, кидаясь друг в друга снегом, они как будто ничего не замечали и улыбались мне как ни в чем не бывало. Казалось, это очередная шутка, которую они задумали, чтобы разрушить мои несбыточные мечты стать художником; мол, это городские жители впадают в панику от любого шороха, но никак не мы.

Я с улыбкой обратился к младшему из нашей компании: «Братишка, ты палку-то держи наготове, а то сейчас кабан побежит. Да не стой на дороге, не то с ног собьет. Давай заберемся повыше, а как выбежит, ты его палкой! Не попадешь — все равно получишь свою долю, поедим сегодня кабанятины!»

Не успел я договорить, как у меня за спиной из кустов гулей выскочил рыжий клубок и влетел в дыру между корней боярышника. Перепугавшись от неожиданности, все повернули головы и хором завопили: «Лиса, лиса! Держи ее, держи!»

Вскоре появились поджарые собаки с заостренными ушами и, прильнув к земле носами, бросились к корням боярышника. Виляя хвостами, они стали бешено облаивать нору, где скрылась лиса, а одна крупная собака с курчавой шерстью вдруг бросилась на нашего младшего товарища. Я не на шутку испугался. «Эй! Ты чего застыл как истукан?» — хотел было крикнуть я, но увидел, что он, отбросив палку, обнимает собаку. Оказалось, они давно знакомы и радуются встрече! Вслед за собаками через ущелье, от дороги, ведущей к седловине, шли три молодых охотника. Эти люди могут на расстоянии трех ли по цвету шерсти отличить кабаргу от горного козла в зарослях на склоне. Завидев нас, они начали громко смеяться и направились нам навстречу. Мои попутчики тоже со смехом побежали к ним. И тут рыжая лиса стрелой вылетела из-под корней боярышника и, промчавшись прямо у моих ног, рванула к заснеженному горному ручью. Собаки бросились за ней, поднимая клубы снега. Вот первая нагнала лису, подоспели остальные, и все они смещались в огромный снежный ком. Собаки были возбуждены в предвкушении добычи, словно командующий ханьской конницей Люй, сражающийся за труп полководца Сян Юя у Гайся[81]. Трое охотников и четверо моих товарищей тоже с радостными возгласами спрыгнули в русло ручья и побежали к своре. Я остался один у даосского храма, затаив дыхание, чтобы прочувствовать это мгновение жизни, словно это была самая волнующая сцена какого-то спектакля, словно это было нечто такое…

Оказывается, мы уже почти пришли в Гаоцзянь — деревня в одном ли от нас и была конечным пунктом нашего путешествия! Мои попутчики сговорились сыграть со мной очередную шутку: когда деревня была уже близко, они сказали, что впереди еще тридцать ли пути, желая ошарашить, когда мы уже зайдем в дом. Но, к счастью, жители деревни, пользуясь тем, что после снега прояснилось, пошли с собаками охотиться на лису и наткнулись на нас. От охотников мы узнали, что играли на соне и взрывали петарды в честь свадьбы — женился старший брат нашего самого юного попутчика. Скоро мы оказались в новом доме большой усадьбы, за одним столом с деревенскими помещиками в коротких куртках магуа[82] из добротной фуцзяньской шерсти и детишками в красных головных уборах, и под незамысловатые мелодии оркестра присоединились к богатому свадебному пиру.

Здесь, среди природы, в окружении людей, живущих простыми искренними чувствами, я навсегда отказался от мечты стать художником.

1945 г.

НАУТРО ПОСЛЕ СНЕГОПАДА

— Цяосю[83], Цяосю…

— Вы меня звали?

…

Воркование горлиц в бамбуковой роще медленно проникало в мое затуманенное сном сознание. Все казалось необычным и странным. Так началось мое первое утро в деревни Гаоцзянь, куда я добрался накануне вечером. Снег прекратился, небо прояснилось. Было раннее утро.

Я лежал на большой кровати с резным изголовьем из китайского лавра, под новым одеялом, от которого пахло сеном и сушеными фруктами. Под белым пологом из тонкого льна я, будто под сенью крепостной башни, крепко и безмятежно проспал десять часов. Усталость, накопившуюся за пятьдесят ли пути по снегу выше колена, как рукой сняло. Пока я спал, кто-то заботливо выгреб золу из медной жаровни посреди комнаты и подсыпал углей из каштана. Под веселый треск вспыхивающих звездочками искр я окончательно проснулся. Голоса людей, которые слышались мне сквозь сон, оказались воркованием горлиц. Я понял, что наяву очутился в волшебной сказке[84].

Вчера, до прихода сюда, наша компания охотилась с собаками на лису. Мы бежали за добычей вдоль занесенного снегом горного ручья — в облаках снежной пыли, взметаемых ногами и лапами, в непрерывном гуле человеческих голосов, зверином рычании чувствовалось биение жизни. Совсем по-другому встретило нас засыпанное снегом селение. В своем холодном послеполуденном безмолвии оно напоминало фантастический сон, постепенно обраставший подробностями. Мы обогнули мельницу, потом маслобойню, перешли ручей, замерзший по берегам, но с полыньей посредине, и свернули в усадьбу, где вовсю шло празднество. Передо мной предстала картина свадебного пира: в ярком свете ламп, под звуки свирелей и барабанов за столом с чарками в руках веселились хозяин и его многочисленные гости. Зрелище так меня поразило, что я снова усомнился в реальности происходящего. Впечатлений становилось все больше, однако они, наслаиваясь друг на друга, не теряли четкости. Так музыка, нежная и величественная, складывается из игры отдельных инструментов, где голос каждого звучит по-своему и, даже затихая, отчетливо различим, не теряется среди других и существует сам по себе.

Молодое сладкое рисовое вино, согласно обычаю, выставляли на столы в больших кувшинах, в которых оно созревало, и, когда в присутствии гостей снимали с узкого горла плотную хлопковую ткань, вино с легким шипением устремлялось вверх. Этот тихий звук не удавалось заглушить даже пронзительным всхлипываниям соны, доносившимся со двора. Алая камелия в отливающих серебром волосах хозяйки выглядела ярко и живо даже в сравнении с красными плиссированными юбками новобрачной. Молоденькие гостьи с блестящими черными глазами, полными весеннего тепла, тоже отпечатались в моей памяти — все вместе и каждая в отдельности.

Свет, который бил мне в глаза, отражаясь от сугробов снаружи, превратился в пурпурный с золотым обрамлением подсолнух, который невозможно было хоть на секунду удержать в памяти, так быстро он менял очертания. Вот и мои здешние впечатления, живые, яркие и красочные, как этот цветок, были столь же неуловимы.

Пурпурно-золотой подсолнух превратился в мерцающее, расплывчатое, золотисто-зеленоватое сияние.

— Цяосю, Цяосю!

— Вы меня звали?

Были ли сказаны эти слова? Мне нужно заглянуть в прошлое и, повернув время вспять, пуститься в погоню за их отзвуками, подобно тому, как гонят по снежному следу лису в надежде найти ее нору.

…На пиру любители выпить были уже во хмелю. Гости, прибывшие издалека, с зажженными фонарями стали со смехом и песнями расходиться по домам. Музыканты и другие помощники пошли на кухню, чтобы подкрепиться подогретым вином, мясными тефтелями и солониной. Потом те, кто хотел спать, с охапками соломы в руках двинулись в пустой сарай; другие же, освещая путь факелами, отправились на маслобойню, чтобы скоротать ночь за игрой в кости. Мне тоже нужно было где-то прилечь.

Хозяйка дома с камелией в седых волосах, покончив с бесчисленными заботами, взяла дрожащей от усталости рукой факел и повела меня в отведенную мне комнату. С факелом, освещавшим путь, я не боялся поскользнуться на снегу, а цветок в прическе старой хозяйки, яркий, будто еще один факел, напоминал мне о моей бабушке, которая лет тридцать тому назад так же хлопотала по хозяйству. Но больше всего меня занимала деревенская девушка, тоже похожая на факел, которая следовала за мной с двумя новыми ватными одеялами. Я еще не знал, кто она, но понял, что ее зовут Цяосю. В неосвещенной части зала она разговаривала с одним из жителей деревни, который убирал музыкальные инструменты. Хозяйка окликнула ее:

— Цяосю, Цяосю, это ты?

— Да, я!

— Помоги мне отнести постельные принадлежности в дальнюю комнату.

Мы втроем вышли из зала, который еще совсем недавно был ярко освещен лампами и звенел музыкой, и свернули в тихий боковой двор большой усадьбы. Внезапная перемена обстановки и наша странная процессия усиливали нереальность происходящего. В комнате, где мне предстояло ночевать, неокрашенные стены из сосны отражали свет керосиновой лампы, накрытой начищенным до блеска колпаком. Только сейчас, при ярком свете, я смог как следует рассмотреть лицо девушки, которая несла мне постель.

Ей было лет семнадцать. Ясные глаза, невинный взгляд, маленький рот с приподнятыми уголками губ; высокая и довольно развитая грудь; толстая коса, похожая на черную змею. Разговаривая, она застенчиво улыбалась, словно не в силах сдержать тайную радость юности. Казалось, в этой улыбке было всё — смысл и ценность жизни, предчувствие и возможность счастья.

Но в тот момент девушка не улыбалась, а тихо стояла у резного изголовья кровати, помогая хозяйке стелить мне постель. Мне нечем было занять себя, я стоял у жаровни посреди комнаты, грея руки и с интересом наблюдая: алая камелия в волосах, будучи в движении, казалась неподвижной; лицо и фигура семнадцатилетней девушки, напротив, оставаясь в покое, пребывали в движении — это создавало странный контраст…

Я подумал: что видели эти чистые невинные глаза в маленькой затерянной в горах деревушке, где не наберется и двух с половиной сотен дворов? Какие песни льются из этих очаровательных губ, когда ей хочется петь? А ее спокойное сердце, приученное к протяжному вою волков в горах и шипению желтобрюхих полозов, свернувшихся вокруг чанов с водой, — способно ли оно отчаянно забиться из-за нового события, новой фантазии, нового искушения? И если бы я писал ее портрет, что запечатлеть в первую очередь: весенний свет в ее глазах или нежную улыбку ее губ? Видимо, я еще не отказался от мечты стать художником.

Мне было невдомек, почему не прислали обычного работника, чтобы подготовить мне постель. Разве это не избавило бы от лишних проблем? И почему девушка пришла не одна, а в сопровождении пожилой хозяйки? И обязательно ли ей уходить вместе с хозяйкой? А если нет, то что мне делать? Для меня это было поистине невероятное приключение. К тому же я был немного пьян и не мог удержаться от улыбки. Одолеваемый сомнениями, я выглядел, наверное, еще большей деревенщиной, чем местные.

Я сказал:

— Тысячу извинений за то, что незваный гость доставил столько хлопот хозяйке! И вам, сестренка, тоже. Госпожа, вы, должно быть, устали, вам уже давно пора отдыхать.

Ответ ясно читался в приподнятых уголках губ, едва сдерживающих улыбку:

— Зачем извиняться? Вы, горожане, такие вежливые! Вас зовешь — не дозовешься. А приехав, вы не пьете, не едите — только и делаете, что извиняетесь.

Горожане вежливы и обходительны, но нельзя сказать, что искренни и достойны доверия. Не зная, как реагировать на невысказанный упрек, я промолчал. Хотел сменить тему, но мне нечего было сказать.

Когда они застелили постель, хозяйка похлопала по старомодным твердым подушкам, наволочки которых были украшены вышивкой со словами «долгая жизнь, богатство и почет» и «птица феникс смотрит на солнце»[85], и забормотала, как будто произнося благословение: «Спокойной ночи! Крепкого сна до самого рассвета, спите, пока мы не позовем вас!» Затем достала из рукава красный бумажный сверточек и сунула под подушку. Я сделал вид, что не заметил. Женщины обменялись многозначительными улыбками, как будто выполнили какую-то важную задачу. Хозяйка встряхнула лампу, проверяя, достаточно ли в ней керосина; повернула ручку горелки, чтобы убедиться, что она работает; осмотрела чайник — надежно ли он стоит на краю жаровни. По-матерински уделив внимание каждой мелочи, она сказала еще несколько незначащих фраз и ушла. А вместе с ней ушла и ее семнадцатилетняя спутница, которая лишь улыбалась и молчала.

Я остался в одиночестве. Было слышно, как скрипит снег под ногами в другом конце двора, как там болтают и смеются. Что все это значит? Охваченный любопытством, я нащупал под подушкой таинственный сверток. В нем были сладости, и я понял, что старая хозяйка следовала старинному деревенскому обычаю. Когда в семье праздновали свадьбу, холостяков в гости не звали. Если же почему-то холостяка оставляли на ночь, следовало пожелать ему крепкого сна и дать пакет со сладостями, чтобы подсластить язык и запечатать губы: вдруг он проснется ночью, а утром сболтнет лишнего о том, что видел или слышал, и тем самым нарушит табу.

Все в жизни символично. Символический смысл этой простой церемонии был пропитан духом сельской идиллии.

Я вспомнил поговорку «Что ни город, то нрав, что ни деревня, то обычай»[86]. Но, хоть меня и предупреждали, я не ожидал такого поворота событий. Что следует сказать утром? Запретны ли мысли, приходившие мне в голову? Пройдя пятьдесят ли по снегу, я был полностью измотан физически. Сладкое рисовое вино, шутки и смех на свадебном пиру с его яркими огнями и зажигательной музыкой, деревенское веселье, фантазии, которые пробудила встреча с семнадцатилетней девушкой, утомили меня эмоционально. Оказавшись под теплым мягким одеялом, пахнущим сеном и фруктами, я заснул крепким сном.

Проснувшись, я снова вдохнул воздух волшебной сказки. Искры в жаровне вспыхивали. А если бы я проснулся на пять минут раньше? Может быть, она, едва сдерживая смех, колдуя над жаровней, посматривала в сторону полога (смесь простоты и лукавства!), будто готовая сказать: «Вы, горожане, такие вежливые». Что мне следовало делать, если бы я ее увидел? Вскочить, испугать ее? Молчать с заклеенным сладостями ртом?

Я не мог оставаться в постели. Глянцевые фиолетовые горлицы с парчовым кольцом перьев вокруг шеи ворковали в снегу, призывая своих голубков. Мне хотелось взглянуть на усадьбу утром после снегопада, хотелось увидеть беспорядок после отшумевшей свадьбы, услышать тишину. Посмотреть на красоту и гармонию ручья, зимнего леса, далеких гор, покрытых снегом и освещенных утренним солнцем; а еще на следы лисиц, кроликов и птиц на заснеженной равнине и по обочинам дорог, напоминающие рисунки, в которых отражается многообразие жизни. Но больше всего меня занимало другое. По обычаю, невеста должна утром зайти в кухню, где родственники и друзья уже заготовили всякого рода шутки — смущалась ли она, волновалась ли? А что было утром, когда новобрачные спозаранку пошли к колодцу за водой? Неужели брови невесты действительно изменились за ночь? Смогу ли я увидеть разницу? И если правда то, что рассказывают, то чем отличаются брови молодой жены от бровей той юной семнадцатилетней девушки?

Умывшись, я вышел во двор с твердым намерением не говорить глупостей. Я хотел пойти на гору за усадьбой, чтобы увидеть и найти подтверждение тому, что себе вообразил. Несмотря на ранний час, не я один успел подняться с постели. Во дворе перед домом, под маньчжурским орехом жених, опустившись на корточки, рассматривал кучу пушистых тушек. Он встал до рассвета и по заведенному порядку обошел гору, взяв с собой винтовку и двух работников. Они осмотрели ловушки и принесли двух зайцев, длиннохвостого лесного кота, серого барсука и двух ласок. Ловушки были расставлены по другую сторону горы, на коротком отрезке в половину ли, и всего за одну ночь в них попало столько зверьков. По их виду можно было представить, как и при каких обстоятельствах они встретили свою смерть. Одни были прижаты к земле тяжелым камнем и обездвижены, другие угодили передними лапами в петлю из воловьей кожи, кого-то проткнула бамбуковая палка. Вид этих тушек, сложенных на снегу, напоминал нарисованную красками картину, которая по-настоящему поражала воображение. Но никакая картина не смогла бы передать сложность и разнообразие почти не поддающейся пониманию жизни.

Внимание моего друга привлекло воркование горлиц в бамбуковых зарослях заднего двора. Мы побежали туда. Он рассыпал по снегу чечевицу, зарядил чечевичными зернами свою старую винтовку (для забивания пороха использовался рог антилопы) и стал ждать, притаившись за стогом рисовой соломы. Вот раздались выстрелы, и две птицы, прилетевшие клевать чечевицу, упали в снег. На завтрак в числе других блюд, приготовленных невестой после первой брачной ночи, подали жаренных в остром соусе горлиц.

За столом я слушал рассказ жениха об охоте на тигра, и мне казалось, будто я присутствую при этом — среди прекрасной в своей естественности природы, где люди неистово бьются с другими существами, превращая смертельную схватку в игру, а кровопролитие — в религиозный ритуал.

Брови невесты были изогнуты, на лице — выражение робкой застенчивости. Мне хотелось задать ей вопрос, однако сладости, которые хозяйка вечером положила мне под подушку, не позволяли разомкнуть губ. Вместо меня молчание нарушил стремительно вбежавший работник. Остановившись перед столом, он выпалил на одном дыхании:

— Госпожа, барин, ваша Цяосю… она сбежала, с мужчиной сбежала. Ее видели в лощине. С тем парнем из деревни Мяньчжай, который играл вчера на соне, он ее увез. Наверняка в лагерь Ялаин побежали, их еще можно догнать, далеко не ушли! У Цяосю за спиной был узелок, она улыбалась во весь рот, бесстыжая!

— Ничего себе! Ну и дела!

Все сидевшие за столом на мгновение оцепенели от этой невероятной новости. И я понял, что уже не смогу сравнить брови двух девушек — и что никогда не стану художником.

Потом я снова сидел один у жаровни в своей комнатке, слушая, как закипает в чайнике вода. Казалось, я чего-то лишился — словно девушка нечаянно унесла это в своем маленьком узелке. Мне бы вернуть ее, но где искать?

Но, пожалуй, скорее я не лишился, а приобрел. Что? Судите сами, читатели, я был в этой деревне только второй день, и, если вычесть время сна, все увиденное и услышанное произошло за семь часов. Полнота и насыщенность жизни, присущие этому месту, ввергли мои чувства и разум в смятение.

Солнце светило сквозь оконный переплет, с крыши капал тающий снег. Мне только-только исполнилось восемнадцать лет.

1946 г.

ЦЯОСЮ И ДУНШЭН

Снег таял. Повсюду в канавах между полями талая вода стекалась в ручейки, ручейки в реки, будто собираясь с силами, чтобы радостно устремиться к далекому морю. Птицы, щебечущие в бамбуковых зарослях у горного ручья, где еще лежал снег, спешили рассказать о приходе весны задолго до появления цветов и трав, — будто приглашали меня поглядеть. Особенно выделялся голос горлицы с глянцевым опереньем и полосками на шее в форме ожерелья, которая поселилась здесь, в бамбуковой роще за моим окном. Ее пение становилось все причудливее, в нем словно звучали голоса — мой и Цяосю:

— Цяосю, Цяосю! Ты действительно хочешь сбежать? Не делай этого!

— Вы меня звали? Раньше вы не замечали меня, почему же упрекаете сейчас?

Этот воображаемый диалог звучал в моем затуманенном сном сознании с первого дня пребывания здесь. Когда я окончательно проснулся, меня охватила грусть. Сегодня эти слова прозвучали особенно отчетливо и куда насмешливее, чем тогда. Мне невмоготу было оставаться в большой усадьбе.

Я переехал на окраину деревни, в небольшую комнату на верхнем этаже боковой башенки храма Яо-вана, Царя лекарств[87]. Лучшего места невозможно было придумать: храм от деревни отделяло большое поле, он стоял совершенно обособленно. Жажда уединения означала, что я обрел всё — по крайней мере, все, чего мог пожелать в свои восемнадцать лет.

За свою жизнь я успел побывать во многих необычных местах, пересечь множество мостов, поплавать на разных лодках, и что только не служило мне постелью. Но никогда прежде я не испытывал такого странного чувства эфемерности жизни, как две недели назад, на огромной кровати с резным изголовьем из китайского лавра в усадьбе семьи Мань, когда сквозь сон слышал отдаленное пение горных птиц и бульканье кипящей воды в чайнике на жаровне посреди комнаты. И теперь, когда я растянулся на простой дощатой лежанке в скромной комнатке, пение птиц заполнило пустоту в моем сердце еще более неуловимыми и непостижимыми чувствами.

Внутренний двор храма, когда-то просторный, зарос мелколистным бамбуком. Единственная дорожка, выложенная иссиня-серыми каменными плитами, по которой я прогуливался в одиночестве, вела в глубь зарослей. Там рос бамбук всех видов: черный пальмовый — из него обычно делают трости, белый — он хорош для флейт, был даже «змеиный хвост», из которого получаются отличные удочки. Шелест листьев разных видов бамбука сливался в тихий звон, какой издают осколки разбивающейся яшмы, вызывая ощущение холода, — и этот холод не имел ничего общего с холодом от снега.

Еще более уединенным местом была крыша моего жилища. Башенка стояла на холме и как нельзя лучше подходила для любования окрестностями. Круглые сутки наверху слышался гомон незнакомых мне птиц. Одни пели безмятежно, наслаждаясь жизнью и собственной музыкой, будто прониклись духом у-вэй[88]. Другие суетились, спеша найти пару, полные любовного томления. Горлица с глянцевым опереньем была моей самой желанной гостьей на крыше. Мое переселение сюда было похоже на бегство, однако здесь я оказался ближе к ней. Ее непрерывное воркование, тихое и печальное, напоминало мне о том, чего я так и не смог сделать, хотя и следовало, — перестать думать о Цяосю и ее исчезновении.

Я приехал в эту заснеженную деревню, чтобы принять участие в свадебных торжествах моего друга. После пиршества пожилая хозяйка усадьбы зажгла факел, чтобы проводить меня в отведенную мне комнату. Вслед за ней с постельными принадлежностями в руках шла семнадцатилетняя деревенская девушка Цяосю. Она, не издав ни звука, застелила мне постель. Я задумал сравнить ее брови с бровями невесты, чтобы проверить, правду ли мне рассказывали[89]. Ее заплетенные в косу волосы, крепкие красивые руки и ноги пробуждали во мне, восемнадцатилетнем, необузданные фантазии. А утром за завтраком я услышал, что она, собрав узелок, сбежала с деревенским парнем, который накануне вечером играл на соне. В этом узелке она словно бы унесла часть меня — сердце или, по крайней мере, покой.

Прошло уже полмесяца с тех пор, как она сбежала, а новостей от нее все не было. Стоило мне задуматься, где теперь эта деревенская девушка с блестящими черными волосами, яркими глазами и высокой грудью, как она живет с мужчиной и чем это закончится, как я приходил в смятение. То, что она унесла с собой, было потеряно безвозвратно; но и сама девушка — тепло в ее ясных глазах, ее жизненная сила — все это отдалялось, бледнело под наплывом новых событий продолжающейся жизни, забывалось и грозило исчезнуть совсем, не оставив следа.

Где-то у Западных ворот Дасигуань в Чандэ, в переулке Юцзясян в Чэньчжоу, на бесчисленных маленьких лодках, пришвартованных у причалов вдоль берегов реки Юаньшуй, тысячи молодых проституток обслуживали путешественников и торговцев. Девушки с тонкими изогнутыми бровями грелись на солнце, устроившись на носу или на корме лодки, весь день до захода солнца пели песенку «О ком мечтаю»[90], пришивали подметки к суконной обуви, вышивали кисеты и кошельки, чтобы этими маленькими подарками завоевать сердца проходивших лодочников. У них были простые лица, но они светились изнутри сиянием юности. Однако, как бы отчаянно ни боролись эти девушки, связанные по рукам и ногам своим положением, они не могли вырваться — рано или поздно их ждал трагический конец. Их любовь переплеталась с ненавистью, а прощать они не умели. Каждый день приходила весть, что еще одна повесилась или утопилась. Они были из таких же семей, как Цяосю, и начинали так же, как она. Вступив в пору взросления, когда пробуждается чувственность, они под действием неодолимой страсти бежали, не задумываясь о последствиях, в нарушение деревенских традиций. Как говорится, «не останавливайся, пока не доберешься до Хуанхэ»[91]. Но большая часть вод из горных источников не доходит даже до озера Дунтинху[92]. Так и девушки — застревали в каком-нибудь городке или на пристани у реки до конца жизни. И не могли ни отправиться дальше, ни вернуться назад.

В храме Царя лекарств, где я поселился, проходили деревенские сходы. Здесь же располагались начальная школа для детей из входящих в бао дворов, а также канцелярия штаба народного ополчения миньтуань[93] по охране местного правопорядка. Были новогодние каникулы, ученики и учителя разошлись по домам. Сходы же проводились нечасто и проходили по-разному. Дважды в год, весной и осенью, когда приглашали труппу для ритуального кукольного представления и собирали на это пожертвования, они были шумными и оживленными. Когда же помещики и жители деревни собирались, чтобы обсудить распоряжения уездного правительства, сходы протекали вяло.

Поддерживать порядок и спокойствие в деревне было несложно. У ополчения было не много обязанностей, поэтому за исключением командира отряда, моего друга по фамилии Мань, который одновременно был начальником бао, на постоянной службе было только два человека: штабной писарь, который носил очки, любил читать «Кулинарные рецепты Юань Мэя»[94] и писал документы маленькой зеленой авторучкой, и посыльный, простодушный четырнадцатилетний мальчик. И хотя в отряде было больше тридцати стволов разного огнестрельного оружия, оно большей частью хранилось по домам у владельцев, зажиточных сельчан, на всякий случай, потому что обычно в его использовании не было необходимости. Другими словами, в этих местах было тихо. А раз не нужно было предпринимать усилий, чтобы поддерживать порядок, то первозданное спокойствие в деревне на первый взгляд казалось незыблемым.

За две недели, что прожил в храме, я почти нигде не побывал. Вместе с командиром отряда раз-другой сходил на рынок купить шкуры тигра и леопарда и выбрать бойцовых петухов, да вместе с сельчанами поохотился с собаками на зайцев: мы кружили между скалами в скользких от весенней распутицы ущельях, пока не сбились в кучу, уставшие и вымокшие. Все остальное время я просто наблюдал, как писарь и посыльный играли в шахматы. Одному далеко за сорок, другому не исполнилось и пятнадцати. Недостаток умения они восполняли концентрацией внимания. Для меня в штабе нашелся неполный комплект литографического издания «Описаний удивительного из кабинета Ляо»[95]. Чтение такой книги как нельзя лучше соответствовало духу этого места.

Но благодаря тому, что я обнаружил в углу жилого помещения штаба выводок только что вылупившихся цыплят и нашел в изголовье стаявшей там кровати множество пучков неизвестных мне лекарственных трав, мне удалось, несмотря на разницу в возрасте, подружиться с писарем. А потом и посыльный (правда, в силу других обстоятельств) стал мне задушевным другом. После нескольких дней чтения волшебных историй из «Описаний удивительного» мне уже казалось, будто красавицы Цинфэн и Хуанъин[96] в один прекрасный день предстанут предо мной, и я почти слышал их легкие шаги на лестнице. Но это был лишь шорох мышиных лапок, а юные девы так и не заглянули. Тревожные фантазии, в которых страх смешивается с восторгом, обычно нравятся восемнадцатилетним. Но, сойдясь ближе с писарем и посыльным, я понял, что больше не нуждаюсь в старых, потрепанных временем книгах. Ведь можно припасть к другой, по-настоящему великой книге, живой и полной увлекательных сюжетов.

Мать Цяосю была родом из Сикоу. В двадцать три года она стала вдовой, на ее плечи легли заботы о Цяосю, которой не исполнилось еще и двух лет, и о семи му земли на горном склоне. Не желая мириться со своей горькой судьбой, она начала тайно встречаться с охотником на тигров из деревни Хуанлочжай. Когда члены ее клана узнали об этом, они сговорились поймать молодую вдову с возлюбленным на месте преступления, чтобы заполучить ее тощее поле. В конце концов им это удалось. Кружа вокруг влюбленных, как шершни, члены клана загнали их в родовой храм для публичного судилища. Сперва они хотели лишь устроить спектакль и напугать пару, а потом и хорошенько побить, чтобы получить извращенное удовольствие от их страданий. Затем женщину выдали бы замуж куда-нибудь на сторону, а выкуп за невесту послужил бы «платой за лицо»[97]; небольшая его часть ушла бы на покупку ритуальных бумажных денег, чтобы сжечь в храме предков, а остальное разделили бы между собой родичи — кто насколько поучаствовал в этом добром деле. Таков был старый местный обычай, и посторонние не вмешивались, когда все шло как заведено.

Но случилось так, что тогдашний глава клана затаил обиду на мать Цяосю еще до того, как она вышла замуж. Он хотел выдать ее за своего хромого сына, а она отказалась, сославшись на увечье жениха. Потом глава клана неоднократно ее домогался, но она возмущенно давала ему отпор и ругала старым развратником. Глава клана опасался, что она сделает это достоянием общественности, и теперь, когда вокруг женщины вспыхнул скандал, он вспомнил о былой обиде и решил свести счеты. Он настоял, чтобы охотнику на тигров из Хуанлочжая на глазах у возлюбленной перебили обе ноги. Во время расправы охотник, стиснув зубы, не издал ни звука и не сводил с женщины глаз. Когда пытка закончилась, двое мужчин приготовились нести его на носилках домой — в другую деревню в двенадцати ли от этой. Охотника поймали с поличным, его односельчане вряд ли стали бы возмущаться. Молодая вдова обратилась к своему клану и сказала, что готова последовать за возлюбленным, пусть даже ей придется отказаться от земли и от дочери. Это грозило полной потерей лица, особенно для главы клана. Терзаемый злобой, он желал устранить причину опасности раз и навсегда. Ссылаясь на традицию, он настаивал, что бесстыдницу следует утопить, а не позволять ей кормить сплетнями Хуанлочжай. Он был из ученого сословия, имел начальную степень, знал множество изречений Конфуция, обладал властью и положением. Даже молодые члены клана, которые были с ним не согласны, боялись его. И это заманчивое решение он предлагал, якобы чтобы защитить доброе имя клана. А судьбу Цяосю можно будет решить позже.

На толпу несложно повлиять: все согласились без особых раздумий. Не успел клан выразить свою волю, как доброхоты, подгоняя события, отправились на поиски веревок и жернова. Уже невозможно было разобрать, где кончается мораль и начинается подспудная страсть к мучительству. Женщины и девушки, правда, держались в стороне. Напуганные, совершенно беспомощные, они тихо взывали к небесам, не имея возможности помешать происходящему. Возле храма предков парни раздели вдову донага, связали ей руки и, туго обмотав шею прутьями лозы, привязали на спину жернов. Плотно обступив ее и с вожделением рассматривая обнаженное тело, они яростно поносили ее за бесстыдство.

Молодая вдова сносила все это молча, ее полные слез глаза скользили по толпе в поисках ее мучителя, главы клана. Он притворялся разгневанным, боясь разоблачения. Пока ее раздевали, он жадно пожирал ее тело глазами, крича: «Грязь! Мерзость!» Затем поспешил в храм, сделав вид, будто слишком занят: надо было обсудить с другими старейшинами клана, как представить дело в отчете уездным властям. Они составили бумагу, в которой во всем обвинили возмущенную толпу, в заключение выразив надежду, что такой исход дела в дальнейшем позволит избежать повторения подобного. Глава клана успокаивал боязливых стариков, без устали цитируя изречения из священных канонических книг, и внушал им, что их долг — искоренять зло. Он боялся, что они остынут и откажутся от принятого решения.

Ближе к полудню глава клана и добровольцы из тех, кто любит совать нос в чужие дела, потащили молодую вдову в Сикоу, посадили в лодочку и двинулись вверх по течению к большой заводи. Женщина опустила голову и молчала, глядя на бегущую воду и отражения облаков, разбитые рябью от весел. Может быть, она думала о своем рождении в следующей жизни; может быть, о том, как отвергла домогательства главы клана; может быть, о мелких обидах, которые она нанесла другим или другие нанесли ей. Может быть, она думала только об охотнике на тигров и о том, что его ждет. А ее Цяосю? Ей нет еще и двух лет, неужели ее задушат? Как раз перед тем как отправиться к реке, дальняя родственница принесла невинное дитя, чтобы молодая вдова в последний раз покормила девочку грудью. Глава клана тогда заорал: «Старая лиса! С ума сошла, убирайся прочь!» — и отшвырнул старуху ногой. А молодая вдова словно воспринимала происходящее как должное: не рыдала от ужаса, не сыпала проклятьями и даже не казалась особенно встревоженной.

Глава клана сидел на корме и, похоже, избегал смотреть на молодую вдову. В его душе бушевали страсти. Он, явно пытаясь заглушить угрызения совести, бубнил, что все делается как положено, что на карту поставлена репутация всего клана, что он не вправе поступить иначе, ибо как глава клана и человек образованный отвечает за поддержание нравственности. Излишне говорить, что он не испытывал отвращения к молодому, здоровому женскому телу; он возражал лишь против того, что этим телом наслаждался кто-то другой. «Удобрения не льют на чужие поля», гласит пословица. Ревность питала его негодование, разжигая жажду мести — и он торопил гребцов.

Другие мужчины, вероятно, думали о том, кому достанутся поля вдовы. Им было не по себе, они растерялись перед лицом спокойного самообладания молодой женщины. В самой глубокой части заводи гребцы сложили весла. Лодку повело влево, потом вправо. Все знали, что будет дальше. Кто-то из мужчин постарше произнес:

— Мать Цяосю, мать Цяосю! За каждой обидой стоит обидчик, за каждым долгом стоит должник[98]. Пойми и прими как должное. Если есть у тебя последнее желание, говори!

Молодая вдова, помолчав, тихо сказала:

— Братец Сань бяогэ[99], сделай доброе дело, не дай им задушить мою Цяосю. Она — продолжение нашего рода. Когда вырастет, не держите на нее зла. Больше ни о чем не прошу.

Все молчали. Вечер был тих и спокоен. Казалось, никто не хотел нарушать красоту сгущавшихся сумерек. Старый глава клана, терзаемый страхом и неуверенностью, с напускной твердостью приблизился к женщине и столкнул ее в воду. Лодка потеряла равновесие, закачалась из стороны в сторону. Оказавшись в воде, женщина боролась недолго — тяжелый жернов на шее потянул ее на дно. Какое-то время на поверхность поднимались пузыри. Потом вода успокоилась. Лодка скользила по течению, медленно покидая место казни. Парни молчали, уставившись в воду. Смерть, унеся с собой позор молодой вдовы, оставила живым память. Вдова просила не таить злобы на ее дочь — но кто сможет забыть о совершенном? Люди, будто покончив с важной работой, развернули лодку. Вдова умерла за свои грехи, но ее смерть легла бременем на каждого из живых. Всем захотелось немедленно поклониться храму предков, запустить петарды, развесить красные шелка и изгнать дух зла. Это показало бы, что их храбрый, решительный и неразумный поступок уже вернул запятнанную честь клана. На самом же деле ими двигало желание избавиться от невысказанной вины, которая в тишине станет разрастаться, поражая совесть и душу. Эта вина четыре года спустя свела с ума главу клана, заставив покончить с собой в храме предков. Что до Цяосю — ее, согласно последнему желанию вдовы, отправили жить в усадьбу семьи Мань, которая располагалась в восьмидесяти ли.

Когда Цяосю повзрослела, двоюродный дядя, который видел печальную участь ее матери и вырастил ребенка — тот самый писарь при штабе, — решил отдать ее в наложницы хозяину усадьбы, командиру отряда самообороны. Так у нее будет и дом, и защитник, решил дядя. Первая супруга командира была слаба здоровьем и бесплодна, поэтому Цяосю, родив детей, вполне могла бы со временем превратиться из наложницы в жену. И командир Мань, и его супруга были согласны. Только старая госпожа, много повидавшая на своем веку горького, советовала не торопиться. Не зная ничего о прошлом своей семьи, Цяосю не хотела становиться наложницей, к тому же она была слишком молода. Дело поэтому на время отложили.

Цяосю часто приходила в штаб к дяде, чтобы чинить его одежду, с посыльным Дуншэном[100] она тоже была хорошо знакома. Его мать, бедная добропорядочная пожилая женщина по фамилии Ян, всегда хвалила Цяосю в присутствии дяди. Дуншэн вмешивался в разговор, чтобы напомнить ей: «Ма, мне еще нет и четырнадцати». «Четырнадцать в этом году, пятнадцать в следующем — вот ты уже и взрослый!» Они затевали перед писарем небольшую перепалку, которую посторонним было трудно понять. Но только не писарю: он-то знал, что и матери, и сыну нравилась Цяосю.

Побег Цяосю, как и мой приезд, остались в деревне почти незамеченными. Всё шло по-старому, как установлено обычаем; все большие и малые дела, вошедшие в привычку, продолжали совершаться так же, как прежде.

Мать Дуншэна в деревне все называли тетушка Ян. Муж, умерший десять лет назад, оставил ей только крошечный домик и участок земли размером с ладонь. Она жила в бедности, но слыла женщиной честной и доброй, про таких обычно говорят: «человек старой закалки». Она верила в богов, доверяла людям и считала, что множество дел в этом мире следовало бы препоручить высшим силам — просто и необременительно. Человек должен решать вопросы, которые богам не под силу. Нет такой беды, с которой люди не могли бы справиться, но, если уж не смогли, не зазорно и к богам обратиться. Как и другие деревенские жители, работавшие на земле, она делала что могла, а в остальном полагалась на судьбу. Тетушка Ян была женщиной простой и темной, но ее жизнь воплощала собой то, что образованные люди именуют Дао[101].

Дуншэн рос под боком у матери. Он ухаживал за буйволами, косил сено, собирал грибы — занимался делами, которыми заполнена жизнь молодых людей в деревне. Он вырос сильным и здоровым, смекалистым и умным. Проведя в начальной школе всего год, он овладел уставным письмом кайшу, а у старого писаря научился некоторым приемам составления официальных бумаг. Платили посыльному немного, но зато ему не нужно было беспокоиться об одежде, питании и жилье. Дуншэн ежемесячно получал корзину просеянного зерна и мизерное жалованье. Зерно он относил домой, и оно сильно облегчало жизнь его матери. Жалованье в деревне кроме него получали всего четыре человека: командир отряда, старый писарь да два школьных учителя. Всем им платили какие-то гроши, но ополченцы из двухсот пятидесяти дворов села были добровольцами, вознаграждения им не полагалось. Так что положение Дуншэна было завидным, другие деревенские парни почли бы за счастье оказаться на его месте. Помимо жалованья и довольствия работа приносила и другие выгоды: освобождение от призыва и относительную свободу от постоянных поборов. Распоряжения о сборе средств, которые исходили то от военных, то от гражданских чиновников из города, распространялись на всех, кроме находящихся на государственной службе.

Взять хотя бы командира отряда по прозвищу Вездепоспел, который занимался устройством всех сельских дел. Всякий раз, как он посылал человека с гонгом и созывал деревенских старейшин в храм Царя лекарств на сход, он заявлял, что дружба дружбой, а служба службой, что богатые семьи возьмут основные расходы на себя, что он со своей мельницей и маслобойней и присутствующие тут владельцы винокурен и мелочных лавок готовы заплатить львиную долю. И тут же, помрачнев, жаловался, что торговля идет плохо и частенько приходиться влезать в долги. Однако каждый раз, отправляясь в город, он привозил оттуда очередную западную диковину: то новую фетровую шляпу, то иностранную авторучку. Подписывая документы, местные в большинстве рисовали крестик или оставляли отпечаток пальца, очень немногие ставили печать, а командир лез в нагрудный карман суньятсеновки[102], вытаскивал авторучку — гладкое и блестящее маленькое чудо — и на глазах у изумленных односельчан выводил с ее помощью свое имя. Но больше всего поражала цена. Дороже, чем буйвол! Если это называется бедностью, кто отказался бы быть бедняком? Пять-шесть раз в год командир верхом на белом муле отправлялся в уездный город, и Дуншэн сопровождал его, так что считался в деревне человеком бывалым и повидавшим мир. Матери и сыну удалось снискать уважение односельчан — многие небогатые землевладельцы с дочерьми двенадцати-тринадцати лет желали заполучить Дуншэна в зятья, полагая, что он поможет их семьям крепче встать на ноги.

Деревня находилась в пятидесяти ли от уездного центра и в трех ли от большой дороги. Стратегической важности она не представляла, и войска здесь никогда не размещались. Два источника, не иссякающие уже много лет, круглый год снабжали водой заливные рисовые поля. Террасы со всех сторон были окружены горами, на склонах которых росли тунговые и лаковые деревья, чайные кусты, бамбук. Деревенские правила запрещали беспорядочно вырубать лес, красть воду, отводя общий ручей к себе на участок, или оспаривать право на нее. Здесь так долго царил покой, что успели буквально для всего выработать правила, — это был особый мирок, непохожий на другие, постепенно приходившие в упадок деревни. Освященные веками традиции позволили некоторым семьям разбогатеть, и они утвердились в роли правителей и властителей здешних мест. Другие из поколения в поколение отстаивали право на аренду или нанимались в сезонные работники. Различия между двумя группами были очевидны, но разрыв не столь уж велик: и те и другие тянулись к земле, жили трудом своих рук, и никто не пребывал в праздности.

Однако на фоне перемен, происходивших в большом мире, неравенство порождало необузданных одиночек, которые становились сельскими бунтарями. В том, как они появлялись и формировались, прослеживались определенные закономерности. С детства они были непослушными озорниками, которые нарушали правила при любой возможности: рубили на удочки чужой бамбук, лазили в чужие сады за мандаринами и помело; выпускали воду из чужих рисовых чеков, чтобы тайком ловить рыбу; забирали дичь из не ими поставленных силков. С малых лет узнав, как легко жить, не работая, они, и повзрослев, не упускали случая обмануть. Такой образ жизни казался им романтичным. Из крестьян-тружеников они неизбежно превращались в гуляк и бездельников. Жизнь в деревне шла свои чередом по заведенному некогда порядку — таким героям негде было развернуться и проявить себя. Они могли лишь открывать небольшие сельские магазины, зарабатывать шулерством на игре в кости да заниматься ростовщичеством.

Они много знали о жизни деревни — знали, у кого сила и власть, знали, кто попал в затруднительное положение, знали, как выманить деньги у богатой вдовы без наследников. Постоянного дохода у них не было, и в поле они не работали. Зная, когда и где в округе проходят ярмарки, они шли туда и везде играли на деньги. В каждом селе на сорок ли вокруг у них были дружки, с которыми можно было весело проводить время и которые были готовы выручить их из неприятностей. Когда продавался скот, они были тут как тут, «помогая» заключить сделку, — чтобы потом потребовать комиссию, которой как раз хватало на выпивку. Когда в деревне устраивали представления пекинской оперы, они непременно участвовали в торжествах. Знакомый глава труппы в начале и конце празднества приглашал их на банкеты с обильным — ешь не хочу — угощением; их чествовали на церемонии открытия, называя имена, чтобы они внесли свое пожертвование в маленьком красном конверте вместе с другими благотворителями. Начинающим актерам в амплуа даньцзяо — юношам, играющим женские роли, — приходилось общаться с этими молодыми людьми и поддерживать с ними хорошие отношения, в противном случае их могли забросать камнями и освистать при появлении на сцене. Но если эти гуляки попадали в беду — наносили обиду местному воротиле или теряли лицо, столкнувшись с серьезными затруднениями, им приходилось как кораблю, который меняет пристань в непогоду, — бежать из родного дома, прихватив лишь узелок с пожитками. В большинстве они, следуя примеру Сюэ Жэньгуя, записывались в армию, и след их терялся, что вполне естественно, — рано или поздно они становились пушечным мясом.

С женщинами было иначе. Пока девочки были маленькими, их характер и склонности никак не проявлялись. Всё менялось, когда девочки подрастали и в них начинала просыпаться женщина. Если традиционный порядок подминал их под себя и им не удавалось освободиться от его оков, они сходили с ума или кончали жизнь самоубийством. Если же им суждено было прорваться через все видимые и невидимые преграды и выбрать собственный путь, то это обычно означало побег. Но и побег неизбежно заканчивался трагедией.

Однако период перемен, затянувшийся на два десятилетия[103], непримиримая гражданская война, разделение страны на отдельные милитаристские вотчины разрушили традиционный сельский уклад. Исторические события коснулись и этой деревни. Стоило деревенским авантюристам разобраться в новой реальности, как в деревне, где было меньше трехсот дворов, обнаружилось несколько десятков стволов разнообразного огнестрельного оружия, десяток отставных капитанов и лейтенантов и два-три офицера чином повыше, точное звание неизвестно. Эти люди принадлежали к новому классу, они жили, не занимаясь физическим трудом, и мало чем отличались от паразитов. Те, кто имел собственные поместья, становились местными царьками, те, у кого не было ни кола ни двора, превращались в бродяг и бандитов. Всех их объединяла выраженная отчужденность от людей, земли и производительного труда, что с лихвой возмещалось особой ловкостью и жестокостью, особенно среди тех, кто научился использовать современное оружие, но не имел достаточно честолюбия и возможностей, а также денег, чтобы добиться более высокого положения. В деревне они могли разве что заняться мелкой торговлей, которая не требовала значительного начального капитала. Под свой способ существования они подвели целую философию, служившую вполне практическим целям. Этой неписаной философии следовали все те, кто умел извлечь максимальную выгоду из любых обстоятельств. «Я был вынужден», «Что мне оставалось делать», — так они объясняли и похищение людей ради выкупа, и производство опиума. Упадок нравов, порожденный тем, что они «вынуждены» были делать, усугублялся и распространялся.

Именно тогда инстинкт самосохранения заставил богатые семьи самостоятельно взяться за защиту своей собственности. Они отправляли сыновей и племянников в военные училища и собирали деньги на покупку оружия — как бы для безопасности домочадцев и деревни в целом, но, по сути, для защиты своего привилегированного положения. Конечно, две эти группы вступили в конфликт. Кровавые стычки могли вспыхнуть в любое время и в любом месте, вражда передавалась из поколения в поколение. Но в эти двадцать лет, когда распадался деревенский уклад и изменялась вся жизнь общества в целом, еще сохранялась надежда на достижение временного равновесия. Одни держались за землю и усадьбы, маслобойни и винокурни, вторые уходили в горы разбойничать. Обе стороны по-прежнему признавали представителей другой стороны «своими», и это сглаживало конфликты и трения между ними, позволяя и тем и другим идти своим путем и жить так, как они считали нужным.

Такое положение дел могло показаться странным, но было широко распространено и являлось характерной приметой усугубляющихся в обществе противоречий. В большинстве планов по восстановлению мира и спокойствия в стране эти особенности никак не учитывались и не анализировались, что привело к череде трагедий, подливших масла в огонь войны. Деревенька, о которой идет речь, находилась в изолированном недоступном месте на границе Гуйчжоу — Хунань, где «особые товары»[104] были строго запрещены, но при этом облагались налогами. В таких условиях противостояние между двумя привилегированными группами часто исчезало благодаря «равному распределению прибыли». Деревня, находившаяся в стороне от правительственного тракта, как нельзя лучше подходила для контрабанды; незаконный оборот опиума и соли[105] помогал поддерживать здесь равновесие сил. Да, это было шаткое равновесие между противниками, но оно поддерживалось с обеих сторон. По крайней мере, для тех, кто оказывался в этих местах по делу, безопаснее было не иметь при себе оружия. Визитная карточка с именем нужного человека оказывалась полезнее, чем пистолет.

Служба Дуншэна в штабе ополчения порой вынуждала его сопровождать и защищать мелких торговцев с небольшим грузом опиума или соли. Дорога пролегала по контролируемой территории, так что работа была несложной. В три часа пополудни ему предстояло провести по проселочным дорогам двух торговцев особым товаром до границы с другим районом. Перед тем как Дуншэн отправился в путь, я завел с ним разговор о Цяосю. Он, приладив на ноги обмотки из пальмовой коры, попросил меня поправить завязки его соломенных сандалий и закрепить их на задниках, пропустив через специальные «ушки».

— Дуншэн, когда Цяосю сбежала, почему командир не послал тебя вернуть ее? — поддразнил его я.

— Человек не ручей — если захочет сбежать, плотиной не удержишь. Человек есть человек! Гоняйся, не гоняйся — не поймаешь.

— Вот именно что человек! Как она могла забыть, что сделали для нее командир и его мать? А старый писарь? А мельница, а запруда, на реке? Они же ей как родные. Вот ты — разве ты бы смог со всем этим расстаться?

— Мельница ей не принадлежит. Тебе все это нравится, потому что ты городской, а мы по-другому смотрим. Пора пришла, вот Цяосю и сбежала с мужчиной. За зло злом, за добро добром — всем придется платить рано или поздно.

— А может так случиться, что она вернется?

— Вернется? Хорошая лошадь не ест траву, оставшуюся позади; река Янцзы не течет вспять.

— Готов поспорить, что она сейчас где-нибудь на пристани ниже по течению. Не могла же она улететь на край земли. При желании ее можно найти и вернуть.

— Она треснувший кувшин, кому она теперь нужна?

— Никому не нужна? Может, тебе ее и не жалко, а мне очень жалко. Мне кажется, она хороший человек. Не просто глупая девчонка!

Мои слова лишь наполовину были правдой, однако Дуншэна они задели. Он ответил мне в том же духе, как будто бы всерьез:

— Как ее встречу, обязательно передам, что она тебе нравится. Она прекрасная рукодельница. И мешочек на пояс вышьет красиво, и тыквенных семечек, нащелкав, в него положит. Что ж ты раньше не сказал, ее дядюшка мог бы вас сосватать!

— Не сказал раньше? Я ее и видел-то только раз, в первый день как приехал. А на следующее утро она сбежала! Где мне было ее искать?

— А почему бы тебе сейчас за ней не пойти? Ты знаешь все пристани вниз по течению. Иди и ищи ее, как Сяо Хэ, который преследовал Хань Синя[106].

Я приехал к вашему командиру поохотиться, думал только про оленей, лис да зайцев. Мне и в голову не приходило, что в горах можно найти такую красивую зверушку!

Естественно, все это было сказано в шутку. Писарь, чей возраст приближался к пятидесяти, наверняка лучше оценил мое остроумие, чем Дуншэн, которому не исполнилось и пятнадцати. До сих пор писарь молчал, но теперь вмешался:

— В любом деле понимание приходит только со временем. Много воды утечет, пока вы научитесь распознавать здешние деревья и травы. У всех у них разный нрав. У разбитого сердца ядовитые листья, буйволы хорошо понимают, что их есть не надо. Огненная крапива жалит руки. Будьте осторожны, чтобы они не сделали вам больно!

Примерно через час после того как Дуншэн ушел, в штаб явилась тетушка Ян. Ее соломенные сандалии были выпачканы в грязи. Мы с писарем рассматривали только что вылупившихся цыплят — насчитали двадцать пушистых комочков, черных и белых. Одного взгляда на грязные ноги и содержимое корзины матушки Ян было достаточно, чтобы понять: она только что вернулась с рынка.

— Тетушка, ты ходила за покупками к Новому году? Твой Дуншэн ушел по, делам. Он переночует в Хуньянькоу и вернется только завтра. А ты зачем пришла?

— Да так, — сказала матушка Ян, ощупывая пакет со сладостями в своей корзине.

— Твоя коричневая курица[107] уже высидела цыплят?

— Моя коричневая курица уже отправилась в город на обед.

Тетушка Ян поставила корзину на колени и пересчитала свои покупки: один цзинь новогоднего печенья из зимних фиников, цзинь свинины, чтобы принести жертву предкам; пара черных тканевых заготовок для обуви; благовония, свечи, ритуальные жертвенные деньги, а также гирлянда петард. Она показала все это писарю.

Спросив, для чего, мы узнали, что Дуншэну в этот день исполнилось полных четырнадцать лет. Тетушка Ян заранее посчитала на пальцах и запомнила, что день его рождения выпадет на даты, когда ярмарка будет у лагеря Ялаин. Несколько дней женщина пребывала в нерешительности, потом набралась смелости, взяла из гнезда двадцать четыре белоснежных яйца, которые ее курица должна была высидеть, и осторожно положила в корзину поверх слоя рисовых отрубей. Потом поймала свою коричневую несушку, надела соломенные сандалии и пошла на рынок, чтобы подороже продать ее горожанам. Хотя тетушка Ян приняла решение и уже прошла все пять ли до рынка, она вела себя так, будто явилась только поглазеть да повеселиться, а никаких других дел у нее нет. Для сельчан куры — практически члены семьи. Их особенно любят одинокие старушки: домашние птицы, как незатейливые и простые сны, вносят в жизнь разнообразие.

Поэтому тетушка Ян, добравшись до рынка и толкаясь среди забрызганных грязью людей и лошадей в ожидании покупателя, все еще не могла поверить в то, что делает. Когда кто-то спросил, сколько стоит ее курица, она намеренно назвала цену вдвое выше рыночной и твердо стояла на своем:

— У вас деньги, у меня — товар, вы не покупаете, а я не продаю. — Как будто действительно не собиралась уступать.

Цена была так непомерна, что городские торговцы птицей только погладили курицу по спине и отошли. В ответ матушка Ян, конечно, изобразила презрение к покупателям, которые не могут распознать хороший товар: поджала губы и отвернулась, как бы не обращая на них внимания. Торговцы птицей хорошо знали деревенских женщин — по одной только одежде они могли определить, с кем имеют дело. Им было понятно, что игра только началась, и покупать они не спешили. Поскольку цена была чересчур высока, они решили позлить женщину, предложив в ответ слишком низкую.

— Что же это за сокровище, которое так дорого стоит! — подначивали они.

Тетушка Ян за словом в карман не полезла и отбрила их без церемоний:

— За такие деньги вы только плошку тофу купите! Вот за ним и идите!

Всем своим видом показывая, что предложенная цена оскорбила не только ее, но и почтенную курицу, тетушка Ян погладила ей перья и голову, будто желала успокоить: «Мы никуда не торопимся, еще четверть часа — и пойдем домой. Я и пришла-то сюда просто проветриться, как я могу тебя продать». В сознании своей важности, словно понимая настроение хозяйки, курица закрыла красные глазки и тихо закудахтала, очевидно, соглашаясь. Они обе, казалось, думали: «Ничего, скоро отправимся домой. Вот хорошо-то будет. Все пойдет как раньше».

Когда ей стали предлагать разумные цены, желая помочь, вмешался хороший знакомый: «Накиньте немного, и она продаст. Курица красивая, жирная, вскормлена фасолью и кукурузой, покупайте, не пожалеете!» Едва покупатель отвернулся, он шепнул тетушке Ян: «Если хотите продать, сейчас самое время. Сегодня на рынке полно городских, они дают хорошую цену. Вы даже в городе таких денег не выручите». Благонамеренный совет ей не понравился:

— Хотите продавать — продавайте, а я не собираюсь. Я в деньгах не нуждаюсь.

Кто-то вставил:

— Зачем же пришла, если в деньгах не нуждаешься? Заняться больше нечем? Или не терпится утиные бои посмотреть? Что-то у тебя за плечами ничего нет — может, жернова не хватает?

Тетушка Ян не распознала болтуна в толпе, да и не желала вступать в перепалку. Она только тихо выругалась:

— Ублюдок, твоим бы матери и бабушке жернова на спину повесить! Вот бы все посмеялись!

Со смерти матери Цяосю прошло уже пятнадцать или шестнадцать лет, так что история о жерновах осталась в прошлом, и даже в деревне уже мало кто помнил о случившемся.

…Кто под холодным зимним ветром потащит курицу на рынок, если ему не нужны деньги? Тетушке Ян повезло: горожане как раз покупали подарки на Новый год. Ее затея оказалась на удивление удачной — курица принесла больше денег, чем ее хозяйка могла представить себе в самых смелых мечтах. Продав ее, тетушка Ян обошла все торговые палатки — с бесчисленными курами, утками, овцами, кроликами, котятами и щенками, с орущими, яростно торгующими людьми. Она нашла и, поторговавшись, купила всё, что было у нее в корзине. Даже четыре куска тофу — словно желая посмеяться над собственным упрямством. И со смешанным чувством сожаления, усталости, радости и смутного предчувствия она поспешила домой в деревню.

По пути она встречала других жителей деревни: одни гнали поросят по дороге, крепко обмотав их шеи лозой, другие — несли в бамбуковых корзинах на спине. Это напомнило ей о женитьбе Дуншэна. Когда ему исполнится двадцать, на свадьбу понадобятся четыре свиньи. Это случится всего через шесть лет. Сейчас она навестит его в штабе, угостит новогодним печеньем и измерит ногу, чтобы проверить, достаточно ли материала для новой обуви. Затем она отведет его домой на праздничный ужин. Перед тем как сесть за стол, они зажгут благовония и свечи, будут бить поклоны предкам. Отец Дуншэна умер ровно десять лет тому назад.

— Наследнику семьи Ян четырнадцать лет, — любила похвастаться тетушка Ян. — Вы-то, поди, думаете, что цыплят вывести легко! Его отец оставил нам только серп да цепь… знали б вы, как мне тяжко пришлось! — Тут глаза ее начинали краснеть и наливаться слезами.

Кто-нибудь брался ее утешать:

— Будет вам, тетушка Ян, у вас ведь сейчас все хорошо. Было много невзгод, но вы их преодолели! У Дуншэна большое будущее, командир отряда обещал отправить его в школу. Когда вернется, тоже станет командиром! Единственный сын двух родов[108] получает двойное наследство и может жениться на двух женах. За дочерью начальника бао в лагере Ялаин дают приданое из восьми наборов постельного белья. Будет кому набить вам трубку и налить чай. Лучшие времена впереди, так о чем печалиться?

Какое-то время тетушка Ян стояла возле курятника писаря, с улыбкой глядя на его цыплят. Возможно, она все еще оплакивала судьбу курицы и двадцати четырех яиц, которые только что продала, и улыбалась, чтобы не выдать своих чувств. Было уже поздно. Снег таял. На рынок пришло так много людей, что дороги превратились в слякоть — ни пройти, ни проехать. Храм Царя лекарств находился в половине ли от деревни, за полями, между которыми бодро неслись два ручья, питаемые талым снегом, и через каждый из них был перекинут узкий, из одной доски, мостик. «Дуншэн не сможет добраться до штаба сегодня вечером, так что и домой не вернется», — подумала тетушка Ян. Она немного поколебалась, не следует ли ей оставить большой пакет печенья из зимних фиников в штабе для писаря, но, потоптавшись в нерешительности, в конце концов взяла корзину и отправилась домой. Мы стояли за каменной оградой перед входом в храм и смотрели, как пожилая, раньше времени сгорбившаяся женщина идет между мокрыми полями. Уходя, она не забыла напомнить:

— Дороги скользкие. Будьте осторожны, не упадите в воду. Работник принесет вам еду!

Примерно в половине шестого из всех труб в деревне повалил дым от очагов. Сначала появились отдельные столбы, которые поднимались прямо вверх, не смешиваясь друг с другом. Затем произошло удивительное: столбы под давлением холодного воздуха будто обрушились, и дым потянулся над домами, образуя слои молочно-белого тумана. Скоро туман полностью окутал деревню. Как тетушка Ян готовила ужин в тот день? Ее кухня опустела: уже не было курицы, которая запрыгнула бы на разделочную доску, чтобы клюнуть ее шпинат. В привычное для кормления время тетушка Ян, как всегда, зачерпнула горсть зерна для курицы — и вспомнила, что птица уже продана. Но она и представить себе не могла, что в тот самый день, в тот самый час, в пятнадцати ли от деревни, в Хунъяньли, Дуншэн и два торговца опиумом были схвачены.

В тот вечер мы с писарем сидели при свете масляной лампы и обсуждали «Описания удивительного из кабинета Ляо». Он считал эти истории древними фантазиями и никогда не боялся ни привидений, ни оборотней. После чарки вина его язык развязался. Зная о моей мечте увидеть Цинфэн или Хуанъин, а также о другой моей слабости, он рассказал мне историю матери Цяосю. Слово за слово, и вот он уже начал убеждать меня бросить учебу. Сидеть в простой лодке, считал он, куда лучше, чем жить в высокой башне: больше возможностей увидеть чудеса, от которых бешено забьется сердце двадцатилетнего юноши. Тем самым он хотел сказать, что я должен посмотреть мир, а не приковывать себя к одному месту, не ограничиваться одним кругом занятий и не вспоминать всё время ту лодку, в которой и он когда-то сидел и которой давно уже нет.

Я почти видел, как лодка гребет к середине водоема, почти физически ощущал себя в ней. Вот кто-то упал в воду, вот лодка поворачивает назад… Небо и вода спокойны, все кончено.

Ничто не вечно, лишь одно незыблемо среди непрочности этого мира: то, на что смотрела своими яркими, нежными, всепрощающими глазами молодая вдова, так любившая жизнь, — нежная тишина вечерних сумерек, отражение облаков и звезд в воде, разбитое двумя веслами. Две недели прошло, как сбежала Цяосю, и шестнадцать лет с тех пор, как утонула с каменным жерновом на шее ее мать.

Но это был еще не конец. Это было только начало.

1947 г.

НЕОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ ОБЫКНОВЕННОЙ ЖИЗНИ

Матушка Мань вышла из маслобойни и отправилась на мельницу. С приходом зимы ручей высох, жернова остановились, свисавшие с водяного колеса зеленые водоросли выцвели, а на камнях лежал белый птичий помет. С первого взгляда было видно, что наступление зимы нарушило привычный ход событий, — всему требовалось время, чтобы отдохнуть. Однако выпавший снег будто принес весть о приближении весны. Снег таял несколько дней подряд, талые воды, собиравшиеся в запруде, достигли уровня затвора, и работники доложили, что воды уже достаточно для того, чтобы запустить жернова. Хозяйка пришла посмотреть, а заодно и помочь работникам: убрать метлой кружева паутины со стен и жерновов, капнуть на горизонтальный вал и на обод немного масла, подвесить стоявшее в углу корытце. Попутно хозяйка распорядилась принести из дома корзинку клейкого риса, чтобы проверить, как работают жернова, так как, согласно обычаю, на Новый год непременно нужно приготовить лепешек из клейкого риса, да и новобрачной[109], когда она пойдет навещать родственников, обязательно нужно взять с собой лепешек и сладкого рисового вина.

Отправив работника за рисом, матушка Мань взяла стоявшую в сторонке бамбуковую сушилку[110] и, грея руки, вышла посмотреть запруду. Она решила дождаться, когда опробуют жернова, а потом пойти проведать мать Дуншэна. Прошло уже три дня, как тот отправился сопровождать торговцев, и до сих пор не вернулся, хотя идти было всего-то двадцать-тридцать ли, хищные звери в этих местах особо не водились, да и дорога была ровная, не заплутаешь. Неужто ему что-то попало в глаз, и он сорвался в жерло давно потухшего вулкана? Или погнался за мунтжаком[111] или зайцем, да нечаянно скатился в жижу рисовых чеков, не смог выбраться и утонул? После снегопада такое случалось! Или, может быть, он давно уже решил, следуя примеру Сюэ Жэньгуя, записаться в армию, но боялся, что слезы матери, рано овдовевшей, растопят его сердце и он не сможет этого сделать, вот и решил воспользоваться случаем. Но работа порученцем при штабе уже считалась военной службой, а если еще пойти учиться дальше, разве можно мечтать о большем? Пойти учиться дальше? Хотя молодые люди нередко покидали родные края, это происходило, как правило, в силу внешних обстоятельств. Если, например, кто-то терял лицо из-за нанесенного ему оскорбления, проигрывал деньги и не мог вернуть долг, вступал в любовную связь, которую нельзя было ни разорвать, ни сохранить, тогда он один — или вдвоем — бежал подальше от этих мест в надежде на лучшее. Но ничего из вышеперечисленного не имело отношения к Дуншэну. Штабной писарь приходил с докладом в усадьбу, и беседа с ним подтвердила, что подражать Сюэ Жэньгую Дуншэн не стремился. Закрадывалось предположение, что он пропал из-за Цяосю. Уже полмесяца от нее не было никаких вестей, а Дуншэн — юноша скромный, он никому не скажет, что у него на сердце, вот и пошел искать Цяосю. Чего доброго, перед этим еще дал себе слово без нее не возвращаться, вот и пропал. То были всего лишь безосновательные предположения штабного писаря, но по деревне сразу поползли слухи. Что, будто бы добравшись до лагеря Хунъянькоу, Дуншэн увидел там Цяосю, узнал, что та собралась вместе с парнем из деревни Мяньчжай, который играл на соне, бежать в Чандэ, и тут парочка испугалась, что Дуншэн проболтается, поэтому его связали и бросили в речку. Хотя тому не было никаких доказательств, слухи дошли и до матушки Мань. Ей было жалко Дуншэна, она решила навестить его мать, утешить бедную женщину.

В селении Гаоцзянь, в котором было больше двухсот дворов, род Мань считался влиятельным, а усадьба матушки Мань была самой зажиточной. Большая часть земли и имущества близлежащих деревень принадлежала их семье, а еще маслобойня, мельница… На базаре в пяти ли от селения они держали небольшую соляную лавку, куда частенько отправляли кого-нибудь из усадьбы присмотреть за работой. Еще у них была доля в месторождении киновари Хоуцзыпин, поэтому в гостиной их дома красовался камень размером больше чи. Во времена всеобщего увлечения поисками эликсира бессмертия такие вещи было положено сдавать в императорский дворец, и хранение киновари в частных руках было равносильно преступлению. Главой семьи была сохранившая бодрость матушка Мань, которой уже перевалило за шестьдесят. Муж ее умер больше десяти лет назад. У них было двое сыновей и две дочери, дочери вышли замуж, и в доме осталось двое сыновей: старший — тот самый недавно женившийся командир отряда народного ополчения миньтуань[112], и младший, который учился в городе и только заканчивал восьмой класс. Оба брата были рекрутами отряда самообороны, и в порядке воспитания детей деревенских помещиков, а также в интересах деревенской общины любили побаловаться оружием да палками. В семье Мань были наемные работники, охотничьи собаки, ружья, и зимой братья проводили время на охоте, как говорил далекий предок Юй-цзы[113], «ловили тигров и преследовали оленей».

Матушка Мань была женщина честная и прямодушная, простая и трудолюбивая; она служила олицетворением лучших человеческих качеств состоятельных землевладельцев-южан старой закалки. Семейное имущество было результатом многолетнего труда и бережливости нескольких поколений; семья придерживалась традиционного уклада. Одежда пестрела заплатками, но всегда была исключительно чистой. Все, включая исподнее, стиралось и крахмалилось рисовым отваром, да так, что стояло, и выглядело очень опрятно, издавая легкий кисловатый аромат с пряными нотками сена. Обувь и головные уборы тоже содержались в чистоте, выдавая не только принадлежность к старшему поколению, но и являя пример для подражания. Действия и поступки хотя не следовали книжным канонам, однако во всем совпадали с представлениями предков, особенно по части спокойного и доброго нрава, гармонично сочетавшимися с моральными принципами Дао. Но что еще важнее, в семье было глубокое понимание принципа накопления и распределения богатства, поэтому родственникам и соседям всегда, не скупясь, оказывали помощь и поддержку. Ведь отдавая часть, рачительный хозяин сохраняет намного больше. Все в деревне приходились друг другу если не родственниками, то хорошими знакомыми, поэтому если у кого-то случалась свадьба или похороны, рождался или умирал ребенок, серьезно болел сын — все тут же обращались к хозяйке семейства Мань и всегда получали утешение и поддержку. Вдогонку посылали работника с несколькими шэнами риса или парой цзиней кускового сахара. Делалось это от чистого сердца, очень естественно, поэтому, когда было завершено строительство нового дома, на нем появилась отливающая золотым лаком табличка с ярко-красной надписью: «Помогать людям и творить добро».

Семья Мань не придерживалась определенной религии, на домашнем алтаре стояли табличка с надписью «небо, земля, правитель, родители, учитель», фигурки бога времени Тай-Суя[114] и духа-покровителя местности туди-шэня. На кухне была фигурка духа-покровителя очага Цзао-шэня, в свинарнике, коровнике и амбаре также были расставлены фигурки разных божеств-покровителей. Утром и вечером хозяйка мыла руки, зажигала благовония и шла поклониться божествам, а пятнадцатого числа каждого месяца каждому из них делала подношение вином, испрашивая благополучия для людей и скота. В течение всего года строго отмечали все праздники и проводили все необходимые ритуалы, соблюдали пост, в благодарность божествам приносили в жертву свинью; что бы ни происходило, послушно следовали всем обычаям. На Новый год в честь праздника на двери обычно вешали парные надписи с пожеланиями счастья и деньги из золотой фольги. Родственникам и соседям рассылали заранее приготовленные деньги и зерно. Если вдруг кто-то, смущаясь и робея, приходил попросить взаймы, его просьба непременно удовлетворялась.

Хозяйство было немаленькое, чтобы вести его, требовались люди. Помимо крепких мужчин из штаба народного ополчения, следивших за порядком в деревне, в течение года еще нанимали десяток работников и двух управляющих из близких родственников. Отходов от переработки зерна на мельнице и маслобойне было достаточно, чтобы держать четырех крупных быков, свиней в двух свинарниках, несколько коз, разную домашнюю птицу, больше десяти пар голубей да нескольких сторожевых собак. Во дворе еще было два фазана, пара длинноухих кроликов и золотые рыбки в двух чанах. За домом стояли ульи с пчелами. Хотя управляющие и вели учет доходов и расходов, в голове у матушки Мань была своя невидимая книга, которую она знала наизусть от корки до корки, со всеми расчетами и долговыми расписками.

В бытовых вопросах матушка Мань придерживалась реалистических взглядов, в духовной жизни придавала значение символам, а в отношении к детям была идеалисткой. С одной стороны, она признавала настоящее, с другой — возлагала надежды на светлое завтра. У старшего сына, который занимался охраной правопорядка, было два сына и две дочери, и матушка успела всех сосватать: одному внуку приглядела пару в городе, другому — в деревне. Внучек тоже сосватала, одну — в деревне, другую — в городе. Младший сын, который получал образование в городе, был свободен в своем выборе и мог жениться на образованной городской девушке, а там, глядишь, и привезти ее домой, чтобы она играла на фисгармонии да пела песни. Мать была согласна на все, лишь бы девушка нравилась сыну, только вот младший сын сказал, что в ближайшие десять лет жениться не собирается. Дуншэну ей тоже хотелось помочь, и, когда он достигнет совершеннолетия, найти ему жену и подарить десять му земли.

Мечты матушки Мань были разумны и прекрасны, но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Даже самый что ни на есть рационально выстроенный замок, когда судьбе будет угодно, может в одно мгновение превратиться в груду ледяных осколков, и эти осколки, увлекаемые течением талых вод горного ручья, вместе с водой перельются через край затвора, пронесутся под мостами и попадут в большую реку, исчезнув навсегда.

Из усадьбы к мельнице шел работник с двумя неполными корзинами чумизы на коромысле, а за ним какой-то незнакомец и мать Дуншэна, которую она как раз хотела навестить. Матушка Мань поспешила им навстречу и, увидев, что тетушка Ян крайне встревожена и подавлена, тут же, не успев поздороваться, спросила:

— Ну что, вернулся Дуншэн? Я как раз хотела идти к вам!

Мать Дуншэна, совершенно потерянная, убитая горем, словно бы стала меньше ростом. Бедная женщина едва слышно пробормотала:

— Благодетельница, беда!

Матушка Мань, определив по внешнему виду возраст и род занятий незнакомца, спросила:

— Братец, а ты не из нашей деревни?

Работник, несший зерно, тут же поспешил добавить:

— Цзимао, это мать нашего командира отряда, говори, не бойся.

Матушка, поняв, что дело серьезное, пригласила всех зайти на мельницу.

Незнакомец был так взволнован, что не сразу смог объяснить, зачем пришел. С его слов стало понятно, что Дуншэна, пропавшего три дня назад, и двух торговцев опиумом, которых тот сопровождал, захватила банда братьев Тянь из деревни Чжайцзышан; произошло это в Хунъянькоу, что в десяти ли от Гаоцзянь. Все они заходили погреться в харчевню у подножия горы, что держит Цзимао, а потом ушли в горы, и дальше след их теряется. Цзимао узнал Дуншэна, но так как тот улыбался, ему и в голову не пришло, что дело неладно. И только вчера, отправившись на рынок, он услышал, что Дуншэн уже несколько дней как пропал и что командир отряда велел разыскать Дуншэна. Только тогда он понял, что на Дуншэна с торговцами напали и что они так и не вернулись. Среди бандитов, помимо братьев Тянь, еще был парень, которого все называли У-гэ[115], очень похожий на того самого из деревни Мяньчжай, что играл на соне: малый лет двадцати от роду, с маузером, очень грозный. Дуншэн улыбался и этому юноше, и Цзимао, так что дело тут не из простых. Незнакомец умолял матушку Мань никому не рассказывать, что именно он принес эту весть: он боялся, что братья Тянь в отместку сожгут его дом. Однако промолчать тоже нельзя, потому как в деревне его могут счесть пособником, ведь дни заходили погреться в его харчевню.

Это было похоже на правду. Исчезновение торговцев тоже могло служить подтверждением.

Во второй половине дня новость разлетелась по всему селению Гаоцзянь. Командир отряда срочно собрал сход у канцелярии штаба народного ополчения, чтобы обсудить, решать ли это дело самостоятельно или доложить о нем уездному правительству. Тогда взял слово представитель семьи Мань. Он сказал, что, так как Хунъянькоу располагается на территории, где за порядок отвечает командир, то действия семьи Тянь можно расценивать как намеренное непризнание семьи Мань. Если это частное дело, то, по правилам, нужно отправить человека на переговоры, чтобы договориться о сумме, за которую семья Мань сможет выкупить людей и товар. Но это чревато потерей лица. В таком деле спуску давать нельзя, стоит хоть раз пойти на уступки, и все может повториться. К тому же в этой банде парень из деревни Мяньчжай, подговоривший Цяосю бежать. Мало того что он похитил нетронутый бутон, так еще нанес семье и другую обиду. Это все равно что плюнуть в лицо всем жителям Гаоцзянь. Командир, вместе со штабным писарем взвесив все за и против, распорядился собрать рекрутов и доложить в уездное правительство, что на поимку бандитов уже направлены силы. Он лично отправился с донесением в город и попросил начальника уезда прислать в деревню отряд для наведения порядка, чтобы отбить у бандитов охоту выкидывать подобные штуки. Начальник уезда был молодой офицер; они с командиром быстро договорились. Начальник уезда сказал, что он как раз собирался приехать к командиру поздравить с женитьбой, погостить и поохотиться. На следующее утро в сопровождении взвода полицейских они отправились верхом в деревню. В Гаоцзянь начальник уезда поселился в доме командира, а тридцать полицейских — в канцелярии штаба народного ополчения, которая располагалась в храме Царя лекарств.

Когда весть о том, что в Гаоцзянь для наведения порядка прибыл начальник уезда, разлетелась по округе, командир отправил одного из местных на разведку в деревню, где жили Тянь, в восьми ли от Хунъянькоу. Тот, вернувшись, доложил, что братья Тянь рано утром, взяв с собой четыре ружья, корзины с товаром, лепешки из клейкого риса, три даня риса, один юн[116] масла, в сопровождении тридцати человек двинулись к пещерам Лаохудун — Логово тигра. С ними были Дуншэн, Цяосю и парень, игравший на соне. Дуншэн выглядел изможденным и больным; на одной ноге не было сандалии. Братья Тянь подбадривали своих людей: «Подумаешь, начальник уезда приехал, испугали! Отстоим обе пещеры, да так, что эти генералы будут только головы задирать и смотреть, а как шеи устанут, так они, съев всех жирных кур в ближайшей деревне, уберутся в своих паланкинах восвояси. Тянь голыми руками не возьмешь!»

Начальник уезда понял, что силами военных здешний жестокий и своенравный народ так просто не усмиришь. Если сначала он хотел приехать только для устрашения, рассчитывая на страх народа перед начальством, то после совещаний с местными помещиками пришел к другому решению. Обязать лицо, ответственное за участок, где все произошло, или любыми средствами разыскать преступников, или взять пару бедолаг из числа местных крестьян (или лет пять назад совершивших какое-нибудь преступление, или просто бедных людей, которые в жизни никого и пальцем не тронули), отрубить им головы и повесить на рынке на всеобщее обозрение. Одновременно провести собрание и с каждой деревни собрать деньги на патроны для поимки преступников, деньги в благодарность за труд полицейских, деньги на питание, деньги на соломенные сандалии. С местных помещиков взять по два даня солонины и колбасы, три-пять десятков кур и каплунов, да еще, супруге в утешение, сотню лянов «высушенной смолы белых цветов[117]» и три-пять десятков лянов алой, как кровь, киновари, — и со всем этим торжественно вернуться обратно. Отправить в город секретаря, чтобы тот написал в провинциальную газету заметку о случившемся: уездная комиссия такого-то числа уехала в инспекционную поездку, такого-то — вернулась; начальник уезда лично ввел войска в бандитский район, пристрелил разбойников и «победил Сун Цзяна[118]». Секретарю следует также доложить об этом в правительство провинции. А если пойти еще дальше и написать в газету от имени какого-нибудь селянина, то можно убить сразу всех зайцев: избавиться от лишних хлопот, наделать шуму и получить славу и деньги.

Братья Тянь угадали натуру начальника уезда. Но они не учли, что он захочет не только прославиться, но и сохранить лицо.

Когда в пять часов обо всем было доложено начальству, около сотни рекрутов селения Гаоцзянь, исполняя приказ, взяв с собой оружие и провиант, отправились окружить разбойников в Логове тигра и выкурить их из пещер; их действиями руководил сам начальник уезда. В деревне все, включая командиров, пребывали в крайнем возбуждении. Лишь две женщины в страхе и печали укрылись на мельнице: не зная, что делать, они с замиранием сердца наблюдали через брешь в заборе, как выступает отряд. Одна была мать Дуншэна, которая думала только о том, что Дуншэна могут под горячую руку убить вместе со всеми и что он погибнет с шайкой бандитов, загубив свою драгоценную жизнь и похоронив все ее надежды. Вторая была матушка Мань, всю жизнь делавшая людям добро, — она боялась, что это может привести к вражде между семьями Мань и Тянь. Еще с ними была новобрачная, лицо которой все еще сохраняло выражение стыдливости — она не понимала, что говорить и о чем думать. Командир отряда с маузером на поясе уже оседлал белого мула и собрался следовать за конем начальника уезда, как вдруг, словно почувствовав кроткую любовь матери и ее беспокойство, поспешил на мельницу.

— Мама, не бойся за меня, нас много, ничего плохого не случится!

Заглянув во влажные, обрамленные сетью морщин, глаза матушки Мань и тетушки Ян, в улыбающиеся черные глаза новобрачной, он понял, что стариков беспокоят дурные предчувствия. Он растерялся и, чтобы скрыть это, тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Мама, не волнуйся! Не станем же мы ни за что ни про что убивать людей. Мы же соседи, родня, никто никому не желает зла, да и начальник уезда говорит, что в этом деле главное — вызволить Дуншэна… Оштрафуем их, и дело с концом. Я никогда не сделаю такой глупости, чтобы убить человека, чтобы потом все ненавидели друг друга и друг другу мстили!

Матушка Мань отвечала:

— Будь осторожен, не натвори чего, не навлеки беды! Ты не начальник уезда. Тебе здесь жить, это твоя родная земля, здесь похоронены твой дед и отец, нельзя их опозорить! У меня все сердце изболелось, да поможет тебе твой отец. Благослови тебя Будда, я ему пообещала принести в жертву две свиньи!

Новобрачная по молодости лет не понимала, что происходит, но командир ей казался очень внушительным и мужественным.

Когда колонна выступила, поглазеть сбежалась вся деревня: женщины с детьми и старики стояли у ворот на обочине рисового поля и на площадке у храма Царя лекарств. Это яркое шумное шествие так отличалось от тишины и покоя деревни после недавнего снегопада! Казалось, мужчинам деревни предстоит не бессмысленная резня, а очередная веселая охота.

Пещеры Логово тигра находились в двадцати ли к востоку от селения Гаоцзянь, а еще через два ли проходила граница девятого охраняемого района в уезде. Род Тянь когда-то был там весьма влиятельным, в свое время в нем был рекомендуемый ко двору студент гуншэн[119] и военный советник, а во времена Китайской Республики — командир батальона. Какое-то время родственники Тянь служили управляющими двух ртутных рудников в Хоуцзыпин. Эти невеликие достижения в деревне имели достаточный вес и дали возможность нескольким детям рода Тянь обучаться в уездной школе. Остальные дети, не питавшие особого интереса к земле и лелеявшие мечту, не работая в поле, собирать урожай, подались в разбойники. Сначала они просто срезали чужой урожай, а с падением общественной морали во времена Китайской Республики и вовсе стали с оружием отбирать у людей имущество. Некоторые из этой непутевой поросли, не сумев ужиться в деревне, перебрались в безлюдные горы Паохуаншань, находившиеся в ведении Гаоцзянь. Больше всего плодородных земель было в деревне, где жила семья Мань: заливные поля и заросли тунга, катальпы, чайного и лакового деревьев на склонах четырех гор. Это не считая большого рынка на казенном тракте, в пяти ли от деревни, куда каждый третий и шестой день месяца стекались товары со всей округи. Этот взаимообмен всякой мелочовкой, солью, тканями, чаем и красками заметно повлиял на достаток многих людей. Богатая во всех отношениях земля не могла не стать предметом зависти других деревень, входивших в охраняемый район. А состояние и авторитет усадьбы матушки Мань и вовсе не могли никого оставить равнодушным.

В районе Логова тигра были самые бедные земли, находившиеся в ведении Гаоцзянь. Пещеры располагались в верховьях реки, воды там было совсем немного, пойма сплошь покрыта иссиня-серыми камнями да бурьяном. По обоим берегам тянулись гряды темных скал, местами поросших самшитом, местами совсем голых. Пещеры Логово тигра делились на верхнюю и нижнюю. Обе — очень высоко в скалах над речной отмелью, так, что не достать ни до земли, ни до воды. В силу особенностей ландшафта это место считалось неприступным, и попасть туда можно было, лишь забравшись по трещине в скале. В одной пещере воды не было, изнутри ее устилал кварцевый песок; в другой бил родник, который не пересыхал даже зимой и вырывался наружу ниткой водопада. Пещеры могли вместить в себя больше тысячи человек. Местные жители обычно приходили сюда с началом зимы варить селитру и делать порох для самодельных хлопушек и фейерверков. Во времена смут женщины и дети двух ближайших деревень, унося с собой еду и нехитрый скарб, укрывались в этих пещерах, а переждав опасность, возвращались домой. Одна женщина родила в пещере ребенка, этот ребенок вырос и занял хорошую должность, и в память об этом в безводной пещере соорудили храм богини-покровительницы чадородия. Деревенские женщины надели на фигурку богини богато украшенный халат и стали подниматься в пещеру, чтобы молить о рождении ребенка. Там воскуряли благовония, делали подношения — у пещер появилось немало почитателей. Место это, хотя и очень красивое, было безлюдным, заброшенным и даже опасным: иногда из пещер виднелась лишь пелена тумана, укрывшая деревья и скалы, а слышалось лишь журчание воды и крики диковинных птиц. Здесь человек забывал о существовании бренного мира.

Люди Тянь заняли обе пещеры, перегородив все пути, кроме трещины в скале, поросшей лианами и кустарником, но по ней могли забраться разве что белки-летяги да обезьяны.

Изначально бандиты задумали просто отобрать товар и отправить Дуншэна домой, чтобы тот передал их требования и зажиточная семья Мань, испугавшись, уступила им два-три ствола. Но тут Дуншэн столкнулся лицом к лицу с парнем из деревни Мяньчжай, который соблазнил Цяосю бежать к Тянь. Поэтому на переговоры с семьей Мань решили послать другого человека, и, пока он не вернется с оружием, держать Дуншэна в заложниках. И только когда вся банда отправится в провинцию Гуйчжоу, отпустить его. Но кто же мог подумать, что У Юн[120] с Кун Мином[121] просчитаются — и командир отряда обратится к начальнику уезда, а тот приедет в Гаоцзянь для наведения порядка. Вот так, из-за непредвиденных обстоятельств, им не удалось добиться легкой победы, «поймав в кувшине черепаху», и пришлось укрыться в пещерах Логово тигра, чтобы выиграть время, и, измотав противника, склонить к переговорам.

Полицейские и местные жители с обеих сторон окружили утесы, чтобы отрезать банде пути отхода. Бандиты в пещере, словно не обращая внимания на осаду, громко и весело били в барабаны и гонги, настраиваясь на длительную борьбу. Они считали, что смогут продержаться долго, а власти и жители Гаоцзянь рано или поздно отступят из-за усталости и голода. Рельеф благоприятствовал бандитам: снизу стрелять неудобно, зато сверху, из пещер, очень удобно и стрелять, и бросать камни; нападающим трудно будет спрятаться в траве и в расщелинах скал. Подобная военная тактика описана еще Гомером, с той только разницей, что здесь даже если бы кто и додумался спрятать воинов в троянского коня, никакой троянский конь не смог бы по трещине забраться внутрь пещер.

Начальник уезда, укрывшись за высоким нагромождением камней, руководил наступлением. После первой сотни выстрелов барабаны и гонги грянули громче. Темнело, ветер в ущелье усиливался, и отряду пришлось прекратить атаки. Людям приказали готовиться к ночлегу: рубить сосны, чтобы соорудить навесы, разводить огонь, готовить пищу.

Наутро созрел новый план: тридцать полицейских забрались на гору со стороны Хунъянькоу и, прижавшись к скале, открыли огонь по пещере. На некоторое время гонги и барабаны стихли, потом у входа в пещеру появились три статуи, облаченные в длинные красные шелковые халаты: чтимые в конфуцианстве государь, отец и наставник, а изнутри снова раздались звуки гонгов и барабанов. В проем пещеры летели пули, однако это не влияло на настроение осаждаемых, они упрямо продолжали насмехаться. В этот день подтвердилось, что у бандитов было современное оружие: из пещеры прозвучало с десяток ответных выстрелов. Командир отряда на слух определил, что стреляли из мелкокалиберной винтовки, маузера и американской пятизарядной магазинной винтовки «спрингфилд».

Командир отряда для угощения начальника уезда зарезал барана, заколол свинью, выставил солонину, дичь и один из лучших сортов китайской водки маотай, а также привез из дома походную кровать и постель из шкур тигра и камышового кота. Несмотря на все его старания, на четвертый день от страсти к охоте у начальника уезда не осталось и следа, а желание расправиться с бандитами, как и предвидели братья Тянь, сменилось усталостью, и начальник уезда вернулся в город — под предлогом проведения уездного собрания по ликвидации бандитизма в сельской местности. А бандиты из пещер все равно никуда не денутся, рано или поздно сдадутся. Начальник уезда собрал жителей селения Гаоцзянь и произнес речь на полтора часа: необходимо контролировать все дороги у подножия горы, обе стороны обрыва и главную дорогу, ведущую в деревню Хунъянькоу; он раздавал указания, пространно цитируя туманные формулировки из трактата Сунь-цзы «Искусство войны»: мол, военная доблесть выше доброты и красоты, а бандиты, сколь ни коварны, будут задержаны и уничтожены! Отговорив, он сел на коня и во главе дрожащих от страха и холода тридцати ополченцев с лошадьми, груженными местными деликатесами, большими кувшинами рисового вина и грибного масла — благодарность селян, — вальяжно покачиваясь, отправился в город.

Командир отряда взял бразды правления в свои руки и в соответствии с трактатом Сунь-цзы и заветами советника У Юна продолжал осаду.

На седьмой день запасы провианта у отрядов самообороны подошли к концу, к тому же приближался Новый год, и народ стал проситься домой. Командир тоже считал, что в такой холод лучше разойтись по домам. Однако от начальника уезда пришел строгий приказ: за десять дней закончить осаду, иначе не быть ему командиром. Этот приказ был как ушат ледяной воды. Командир расстроился и разозлился — теперь он очень жалел, что не последовал совету матери. Вот уж действительно нехватка выдержки в малом может испортить большие планы. Но он поставил себя в безвыходное положение.

Мы со штабным писарем, закинув за спины свернутые одеяла, тоже отправились в Хунъянькоу посмотреть на осаду пещер. Сначала мы наблюдали снизу, со стороны реки, а потом забрались на соседнюю гору полюбоваться видами. Это место было создано для вдохновения художника, но никак не для кровопролития. Однако сложилось так, что в этих двух пещерах было около тридцати полных энергии и жизненных сил парней. И если осада будет продолжаться, то все они умрут от голода. Но пока из пещер днем и ночью доносились звуки барабанов и гонгов и раздавалось улюлюканье. У штабного писаря родилась новая идея: а если подняться на скалу, где находятся пещеры? От ее вершины до входа в верхнюю пещеру не больше ста пятидесяти шагов. В деревне полно каменщиков, так не отправить ли каменщиков на вершину, чтобы они по трещине продолбили вниз тропку, и тогда можно будет атаковать сверху. А не получится атаковать — отправим кого-нибудь на переговоры. Узнаем, кто у них за главного, и попробуем с ним договориться.

Двое каменщиков приступили к работе и обнаружили в трещине выступающие камни и кустарник, цепляясь за которые, можно хоть и с трудом, но пройти. На вершине поставили охранника. Всего за четыре дня проложили тропу, которая не доходила до входа в пещеру каких-то трех чжанов; уже были слышны голоса бандитов. Командир отряда вызвался спуститься в пещеру по веревке, закрепленной на вершине, чтобы начать переговоры. Он предлагал бандитам отдать людей, товар и оружие в обмен на жизнь. Те согласились отдать людей и товар, но не оружие. Ибо даже если все пройдет гладко, после этого никто не сможет гарантировать им безопасность. Особенно боялись зачинщики — братья Тянь и парень из деревни Мяньчжай, соблазнивший Цяосю, которого в пещере называли «управляющий У-гэ». Однако если не отобрать оружие, то мира и спокойствия не добьешься — командиру был хорошо известен нрав местных жителей. Стоит уступить, не выдернуть застрявшую занозу — и это выльется во что-нибудь более серьезное, да и весть об этом разлетится на тридцать ли вокруг.

В переговоры вступили штабной писарь и парень из Мяньчжая, но по-прежнему никто не хотел уступать. Однако писарю удалось узнать, что Цяосю тоже находится в пещере как жена одного из заговорщиков. Но она не откликнулась, когда писарь ее позвал.

Оставалась надежда на мать Дуншэна. Она взяла одежду, пару обуви и лепешки из клейкого риса, обвязалась веревкой и, хватаясь за лианы и кустарник, спустилась до конца проделанной в отвесной скале тропы.

— Дуншэн, Дуншэн, ты здесь?

Было слышно, как кто-то передал:

— Дуншэн, тебя зовут! Твоя мать пришла!

Заложник Дуншэн скоро подполз к выходу из пещеры и, задрав голову, испуганно и в то же время радостно позвал:

— Мам, мам, я живой!

Тетушка Ян, вся в слезах, голосом, прерывающимся от рыданий, запричитала:

— Дуншэн, ты живой! Перепугал меня до смерти! Что ты такого в прошлой жизни натворил, что это с тобой приключилось! Попроси, чтоб тебя отпустили!

Убитая горем, она стала звать Цяосю и братьев Тянь.

— Цяосю, Цяосю, пакостница ты такая! Сделай милость, скажи хоть слово! Братья Тянь, у семьи Ян никогда не было с вами вражды, семья Ян только и молится что о дитя неразумном, сделайте доброе дело, отпустите Дуншэна!

Из пещеры донесся голос младшего брата Тянь:

— Тетушка Ян, стоит вашему командиру пойти на уступки, как тут же все наладится! Мы же земляки, а он что, сразу со всеми хочет покончить? Командир сказал, что уморит нас голодом, так пусть хоть полгода ждет, мы не боимся. Мы свое слово держим, невиновных не трогаем. Мань показали свою власть, вытащили в Хунъянькоу начальника уезда, так он выгреб из деревни все подчистую, до последней утки, и обратно уехал. А у нас один погиб, из семьи Тянь, так семья Мань заплатит за него вдвойне. Даже если у нас будет шанс убежать, мы не побежим, посмотрим, насколько хватит вашего командира!

— Это ваши счеты, но при чем здесь ребенок семьи Ян?

— Тетушка Ян, вы не беспокойтесь, ваш Дуншэн здесь, мы его пальцем не тронем. Только вот он может умереть от холода и голода, и здесь уж пусть отвечает тот, кто заварил эту кашу — командир отряда!

Тетушке Ян ничего не оставалось, как сбросить к пещере вещи для Дуншэна и убраться прочь.

Несколько деревенских удальцов привязали к длинной бамбуковой палке петарду, начиненную острым перцем, подожгли и опустили к пещере. В пещеру повалил едкий дым с языками пламени, и ущелье огласили душераздирающие крики, повторяемые эхом. Бандиты пытались отвести горящую палку в сторону с помощью деревянной рогатины. Петарда с оглушительным хлопком взорвалась, но это ни к чему не привело и было похоже скорее на детскую забаву.

Противники уже не знали, что предпринять. Погрузившись в атмосферу романтики древности, они использовали все знания, накопленные за века крестьянами, которые охотились, рыбачили, обрабатывали землю, занимались собирательством и другими делами, но ни одна сторона не желала сдаваться, и никто никому не уступал. На семнадцатый день, туманным утром, когда люди в пещере от постоянного бдения совсем обессилели, крепкие мужчины из деревни Гаоцзянь заняли безводную пещеру. Четырнадцать человек, охранявших ее, не успели убежать во вторую пещеру, и им пришлось отступать вглубь, в тупик, но они не желали складывать оружие и сдаваться. У гаоцзяньцев при штурме погиб человек, и каменщики в самом узком месте соорудили каменную стену, закрыв пути отхода, и поставили охрану. У кого-то позаимствовали вентилятор от веялки для зерна, затащили его наверх, проделали в каменной стене отверстие, разожгли угли и стали окуривать пещеру смесью острого перца и серы, направляя клубы едкого дыма прямо в дыру. Эта конструкция тоже была позаимствована из опыта традиционной охоты и рыбалки. Так как в пещере не было воды, замурованные там четырнадцать человек задохнулись, видимо, за полдня. Когда через три дня ядовитый дым рассеялся, все, кто там находился, давно были мертвы. Кроме их тел в пещере нашли больше двадцати белых крыс, каждая весом цзиней по десять, почти как поросенок. Всем четырнадцати отрубили кисти рук, и вместе с крысами — одну связку рук и четыре связки крыс — решили отправить в Гаоцзянь, в штаб народного ополчения, чтобы развесить на маньчжурском орехе у самого входа всем на обозрение. Женщины и дети селения, дрожа от страха и сгорая от любопытства, стояли на обочине рисового поля и глазели. Ранним утром следующего дня командир отряда с этими жуткими трофеями отправился в уездный город докладывать.

На пятый день после захвата сухой пещеры атаковали вторую, и тем, кто там прятался, пришлось бежать вглубь. На этот раз все было иначе: обе стороны научились неплохо разбираться в наступлении и обороне. Пещера была довольно необычной формы: в пяти чжанах от внешнего входа на высоте чжана шел ход внутрь, и чтобы туда попасть, нужно было вскарабкаться наверх. Там бил родник, не пересыхавший в течение года, было тепло, сухо и можно было жить. Внутри пещеры было просторно, под ее высокими сводами царила кромешная тьма, и вход сверху отлично просматривался. Конечно, можно было испортить воду в роднике, справляя туда нужду, тогда у тех, кто занял пещеру, не стало бы питьевой воды и им пришлось бы спуститься с горы. Но Дуншэн и Цяосю по-прежнему находились в пещере, поэтому оставалось только, ждать, что что-то изменится. Пути отхода загораживала возведенная из камней стена. Командир отряда и десяток бойцов охраняли вход и выжидали.

Тетушка Ян, проделав путь в сорок ли, снова взобралась на скалу рядом с пещерой и попыталась воззвать к совести воюющих, но напрасно — совершенно обессиленная и измученная, она вернулась в деревню ни с чем. Штабной писарь вызвался пойти в пещеру и договориться о перемирии, но и его попытки ни к чему не привели. Для поддержания боевого духа и уверенности в победе командир распорядился установить у пещеры патефон, принесенный из его дома, и проигрывать арии из популярных опер. Изнутри пещеры в ответ неслись звуки гонгов и барабанов; к ним прибавились всхлипывания соны, исполнявшей то «Горного барана», то «Заметает вьюга горы и реки». Парень из Мяньчжая, уводя с собой Цяосю, не забыл захватить свой инструмент, передававшийся в их семье из поколения в поколение.

К этому времени стало ясно, на чьей стороне преимущество. К тому же начальник уезда прислал для выяснения ситуации небольшой отряд, через командира которого передал приказ искоренить зло и не позволить бандитам избежать наказания, добавив несколько ничего не значащих слов благодарности. Это вынуждало командира Мань действовать жестко и беспощадно. В пещере тоже поняли безвыходность своего положения, и ситуация стала накаляться. Братья Тянь хотели сорвать злость на Дуншэне и покончить с ним, но на помощь пришла Цяосю, умоляя не делать этого и призывая мужчин вести себя, как подобает мужчинам. Дуншэну удалось избежать расправы.

Пока вершина не была перекрыта, у братьев Тянь была возможность скрыться, тихонько выбравшись по трещине в скале. Но они дали слово, что продержатся хоть полгода, хоть год. Если они убегут, то покроют семью Тянь позором. К тому же они были уверены, что до них никому никогда не добраться. За долгие века правления разных династий ни разу не было так, чтобы оборона пещер Логово тигра пала, хотя беспорядки в стране происходили регулярно: раз в десять лет — малые, раз в тридцать лет — крупные. Излишняя самоуверенность не позволила им объективно оценить противника. Через полмесяца осады в пещере решили, что шестнадцать мужчин, спрятав за пояс опиум, в полночь взберутся на гору и пойдут вниз по реке, там выменяют опиум на пистолеты, а потом вернутся вызволять остальных. Те, кто остался в пещере, прокололи себе пальцы и поклялись на крови, что будут вместе до конца, несмотря ни на что. Нижняя пещера была потеряна, а вместе с ней и добрая половина бойцов, и в верхней пещере вместе с Цяосю и Дуншэном осталось всего восемь человек. И хотя вход в пещеру преграждала стена, шесть человек на всякий случай разделились на две группы и с возвышения по очереди наблюдали за входом. Цяосю и Дуншэн как свободные люди могли ходить, где хотели.

Дуншэн и Цяосю и раньше были хорошо знакомы, а проведя месяц бок о бок и вместе пережив выпавшие на их долю испытания, переговорили обо всем на свете. Дуншэн рассказал, что произошло в деревне после бегства Цяосю, начиная с событий в семье Мань и заканчивая утром того дня, когда он отправился в путь из храма Царя лекарств. Месяц, проведенный в пещере, казался Цяосю удивительным приключением сродни описанным в легенде о влюбленных-бабочках «Лян Шаньбо и Чжу Интай» и в любовном романе «Капли небесного дождя», и даже более захватывающим и необычным. Этот месяц в сравнении с предыдущими семнадцатью годами ее жизни был как сон, и невозможно понять, что происходит во сне, что наяву.

Цяосю тяжело вздохнула и сказала:

— Дуншэн, значит, нам было предначертано попасть в беду. Неоткуда ждать спасения!

Ум Дуншэна проснулся, и через расщелину в скале он увидел полоску света:

Цяосю, если никто не придет нам на помощь, значит, мы сами должны найти выход. Поговорим потихоньку с У-гэ, зачем нам здесь погибать, что толку от нашей смерти!

— Они поклялись на крови жить и умереть вместе, скажешь хоть слово, тебе тут же вонзят нож в сердце!

— Вы же с ним как муж и жена, уговори его! Пусть они геройствуют сколько угодно, а мы — пресмыкающиеся, мы потихоньку выползем.

Когда Цяосю, выждав удобный момент, поделилась этими мыслями с парнем из Мяньчжая, от скуки игравшим на соне, тот опешил и не нашел что сказать. Цяосю продолжала:

— Если хочешь меня убить, убивай, я ни звука не издам. Я хочу быть с тобой до конца и вместе с тобой пролить кровь. Но если ты не хочешь, чтобы я умерла, и сам не хочешь умереть, то сделай доброе дело, отпусти Дуншэна, он ведь для тетушки Ян самое дорогое в жизни, продолжатель рода, а за хорошие поступки всем воздастся, Небо все видит!

Парень из Мяньчжая задумался:

— Дуншэну четырнадцать, тебе — семнадцать, мне — двадцать один, мы все не должны умирать! Но так распорядилась судьба, и ничего уже не изменишь!

Цяосю проговорила:

— Ты хорошенько подумай, потом скажешь. Решишь умереть — умрем вместе, решишь жить — я буду жить с тобой.

Парень едва слышно вздохнул:

— Я хочу жить, но люди не оставляют нам выбора, Небо не оставляет нам выбора!

На этом их разговор закончился, однако эти мысли не выходили из головы молодого человека.

Вечером У-гэ и еще двое заступили в караул. Они уже месяц не видели солнца, вели напряженную борьбу за жизнь, питались все хуже и хуже, силы их были на исходе… Двое часовых не выдержали и заснули. Не спал лишь парень из Мяньчжая, снова и снова прокручивая в голове разговор с Цяосю. В пещере был керосиновый фонарь и полведра керосина, но керосин экономили, да и при свете фонаря особо делать было нечего, поэтому фонарь перестали зажигать вовсе, и теперь только по дыханию определяли, кто где находится. Часовые сидели у входа в пещеру, остальные спали внутри, расстояние между ними было двадцать-тридцать чжанов. У-гэ по дыханию нашел Цяосю с Дуншэном и незаметно разбудил их.

— Дуншэн, Дуншэн, бери с собой сестрицу Цяосю и скорее бегите, да замолви за нее словечко перед командиром, чтобы с ней были помягче! Все это придумали братья Тянь и я, остальные ни при чем! Мы поклялись на крови, что не предадим друзей, и если нам суждено умереть, то умрем все вместе в этой пещере. А Цяосю еще совсем молодая, она носит ребенка, помоги ей выжить, помоги мне оставить свое семя! Заступись за нее, у тебя же есть жалость!

Командир, укутавшись в одеяло из барсучьих шкур, уже засыпал в нижней пещере, когда вдруг за сложенной стеной услышал шорох, как будто кто-то ползет. Он насторожился. Тут раздался слабый крик, полный ужаса:

— Командир, командир, отодвиньте камень, спасите! Скорей, на помощь!

Командир, сделав знак остальным бойцам, тихо позвал:

— Дуншэн, это ты? Или нечистая сила? Ты живой?

— Скорее! Это я! Цел и невредим, усы и хвост в порядке!

Последнюю фразу часто повторяли деревенские мальчишки, играя со сверчками, и бойцы, не удержавшись, прыснули со смеху.

В стене проделали дыру, и первой вышла Цяосю, та самая Цяосю, которая сбежала из деревни пятьдесят дней назад. Дуншэн, выбравшись наружу, не успел слова вымолвить, как изнутри донеслись страшные нечеловеческие вопли. Видимо, бегство Дуншэна и Цяосю было обнаружено, и парня из Мяньчжая наказали за предательство. Его жизнь оборвалась в один миг. В ночной тишине из пещеры доносились леденящие душу звуки. Дыру в стене поспешили заложить, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Из глубины пещеры донесся стон, потом страшные проклятия, и зазвучал голос — слабо, но очень отчетливо:

— Эй, Мань, Мань, когда-нибудь ты меня вспомнишь, я Лаоцзю!

На следующий день вода в роднике, который брал начало в пещере, окрасилась в красный цвет. Двое бойцов рискнули зайти в пещеру. Все, кто там оставался, погибли во вчерашней схватке, перерезав друг друга. Старший брат Тянь, тяжело раненный, кажется, понял, что в кромешной тьме бился с родными братьями, и вонзил себе в сердце кинжал. Тело младшего Тянь, тоже раненого, лежало возле воды: он пытался подползти к роднику, чтобы попить. Возлюбленного Цяосю нашли не сразу: парень из Мяньчжая, игравший на соне, умер, упав в трещину. Из пещеры вынесли несколько охапок хлама, опий и десять кистей человеческих рук, вывели двоих спасенных пленников — сильно изменившихся Цяосю и Дуншэна. У Дуншэна в руках был тот самый инструмент парня из деревни Мяньчжай. Заложив вход в пещеру, командир повел отряд в Гаоцзянь, чтобы на следующий день отправиться с докладом в уездный город, взяв с собой десять обескровленных рук и пленников. Там следовало провести судебное разбирательство.

Когда связку отрубленных рук, как в прежние времена, повесили на маньчжурский орех у входа в штаб народного ополчения и женщины, старики и дети поселка собрались поглазеть на это, Дуншэн и Цяосю грелись у огня во флигеле усадьбы семьи Мань. Они уже переоделись во все чистое и сидели у большой жаровни, отвечая на вопросы матушки Мань, тетушки Ян, командира отряда, штабного писаря, второго брата Мань и меня, гостя. Дуншэн, хотя и был истощен и измучен, улыбался, рассказывая: в его сердце еще горел огонь молодости. Поймав безумный взгляд тетушки Ян, из глаз которой без остановки текли слезы, он поспешно встал и, шагнув к ней, сказал:

— Мам, я же вернулся целым и невредимым, усы и хвост в порядке!

— Ты-то цел и невредим, а сколько погибших в семье Тянь! За что такое наказание!

Цяосю подумала о парне из Мяньчжая, игравшего на соне, о том, что ее ждет, и, опустив голову, залилась слезами.

Матушка Мань сказала:

— Цяосю, не плачь, у тебя же есть я! Завтра поедешь с командиром в город, дашь показания, командир за тебя поручится, привезет тебя обратно, и будешь мне помогать присматривать за мельницей. Два дня уже тает снег, вода заполнила запруду, пора молоть рис для Нового года! Худой мир лучше доброй ссоры, я проведу семидневный пост с чтением сутр, помолюсь за души безвинно погибших, и за парня из Мяньчжая тоже.

Когда мы со штабным писарем и командиром отряда шли к штабу народного ополчения, я услышал, как командир шепнул писарю:

— Лаоцзю сбежал, его не нашли ни в одной из пещер.

На что писарь успокоил его:

— Худой мир лучше доброй ссоры! Матушка Мань сказала, что будет семь дней и семь ночей молиться за погибших, они заслуживают прощения!

……

Приближался Новый год, из храма Царя лекарств я перебрался обратно в усадьбу Мань и поселился в комнате, где остановился в первую ночь. Цяосю, как и тогда, с охапкой новых одеял, от которых исходил легкий аромат сушеных фруктов, молча вошла в комнату вслед за матушкой Мань. В комнате в медной жаровне так же весело потрескивали угольки, рядом свистел чайник. Я намеренно, как и в прошлый раз, встал у жаровни и грел руки, скользя взглядом по комнате. Глядя, как Цяосю молча застилает мне постель, я, как в прошлый раз, заговорил:

— Тысячу извинений за то, что незваный гость доставил столько хлопот хозяйке!

Не знаю отчего, но у меня вдруг ком подступил к горлу, и я не смог закончить фразу. Я вдруг заметил, что в комнате что-то изменилось: в прошлый раз, когда матушка Мань принимала невестку и хлопотала о свадьбе, а Цяосю готовилась к побегу, они были воодушевлены и полны надежд на завтрашний день. Однако стремительные перемены, которые произошли за эти сорок дней, как будто окунули эти два трепетных сердца в неизмеримую печаль и окончательно и бесповоротно похоронили их. Внешне же изменения сводились к тому, что у хозяйки в волосах уже не было алого цветка, а у Цяосю в ее богатой косе появилась прядь седых волос.

С тех пор как мать Цяосю утонула с жерновом на шее, минуло шестнадцать лет. Внутри Цяосю уже зарождалась новая жизнь. Жизнь парня из Мяньчжая, игравшего на соне, с которым бежала Цяосю, оборвалась в самом расцвете, но теперь продолжится внутри семнадцатилетней Цяосю, и теперь с ней будет связан последующий расцвет или падение его семьи.

Более невероятных событий, чем то, что я увидел здесь собственными глазами, я не знаю. И не могу придумать, как описать жизнь и человеческую природу более естественно и точно.

На Новый год кто-то в качестве новогоднего подарка преподнес семье Мань табличку, и надпись: «Помогать людям и творить добро» сменила другая: «Оберегать покой честных людей и уничтожать злодеев». По этому поводу матушка Мань постилась и на мельнице вместе с Цяосю молола рис.

1947 г.