Современная идеологическая борьба и проблемы языка

К вопросу о взаимоотношении языка и идеологии

Проблема взаимоотношения языка и идеологии представляет большой как общетеоретический, так и практический интерес. Суть ее постановки заключается, на наш взгляд, в выяснении специфики проявления идеологии в языке, их взаимовлиянии, путей и способов отражения первой (идеологии) во втором (языке). Такое определение сразу же указывает на две крупные темы. Так, Ю.Д. Дешериев пишет в этой связи:

Проблема влияния идеологии на функционирование языка и его функциональное развитие (т.е. второй из вышеназванных аспектов) достаточно детально исследована в трудах советских лингвистов (см.: [Дешериев, 1972, 1966; Дешериев, Протченко, 1968; Белодед, 1974; Никольский, 1968; СПРС, 1975]). В общих чертах она сводится к следующему: в государствах, основанных на демократических принципах, обеспечивающих равноправие всех проживающих в них граждан независимо от их национальности и языка, языки имеют возможность функционировать и развиваться в пределах социальных потребностей их носителей. Особенно интенсивно эти процессы протекают в обществе с пролетарской идеологией; в тех же случаях, когда идеология, господствующая в обществе, эксплицитно или имплицитно обосновывает превосходство одних народов над другими, отдельные языки (чаще всего национальных меньшинств) не могут свободно и полноправно функционировать, что ведет зачастую к их вымиранию.

В связи с рассматриваемой проблемой следует указать также на возможности влияния идеологии на выбор графической основы языка. Об этом свидетельствуют многочисленные факты. Так, языки тюркских народов, проживающих на территории СССР, получившие письменность в досоветский период, базировались на арабской графике, несмотря на то что она мало пригодна для отражения звукового строя этих языков. Решающую роль в выборе данной графической основы сыграла религиозная идеология ислама, получившая распространение именно на арабском языке. Языки славянских народов, как известно, частично основываются на латинском алфавите, а частично – на кириллице, что также во многом обусловлено влиянием католицизма и православия. Интересно, что в России в период царствования Петра I его борьба с церковью нашла свое отражение в реформе алфавита: отказавшись от многовековой традиции кирилловского полуустава, русские перешли на новую, гражданскую азбуку. Книгопечатание постепенно было переведено на новый шрифт, а кириллица была оставлена только для церковных книг.

На разных этапах общественного развития определяющую роль во влиянии на функционирование языка и его развитие играли различные формы идеологии (да и в настоящее время они неодинаковы в разных государствах: в одних ведущее место принадлежит политической идеологии, в других – религиозной).

Вопрос о влиянии идеологии на структуру языка изучен значительно меньше. В работах зарубежных исследователей он рассматривается преимущественно в связи с так называемым «языком политики»[21], анализом которого данная тема, безусловно, не исчерпывается. В советской лингвистической школе проблема влияния идеологии на структуру языка привлекала особое внимание исследователей в 20 – 30-х годах, затем она надолго выпала из поля зрения ученых, и только в самое последнее время появились отдельные работы, рассматривающие влияние идеологии на различные уровни языковой системы.

Среди первых советских исследований, посвященных изучению взаимоотношения языка и идеологии, наибольший интерес представляет, на наш взгляд, работа В.Н. Волошинова «Марксизм и философия языка» [1929], в которой эта проблема исследуется в самом широком плане. В качестве исходного пункта своих теоретических построений автор выдвигает два положения:

1) идеология не может существовать вне связи с какой-либо знаковой системой («где нет знака – там нет и идеологии») (с. 15), причем чаще всего этой знаковой системой является язык;

2) любая идеология определенным образом отражается в языке, и прежде всего в слове, поскольку слово является наиболее показательным и чистым знаком; кроме того, слово является «нейтральным знаком».

Под нейтральностью слова как идеологического знака понимается его нейтральность к специфической идеологической функции – слово может нести любую идеологическую функцию: научную, эстетическую, моральную, религиозную (с. 21).

Из последнего положения В.Н. Волошинов выводит очень важное следствие: в классовом обществе представители разных классов вкладывают в слова неодинаковое содержание. Благодаря этому языковые знаки приобретают свойство, которое В.Н. Волошинов называет «многоакцентностью»:

Многоакцентность является, по мнению автора, одним из основных факторов, обусловливающих развитие языкового знака:

Работа В.Н. Волошинова не свободна от некоторых недостатков, которые определяются, с одной стороны, не очень четкими позициями автора по вопросу о содержании самого понятия «идеология» (он иногда употребляет этот термин в очень широком значении, как синоним общественного сознания, иногда же вкладывает в него значительно более узкое содержание), с другой – ошибками в общесемиотических концепциях, которых придерживается автор. Так, например, разбирая некоторые особенности слова, такие, как

автор приходит к выводу, что все эти свойства делают слово

Исторический материализм, с позиций которого В.Н. Волошинов стремится рассмотреть некоторые основные проблемы философии языка, между тем совершенно четко определяет, что основным объектом науки об идеологиях являются не слова, а определенные системы взглядов и представлений, которые классы реализуют в своей деятельности. Если же последовательно рассматривать слово как основной объект науки об идеологиях, то это неизбежно приведет к неопозитивизму в чистом виде.

Уделяя большое внимание исследованию свойств как языковых, так и неязыковых знаков, автор указывает:

Эта мысль требует, на наш взгляд, критической оценки. Рассмотрим, например, следующую знаковую систему: красный, желтый и зеленый сигналы светофора. Несомненно, что такая система обладает всеми свойствами знаковой (см.: [Зализняк, 1962]). Тем не менее совершенно очевидным является также, что она никоим образом не связала с идеологией и к ней не могут быть применены никакие «критерии идеологической оценки», которые, кстати, тоже нуждаются в уточнении. Так, например, критерий «ложь – истина» в одних случаях действительно может быть идеологическим, а в других нет. Ср., например, применение этого критерия к математическому высказыванию типа:

Связан знак с идеологией или нет, зависит прежде всего от того, в какой системе он функционирует. Так, красный цвет в знаковой системе «светофор» не имеет идеологической значимости, а если рассматривать красный цвет в системе революционных символов, то связь его с идеологией будет совершенно очевидной.

Однако, несмотря на все эти недостатки, можно сказать, что книга В.Н. Волошинова явилась определенным этапом в исследовании проблемы взаимоотношения языка и идеологии. Работа эта ценна не только постановкой проблемы, но также и тем, что автор указал в ней на весьма важные явления, происходящие в структуре языка под влиянием идеологии. Некоторые из них были позже более детально исследованы советскими и зарубежными учеными; другие же не получили достаточного освещения и по настоящий момент. Значительный интерес в связи с обсуждаемой проблемой представляет и работа В.И. Абаева «Язык как идеология и язык как техника» [1934]. Взаимоотношение языка и идеологии автор также рассматривает в общетеоретическом плане, уделяя основное внимание семантическим процессам, протекающим в языке. Однако следует отметить, что В.И. Абаев понимает термин «идеология» тоже гораздо шире, чем это принято в современной специальной литературе, и зачастую употребляет его как синоним термина «культура».

Наиболее подробно в советском языкознании были исследованы явления, происходящие в языке в моменты социальных революций. Большая заслуга здесь принадлежит К. Державину, изучавшему эти процессы на материале французского языка эпохи Великой французской революции [1927], В.Μ. Жирмунскому [1936] и А.С. Селищеву [1928], привлекшим к рассмотрению русский язык периода Великой Октябрьской социалистической революции. В этих работах подчеркивается, что социальные изменения наиболее отчетливо отражаются в лексико-семантической системе языка. Так, К. Державин пишет по этому поводу:

Языковые изменения, в таком количестве наблюдаемые в языке в эпохи социальных революций, происходят не мгновенно.

В.Μ. Жирмунский также пишет по этому поводу:

Но язык угнетенного и господствующего классов находится в классовом обществе в неодинаковом положении:

поэтому в полном объеме язык угнетенных и господствующих классов можно наблюдать только в периоды социальных переворотов.

В связи с исследованием влияния идеологических изменений на лексико-семантическую систему языка необходимо упомянуть также ранние работы Р.А. Будагова, в которых представлен большой и очень интересный фактический материал, демонстрирующий, как развитие идеологической мысли находит свое отражение в языке (см.: [Будагов, 1940, 1938]).

Вновь интерес к проблеме влияния идеологии на структуру языка в советском языкознании стал проявляться только в 70-е годы, но большинство исследований, посвященных этой теме, носит достаточно частный характер (см.: [Коваленко, 1972; Лобов, 1973; Крючкова, 1976₃; Стриженко, 1977; Муравлева, 1978]).

При рассмотрении вопроса о влиянии идеологии на структуру языка, на наш взгляд, прежде всего необходимо исходить из того, что любая идеология отражается в языке. Логика научного мышления, закономерности функционирования и развития языка в обществе показывают, что любая сфера человеческой деятельности в той или иной форме отражается в языке, каждое явление материальной или духовной культуры находит свое языковое выражение. Так, например, если химики открывают какой-либо новый элемент, он непременно получает определенное название; для описания какого-либо вновь открытого физического процесса необходимо ввести в употребление его наименование и т.п. Если бы этого не происходило, каждое открытие оставалось бы достоянием только сделавшего его исследователя. С другой стороны, при этом происходит развитие и обогащение самого языка: расширяется его лексический фонд, развиваются специальные стили и т.д. Таким образом происходит отражение (выражение) той или иной сферы человеческой деятельности, в данном случае науки, в языке.

Идеология, как один из наиболее сложных видов духовной деятельности человека, также находит свое языковое выражение. Так, идеология марксизма впервые была сформулирована и изложена в ее полном виде на немецком языке. Затем она на других языках получила распространение во всем мире. Ленинизм, как марксизм эпохи империализма и пролетарских революций, первоначально возник на русском языке.

Система идеологических взглядов наиболее полно и разносторонне проявляется в языке, существует в общественном сознании на материальной базе языка, поскольку мысль, понятие, идея, оторванные от речи, не имеют своих центров в человеческом мозге. Человеческий мозг, как известно, располагает центрами речи (языка), но не имеет центра мысли, оторванной от речи (языка). Таким образом, вне языка идеология как система взглядов общества, класса не может существовать и развиваться.

Все эти процессы, по-видимому, должны в свою очередь найти отражение в языке. Вопрос состоит прежде всего в том, чтобы выявить специфику отражения идеологии в структуре языка по сравнению с отражением в ней других сфер деятельности людей, например науки. Весьма важно при этом выяснить, одинаково ли отражаются различные типы и формы идеологии в языке, или отражение каждого типа и каждой формы носит особый характер. Большой интерес представляет также вопрос, в какой мере влиянию идеологии подвержены разные уровни структуры языка. И, наконец, в процессе исследования взаимоотношения языка и идеологии необходимо установить, как влияют на него уровень развития материальной и духовной культуры носителей соответствующих языков, объем общественных функций языка, формы его существования (письменная, устная).

При исследовании отражения идеологии в языке особенно важное значение имеют вопросы методологии. Дело в том, что объект анализа в данном случае – явления и факты языка, интерпретация которых существенно меняется в зависимости от того, на каких идеологических, а следовательно, и методологических позициях стоит исследователь. Так, например, социолингвистический анализ лексико-семантических единиц, обозначающих основные понятия философии, религии, просто невозможен без четкого определения мировоззренческих установок носителей языка и исследователя (ср. рассмотрение семантических связей в паре: материальное – идеальное с позиций диалектического материализма и различных направлений идеализма).

При анализе религиозной лексики методологическая позиция исследователя в существенной мере влияет на представление о способе соотношения некоторых элементов структуры языка с внеязыковой действительностью. Аналогичная ситуация возникает, например, при рассмотрении термина «(абсолютная) идея» с методологических позиций, в основу которых положен объективный идеализм Гегеля, и с позиций диалектического материализма.

Велика также роль методологических установок при теоретической интерпретации идеологически обусловленных языковых явлений. Рассмотрим в качестве примера теоретические построения Э. Топича [Topitsch, 1960] и Т. Уэлдона [Weldon, 1962]. Оба автора, пытаясь теоретически осмыслить многозначность основных терминов политики и философии, приходят к выводу, что термины эти являются «пустыми формулами» без какого-либо понятийного содержания и служат только для того, чтобы вызвать или стабилизировать определенные эмоции. Дело в том, что авторы исходят в своих рассуждениях из неопозитивистского тезиса о якобы ненаучном характере любых общественных теорий. История развития и изменения значений основных терминов политики рассматривается в отрыве от истории развития общественной жизни; таким образом полностью исключается из поля зрения влияние социальной действительности на язык, в результате чего делается невозможным усмотреть системность в словаре политики и философии. Совершенно очевидно, что такое толкование лингвистического факта вытекает не столько из понимания авторами природы языка, сколько из их общефилософских представлений.

Интересно отметить, что в последнее время имеет место весьма своеобразный обратный процесс: некоторые положения лингвистической теории сами начинают играть роль методологических установок в отдельных направлениях буржуазной философии. Как пишет в этой связи А.С. Мельничук,

Как показывает опыт развития науки и общественная практика, наиболее адекватную философскую базу научного познания дает диалектический и исторический материализм, а потому в основу социолингвистического исследования взаимоотношения языка и идеологии должна быть положена марксистская теория общества. Только опираясь на диалектический и исторический материализм, можно построить теорию, в которой не сможет иметь места искажение действительного взаимоотношения языка и идеологии, – теорию, которая даст правильное толкование самым разнообразным идеологически обусловленным языковым явлениям. В то же время разработанная на основе марксистской методологии, научно обоснованная теория взаимоотношения языка и идеологии может оказать существенную помощь в критике некоторых направлений современной буржуазной философии.

Исследование взаимоотношения языка и идеологии должно опираться не только на четкую методологическую базу, но и на определенные теоретические принципы исследования. Так, в самых общих чертах один из основных принципов изучения специфики отражения идеологии, например в лексико-семантической системе языка, состоит в том, чтобы вычленить из семантической структуры слова значение идеологического содержания и изучить особенности его проявления в языке, не ставя перед собой задачу анализа всей семантической структуры слова. Следует подчеркнуть, что такое исследование невозможно без учета самого широкого социального контекста.

Так, например, с точки зрения лексико-семантической характеристики слово материя определяется в толковом словаре русского языка С.И. Ожегова следующим образом:

Социолингвистический анализ слова материя с точки зрения его идеологического содержания должен быть иным: нас будет интересовать только первое значение этого слова, причем анализировать его можно как в широком плане, так и в более узком. В первом случае исследуется множество значений слова материя, в которых его употребляют представители различных философских направлений (диалектический материализм, различные течения идеализма). Во втором случае в центре внимания будет прежде всего характеристика слова в системе одной идеологии, в окружении концептуально связанных с ним слов. Например, интерпретация этого слова в марксистской идеологии, в которой оно входит в определенную терминологическую систему идеологического содержания: материя, материализм, материальный, материалистический и т.д.

В тех же случаях, когда речь идет об изучении влияния идеологии на процессы, протекающие в языке, необходимо прежде всего выделить их из множества языковых процессов, обусловленных иными, неидеологическими факторами, и проанализировать специфику первых.

Изучение отражения идеологии в языке нуждается и в специфических методах исследования. Конечно, речь здесь идет не о каких-то совершенно новых, никогда не применявшихся в науке методах, а о модификации отдельных методических приемов лингвистики и социологии с учетом объекта исследования. Поскольку язык является основным средством объективации и распространения любой идеологии, играет существенную роль в процессе формирования идеологии у различных групп людей, можно сказать, что, подобно идеологической функции социологии, существует и идеологическая функция языка. Рассматривая идеологическую функцию языка как одну из его социальных функций, при ее исследовании можно применять методы изучения общественных функций языка (см.: [Дешериев, 1966, 75 – 76]). При анализе отражения идеологии на отдельных уровнях языковой системы могут быть использованы некоторые методы, применяемые при исследовании этих уровней в традиционном языкознании, однако их необходимо постоянно соотносить с социальным измерением[22].

Влияние идеологии на структуру языка не всегда является таким очевидным, как ее влияние на условия функционирования, развитие и взаимодействие языков, а вместе с тем и на развитие их общественных функций. Вопрос о том, отражается или может ли отражаться идеология в структуре языка, нуждается в дифференцированном рассмотрении с учетом специфики каждого уровня[23]. Наблюдения показывают, что идеология мало влияет на звуковой строй языка. Это объясняется в первую очередь особенностями фонетико-фонологического уровня языка, внутрисистемные связи которого чрезвычайно устойчивы, и сам он наименее мобилен в процессе развития языка. Однако даже здесь можно обнаружить случаи влияния идеологии. Рассмотрим в качестве примера систему литургического произношения в православной церкви. В наиболее чистом виде эта система сохранилась в наши дни в старообрядческой церкви, которая вообще отличается принципиальным консерватизмом и пристальным вниманием к мельчайшим деталям старинного церковного обряда. Система эта характеризуется следующими особенностями: различным произношением е и ѣ, произношением редуцированных ъ и ь как в конечной, так и в срединной позиции, произношением г в виде фрикативного задненёбного [γ], причем подобное произношение отнюдь не ограничивается такими словами, как богъ, господь, благъ, но имеет место вообще для всех случаев (см.: [Успенский, 1968]).

Система эта используется при богослужении и, как отмечают исследователи, «непосредственно связывается в сознании произносящего именно с ситуацией церковной службы» [Там же, 7], т.е. данная система произношения четко связана с определенной формой идеологии – религиозной идеологией. В этой связи можно указать также на некоторые интонационные особенности проповедей священников.

Довольно слабому влиянию идеологии подвержена и морфологическая система языка. Тем не менее такое влияние все же возможно. В качестве примера можно привести употребление в японском языке особых грамматических форм в тех случаях, когда речь идет о членах императорской семьи:

В настоящее время в таких ситуациях употребляются так называемые гоноративные и депрециативные глагольные формы.

Здесь следует подчеркнуть, что, когда мы говорим о влиянии идеологии на фонетико-фонологический или морфологический уровень языка, это ни в коем случае нельзя понимать в том смысле, что, например, звук [γ] в русском языке или гоноративная форма глагола в японском сами по себе обладают каким-либо идеологическим содержанием в отличие, например, от звука [а] или негоноративной формы глагола. Влияние идеологии проявляется здесь не в самих фонетических или грамматических формах, а исключительно в нормах их употребления.

Необходимо упомянуть еще один интересный случай. Довольно часто идеология, господствующая в государстве, оказывает определенное влияние на процессы заимствования, происходящие в обслуживающем его языке. Чаще всего это касается лексико-семантических заимствований, однако в некоторых случаях заимствуются и определенные грамматические формы. Рассмотрим в качестве примера некоторые грамматические формы турецкого языка. Турция, как известно, наряду со многими другими странами Востока в течение многих веков находилась под сильным влиянием религиозной идеологии ислама, которая получила свое распространение на классическом арабском языке. Вследствие этого для турецкого языка характерно большое количество арабских заимствований, затрагивающих не только его лексическую, но и грамматическую систему. Так, заимствованной из арабского языка является форма мн.ч. на -iyun. Это мн. число, являющееся литературной формой мн. числа имен существительных муж. рода, употребляется в собирательном смысле по отношению к людям, принадлежащим к определенной философской или религиозной школе. Например, reybiyun ʽскептикиʼ, kelbiyun ʽциникиʼ, havariyun ʽапостолыʼ [Майзель, 1945, 24 – 25].

Конечно, влияние идеологии здесь является весьма опосредованным, тем не менее такие явления нельзя не принимать во внимание при исследовании взаимоотношения языка и идеологии.

Интересные примеры влияния развития идеологических форм на грамматическую систему языка приводит Р.А. Будагов:

Вопрос о влиянии идеологии на синтаксическую систему языка весьма сложен. Некоторые авторы довольно категорично высказываются о значительном воздействии идеологии на этот уровень языковой структуры. Так, И.П. Лысакова пишет:

Но, собственно говоря, хорошая синтаксическая организация позитивно влияет на восприятие любого текста – художественного, научного, учебного, публицистического. Поэтому нельзя утверждать, что именно в этом свойстве проявляется особенность текстов, перед которыми стоит задача идеологического воздействия на аудиторию. Перечисляя же некоторые характерные конструкции, сам автор отмечает, что они не являются специфичными только для данного типа текстов, особенность состоит в частотности их употребления.

Ю.В. Коваленко усматривает отражение идеологии в синтаксических конструкциях, употребляемых в судопроизводстве, делопроизводстве, религиозной службе, не уточняя, к сожалению, какие именно конструкции он имеет в виду [Коваленко, 1972, 17 – 18].

На наш взгляд, рассматривая вопрос о влиянии идеологии на синтаксическую систему языка, следует исходить из того, что при изложении идеологических концепций, как правило, используется весь арсенал синтаксических средств литературного языка. При этом весьма вероятно, что в текстах того или иного идеологического направления может повышаться частотность употребления отдельных синтаксических конструкций, причем в большинстве случаев первоначально это бывает характерно для индивидуального стиля автора, затем, если авторитет автора велик, такие индивидуальные особенности получают распространение (в качестве примера можно привести влияние стиля В.И. Ленина на публицистический стиль не только русского языка, но и других языков народов СССР).

Что же касается функционирования в языке специфических синтаксических конструкций, обусловленных существованием определенных идеологических форм, то весьма вероятно, что их можно обнаружить в языке. Этот вопрос нуждается в дополнительном изучении. Однако если такие формы и будут обнаружены, то говорить о влиянии на них идеологии можно только в том же смысле, что и о влиянии идеологии на фонетико-фонологический и морфологический уровни языка, т.е. о влиянии не на сами формы, а на нормы их употребления.

Как известно, лексико-семантическая система языка наиболее подвержена воздействию социальных факторов. Обусловлено это прежде всего тем, что значения лексических единиц имеют отчетливые внеязыковые корреляты; кроме того, элементы лексической системы в меньшей степени, нежели элементы фонологической или грамматической системы, подвержены внутрисистемным влияниям. Воздействие идеологии на язык также прежде всего проявляется в его лексико-семантической системе. Формирование особой идеологической концепции связано с системой понятий, образующих своеобразное ядро понятийного аппарата этой идеологии. Система же понятий прежде всего и главным образом выражается лексическими единицами. Так возникает тематически специализированная лексическая группа, специфичная для данной идеологии. Большой интерес представляет изучение характера системных связей внутри таких лексических групп. С другой стороны, весьма важным является и исследование динамики функционирования лексики идеологического содержания в языке. Рассматривая отражение идеологии в лексико-семантической системе языка, необходимо разграничить два рода явлений:

1) влияние идеологии на процессы, происходящие в лексико-семантической системе языка в целом (заимствования, интенсивность возникновения новых лексико-семантических единиц, изменение частоты употребления слов, их лексической сочетаемости и т.п.);

2) отражение идеологии в структуре отдельных лексико-семантических единиц, т.е. случаи, когда эти единицы под влиянием идеологии приобретают какие-либо специфические свойства.

Прежде чем непосредственно обратиться к исследованию влияния идеологии на лексико-семантическую систему языка, подчеркнем, что любые социальные факторы делятся на идеологические и неидеологические. При изучении рассматриваемой нами проблемы деление это надо производить максимально четко, так как недостаточно строгое разграничение этих факторов может привести, с одной стороны, к ошибочному расширению возможного влияния идеологии на язык, т.е. к рассмотрению в качестве идеологически обусловленных языковых явлений, которые на самом деле к таковым не относятся; с другой стороны, к недостаточно глубокому анализу некоторых процессов, действительно протекающих в языке под влиянием идеологии, ибо языковые явления, обусловленные факторами первого и второго рода, иногда на первый взгляд весьма схожи, однако при более тщательном анализе выявляется целый ряд специфических свойств, существенно отличающих идеологически обусловленные языковые явления от аналогичных явлений, вызванных к жизни другими социальными факторами (ср., например, профессиональную и социально-идеологическую дифференциацию языка).

Наиболее интенсивно идеологически обусловленные языковые процессы, как уже отмечалось, протекают в языке в периоды крупных социальных изменений в жизни общества, обслуживаемого данным языком, замены одной господствующей идеологии другой. Самый характерный из них – появление большого количества неологизмов идеологического содержания, с одной стороны, и переход целых слоев такого рода лексики в разряд историзмов и архаизмов – с другой. Обусловлено это тем, что в результате революционных преобразований общества возникает много новых явлений общественной жизни, учреждений, общественных институтов, которые требуют для своего обозначения новых слов; одновременно с этим из активного словаря исчезают слова, передававшие понятия прежней господствующей идеологии. Следует отметить, что, чем резче поворот в социальной жизни общества, чем радикальнее идеологические перемены, тем интенсивнее идет описываемый процесс. Чрезвычайно наглядно это видно на примере немецкого языка в ГДР и ФРГ. X. Шпарманн [Sparmann, 1970] приводит следующие данные: в 29 – 36 выпусках словаря Р. Клаппенбаха и В. Штайница [WDG, 1969] (от Kritzelei до Lyzeum) зафиксировано 134 новых слова, из них 90 употребляются в ГДР и ФРГ, 38 – только в ГДР и 6 – только в ФРГ. Характерно, что неологизмы, употребляемые только в ГДР, – это слова с идеологическим значением, лексика, отражающая понятия нового уклада общественной жизни, социальные явления, специфичные для социалистического государства. Так, в указанных томах словаря основную массу новой лексики, употребляемой только в ГДР, составляют слова с компонентами Kultur- ʽкультураʼ и Kunst- ʽискусствоʼ, что является следствием интенсивного культурного строительства, характерного для этой страны.

Наряду с существенным обновлением словарного состава в периоды социальных переворотов обычно идет процесс демократизации литературного языка (это характерно только для языка, функционирующего в обществе, в котором произошли прогрессивные социальные изменения). Связано это с резким изменением социального состава тех носителей языка, на которых ориентирована норма литературного языка. Касаясь этого вопроса, Е.Д. Поливанов писал:

Оба указанных процесса хорошо исследованы в специальной литературе применительно к различным языкам[24], поэтому мы не будем останавливаться на них более подробно.

Большой интерес для исследования проблемы взаимоотношения языка и идеологии представляет анализ влияния идеологии на процессы заимствования. В некоторых случаях влияние это является непосредственным и легко наблюдаемым. Так, при заимствовании какой-либо философской концепции одновременно обычно заимствуется или калькируется и связанная с ней терминология. Например, вместе с импортируемыми из США теориями о современном обществе как обществе, которому более не присущи классовые противоречия, в немецком языке в ФРГ закрепились такие кальки с английского языка, как Grosse Gesellschaft ʽвеликое обществоʼ, nivellierte Mittelstandsgesellschaft ʽнивелированное среднесословное обществоʼ, einheitliche Industriegesellschaft ʽединое индустриальное обществоʼ, offene Gesellschaft ʽоткрытое обществоʼ, Bildungsgesellschaft ʽобразованное обществоʼ и др.

В других случаях это влияние носит более опосредованный характер. Очевидно, что государственное устройство, политические ориентации той или иной страны в значительной степени определяют непосредственные языковые контакты населения, языки, наиболее часто изучаемые в школах в качестве иностранных. Политические и культурные связи государств обусловливают иностранные языки, с которых переводится максимальное количество литературы, страны (а вместе с тем и языки), из которых импортируются книги, кинофильмы и т.д.

Все это в свою очередь оказывает большое влияние на систему заимствований в языке данного государства. Весьма показательным в этом плане является анализ новой лексики немецкого языка в ГДР и ФРГ с точки зрения ее происхождения: немецкий язык в ГДР испытывает определенное влияние русского языка, для немецкого языка в ФРГ характерны многочисленные заимствования и кальки с американского варианта английского языка (см.: [Розен, 1976; Hoffman, 1971; Carstensen, Galinsky, 1967]).

Как правило, идеологически обусловленным бывает и стремление искусственно избавиться от уже устоявшихся в языке иноязычных заимствований, препятствовать проникновению в язык даже распространенных в большинстве языков мира интернационализмов, т.е. языковой пуризм. Чаще всего эта тенденция тесно связана с идеологией национализма или определенными религиозными концепциями.

Переходя к вопросу о влиянии идеологии на структуру лексико-семантических единиц, следует отметить, что «идеологизированная» лексика, т.е. лексика, отражающая идеологические понятия, возникает в языке двумя путями: под влиянием изменений, происходящих в общественной жизни и общественном сознании, в языке

а) появляются новые идеологизированные слова,

б) идеологически нейтральные слова приобретают новые «идеологизированные» значения.

Рассмотрим особенности возникновения новой идеологизированной лексики на примере русских слов большевик, меньшевик и их производных. Слова эти имеют весьма прозрачную этимологическую структуру, которая, однако, вне рассмотрения идеологической борьбы, результатом которой явилось возникновение понятий, а вместе с ними и слов большевик, меньшевик, дает мало данных для изучения их семантики. Рассматриваемые понятия и обозначающие их слова возникли в результате раскола, происшедшего на II съезде РСДРП в 1903 г. В результате раскола сторонники В.И. Ленина, составлявшие большинство делегатов, образовали фракцию большевиков, а остальные – фракцию меньшевиков.

Дальнейшая судьба этих терминов связана с внутрипартийной борьбой, а также борьбой вышеназванных фракций за завоевание масс, т.е. в конечном итоге борьбой двух идеологических течений. В результате победы большевиков вся партия стала большевистской. Это нашло свое отражение в языке: значение слова большевизм расширилось и стало синонимом слова ленинизм, а слово большевик стало означать ʽпоследователь и сторонник большевизма, коммунистʼ. Иногда это слово употребляется в еще более широком значении: ʽактивный участник социалистического строительстваʼ, например, в выражении беспартийный большевик (см.: [ССРЛЯ, 1950, 559]). От слова большевик возник целый ряд производных: большевистский, по-большевистски, большевизировать.

Меньшевизм в борьбе с большевизмом потерпел сокрушительное поражение, меньшевики постепенно сошли с исторической арены. Слова меньшевик, меньшевизм в этой связи употреблялись все реже и только в узком контексте, в настоящее время их можно отнести к разряду историзмов.

Весьма распространенным способом возникновения новых идеологизированных слов является образование их от имен собственных, обычно это название философских учений или концепций, политических течений, происходящие от имен их создателей, например марксизм, ленинизм, троцкизм, маоизм, гегельянство, маркузианство и т.п.

Процесс идеологизации слов, т.е. превращение их из идеологически нейтральных в идеологизированные, рассмотрим на примере русск. совет и фр. grève ʽзабастовкаʼ.

В толковом словаре В.И. Даля приводятся следующие значения слова совет:

В «Словаре современного русского литературного языка» наряду со значениями, приводимыми в словаре В.И. Даля (некоторые из них даются с пометой «устар».), фиксируется еще одно значение:

От слова совет в этом значении образуется новое, не существовавшее ранее (не зафиксированное в словаре В.И. Даля) прилагательное советский, которое имеет «первичное» значение

а также ряд «вторичных» значений:

Как видно из этих примеров, слово совет приобрело новое, идеологизированное значение. От слова совет в этом значении образуется целый ряд производных, в которых в свою очередь также развивается многозначность, причем часть этих значений идеологизированна.

Интересно отметить, что в иностранные языки слово совет в идеологизированном значении переходит как заимствование, обозначая явление, присущее только нашей стране, ср., например, англ. Supreme Soviet of the USSR, нем. Oberste Sowjet der UdSSR ʽВерховный Совет СССРʼ но Council of Ministers, Ministerrat ʽСовет Министровʼ.

Обратимся теперь к слову la grève. Первоначально оно означало ʽгравийʼ, новое значение ʽзабастовкаʼ слово получает в XIX в. Связано это с тем, что французские рабочие часто выходили на площадь перед ратушей, где предъявляли предпринимателям свои требования. Площадь эта называлась La place de grève ʽГревская площадьʼ. Выход на площадь ассоциировался с прекращением работы. В этой связи возникло выражение faire la grève – букв, ʽделать гравийʼ, фигурально – ʽпрекращать работу, бастоватьʼ, а также выражение être en grève ʽбыть в состоянии забастовкиʼ. Несколько позднее на основе этих словосочетаний закрепилось новое значение и за словом la grève ʽзабастовкаʼ; возник также ряд производных слов и словосочетаний, например grèviste ʽзабастовщикʼ, se mettre en grève ʽобъявлять забастовкуʼ le briseur de grève ʽштрейкбрехерʼ и др.

Рассмотренные здесь связи между идеологически нейтральным словом гравий и идеологизированным забастовка очевидны в настоящее время только специалистам, основная масса носителей языка воспринимает их как слова, совершенно не связанные друг с другом. В современном французском языке их определяют в качестве омонимов.

Таким образом, под влиянием идеологии слова могут приобретать новые, идеологизированные значения, которые иногда сосуществуют вместе со старыми, как это произошло, например, со словом совет; в некоторых случаях идеологизированное значение слова выступает на первый план, существенно сужая сферу применения других значений, ср., например, слово революция[25], и, наконец, связь с первоначальным значением может быть вообще утрачена и слово в идеологизированном значении начинает рассматриваться в качестве омонима слова в исходном значении, ср. la grève.

В языке может происходить и обратный процесс – деидеологизация, нейтрализация идеологизированной лексики. Связан он так же, как и первый, с изменениями, происходящими в общественном сознании, которое, как известно, находится в постоянном развитии. Одни взгляды, представления и понятия возникают у носителей языка, другие исчезают. Но языку свойственна определенная консервативность, поэтому некоторые формы идеологии, исчезая, оставляют после себя в языке слова, которые постепенно теряют свою идеологизированность, носители языка перестают ощущать связь этих слов с данными формами идеологии, и таким образом происходит деидеологизация или идеологическая нейтрализация лексических единиц.

Процесс нейтрализации присущ природе любого уровня языковой структуры. Так, в фонологии он был детально исследован Н.С. Трубецким [1960]. Нейтрализация семантических, морфологических, синтаксических и стилистических явлений также широко распространена в структуре любого языка.

Проявлением этого общего свойства единиц языковой структуры является и рассматриваемое нами явление. Однако при исследовании процесса деидеологизации необходимо учитывать специфику отражения идеологии в языке. Как и большинство идеологически обусловленных изменений, протекающих в языке, он проявляется преимущественно на лексико-семантическом уровне языковой системы и по своим структурным особенностям аналогичен подобным процессам в семантике, но принципиально отличается от последних по своему содержанию. Так, результаты обычных семантических изменений в языке становятся общей нормой для всех носителей данного литературного языка. В рассматриваемом же нами процессе варьирование идеологического содержания языковых единиц находится в строгом соответствии с идеологией различных групп носителей языка.

Особенно отчетливо деидеологизацию лексических единиц можно наблюдать на примере религиозной лексики русского языка. Дело в том, что эта форма идеологии в значительной мере преодолена в нашей стране, большинство носителей языка являются атеистами, и это нашло яркое отражение в языке.

В настоящее время религиозная терминология используется в русском литературном языке в основном для разоблачения религиозных догм. В языке представителей атеистической идеологии в определенном контексте встречаются такие слова, как бог, ангел, пророк и т.п., но они приобрели совершенно иное содержание. Область применения таких слов значительно сузилась. Большинство же слов религиозного содержания либо вовсе исчезли из языка представителей социалистической, пролетарской идеологии, либо полностью утратили свое идеологическое содержание (последнее особенно касается фразеологизмов).

Процесс деидеологизации некоторых основных терминов религиозной идеологии начался давно. Но во времена господства религиозной идеологии он отличался определенными особенностями: идеологизированные и деидеологизированные значения слов сосуществовали в сознании одних и тех же носителей языка. Возникновение нейтральных значений происходило в результате метонимии. В основе переноса значений в этих случаях лежали какие-либо качества существа, придающие ему определенное сходство с денотатом (правда, о денотате здесь можно говорить только весьма условно), обозначаемым идеологизированным словом. Таким образом, можно сказать, что происходила лишь частичная деидеологизация термина.

Рассмотрим этот процесс на примере слова ангел. В словаре В.И. Даля приводятся следующие значения этого слова:

Словарь этот составлялся в то время, когда подавляющее большинство носителей русского языка являлись представителями религиозной идеологии. Слово ангел, как мы видим, имело тогда два значения: одно (ангел – существо духовное) – идеологизированное, другое (ласкательное слово) – частично деидеологизированное.

Обратимся теперь к «Словарю современного русского литературного языка». Естественно, что религиозные термины интерпретируются в нем с позиций идеологии марксизма-ленинизма, включающей в себя в качестве составного элемента научный атеизм.

Таким образом, слово ангел имеет в современном русском языке два основных значения: одно (1) с позиций идеологии марксизма-ленинизма описывает место данного понятия в системе религиозных взглядов, т.е. как бы фиксирует идеологизированное значение слова в системе другой идеологии; носители русского языка – атеисты употребляют слово ангел достаточно редко, не вкладывая в него религиозного содержания; другое значение (2) этого слова можно рассматривать как полностью идеологически нейтральное, поскольку вряд ли кто-либо, обращаясь к любимой женщине, приписывает ей какие-либо свойства или качества «юноши с крыльями», веря в существование указанного «духовного существа». Второе значение, безусловно, развилось из частично деидеологизированного значения, приводимого В.И. Далем, однако благодаря изменениям в идеологии носителей языка произошла его полная идеологическая нейтрализация[26].

Аналогичным образом обстоит дело с большинством терминов религиозной идеологии (другой вопрос, что многие из них вообще неизвестны современным носителям языка). Наиболее распространенные из них чаще всего употребляются в составе устойчивых словосочетаний типа Боже мой! Слава богу! Дай бог! и т.п., не имеющих идеологического значения. Но в таких случаях носитель языка еще может легко установить происхождение употребляемого выражения, понять его связь с предшествующим состоянием языка, когда слово имело идеологизированное значение. В то же время в русском языке употребляется целый ряд фразеологизмов, которые в настоящее время являются идеологически нейтральными, а между тем ведут свое начало от Библии, что, как правило, совершенно не осознается современными носителями языка. Ср., например, широко известное в качестве народной мудрости изречение: что посеешь, то и пожнешь, совершенно очевидно происходящее от библейского «что посеет человек, то и пожнет» (Новый завет, Послание к Галатам, 6.7), или выражение: не оставить камня на камне – из «не останется здесь камня на камне» (Новый завет, от Матфея, 24.2).

В некоторых случаях деидеологизированные лексические единицы вновь идеологизируются уже в системе какой-либо другой идеологии. Интересно в этом плане выражение: «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет»; его часто приводят как слова Александра Невского[27] (чему способствовал, видимо, одноименный фильм, где Невский их произносит). Если Невский и сказал это перед битвой, то он, безусловно, цитировал Библию: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Новый завет, от Матфея, 26.52), и в то время это было очевидно для любого христианина, сейчас же эта связь полностью исчезла из сознания носителей языка. Более того, произошла вторичная идеологизация этого высказывания, оно воспринимается как патриотический лозунг, т.е. оно оказалось включенным в новую идеологическую систему.

Случаи вторичной идеологизации слов и выражений довольно распространены в языке. Рассмотрим еще один пример: изменение идеологического содержания библейского постулата: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (Новый завет, Послание к фессалоникийцам, 3.10). С течением времени произошла идеологическая нейтрализация этого фразеологизма и он стал восприниматься как народная мудрость. Новое идеологическое содержание его получило отражение в работе В.И. Ленина «Как организовать соревнование?»: «Кто не работает, то пусть и не ест» (Полн. собр. соч., т. 35, с. 203). После опубликования этой статьи лозунг: «Кто не работает, тот не ест!» – стал широко употребляться, и в настоящее время так формулируется один из пунктов морального кодекса строителей коммунизма.

В рассмотренных случаях вторичная идеологизация происходила в рамках иной идеологической формы, т.е. первоначально идеологизированный фразеологизм функционировал в религиозной идеологии, потом произошла его идеологическая нейтрализация и, наконец, происходит его вторичная идеологизация, на сей раз в рамках политической идеологии, но такой процесс может происходить и в пределах одной и той же идеологической формы[28]. Так, например, долгое время после Великой Октябрьской социалистической революции по отношению к советским работникам не употреблялись такие слова, как лейтенант, майор, полковник, генерал, адмирал, офицер, адвокат, министр и др. Слова эти в сознании носителей языка ассоциировались с царским режимом и воспринимались негативно. Постепенно острота этих ассоциаций стерлась, указанные слова стали идеологически нейтральными, поэтому стало возможным снова ввести их в употребление, но уже в рамках другой (по классовой принадлежности) идеологической системы. Таким образом, произошла вторичная идеологизация этих лексических единиц. В качестве аналогичных примеров можно привести слова министерство, гвардия[29].

Идеологизированная лексика характеризуется некоторыми специфическими свойствами, отличающими ее от других лексико-семантических подсистем языка. Основное из них состоит в том, что вся идеологизированная лексика либо полисемична, либо полиэмоциональна[30]. Многозначность идеологизированной лексики во многом определяется таким свойством идеологии, как преемственность, которая заключается в том, что, отражая изменяющиеся исторические условия, существующие общественные противоречия, идеология формулирует свои положения в основном в понятиях и категориях, созданных ранее, но вкладывает в них новое содержание, включает их в новые системы воззрений. Вместе с понятиями сохраняются, как правило, и обозначающие их слова, но, поскольку меняется содержание понятий, меняется и значение соответствующих слов. Таким образом, в обществах с неоднородной идеологической структурой в языке одновременно функционируют идеологически связанные слова, употребляемые в соответствии с идеологической дифференциацией носителей языка в различных значениях. Это и создает почву для развития многозначности основных идеологических терминов.

В тех случаях, когда преемственность между идеологическими формами отсутствует (например, религиозная идеология – система атеистических взглядов), в языке может развиваться многозначность несколько иного типа: термин идеологически маркирован в системе одной идеологии и воспринимается как идеологически нейтральный представителями другой идеологии (как это происходит с религиозными терминами в русском языке). Следует отметить, что многозначность идеологизированной лексики определенным образом отличается от многозначности слов, принадлежащих к другим семантическим полям. При определении многозначности в обычном смысле одним из основных ее признаков является то, что проявление тех или иных значений зависит от употребления слова в различных лексико-семантических позициях. В отношении идеологически обусловленной многозначности этот принцип совершенно не соблюдается. Зачастую даже из достаточно широкого контекста трудно выявить, какое значение имеет тот или иной идеологический термин. Для того чтобы это установить, необходимо привлечь к рассмотрению широкий социальный контекст (см. подробнее: [Крючкова, 1982₁, 1981]).

Многозначность характерна далеко не для всех идеологически связаных терминов, что обусловлено также особенностями соотношения понятийных систем различных (по содержанию) идеологий. Так, если какое-либо понятие возникает непосредственно в новой идеологической системе, то, как правило, обозначающий его термин бывает однозначным, т.е. в него вкладывают одно и то же содержание представители различных идеологий, но в таких случаях существенные различия возникают в оценочном компоненте значения слова, т.е. слово становится полиэмоциональным, ср., например, слово большевик. Представители и пролетарской и буржуазной идеологии обозначают им последователя и сторонника большевизма, коммуниста, однако в устах первых оно эмоционально окрашено явно позитивно, а в устах вторых – негативно. Следует отметить, что взаимоотношения между понятийным и эмоциональным компонентами значений идеологизированных слов могут быть различными. Кроме описанного случая, встречаются еще два:

1) понятийный компонент слова в системах различных идеологий различается, а оценочный – одинаков; например, слово социализм в буржуазной идеологической концепции «шведской модели социализма» и в рамках идеологии марксизма-ленинизма имеет совершенно различное содержание, но оценочный компонент его и в том и в другом случае позитивный;

2) в системах двух идеологий различаются как понятийный, так и оценочный компонент значения слова; например, реформизм буржуазными идеологами трактуется как движение за улучшение какого-либо состояния или программы (эмоциональный компонент позитивный), представители пролетарской идеологии понимают под реформизмом приспособление политики и идеологии рабочего движения к интересам и потребностям непролетарских (буржуазных и мелкобуржуазных) слоев (эмоциональный компонент негативный).

Идеологизированные слова могут и не иметь явно выраженной эмоциональной окраски. Ср., например, слово материя: в системах материалистических и идеалистических взглядов значение его различно, при этом с точки зрения эмоционально-оценочной оно нейтрально.

Кроме идеологически обусловленной многозначности, в языке существует и идеологически обусловленная синонимия, т.е. случаи, когда один и тот же денотат представителями различных идеологий обозначается различными звуковыми комплексами, ср., например, употребление буржуазией слова Arbeitgeber ʽработодательʼ вместо термина Kapitalist ʽкапиталистʼ, Parteichef ʽпартийный шефʼ вместо Parteisekretär ʽсекретарь партииʼ и т.п. В первом случае путем замены одного слова другим предпринимается попытка затушевать классовые противоречия, во втором – создать впечатление, что между партийным руководством и рядовыми членами партии в социалистических странах существуют те же взаимоотношения, что и в капиталистических. Члены таких синонимических пар (или рядов), также как отдельные значения многозначных идеологизированных слов, строго «приписаны» к определенным группам людей, т.е. представители буржуазной идеологии всегда вкладывают, например, в слово демократия один смысл, а представители пролетарской – другой, первые для обозначения партийных руководителей в социалистических странах употребляют слово Parteichef, а вторые – Parteisekretär.

Как известно, неоднородность языкового коллектива влечет за собой территориальную и различные типы социальной дифференциации языка. Если носители одного и того же языка придерживаются различных идеологических взглядов, это неизбежно приводит к социально-идеологической дифференциации данного языка. Попытаемся охарактеризовать некоторые особенности, отличающие ее от других аспектов языковой дифференциации[31]. Прежде всего необходимо выяснить, не совпадает ли социально-идеологическая дифференциация языка с классовой дифференциацией – идеология носит классовый характер, является отражением экономических интересов классов. Специфика социально-идеологической дифференциации языка состоит в первую очередь в том, что она затрагивает главным образом литературный язык и почти не отражается в просторечии[32], в то время как классовая дифференциация во многом совпадает с разделением языка на литературную форму и просторечие: эксплуататорские классы пользуются вариантами литературной формы языка[33], а угнетенные – просторечием, причем различия между этими формами затрагивают, как правило, все уровни языка. Кроме того, классовая дифференциация общества не всегда совпадает с его идеологической дифференциацией. Так, идеологи рабочего класса происходили, как правило, из среды интеллигенции. Таким образом идеология эксплуатируемого класса формулировалась при помощи средств литературного языка, т.е. для этого использовалась литературная форма общенародного языка, и именно на уровне этой формы происходили изменения в языке под влиянием идеологии пролетариата.

Аналогичной особенностью, т.е. дифференциацией преимущественно на уровне литературной формы языка, обладает только профессиональная и концептуальная дифференциация языка. При этом профессиональные языки, как известно, характеризует тенденция к установлению взаимно-однозначного соответствия между планом выражения и планом содержания. Слова-термины, играющие в профессиональных языках главную роль, обычно имеют ограниченное значение, а зачастую и конкретный денотат, т.е. чаще всего это слова (лексемы) с денотативным значением. Характерной особенностью профессиональных языков является также то, что каждый из них описывает свою предметную область. Профессиональные языки могут подвергаться дальнейшей дифференциации по двум направлениям: первое является отражением специализации, происходящей внутри каждой отрасли знания (так, в физике, например, выделяются такие дисциплины, как ядерная физика, физика твердого тела и т.д., каждая из которых вырабатывает свою специфическую терминологию, в результате чего и происходит дифференциация языка физики); с другой стороны, многие профессиональные языки подвержены концептуальной дифференциации. В первую очередь это касается, естественно, наук, в которых существует несколько различных, иногда взаимоисключающих, концепций.

Идеологическая дифференциация отличается от профессиональной прежде всего тем, что подъязыки, возникающие в результате первой, описывают одну и ту же предметную область, при этом терминологические системы различных идеологии по причинам, рассмотренным выше, во многом совпадают в плане выражения при совершенно различных планах содержания.

Из всех идеологий подлинно научный характер носит только марксистско-ленинская идеология. Обусловлено это тем, что классовые интересы пролетариата совпадают с объективными потребностями прогрессивного развития общества и пролетариат как класс заинтересован в том, чтобы до конца познать законы общественного развития. Это находит свое отражение и в языке марксистско-ленинской идеологии, который по строгости своей организации приближается к профессиональным языкам. Все другие классы, кроме рабочего, который своей конечной целью ставит построение бесклассового общества, стремятся увековечить свое господство, поэтому после прихода к власти их идеологи неизбежно начинают мистифицировать объективные законы истории в классовых целях. Естественно, что точный язык науки мало пригоден для этого, поэтому для языка идеологии эксплуататорских классов характерно в некоторых случаях даже большее по сравнению с другими вариантами языка число многозначных слов, синонимических рядов, слов, значения которых весьма неопределенны и расплывчаты, что существенным образом отличает его от профессиональных языков[34].

Идеология, как известно, выступает в форме философских, правовых, политических, этических и религиозных взглядов[35], в соответствии с этим язык каждой идеологии подразделяется на язык философии, язык права и т.д., в каждом из них в свою очередь может происходить концептуальная дифференциация.

Идеологическая дифференциация проявляется во всей полноте в языках, функционирующих в обществах с неоднородной идеологической структурой, либо в языках, одновременно функционирующих в обществах с разными господствующими идеологиями. Однако при современном уровне обмена информацией между государствами, с одной стороны, и обострении идеологической борьбы – с другой, следы идеологической дифференциации можно обнаружить даже в тех языках, носители которых представляют единую идеологию. Дело в том, что, например, при переводе текстов, написанных буржуазными идеологами, возникает необходимость использовать какие-то языковые средства, способные адекватно передать содержание, вкладываемое в используемую ими терминологию. Если переводить их буквально, то носитель, например, русского языка, который воспринимает общественно-политическую терминологию с позиций идеологии марксизма-ленинизма, истолкует такие тексты совершенно неверно. Поэтому в языке возникают разнообразные способы, позволяющие отличить одно значение идеологизированного слова от другого. В письменных текстах наиболее распространенным является употребление слов в кавычках в тех случаях, когда они выражают содержание, вкладываемое в них буржуазными идеологами; кроме того, как в письменных, так и в устных текстах используются с этой целью и различные лексические средства: употребление перед идеологически релевантными словами (когда они обозначают реалии буржуазной жизни или понятия буржуазной идеологии) словосочетаний типа так называемый или уточняющих определений, например демократия по-американски, и т.д. (см. подробнее: [Крючкова, 1982₂] ).

Идеологическая дифференциация языкового коллектива может повлечь за собой не только искаженное восприятие того или иного текста, но в некоторых случаях и его полное непонимание. Последнее особенно часто происходит при чтении атеистами произведений, чей образный строй построен на обращении к религиозным сюжетам. Обратимся, например, к примечаниям к советскому изданию избранных повестей и рассказов Г. Бёлля на немецком языке[36]. Здесь главным образом дается перевод диалектизмов, просторечных и иностранных слов, например zullen ʽсосатьʼ (диалект.), bibbern ʽдрожатьʼ (просторен.), corned beef ʽмясные консервыʼ (англ.), разъяснение слов, обозначающих реалии, характерные для жизни Западной Германии, например Krankenkasse ʽбольничная касса (профсоюзная система обеспечения больных)ʼ, а также имен собственных, например Iphigenie ʽИфигения – главная героиня драмы Гёте «Ифигения в Тавриде»ʼ; наряду с этим комментируется и обращение автора к различным библейским сюжетам, например: Ich hörte die Kinder schreien, die in Bethlehem ermordet worden sind ʽЯ слышал, как кричат дети, убитые в Вифлеемеʼ – здесь воспоминание об одной из библейских историй. Таким образом, составители сборника полагают, во-первых, что читателям неизвестны библейские сюжеты и, во-вторых, что это может в той же мере затруднить понимание текста, что и незнание, например, диалектной лексики. Отметим, кстати, что приведенный комментарий также мало что разъясняет читателю; ассоциативный ряд, к которому апеллирует Г. Бёлль, не возникает; по-видимому, разъяснение должно быть более содержательным, как, к примеру, в примечаниях переводчиков к произведениям И. Во. Ср.:

и примечание к нему:

Резюмируя сказанное относительно влияния идеологии на структуру языка, можно отметить следующее. Как известно, идеологии различаются, во-первых, по признаку их философских, теоретических основ и характеру отражения действительности и, во-вторых, по их классовой принадлежности. Различия в идеологиях, базирующиеся на разном характере отражения действительности, на разных философских предпосылках, отражаясь в языке, затрагивают прежде всего семиологический аспект языкового означивания, т.е. соотнесенность языкового знака с внеязыковым миром, представление о характере которой может существенно меняться в зависимости от того, на идеалистических или материалистических мировоззренческих позициях стоит та или иная группа носителей языка. Различия эти в свою очередь отражаются в структуре языкового значения.

Различия в идеологиях, обусловленные их классовой принадлежностью, отражаются главным образом в лексико-семантической системе языка.

Существование отдельных идеологических форм влечет за собой дифференциацию языка, во многом аналогичную профессиональной дифференциации, обладающую, однако, той спецификой, что подъязыки, полученные в результате этой дифференциации (язык философии, язык политики, язык этики и т.п.), в той или иной мере непременно отражают классовую и философскую принадлежность идеологии, чьими формами они являются.

Изменение в господствующей идеологии обычно сопровождается следующими изменениями в языке:

1) изменением нормы литературного языка, что является результатом ее ориентации на новый социальный класс, пришедший к власти;

2) усилением интенсивности возникновения лексико-семантических единиц, отражающих различные новые идеологические понятия, одновременно с этим идет процесс перехода в пассивный слой лексики, связанной со старой идеологией.

Идеология может также определенным образом влиять на процессы заимствования, протекающие в языке.

Под влиянием идеологии в языке возникает особый слой «идеологизированной» лексики, основное свойство которой заключается в том, что вся она либо полисемична, либо полиэмоциональна, причем свойства эти в конечном итоге определены существованием различных идеологических систем.

Существование в мире различных идеологий ведет к разделению языка идеологии на различные подсистемы, например язык марксистско-ленинской идеологии, язык буржуазной идеологии и т.д. Язык буржуазной идеологии в свою очередь подразделяется на большое число мелких подсистем в соответствии с делением буржуазной идеологии на различные течения и направления. Поскольку все эти языки и подъязыки описывают одну и ту же предметную область, для них характерно большое количество общих терминов, имеющих, однако, в каждом из них свое значение (в пределах подъязыков буржуазной идеологии некоторые из них могут и совпадать).

Особенность языка марксистско-ленинской идеологии заключается в том, что он обладает всеми свойствами языка науки, что обеспечивается ориентацией марксистской идеологии на научное познание общества.

Буржуазная же идеология выполняет совершенно иные социальные задачи: она стремится вуалировать действительность, примирять с ней. Это находит отражение и в языке буржуазной идеологии: он весьма неопределенен и расплывчат, буржуазные идеологи зачастую искусственно создают многочисленные случаи омонимии, переноса значения и т.п.

Аспекты применения языка в идеологической борьбе

Проблема взаимоотношения языка и идеологии, равно как и вопрос об участии и роли языка в идеологической борьбе, относится к той серии задач, которые пока еще не получили всестороннего освещения. Причина заключается не в отсутствии должного интереса к данной проблеме. Напротив, вопрос этот все больше и больше привлекает внимание специалистов – как языковедов, философов и историков, так и представителей других профессий.

Исследование вопроса о взаимоотношении языка и идеологии, о принципах его использования в идеологической борьбе наталкивается на ряд трудностей. Это прежде всего многоаспектность самой проблемы, которая в условиях недостаточно разработанной методики подхода к самому объекту исследования значительно осложняет ее изучение. Немаловажное значение имеет и тот факт, что к мысли о возможности сознательного вмешательства в развитие языка и влиянии на процессы его эволюции многие ученые долгое время относились весьма скептически, а нередко и прямо отрицательно. Предполагалось, что язык есть система, развитие которой идет на основе внутренних, имманентных законов, не поддающихся влиянию извне. Аналогичным образом не признавался и факт использования языка в идеологической борьбе, хотя примеров этого в истории развития общества было достаточно. Упускалось из виду также и то, что язык – это не только субстанция, организованная на основе определенной системы, но что эта система обладает множеством разнообразных общественных функций, которые в значительно большей степени, чем внутренняя структура, подвержены сознательному вмешательству извне.

В настоящее время уже мало кто сомневается в том, что внутренняя структура языка, как и его общественные функции, способна изменяться в определенных границах под воздействием внешних факторов, и особенно в результате сознательного влияния со стороны человека. Доказано также, что внутриструктурные изменения нередко связаны с изменением функционального статуса языка, поскольку внутриструктурное и функциональное изменения взаимообусловлены.

Признание тезиса об изменчивости структуры языка и его функций в результате активного вмешательства человека делает вполне закономерной постановку вопроса о том, на основе каких принципов и с каких позиций общество вмешивается в языковые процессы, как именно они осуществляются и в чьих интересах проводятся.

Как известно, языки функционируют в определенных общественно-политических, социальных и культурно-экономических условиях. Общественные формации, в которых живет и развивается язык, постоянно меняются. Вместе с их изменением меняется и отношение общества к языку. Так во времена первобытнообщинного строя люди относились к своему языку как к изначальной и неотъемлемой данности, их естественной принадлежности, не задумываясь над его сущностью. Аналогичное отношение у них было и к окружающей природе.

Современное общество, разделенное на антагонистические классы и на идеологически противоборствующие лагери, совершенно иначе относится к языку: применяя все средства духовного и идеологического воздействия для достижения своих целей, оно научилось сознательно использовать язык как наиболее действенное орудие в этой борьбе. С другой стороны, с пониманием значимости языка как объективно существующей общественно детерминированной данности общество научилось максимально влиять на него, сознательно меняя его внутреннюю структуру, а также объем функций. Сначала этот процесс шел преимущественно стихийно, о чем свидетельствует, например, история развития многих литературных языков, среди которых можно назвать русский, армянский, немецкий и другие современные развитые литературные языки. Борьба за новые литературные языки, за дальнейшее их функциональное и внутриструктурное развитие (см.: [Туманян, 1962, 47 – 49]) привела к четкому пониманию общественной значимости языка, его роли в формировании идейно-политического и духовного превосходства одной социальной прослойки, класса над другой.

Участие языка в условиях идеологической борьбы может осуществляться самым различным образом: он может стать, с одной стороны, средством или орудием идеологической борьбы, с другой – предметом, объектом этой борьбы. В последнем случае язык подвергается сознательному и целенаправленному воздействию и изменениям. При этом в определенных пределах могут меняться как его внутренняя структура, так и объем общественных функций.

Сложная и противоречивая природа языка как общественного явления позволяет использовать его в условиях идеологической конфронтации в различных аспектах. Мы выделяем наиболее существенные из них: язык как средство идеологической борьбы и язык как объект идеологической борьбы. Для удобства изложения начнем со второго аспекта.

Рассмотрение языка в данном аспекте предполагает две принципиально разные возможности:

1) объектом воздействия общества является внутриструктурная организация языка, его лингвистическая субстанция;

2) объектом воздействия общества является функциональная сторона языка, объем и сфера его функционирования.

Общество всегда принимало самое активное участие в процессах развития языка, влияя как на его внутриструктурную организацию, так и на объем функционирования.

Указанное вмешательство чаще всего преследует определенные цели и задачи, соответствующие интересам конкретного класса, сословия, общества или государства. При этом задачи и цели могут носить в зависимости от интересов общества, которое их осуществляет, кардинально противоположный характер. Так, например, с одной стороны, могут быть предусмотрены мероприятия, направленные на сохранение существующего функционального распределения языков, с другой стороны, наоборот, проявлены не меньшие усилия для их изменения. В интересах одних общественных группировок будет введение новых форм и элементов во внутреннюю структуру языка; другие же, напротив, будут препятствовать этому, стремясь законсервировать старые. Все это зависит от идеологических позиций и классовых установок общественной формации, обслуживаемой данным языком.

Именно в связи с этим в социолингвистике появился термин «языковая политика», неоднозначно трактуемый разными авторами. Остановимся кратко на некоторых интерпретациях данного термина.

Л.Б. Никольский под термином «языковая политика» подразумевает всю практику сознательного регулирования стихийных языковых процессов в многонациональных и однонациональных странах, имеющего как перспективный, так и ретроспективный характер. Под последним автор подразумевает систему мер, направленных на сохранение существующей иерархии языковых образований вопреки стихийной тенденции к изменению их функционального соотношения или на сохранение существующих языковых норм, расшатываемых практикой носителей языка [Никольский, 1976₂, 112, 117 – 118].

А.Д. Швейцер определяет языковую политику как сознательное воздействие на функциональную сторону языка и – в известных пределах – на его структуру, осуществляемое государством, классом, партией или любым общественным течением, являющееся частью их общей политики и соответствующее их целям (см.: [Швейцер, 1977, 150]).

Μ.И. Исаев считает целесообразным разграничить термины «языковая политика» и «языковое строительство», отнеся к первому теоретические вопросы целенаправленного воздействия на языковое развитие, а ко второму – конкретные шаги и практическую деятельность, предпринимаемую специалистами по реализации «языковой политики» (см.: [Исаев, 1979, 9 – 10]).

Ю.Д. Дешериев в своей интерпретации этого термина выделяет в качестве главного идеологический момент. Он считает, что языковая политика относится к категориям, связанным с сознательным воздействием общества на язык, и основывается на определенных социальных и идеологических принципах. С этой точки зрения языковая политика – это концентрированное выражение идеологических и социальных принципов, определяющих политическое, теоретическое и практическое отношение той или иной идеологической системы и государства к функционированию, развитию и взаимодействию языков, к их роли в жизни народа (народов) (см.: [Дешериев, 1977, 255]). От общих принципов национальной политики, считает Ю.Д. Дешериев, зависит языковая политика. Так, основные принципы национальной политики царизма заключались в подавлении свободы, независимости, культуры народов дореволюционной России. Соответственно проводилась и политика дискриминации по отношению к национальным языкам. В дореволюционной России запрещено было обучение в школах даже на украинском языке. Идеологи царизма всячески противодействовали созданию письменностей, организации обучения на разных языках, вследствие чего на окраинах дореволюционной России царила сплошная неграмотность [Там же].

Под языковой политикой мы понимаем совокупность мер, сознательно применяемых на уровне государства или на уровне общества с целью:

а) изменения или сохранения внутриструктурных и строевых особенностей языка (своего или чужого);

б) изменения или сохранения сфер функционирования языка (своего или чужого).

Из этого следует, что сознательные мероприятия могут носить прогрессивный характер с соблюдением принципов языкового и интернационального равенства, но могут носить и характер подавления одного языка другим, характер расово-национальной дискриминации и воинствующего шовинизма.

Внутренняя структура языка как объект активного вмешательства со стороны общества. В настоящее время в социолингвистике получили широкое признание и соответствующую интерпретацию многочисленные факты сознательного влияния общества на процессы развития языка; при этом влияние на его внутреннюю структуру (допустимое, естественно, в известных пределах) отличается от влияния на процессы его функционирования. Η.А. Катагощина, говоря о языковой политике, справедливо указывала на необходимость различать процесс сознательного воздействия на функцию языка от сознательного воздействия на его структуру [Катагощина, 1974, 34].

История многих новых литературных языков помнит полные драматизма страницы, отражающие ожесточенную борьбу различных сословий за новые литературные языки, за их внутриструктурное и функциональное развитие, против засилья старых, нередко мертвых языков. Борьба эта имела глубокие исторические и социально-политические корни и осуществлялась с определенных идеологических позиций.

Являясь продуктом развития капиталистических производственных отношений, новые литературные языки возникли не на пустом месте. В роли письменно-литературных языков, функционировавших в различных общественных сферах – в науке и образовании, в судопроизводстве и делопроизводстве, а также в области культа, могли служить прежде всего древние, уже мертвые классические языки (собственные и чужие), например латинский, древнеармянский, древнеарабский, церковнославянский, санскрит и др.

При таком засилии мертвых, но хорошо обработанных и престижных языков дальнейшее внутриструктурное развитие и расширение функций новых литературных языков (не говоря уже о борьбе за их право на существование вообще) осуществлялось двумя путями:

1) путем постепенного ограничения сфер функционирования других литературных форм (чужих или собственных мертвых языков) с последующим полным их вытеснением;

2) путем постепенной унификации нового языка (освобождения его от архаичных и диалектных форм, создающих многочисленные дублеты на всех уровнях языка, последовательного упорядочения парадигматических систем и их классификации) и т.д.[38]

Оба указанных процесса протекали одновременно. На самых ранних стадиях они в основном шли стихийно, несколько позже – в условиях активного вмешательства общества. Мертвые языки, уступая свои позиции новым литературным языкам, принимали участие в образовании и формировании последних. Они вместе с диалектами и народно-разговорным языком являлись основным источником, откуда черпались строевые и лексические элементы для их становления. На основе острой полемической борьбы решались вопросы о том, что более необходимо для нового языка – архаичные элементы или общенародные (либо диалектные). В этих условиях пресса, занимая самую активную позицию в вопросах сознательной обработки и кодификации языка, оказывает сильное воздействие на общественное мнение в связи с внедрением и дальнейшим распространением новых структурных, строевых и лексических элементов в литературном языке (см. об этом: [Туманян, 1977, 1962]).

Идеологическая борьба за права нового литературного языка, более близкого к народному языку и, следовательно, общепонятному, борьба за его демократизацию поднималась чаще всего под флагом прогрессивных общественных течений, возникающих в недрах молодой буржуазии. Из истории русского литературного языка хорошо известны полемика, связанная с проблемой трех стилей, и борьба различных течений на страницах периодики XVIII – XIX вв. История русской журналистики свидетельствует в свою очередь, как широко дискутировались тогда в рамках различных периодических изданий вопросы развития русского литературного языка. В частности, именно периодика являлась ареной, где отражалась борьба против Шишкова и его сторонников, защищавших консервативные идеи о путях развития русского литературного языка на основе широкого привлечения церковнославянизмов, изложенные им в книге «Рассуждение о старом и новом слоге» (см.: [Шишков, 1803; Туманян, 1962]). Шишков и его сторонники, настаивая на сохранении в литературном языке церковнославянизмов, протестовали против влияния французского салонного языка, против обилия галлицизмов и «излишней кудрявости мыслей» (см. об этом: [Виноградов, 1934, 136]). В свою очередь О.Μ. Сомов в «Северных цветах» предостерегал от чрезмерного увлечения простонародными словами, предлагая соблюдать при этом осторожность и воздержанность, так как

Ожесточенная идеологическая борьба о путях формирования и развития нового литературного языка развернулась на страницах армянской периодики первой половины XIX в. На начальных этапах формирования нового литературного языка платформа его сторонников – демократически настроенных слоев общества – отражала идею о необходимости расширить функции нового языка за счет мертвого, хотя и высокоразвитого и престижного древнеармянского языка, который функционировал как язык письменно-литературный в сфере науки, делопроизводства, обучения, церковной службы и др.

Несколько позже в центре внимания передовой общественности стоял уже вопрос о степени участия структурных единиц диалектов и древнеписьменного языка в формировании строя и норм нового языка. Клерикально-консервативное направление требовало развития нового языка на основе широкого использования элементов древнеармянского языка. Напротив, либерально-буржуазное направление полагало, что язык следует развивать как на основе строевых и лексических элементов грабара, так и с использованием особенностей европейских языков. Представители демократического направления в свою очередь стремились развивать язык с максимальным использованием особенностей диалектов и частично тюркско-персидских заимствований [Джаукян, 1956, 96]. Они были сторонниками демократизации нового языка, максимального его насыщения элементами народной речи.

В донациональный период развития литературный язык носил элитарный характер, был социально ограничен и функционировал преимущественно в письменно-литературной форме.

Все более и более возрастающая тенденция обработки языка в сторону увеличения в нем строевых и лексических элементов, заимствованных из обиходно-разговорного языка, а также из диалектов с целью приблизить литературный язык к народному, сделать его понятным для более широкого в социальном отношении круга людей, была необходима в интересах развивающейся буржуазии.

Процессы сознательной демократизации литературных языков известны многим народам и сопровождают эволюцию этих языков.

Демократизация русского языка в творчестве писателей XVIII в. выражалась прежде всего в использовании просторечных форм, в частичном отказе от излишних славянизмов. В литературном языке наблюдалось повсеместное смешение разнородных элементов, опрощение форм, смешение «высокого» и «низкого» стилей. Просторечная лексика проникала в литературный язык в значительной степени благодаря сатирическим журналам, издаваемым, в частности, Н.И. Новиковым («Трутень», «Живописец» и др.). В них широкое употребление находили народные пословицы и поговорки, афоризмы, просторечные выражения, которыми наделялись чаще всего отрицательные персонажи.

В демократизации литературного языка была заинтересована и сыграла большую роль прежде всего периодика, являвшаяся основным глашатаем идеологической платформы общества, она должна была уметь говорить с каждым в отдельности в доступной для него форме, оставаясь вместе с тем в языковых рамках, накладываемых особенностями предмета сообщения и общепринятых языковых норм. Периодика, чтобы влиять, должна была уметь говорить со всеми и обо всем и потому нуждалась в языке доступном и общепонятном. Именно в связи с этим в процессах демократизации литературного языка периодика всегда принимала самое активное участие [Туманян, 1977]. Стремление сделать язык предельно близким к народному отмечалось на протяжении всей истории развития подавляющего большинства литературных языков.

Одним из проявлений вмешательства в структуру языка со стороны общества может служить лингвистический пуризм, который является оборотной стороной медали в процессах демократизации в истории многих литературных языков. Представители этого направления имели определенную идеологическую позицию и свою платформу: пуристические тенденции являлись чаще всего ответной реакцией на чрезмерную засоренность языка иностранными заимствованиями, протестом против засилья чужого языка, стремлением поднять престиж и значение родного языка, сделать его ближе, доступнее народу. Иное дело, что в своем стремлении очистить родной язык от «иностранщины» пуристы впадали в другую крайность – изгоняли из языка уже давно вписавшиеся в его рамки и ставшие необходимым элементом различные термины, фразеологические кальки, заимствования и т.д.

Широко известное и достаточно распространенное в различных языках явление пуризма тесным образом связано с языковой идеологией и с языковой политикой, которая является частью общей политики на уровне государства или определенных общественно-политических течений в границах государств.

Пуризм имеет разные формы проявления. Особенно остро пуристические тенденции внутри общественных течений наблюдались в период вступления буржуазии на историческую арену, в процессе пробуждения национального самосознания и независимости. Пуристы, являясь представителями более передовой части общества, стремились распространить идеи независимости также и на язык и его внутриструктурную организацию.

В истории развития и формирования ряда литературных языков Европы (да и не только Европы) пуристы сыграли положительную роль.

Четко выраженный идеологический характер пуризма можно проследить на истории западноармянского литературного языка, который сформировался на базе константинопольского диалекта армянского языка и в настоящее время является языком подавляющего большинства армян, проживающих в зарубежных армянских колониях. (В Советской Армении функционирует восточноармянский литературный язык.)

Пуристические тенденции в языке западных армян особенно жесткие формы приняли в пределах Турции в связи с угрозой ассимиляции армянского языка турецким. По данным Р. Ачаряна, в армянской обиходно-разговорной речи было так много тюркизмов и арабизмов, что в ряде случаев язык был вполне понятен несведущему в нем носителю турецкого (см.: [Ачарян, 1951, 273]). Очищая армянский язык, пуристы заполняли образовавшиеся пустоты словами из арсенала древнеармянского языка. Однако в своем стремлении освободить язык от ненужных заимствований пуристы выбрасывали из языка вполне уместные и прижившиеся в нем чужие слова и термины, нередко заменяя их собственными неуклюжими изобретениями [Туманян, 1980, 160]. Вместе с тем многие из этих новообразований удержались в языке и употребляются в настоящее время вместо слов, имевших интернациональные корни, например вм. йод употребляется maniš, вм. кино – šaržankar, вм. телефон – калька heṙaxos, вм. термометр – калька ĵermačaph и т.д. [Там же].

Пуризм как определенная языковая политика, направленная на изменение внутренней структуры языка, основанная на идеологии и проводимая с конкретных идеологических позиций, наблюдался и в истории других языков, например французского, в который в течение многих лет активно проникали латинизмы. К XIV в. латинизмы шли во французский язык уже широким потоком в результате сознательного и преднамеренного их употребления такими переводчиками светских произведений, как Берсюир, Жак Бушо и особенно Оресм (см.: [Доза, 1956, 153]). Этому в значительной степени способствовало и то обстоятельство, что латынь была тогда еще живым языком, на котором говорило духовенство и интеллигенция. Еще больший размах это явление получило в эпоху Возрождения. Однако в период классического языка (XVII – XVIII вв.) отмечается отрицательное отношение к излишним латинизмам, которые стали изгоняться [Там же].

В целом же нельзя не согласиться с мнением Л.Б. Никольского, который полагает, что пуризм не может оградить язык от иноязычного влияния, он лишь преобразует его в завуалированной форме в материи национального языка [Никольский, 1970, 12].

Сфера и объем функционирования языка как объект активного вмешательства со стороны общества. Язык обладает рядом функций, среди которых наиболее важной является коммуникативно-экспрессивная. Выделяются также и другие функции языка – эстетическая, гносеологическая (см.: [Дешериев, 1977, 218; 1966, 54 – 55].

Коммуникативно-экспрессивная функция является функцией общения и характерна для всех языков. К общественным функциям относятся: функция преподавания, функция языка художественной, общественно-политической, научной и другой литературы, функция языка периодической печати, функция языка межнационального общения и др. Различные языки обладают разным объемом общественных функций (см.: [Дешериев, 1966, 54 – 55]). Так, например, языки бесписьменные не могут обладать указанными общественными функциями; с другой стороны, не все языки, имеющие древнеписьменные традиции, обладают всем комплексом вышеперечисленных функций – например, они могут не обладать функцией языка межнационального общения[39].

Общество всегда стремилось воздействовать на существующие принципы функционального распределения языков или форм их существования. Указанное сознательное и целенаправленное вмешательство осуществлялось с определенных идеологических позиций, с целью поддержки интересов правящих кругов в данной языковой ситуации. Под языковой ситуацией мы понимаем совокупность разных языков и вариантов или форм существования одного языка (функционально связанных друг с другом как взаимодополняющие), обслуживающих общество в целом в пределах данного административно-политического и территориального объединения, составляющего государство [Туманян, 1981, 74].

Языковая ситуация может быть одноязычной и многоязычной. Как в том, так и в другом случае функционирование языков или форм существования одного и того же языка может находиться (и чаще всего находится) под контролем общества. Поскольку языковая привилегия, как правило, ставит носителей конкретного языка или форм существования в более выгодное во всех отношениях положение, борьба за общественные и коммуникативные функции входит в круг интересов как государства в целом, так и отдельных общественно-политических групп.

Вопрос расширения общественных функций языков, используемых данным языковым коллективом, особенно остро воспринимается в тех языковых ситуациях, когда на права доминирующего языка, т.е. на функционально господствующее положение, претендует более чем один язык. Такая ситуация чаще всего бывает при полилингвизме в границах какого-либо государства. Однако и в одноязычной ситуации могут быть случаи, когда борьба ведется за права одного из двух возможных литературных вариантов одного и того же языка. Это вполне естественно. Для любого общества в целом и для каждого его представителя в отдельности далеко не безразлично, какой язык или форма его существования доминирует в общественных и коммуникативных сферах, на каком языке будет получать образование молодое поколение, какой язык слышен с театральных подмостков, на телевидении, радио, на каком языке нужно говорить с сослуживцами, начальством, на рынке и в магазине. Далеко не безразлично, какой язык преимущественно используется в сфере массовой коммуникации – основном источнике информации о событиях окружающего мира.

В.А. Аврорин пишет, что язык, которым человек владеет в совершенстве, дает ему в принципе полную возможность воспринять идею любой сложности и в то же время самая элементарная идея может остаться для него пустым звуком, когда она преподносится через посредство недостаточно понятного языка [Аврорин, 1970, 3].

Национально-освободительная борьба за независимость, как правило, подразумевает также и языковую независимость, под которой чаще всего понимается функциональная полноценность родного языка, возможность использовать его во всех общественных и коммуникативных сферах.

В качестве примера можно привести ситуацию в Каталонии, которая в конце XV в. оказалась в зависимости от Кастилии (см.: [Катагощина, 1970, 8]). В результате ее политического и экономического ослабления стиралась и роль каталанского письменно-литературного языка. Однако, поскольку борьба за национальную независимость и за развитие письменно-литературного языка не прекращалась, каталанский язык сохранил и сохраняет свое единство, а функции его распространяются как на художественную литературу, так и на периодику. В то же время, не будучи языком государственным, он в ряде функций уступает официальному языку – испанскому [Там же].

Основой национального самосознания является язык и национальная культура. Все завоеватели, стремящиеся подчинить управляемые ими народы, уничтожить их самостоятельность, начинают свое правление с подавления этого самосознания путем ограничения языка – основного выразителя национального духа народа.

Именно такую политику вела в Чехии Габсбургская династия после 1620 г., когда чехи потерпели поражение и в Австрийской империи началась насильственная германизация славянского населения, которая ставила перед собой задачу полной и окончательной ликвидации политической самостоятельности страны (см.: [Широкова, 1978, 10]). Создалась ситуация, когда оппозиция чешского и немецкого языков приобрела характер острой классовой борьбы [Там же, 51 – 52].

Правящей верхушке общества хорошо известны роль и значение языка как средства усиления национального самосознания меньшинств, средства их духовного развития, возможность получить образование и т.д., и в то же время возможность обладать политическими привилегиями.

Интересный пример можно привести из жизни тюркоязычных (кыпчакоязычных) армян. Львовский архиепископ Ян-Димитр Соликовский (1539 – 1603), представитель польского католического духовенства, учитывая, что львовские армяне, кроме польского, хорошо говорят еще и на татарском языке[40], делал из этого весьма серьезные выводы политического характера. Он понимал, что знание тюркского (татарского) языка облегчает армянам торговлю с Турцией – враждебным тогдашней Польше государством – и что это может привести к политически опасной ситуации, поскольку армяне имели возможность сговориться с турками и овладеть городом Львовом; при этом, по мнению архиепископа, армяне не могли иметь одинаковых с поляками прав, так как их язык коренным образом отличался от языков, имевших хождение в Европе, поскольку это азиатский язык (см.: [Дашкевич, 1981, 80 – 81]). Таким образом, архиепископ прекрасно понимал значение языка в идеологической борьбе, выделяя три важных момента: язык как средство политического превосходства, язык как возможность приобрести экономические привилегии и, наконец, язык как орудие дискриминации. Еще дальше в своих рассуждениях по поводу языка кыпчакоязычных армян идет Ш. Патрица. Он недвусмысленно заявляет, что тот, кто употребляет язык врагов христиан (имея в виду язык турков, татар), не может пользоваться доверием и является врагом. Поскольку армяне знают этот язык, поддерживают дружбу с носителями этого языка, они враждебны полякам [Там же, 81].

Функциональный статус языков и форм существования конкретного языка меняется обществом целенаправленно на основе определенной языковой политики. Особое значение при этом имеет тип языковой ситуации.

При характеристике языковых ситуаций Л.Б. Никольский различает два типа: экзоглоссный и эндоглоссный. Под первым он подразумевает ситуацию, отражающую совокупность функционирования отдельных языков; под вторым – совокупность подъязыков и функциональных стилей (см.: [Никольский, 1976₂, 80 – 88]).

Экзоглоссная языковая ситуация в свою очередь делится на сбалансированную систему, при которой два и более языка функционируют на равных правах (например, языковая ситуация в Швейцарии, Бельгии; в последней два основных языка – французский и фламандский – признаны официальными государственными языками с равными правами; такая же ситуация наблюдается в Швейцарии), и несбалансированную ситуацию, при которой существует совокупность языков разных функциональных типов. По числу языков, обслуживающих общение в той или иной стране, Л.Б. Никольский выделяет двухкомпонентные языковые ситуации (например, бретонский во Франции, который является языком общения крестьян и моряков полуострова Бретань), трех- и четырехкомпонентные языковые ситуации. Так, в трехкомпонентных языковых ситуациях могут фигурировать местный язык, региональный язык и язык-макропосредник (ситуация в Мали, Сенегале, Индонезии и других странах).

Эндоглоссная языковая ситуация отражает наличие нескольких подсистем одного языка, которые функционируют в одноязычном обществе. Эндоглоссная несбалансированная языковая ситуация может быть одно-, двух- и трехкомпонентной. Однокомпонентная ситуация подразумевает функционирование языка, не распадающегося на подъязыки (примером может служить Исландия, в языке которой между письменными и устными формами почти нет различий). Двухкомпонентная ситуация, наиболее часто встречающаяся, представлена сочетанием литературного языка и территориальных диалектов (например, в Дании три группы диалектов обслуживают устное общение наряду с наличием литературного языка). Трехкомпонентная ситуация, по Л.Б. Никольскому, подразумевает наличие подъязыков трех типов:

1) территориальные диалекты;

2) литературный, преимущественно письменный, язык;

3) региональная, или областная, форма литературного языка.

Примером может служить языковая ситуация в Италии, где в устном общении функционировали преимущественно диалекты. В качество литературного языка в XIV в. функционировал флорентийский письменный язык, а позже – региональные формы литературного языка – italiano regionale (см.: [Никольский, 1976₂, 88]).

Правящие верхушки в зависимости от собственных интересов вырабатывают свою языковую политику, которая, согласно формулировке Л.Б. Никольского, представляет собой совокупность мер, принимаемых для изменения или сохранения существующего функционального распределения языковых образований (языков, диалектов, книжных, разговорных форм речи и т.д.) в государстве для введения новых или консервации употребляющихся языковых норм. Правящая верхушка способствует выдвижению на более высокий уровень одних языков и препятствует распространению других, локализуя их использование, кроме того, она влияет на развитие языковой системы, стимулируя использование и развитие одних элементов и сдерживая употребление других [Там же, 112].

Языковая политика не существует сама по себе. Она является, как правило, частью общей политики данного государства, если оно представляет собой многоязычное образование. Она продолжает оставаться частью политической или идеологической борьбы и в тех случаях, когда ситуация в стране монолингвистическая, с наличием двух литературных вариантов данного языка.

Необходимо также отметить, что в настоящее время проблема языка внутригосударственного общения в развивающихся странах находится в центре внимания общественности этих многонациональных регионов. Она выдвинута на первый план и становится предметом политической и идеологической борьбы, поскольку носители языка-макропосредника оказываются в более привилегированном положении, что в свою очередь нередко вызывает трения и конфликты между указанными этническими группами [Там же, 145].

Проблема сознательного воздействия общества на функциональный статус того или иного языка или форм существования одного и того же языка находится в зависимости как от политической установки, так и от собственно языковой ситуации. Для иллюстрации этого положения проанализируем особенности как одноязычной, так и многоязычной языковой ситуации.

1. Одноязычная ситуация обычно образуется в условиях этнической гомогенности (хотя возможны и другие варианты). В одноязычном обществе языковая ситуация характеризуется функционированием в различных общественных сферах форм существования одного и того же языка. Государства, в которых доминирует один язык, также осуществляют свою языковую политику на основе определенных идеологических позиций. Однако проблемы здесь несколько иные, чем в многоязычных ситуациях, поскольку речь может идти о формах существования одного и того же языка, об объеме и сферах его функционального распределения.

Ярким примером этой ситуации может служить норвежский язык. Как известно, Норвегия в течение нескольких веков находилась в составе датского государства. Норвежский язык имеет два литературных варианта – риксмол (или букмол) и лансмол. Риксмол образовался в XIX в. на основе смешанного городского говора «с лексикой и морфологией в основном датской, а произношением норвежским» [Стеблин-Каменский, 1968, 48]. Возникновение этого смешанного говора не было результатом сознательных усилий. Лансмол возник в середине XIX в. на основе искусственного синтеза норвежских диалектов.

В середине XIX в. началась ожесточенная борьба между сторонниками более народного лансмола и сторонниками риксмола. Идеологическая подоплека этой борьбы получила достаточно четкую форму выражения, когда в 1884 г. к власти пришла так называемая левая партия, которая признала лансмол «народным языком», а утверждение этого языка – «делом народа» [Там же, 51].

В 1885 г. норвежский стортинг принял постановление, которое обеспечивало лансмолу положение, равноправное с риксмолом в государственных канцеляриях, в школе и университете. Основной опорой лансмола стала школа. Таким образом, расширение общественных функций того или иного языка или форм существования одного и того же языка – процесс, в значительной степени зависящий от сознательно направленных действий общества, в котором функционирует этот язык, причем эти действия осуществляются в интересах нередко какой-то его части, не находя поддержки в другой. Так, борьба между лансмолом и риксмолом, т.е. между двумя формами норвежского литературного языка, и до сих пор не закончилась. Она была ожесточенной и длительной даже при условии официального признания их равноправия. В целом же для норвежского языкового движения характерно наличие противоборствующих и резко различных направлений, мешающих его единству. Более того, если в XIX в. этих направлений было два, то в XX в. их стало уже три. Представители третьего направления пытались синтезировать лансмол и риксмол. Поэтому языковой раскол в Норвегии перешел в перманентное состояние [Там же, 48]. Идея третьего направления получила поддержку в 1935 г., когда правительство было впервые сформировано рабочей партией. Однако на этом борьба не закончилась. Она стала еще более ожесточенной, и на этот раз не между риксмолом и лансмолом, а между традиционным риксмолом и продуктом синтеза риксмола и лансмола. Появились общества и периодические органы, ставящие своей целью защиту традиционного риксмола. Возникло движение родителей, которые не хотели, чтобы их дети обучались в школе на этом «гибридном» языке, возникшем в результате языкового синтеза.

Протест против искусственно созданного языка особенно сильно звучал у творческой интеллигенции – писателей и поэтов. В настоящее время более распространенным считается риксмол. Однако на лансмоле, именуемом часто «новонорвежским», существует богатая литература, близкая народу и составляющая существенную часть норвежской национальной культуры. Поэтому языковая ситуация здесь характеризуется отсутствием единого литературного языка, общего для всей нации [Там же, 55]. Это положение влечет за собой необходимость дополнительных затрат сил, энергии и материальных средств: обучать детей двум «норвежским языкам», переводить учебную и документальную литературу с одного «норвежского языка» на другой «норвежский» и т.д.

2. Многоязычная ситуация характеризуется функциональным распределением двух и более языков с различным объемом коммуникативных и общественных функций и различными ценностными ориентациями членов данных языковых коллективов в границах тех или иных государств и административных объединений.

Наиболее распространенной является ситуация билингвизма, сочетаемого с диглоссией.

Социальное неравенство между народами в многонациональном буржуазном государстве непосредственным образом отражается и на общественном статусе этих языков, на объеме их социальных функций. Как правило, в многоязычных ситуациях наряду с языком доминирующей по каким-либо признакам нации функционируют и языки национальных меньшинств.

Борьба за функциональное превосходство в указанные ситуациях разворачивается особенно остро при наличии классово-антагонистического общества. Двуязычие, по мнению Г.Е. Трапезникова, в классово-антагонистическом обществе складывается нередко в результате ассимиляторской политики, которую проводит господствующий класс, и, напротив, совершенно иной характер оно имеет в обществе, где нет классового антагонизма (см.: [Трапезников, 1970, 4]).

Как известно, речевое поведение индивида и выбор им языкового кода для осуществления акта коммуникации во многом зависит от его «социальных позиций». Это особенно четко наблюдается в условиях диглоссии. Носители диалекта, если они владеют еще какой-либо другой формой существования языка, используют родной диалект в повседневном общении[41].

Несколько иначе обстоит дело в ситуации, когда одноязычный континуум рассекается наличием второго языка. Положение еще более осложняется при наличии антагонистического общества, поскольку со всей остротой встает вопрос о функционально доминирующем языке и статусе языка (языков), функционально не доминирующего.

Проблема эта по-разному решается в зависимости от политических установок данного государства. При наличии идеологически антагонистических обществ вопрос решается уже с позиций силы и в ущерб вторым языкам, функции которых сознательным образом подвергаются консервации.

3. Языковая политика навязывания доминирующего языка возможна и за пределами данного государства. При этом образуются функционально неравнозначные языки. Такая политика обычно соответствует общему внешнеполитическому курсу данного государства по отношению к другим государствам. Как известно, многие крупные монополистические страны проявляют повышенный интерес к языковой ситуации ряда колониальных и полуколониальных стран, рассчитывая на укрепление в них своих позиций. Так, например, в период колонизации многих стран наблюдалась политика не только насильственного захвата естественных ресурсов с помощью силы. Борьба велась также и на идеологическом фронте – систематически подавлялось национальное самосознание, духовная культура вместе с подавлением функций местных языков. При этом языки аборигенов низводились до уровня второстепенных, функционально ограниченных, что еще ухудшало положение и без того угнетенных народов. Именно поэтому завоеватели считали весьма важным актом разработку ряда мероприятий, способствующих вытеснению языков местного населения, как средства их духовного подавления. Такую политику вели римские завоеватели в провинциях, где в качестве государственного языка повсеместно вводился во все административно-управленческие институты, в том числе и в судопроизводство и делопроизводство, малопонятный язык завоевателей – латинский.

Принципиально на иных основах строится языковая политика в странах, где нет антагонистических в идеологическом отношении обществ и классов. Так обстоит дело в СССР. Из практики языковой политики в многонациональной стране, где функционируют 130 самостоятельных языков, видно, что языковое законодательство на основе ленинской национальной политики дает возможность малым и большим народам развивать свои языки, а вместе с ними также и национальную духовную культуру. Языковое строительство началось еще в 20-е годы, так как на территории молодого Советского государства были распространены языки, находящиеся на разных уровнях развития. Наряду со старописьменными языками, культурные традиции которых восходили к глубокой древности (армянский, таджикский и др.), функционировали и языки, лишенные собственных письменно-литературных форм. Языковое строительство началось с создания письменности и алфавитов для младописьменных и бесписьменных языков, что давало им возможность быстро расширить свои общественные функции.

Из предыдущего раздела видно, что внутриструктурное и функциональное развитие языка может явиться объектом активного и сознательного вмешательства и воздействия общества, которое осуществляется с определенных идеологических позиций[42]. Вместе с тем наблюдается множество фактов, когда сам язык становится непосредственным орудием, средством в идеологической борьбе.

История развития человеческого общества – это история борьбы между антагонистическими классами, возглавляемой различными общественно-политическими направлениями. Как известно, социально-классовая дифференциация общества отражалась в формах существования языка. С другой стороны, идеологическая борьба между классами оставляла следы в языке, главным образом в его содержательной стороне, особенно в лексике и фразеологии.

Если в предыдущем разделе предметом анализа являлась проблема сознательного и активного участия общества в процессах внутриструктурного и функционального развития языка как объекта воздействия, определяющего до известной степени дальнейший путь его развития с определенных идеологических позиций (ср. процессы демократизации языка, явление пуризма, борьбу между архаичным стилем и элементами нового, народного в литературных языках и т.д.), то в данной части рассматривается аспект, когда сам язык становится средством, непосредственным орудием в идеологической борьбе, и основная роль при этом отводится его лексике и фразеологии.

Исследователи словарного состава различных языков давно подметили и выделили слой лексики, идеологически дифференцированной. Явление это особенно характерно для антагонистических классовых обществ со сложной социальной структурой и внутренними противоречиями, которые носят сословно-классовый характер, но могут проистекать и от противоречий другого порядка (в частности, религиозного и др.). Указанные противоречия в антагонистических обществах, как правило, отражаются в языке, особенно в его содержательной стороне, так как представители различных общественно-политических и идеологических направлений внутри данного общества вкладывают определенный идеологический смысл в нейтральную лексику своего языка, формируя тем самым фонд идеологизированной лексики.

По мнению Ю.Д. Дешериева,

Явление идеологизации лексики следует считать универсальным для всех обществ (независимо от типа языка), имеющих антагонистические классы, каждый из которых обладает собственными идеологическими концепциями.

Идеологизированные слова приобретают в контексте дополнительный смысл, чаще всего эмоционально-пейоративный, вкладываемый в них представителями разных сословий и идеологических направлений и отражающий их общественно-политические, философские, религиозные и эстетические позиции. Так, например, в денотат стачка рабочий класс вкладывает понятие «справедливой борьбы за социальные права», в то время как для предпринимателей это «мятеж и беспорядки». В средние века крестовый поход рыцарями-христианами трактовался как справедливая борьба за веру и «гроб Господен», в то время как мусульмане рассматривали его как «войну нечестивцев».

Отражение идеологии в языке, таким образом, означает наличие различных классов и сословий, общественно-политические, философские и религиозные убеждения которых проникают в язык, поскольку каждый класс в любом обществе стремится наиболее полно выразить свое классовое кредо.

Наиболее подходящим уровнем языка является при этом лексика, стилистика, фразеология.

Идеологизированная лексика в языках отражает мировоззренческую сущность общественного сознания. Идеологизации подвергается прежде всего сфера общественно-политической терминологии, которая имеет особое значение, так как с ее помощью формируются мировоззрение, политическая и идеологическая направленность. Общественная и политическая терминологии имеют между собой определенные различия. Политические термины, например, носят обычно более резко выраженный классовый характер. Именно поэтому некоторые авторы выделяют так называемый «политический язык», а также возникает проблема «языка политики» вообще.

Идеологическая дифференциация лексики наблюдается, как правило, во всех языках и имеет место преимущественно в их литературных формах, хотя может распространяться и на другие формы существования языка. Вопросы отражения идеологии в лексико-семантической системе различных языков являлись предметом специального изучения, в частности по данным немецкого языка (см.: [Крючкова, 1976₂]).

Процессы идеологизации лексики наблюдаются во всех языках, которые функционируют в классово дифференцированных обществах или дифференцированных на основе других идеологических принципов (религиозная рознь, враждебные отношения между соседними народами и т.д.), т.е. там, где есть антагонистические общества, независимо от того, на каких идеологических принципах основывается этот антагонизм.

При исследовании взаимоотношений языка и политики целесообразно выделить два основных круга проблем:

1) изучение процессов, происходящих в языке под влиянием определенной политической идеологии;

2) определение тех языковых средств, при помощи которых можно наиболее эффективно воздействовать на формирование идеологии носителей языка [Там же, 10].

Отражение определенных идеологических установок в различных языках можно иллюстрировать на примерах прежде всего лексики, относящейся к таким сферам, как политика, философия, религия. Особенно четко идеология отражается в политических терминах и в языке политики вообще, поскольку в политических и правовых взглядах наиболее остро выражены классовые интересы различных слоев общества. В устах представителей различных политических и классовых направлений один и тот же денотат может иметь разные значения, поэтому определение слов-денотатов необходимо производить в зависимости от той идеологической системы, в которой они возникли.

Так, например, на страницах армянских зарубежных газет, по-разному относящихся к турецкому правительству и с разных идеологических позиций воспринимающих его, оно по-разному и именуется. Армянская газета «Alikh» («Волна»), которая выходит в Тегеране и настроена анти-турецки, в одном из своих репортажей, приписывая вину за какие-то события турецкому правительству, именует его «фашистским правительством Турции» («Alikh», 1980, 30 июня). И напротив, другая армянская газета – «Marmara» («Мрамор (ный)»), выходящая в Турции, описывая национальные торжества, пишет, что весь народ с воодушевлением встретил 57-ю годовщину республики (подразумевая Турцию) и что республика является воплощением идей независимости, равенства и прав человека, совести и свободы («Marmara», 1980, 30 окт.); см. также 29 окт.

Эта же консервативная и проамерикански настроенная газета именует содружество социалистических стран «Восточным блоком», а НАТО – «организацией» («Marmara», 1980, 3 нояб.).

Идеологизация лексики связана также и с религиозной принадлежностью. В истории различных вероучений есть немало примеров, когда индивид, принадлежащий к другой вере, рассматривается воинствующим иноверцем как личный враг, с которым необходимо вести постоянную борьбу во имя праведной веры. Эта идеологическая борьба отражалась самым непосредственным образом в языке, поскольку религия также является идеологией.

Необходимо отметить, что в вопросах заимствования терминологии обычно большую роль играет конкретная политическая ориентация. Исследование и последующее сравнение общественно-политической терминологии на страницах советской армянской периодики и зарубежной армянской периодики показало, что при формировании советской армянской терминологии ориентация направлена на русский язык, как на язык межнационального общения. Западные армяне за рубежом создают свою общественно-политическую терминологию, используя в основном запасы собственно армянского языка, в частности грабара. Газеты дашнакского толка ориентируются при этом на английский язык, функционирующий в США, а также на французский язык.

Аналогичная картина наблюдается при анализе современной лексики ГДР и ФРГ. Исследования показывают, что для прессы ФРГ характерно большое количество новых англо-американских заимствований и калек, в то время как в лексике ГДР наряду с незначительным количеством американизмов встречается множество калек и некоторое количество заимствований из русского [Крючкова, 1976₂, 101 и сл.].

В условиях превращения языка в орудие идеологической борьбы нейтральное слово приобретает пейоративное значение, новый смысл, связанный с идеологической позицией высказывающегося. Таким образом, идеологизация определенного лексического пласта языка находится в зависимости от намерения автора, его политических установок и идеологической принадлежности. Основная же задача при этом – воздействие на общественное мнение в условиях острой классовой и идеологической борьбы.

Отражение идеологии в языке в настоящее время приняло достаточно широкие масштабы, хотя явление это в целом восходит к глубокой древности и характерно было и для рабовладельческого общества. Широта указанного явления, по мнению Ю.Д. Дешериева, дает все основания ставить вопрос об идеологической дифференциации языка с учетом процессов углубления и разностороннего проявления влияния идеологии почти на все стороны языка [Дешериев, 1977, 214].

Итак, исследование различных аспектов участия языка в идеологической борьбе при наличии антагонистических классов позволяет утверждать, что в идеологической борьбе язык может быть как орудием этой борьбы, так и ее объектом. В последнем случае он подвергается изменению в определенных границах в результате активного и целенаправленного вмешательства общества в процессы его эволюции. Изменениям при этом подвергаются, в зависимости от обстоятельств, определенные уровни языка, а именно либо его внутренняя структура, либо объем общественно-коммуникативных функций. Оба процесса взаимосвязаны и взаимообусловлены.

Указанные изменения осуществляются обществом сознательно, с определенных идеологических позиций и в интересах конкретных слоев и классов.

Внутриструктурный уровень языка подвергается внешнему воздействию со стороны общества с целью направить его развитие в нужное и отвечающее его интересам русло. Так, например, демократизация литературных форм языка осуществлялась передовыми слоями общества, которое путем введения в строй языка структурных и лексических элементов из диалектов и просторечия сближало его с народным языком, делало его более доступным широким народным массам. Процесс демократизации первоначально элитарных литературных языков известен многим народам и осуществлялся нередко в условиях сопротивления со стороны консервативно настроенной верхушки.

Другим примером сознательного вмешательства во внутреннюю структуру языка, точнее, в лексическую систему, осуществляемого с определенных идеологических позиций, является деятельность пуристов.

Обычно в основе деятельности пуристов лежит идеология представителей национально-освободительных сил, борьба которых за национальную независимость отражалась и в языке: язык систематически очищался от заимствованных слов, что далеко не всегда было обоснованным.

Влияние общества не ограничивалось воздействием на внутреннюю структуру языка – предметом его воздействия являлась и общественно-коммуникативная функция языка в условиях идеологической борьбы. Понятие социальной ценности языка тесным образом связано с объемом его общественных и коммуникативных функций, являясь предметом постоянного внимания и повышенного интереса со стороны общества и государства.

Вопрос о расширении общественных функций языка зависит от идеологических и политических позиций государства и обществ, в которых он используется. Поэтому в одних случаях он может быть решен на основе понимания интересов других народов и естественного хода развития языка в границах разумной целесообразности, в других, наоборот, идти по пути расширения функций одного языка за счет ущемления прав других. При этом могут быть следующие ситуации:

а) борьба за функциональное превосходство данного варианта языка за счет другого в одноязычной ситуации. Здесь могут конкурировать формы существования одного и того же языка, например, при наличии двух литературных языков, как в ситуации с Норвегией, и др.;

б) борьба за функциональное превосходство одного языка за счет другого в многоязычной ситуации;

в) борьба за функциональное превосходство языка метрополии над языком доминиона в целях подавления духовного и культурного самосознания аборигенов.

Другим важнейшим аспектом участия языка в идеологической борьбе является использование его в качестве орудия в условиях наличия антагонистических обществ. Разделенное на антагонистические классы общество давно осознало значение языка как средства духовного и политического воздействия. Именно в связи с этим мы рассматриваем процессы идеологизации лексики языка, в результате которых лексически нейтральный денотат в контексте приобретает дополнительное, эмоционально окрашенное пейоративное значение, связанное с классовыми и идеологическими позициями высказывающегося (ср. восприятие слова забастовка в сознании рабочего и предпринимателя или слова революция в понимании белогвардейца и большевика в 1917 г. в России).

Идеологическая дифференциация лексики и фразеологии в тюркских языках, функционирующих в разных социальных условиях

В современную эпоху обострения идеологической борьбы двух мировых общественных систем – социализма и капитализма – проблема взаимодействия языка и идеологии приобретает особо важное значение как в методологическом, так и в собственно лингвистическом отношении.

В ряду различных аспектов проблемы взаимодействия языка и общества, которая находится в центре внимания советской социолингвистики, важное место отводится изучению взаимоотношения языка и идеологии, являющейся наиболее четко социально дифференцированной формой общественного сознания (см.: [Дешериев, 1972, 1977; Белодед, 1974; Крючкова, 1976₂]).

В современной советской социолингвистике различается социально-классовая и собственно идеологическая дифференциация языка и выявляются основные особенности отражения в нем социально-классовых и идеологических признаков [Дешериев, 1977, 214 – 217, 231 – 232]. Как социально-классовая, так и идеологическая дифференциация языка обусловлены социальными причинами. Социально-классовая дифференциация связана с существованием в языке социально-классовых диалектов, жаргонов, которые характеризуются своими особенностями на всех языковых уровнях. Идеологическая дифференциация представляет собой отражение в языке идеологии, т.е. политических, философских и религиозных убеждений, эстетических взглядов, культурной ориентации, которых придерживаются различные классы или сословные группы. Каждый класс или сословие, особенно в обществе с антагонистическими классовыми противоречиями, например в буржуазном обществе, стремится к адекватному выражению своей идеологии такими языковыми средствами, которые бы наиболее четко могли выразить классовое отношение к содержанию того или иного понятия, суждения или текста, а также маркировали бы их языковую форму в отличие от других классов или социальных групп, разделяющих иную идеологию. Идеологическая дифференциация происходит обычно внутри литературного языка и наиболее отчетливо проявляется в семантике, лексике и терминологии, фразеологии и стилистике, т.е. в наиболее гибких и подвижных уровнях системы языка. Современной социолингвистикой зафиксированы основные процессы, происходящие в языке в связи с его идеологической дифференциацией (идеологизация, деидеологизация, идеологическая нейтрализация, вторичная идеологизация) [Там же, 232; см. также: Крючкова, 1976₂, 109 – 121]. Данные процессы происходят в языке с разной интенсивностью в зависимости как от самого языка, степени его внутриструктурного и функционального развития, так и от целого ряда экстралингвистических факторов и прежде всего от социальной структуры общества, которое данный язык обслуживает. Наиболее контрастно идеологическая дифференциация языка проявляется тогда, когда внутри общества происходит активная классовая борьба, выражающаяся, в частности, в борьбе идеологий. В ходе этой борьбы происходит идеологическая дифференциация языка, образуются идеологически противопоставленные системы общественно-политической терминологии и фразеологии, вырабатываются различные идеологизированные стилистические системы. Идеологизированная лексика – это общественно-политическая терминология, а также лексика, отражающая философские, эстетические, религиозные и т.п. взгляды определенных классов или сословий. Степень идеологизации этой лексики неодинакова, и ее объем не совпадает с объемом общественно-политической или какой-либо другой терминологической системы. Терминология и идеологизированная лексика могут соотноситься, но они не идентичны.

Идеологизированное слово национального языка или интернациональный термин, подвергшийся идеологизации, могут пониматься по-разному представителями разных идеологий, использующих как один национальный язык, так и разные языки. Примером могут служить интернациональные термины: агрессия, понятие которой дискутировалось в свое время еще в Лиге Наций, демократия, по-разному понимаемая в социалистическом лагере и в капиталистическом мире, и пр.

Идеологизация научной, в частности общественно-политической, терминологии (хотя идеологизироваться может любая лексика, включая всю научную и даже техническую терминологию) не только делает из терминов нетермины, но может исказить и полностью извратить их значение. Так, идеологизация буржуазной пропагандой таких общественно-политических терминов, как демократия, социализм, диктатура пролетариата, интернационализм, революция, национально-освободительное движение и мн. др., истолковывание в своих узкоклассовых интересах таких слов, как свобода, родина, право и пр., доводит их значение до абсурда, так как опирается на антинаучные, спекулятивные «теории» буржуазных социальных наук, единственной целью которых является оправдание существования обреченного историей капиталистического общества. С другой стороны, идеологизация научных терминов в языке коммунистической пропаганды основана на строго научной марксистско-ленинской методологии и идеологизированные слова адекватны исходным научным понятиям, выражаемым этими терминами.

В настоящей работе предпринимается попытка на материале родственных тюркских языков – азербайджанского и узбекского, являющихся языками социалистических наций, и турецкого языка, функционирующего в буржуазном обществе, – проследить некоторые явления идеологической дифференциации преимущественно общественно-политической лексики и терминологии. В основу исследования положено сопоставление идеологизированной лексики, с одной стороны, в родственных языках, обслуживающих разные социальные формации, а с другой стороны, лексики, функционирующей в буржуазной и коммунистической публицистике в Турции. Такое многоплановое сопоставление позволяет:

1) установить основные лексико-семантические особенности идеологизированной лексики в тюркских языках социалистических наций и в турецком языке;

2) определить некоторые специфические особенности отражения марксистской идеологии в родственных тюркских языках, развивающихся в разных социальных условиях.

Общим для азербайджанского, узбекского и турецкого языков является принадлежность к семье тюркских языков, характеризующихся общностью основных черт грамматического строя и основного словарного фонда. Указанные языки являются старописьменными, с богатыми литературными традициями. В определенные этапы своего развития эти языки испытали влияние арабского и персидского языков, являвшихся в средние века международными языками науки и культуры на всем мусульманском Востоке. В результате такого влияния значительный слой «культурной» лексики, включая научную и общественно-политическую терминологию, в этих языках стал общим – арабского и персидского происхождения. В результате революционных преобразований в развитии азербайджанского, узбекского и турецкого языков, в их структуре, и в частности в лексическом составе, произошли качественные изменения. В тюркских языках социалистических наций при сохранении значительного количества арабской и персидской лексики и терминологии появилось множество заимствований из русского языка, в том числе и интернациональная лексика. Часть архаичной арабско-персидской лексики постепенно заменена исконной и новой лексикой, создаваемой словообразовательными средствами этих языков, а также заимствованиями из русского языка. Иная картина наблюдается в лексике турецкого языка. В результате буржуазной революции в Турции в языковой политике восторжествовали националистические тенденции, выразившиеся в бескомпромиссном пуризме. В сравнительно короткий срок значительное количество арабско-персидских слов было заменено неологизмами. Делаются попытки ограничить проникновение в турецкий язык интернациональной лексики. Однако принадлежность Турции к капиталистическому миру, ее экономическая и политическая зависимость от развитых империалистических держав обусловили проникновение в лексику турецкого языка множества иноязычных заимствований.

Развитие и функционирование рассматриваемых тюркских языков в разных социальных условиях весьма ярко отражается, таким образом, в формировании их лексического состава, и в частности идеологически обусловленного его слоя – идеологизированной лексики.

В условиях социалистического общества во всех языках народов СССР, в том числе в азербайджанском и узбекском, формируется слой идеологизированной лексики, как результат приобщения социалистических наций к марксистско-ленинской идеологии, их участия в социалистическом строительстве, их взаимодействия в области науки и культуры друг с другом и прежде всего с русским народом. В условиях капиталистического общества, в которых функционирует турецкий язык, идеологизированная лексика подразделяется на две качественно различные группы: лексику, отражающую буржуазное мировоззрение, и лексику, отражающую пролетарское мировоззрение. Идеологизация лексики, отражающей буржуазное мировоззрение, осуществляется под влиянием факторов, обусловленных буржуазной идеологией, турецким национализмом, антикоммунизмом, религиозным фанатизмом. Идеологизация лексики, отражающей марксистское мировоззрение, осуществляется благодаря наличию в Турции передовых, революционных сил, возглавляющих движение турецкого пролетариата и руководствующихся марксистско-ленинской идеологией.

Идеологизированной лексике независимо от ее политической ориентации присущи некоторые общие свойства, основными из которых следует признать:

1. Системность идеологизированной лексики. Подобно терминам, идеологизированные слова сохраняют свое значение лишь в определенной системе идеологизированных понятий, в определенном контексте, ориентированном на те или иные идеологические установки. Так, для марксистской идеологизированной лексики такой системой понятий служит система научно-философской и общественно-политической марксистской терминологии. Формирование систем идеологизированной лексики в указанных тюркских языках осуществляется при непосредственном влиянии русского языка как мирового языка, выражающего передовую марксистско-ленинскую идеологию. Из русского языка и посредством его заимствуются системы идеологизированной лексики, связанные с понятиями научного коммунизма, например: ʽклассовая борьбаʼ – азерб. синифи мүбаризǝ – узб. синифий кураш – тур. sınıf savaşımı; ʽбесклассовое коммунистическое обществоʼ – азерб. синифсиз коммунизм ҹэмиjjǝти – узб. синифсиз коммунистик жамият – тур. sınıfsız komünist toplumu. Из русского языка заимствуется идеологизированная лексика и фразеология, отражающая реалии советского социалистического общества: ʽновая историческая общность людейʼ – азерб. инсанларын jени тарихи бирлиjи – узб. кишиларнинг янги тарихий бирлиги – тур. yeni tarihsel bir insan topluluğu; ʽзрелые социалистические общественные отношенияʼ – азерб. jеткин сосиалист иҹтимаи мүнасибǝтлǝри – узб. етук социалистик ичтимаий мунасабатлар – тур. olgun sosyalist toplumsal ilişkiler.

Если системность идеологизированной лексики в языках социалистических наций и в словаре прогрессивной печати в капиталистических странах определяется ее соотнесенностью с системой понятий научного коммунизма, марксистской методологии, то системность идеологизированной лексики в языке буржуазной пропаганды определяется соотнесенностью с разнородными философскими, методологическими и политическими установками буржуазной идеологии. В частности, идеологизированная лексика и фразеология в языке буржуазной турецкой пропаганды формируются под определяющим влиянием идеологии реакционных империалистических кругов, и прежде всего американского империализма. При этом теоретической основой такой идеологической лексики являются разного рода псевдонаучные теории, восхваляющие капиталистический строй, игнорирующие объективное развитие человеческого общества и объединенные в своей ненависти к социализму. Говорить о системности этой идеологизированной лексики можно лишь в том смысле, что она единообразна и последовательна в апологетике капитализма и в своем антикоммунизме. При этом используются такие характерные для буржуазной пропаганды методы и приемы, как языковая маскировка, подмена терминов, искажение и выхолащивание значений слов и пр., известные как методы «эластичной пропаганды» (см.: [Белодед, 1974, 19 – 20]). Так, например, для выражения одного и того же значения вместо прямо обозначающих их «сильных» слов и выражений, «скомпрометировавших» себя терминов употребляются более «мягкие» эвфемизмы: вм. fakir ʽбедный, беднякʼ – dar gelirli ʽс малым доходом, мало зарабатывающийʼ, вм. kapitalist ʽкапиталистʼ – işveren ʽработодательʼ, часто значение выражаемого таким способом понятия полностью искажается; так, например, в системе современной турецкой буржуазной общественно-политической терминологии словом ülkücü ʽидеалистʼ обозначается крайний реакционер, фашист, мракобес.

Системность идеологизированной лексики может быть проиллюстрирована на примерах отдельных терминов, приобретающих разное значение при употреблении их в тех или иных системах идеологизированной лексики. Так, например, социально-экономический термин собственность, обозначаемый в рассматриваемых тюркских языках арабским заимствованием (азерб. мүлкиjjǝт, узб. мулк, тур. mülkiyet), в системе понятий марксистской идеологии может выражаться следующими сочетаниями: азерб. иҹтимаи мүлкиjjǝт, узб. ижтимоий мулклыг, тур. toplumsal mülkiyet ʽобщественная собственностьʼ, азерб. шǝхси мүлкиjjǝт, узб. шахсий мулк, тур. kişisel mülkiyet ʽличная собственностьʼ. В системе капиталистических отношений понятие «собственность» имеет принципиально иное значение и выступает в других сочетаниях: тур. özel mülkiyet ʽчастная собственностьʼ, тур. toprak mülkiyeti ʽсобственность на землюʼ, тур. kamulaştırılan taşınmaz mal ʽобобществленная недвижимая собственностьʼ. Таким же образом и другие понятия, связанные с общественными отношениями, как «свобода», «право», «долг» и т.п., приобретают конкретное значение только внутри определенной системы идеологизированной лексики. Этим и ограничивается сходство идеологизированной лексики с терминологией, поскольку другие ее свойства резко отличаются от свойств, присущих терминам.

2. Экспрессивно-эмоциональная окраска идеологизированной лексики. Данное неотъемлемое свойство идеологизированной лексики, резко отличающее ее от терминологии, обусловлено употреблением идеологической лексики не столько для обозначения самого денотата, сколько для выражения его социальной, классовой оценки. Поэтому идеологизированная лексика и фразеология наиболее часто употребляется в текстах агитационно-пропагандистского содержания и призвана воздействовать не только на разум, но и на чувства читателей или слушателей. Экспрессивность идеологизированной лексики достигается использованием различных стилистических средств, в частности разного вида тропов, оценочной лексики, идиоматики и фразеологии и т.д. Гамма экспрессивно-эмоциональной окраски колеблется от превосходной степени положительной оценки до крайне отрицательной, пейоративной.

Наиболее распространенными средствами выражения экспрессивно-эмоциональной окраски идеологизированной лексики в исследуемых тюркских языках являются следующие:

– эпитеты со значением положительного или отрицательного качества при определяемых – стилистически нейтральных – словах или терминах. Например: тур. ilerici, devrimci, ardıcıl savaşkan güçler ʽпрогрессивные, революционные, последовательно борющиеся силыʼ, азерб. чүрүйǝн капитализм, узб. капитализмнинг чириши, тур. çürüyen kapitalizm ʽзагнивающий капитализмʼ, узб. реакцион ҳукм рон доиралар, тур. gerici egemen çevreler ʽреакционные правящие кругиʼ, узб. экспансиячи доиралар, тур. yayılıcı çevreler ʽэкспансионистские кругиʼ, тур. asalak bir sistem ʽпаразитирующая системаʼ. Экспрессивная окраска может усиливаться при помощи специальных слов, образующих в тюркских языках превосходную степень прилагательных, например: тур. işçi sınıfının en gelişkin ve ileri kolu, en deneyimli savaşkan kısmı ʽсамый развитой и передовой отряд рабочего класса, самая испытанная и боевая его частьʼ, aşırı gerici partiler ʽкрайне реакционные партииʼ. В языке буржуазной пропаганды часто можно встретить идеологизированные сочетания, определяющий компонент в которых выражается обыденными, обтекаемыми эпитетами, призванными вызвать у читателя или слушателя положительную реакцию. Кальки подобных идеологизированных сочетаний, широко распространенных в языке западной пропаганды, можно найти в буржуазной турецкой печати. Например: тур. mesut bir toplum düzeni ʽблагоденствующий социальный стройʼ, sıhhatlı bir ekonomik ve sosyal yapı ʽздоровая экономическая и социальная структураʼ, hakça düzen ʽсправедливый стройʼ, hür basın ʽсвободная прессаʼ, hür dünya ʽсвободный мирʼ, serbest rekabet ʽсвободная конкуренцияʼ, bolluk toplumu ʽобщество изобилияʼ, halk kapitalizmi ʽнародный капитализмʼ и т.п. Демагогический характер таких выражений, стремление замаскировать истинное значение выражаемых понятий не требуют особых доказательств;

– метафоры, выступающие в идеологизированных сочетаниях в функции определяемых членов. В позиции определения находится компонент сочетания, несущий основное идеологическое содержание, экспрессивно-эмоциональная окраска которого достигается его сочетанием с определяемым – метафорой. Например, тур. harp kışkırtıcıları ʽподжигатели войныʼ, sol maceracılar ʽлевые авантюристыʼ, gerici basının kiralık kalemleri ʽнаемные перья реакционной прессыʼ, oportünist batak ʽболото оппортунизмаʼ, emperyalizmin arpalığı ʽвотчина империализмаʼ, anti-komünist yaygaralar ʽантикоммунистическая шумихаʼ, savaş çağırtkanı ʽглашатай войныʼ. Идеологическая характеристика данных сочетаний (в приведенных примерах негативная) достигается благодаря значению и коннотативной окраске определяемых компонентов – метафор;

– собственно идеологизированная лексика и фразеология с экспрессивно-эмоциональной окраской. Значение этой лексики и ее коннотативная окраска обусловливают употребление такой лексики преимущественно в идеологическом контексте, имеющем определенную политическую ориентацию. Например, идеологизированная лексика в языке прогрессивной турецкой печати: işbirlikçi ʽкомпрадорʼ (от işbi rliği ʽсотрудничествоʼ), tekelci ʽмонополистическийʼ, tefecibezirgân ʽростовщически-торгашескийʼ, komando ʽвооруженные отряды контрреволюционных силʼ (от komando ʽдиверсионно-десантные войскаʼ); идеологизированные фразеологические сочетания: beşinci kol ʽпятая колоннаʼ, sarı sendikalar ʽжелтые профсоюзыʼ. В языке буржуазной турецкой печати: ortanın solu ʽслева от центраʼ (политическая позиция Народно-республиканской партии), ideolojik mihraklar ʽидеологические очагиʼ, demir perde ʽжелезный занавесʼ, süper devlet ʽсупердержаваʼ. Можно выделить идеологизированные глаголы, имеющие определенную экспрессивно-эмоциональную окраску, например körüklemek ʽразжигатьʼ: soğuk savaş körüklemek ʽразжигать холодную войнуʼ; silâhlanma yarışını körüklemek ʽразжигать гонку вооруженияʼ; tezgâhlamak ʽустраиватьʼ: entrikalar tezgâhlamak ʽплести интригиʼ, bir faşist diktatörlüğü tergâhlamak ʽготовить фашистскую диктатуруʼ. Разумеется, идеологизация таких глаголов осуществляется только в определенном политическом контексте. Как видно из приведенных выше примеров, многие идеологизированные фразеологические сочетания представляют собой кальки соответствующих выражений из языка советской, европейской и американской буржуазной печати.

Формирование систем идеологизированной лексики в исследуемых языках, идеологическая связанность этой лексики обусловлены прежде всего спецификой общественного развития народов – носителей этих языков. Так, для тюркских языков социалистических наций определяющим явился социалистический путь развития, ориентация на марксистско-ленинскую идеологию, отсутствие антагонистических национальных и классовых противоречий, интернационализм. Напротив, турецкий язык в Турции, его лексический состав, и в частности идеологизированная лексика, формируется в условиях капиталистического строя, в условиях жестокой классовой борьбы, противостояния буржуазной и марксистской идеологий, национализма и антисоветизма.

Вследствие таких разных условий общественного развития указанных народов, их языков, культур, идеологий в идеологизированной лексике, формирующейся в этих языках, можно установить ряд противопоставлений.

1. Наиболее существенным является противопоставление идеологизированных слов, обозначающих в разных системах идеологической лексики один и тот же денотат [Крючкова, 1976₂, 19]. Противопоставляемыми системами идеологизированной лексики являются, с одной стороны, таковые в тюркских языках социалистических наций и в турецком языке, функционирующем в коммунистической и прогрессивной турецкой печати, с другой – в турецком языке, функционирующем в сфере буржуазных средств массовой информации. Наиболее контрастно противопоставляется идеологизированная лексика, выражающая актуальные реалии современной международной политической жизни, современную общественно-политическую терминологию, наименования политических направлений, партий и т.п., подчеркивая своей экспрессивной окраской отношение к себе тех или иных социальных и политических группировок, их использующих.

К наиболее распространенным видам противопоставления идеологизированной лексики, выражающей один и тот же денотат, к своего рода идеологическим лексико-семантическим оппозициям можно отнести следующие:

а) научные и общественно-политические термины, наименования политических партий, течений и т.п., которым в одних системах идеологизированной лексики соответствуют эмоционально-экспрессивные эквиваленты с ярко выраженным позитивным оценочным значением, в других – негативным. Так, термины научного коммунизма мировая система социализма и мировая экономическая система капитализма, имеющие эквиваленты-кальки в языках социалистических наций и в турецком языке: азерб. дунja сосиализм системи, узб. жаҳон социалистик системаси, тур. dünya sosyalist sistemi, dünya kapitalist ekonomi sistemi, в языке турецкой буржуазной пропаганды выражаются кальками с соответствующих идеологических словосочетаний из арсенала западноевропейской и американской буржуазной печати: komünist blok ʽкоммунистический блокʼ и hür dünya ʽсвободный мирʼ. Широко употребляемые в прогрессивной турецкой печати термины ulusal kurtuluş hareketi ʽнационально-освободительное движениеʼ, uluslararası sosyalist hareket ʽмеждународное социалистическое движениеʼ в языке турецкой правой печати имеют следующие эквиваленты: yıkıcı faaliyet ʽподрывная деятельностьʼ и Moskovaʼdan yönetilen bir fesat hareketi ʽруководимое из Москвы мятежное движениеʼ. Военный пакт НАТО, к которому принадлежит Турция, определяется в языке буржуазной турецкой пропаганды как harpten caydırma paktı ʽпакт, заставляющий отказаться от войныʼ, а в языке левой печати, как emperyalist saldıigan blok ʽимпериалистический агрессивный блокʼ или как askerî savaş ve saldırı örgütü ʽвоенная агрессивная организацияʼ. Члены фашиствующей крайне реакционной Milliyetçi Hareket Partisi ʽПартия националистического действияʼ среди прогрессивной турецкой общественности именуются faşist «bozkurtlar» ʽфашистские серые волкиʼ (bozkurt ʽсерый волкʼ – символ партии) или maocu bozkurtlar ʽмаоистские серые волкиʼ;

б) эмоционально-экспрессивные выражения, которым в одних системах идеологизированной лексики могут соответствовать их эквиваленты такого же эмоционально-экспрессивного характера, а в других системах – с противоположными оценочными характеристиками. Так, например, в языке буржуазной турецкой печати для характеристики существующего в Турции режима используются идеологизированные сочетания hakça düzen ʽсправедливый стройʼ, mesut bir toplum düzeni ʽблагоденствующее общественное устройствоʼ; в языке же прогрессивной левой и коммунистической печати этот режим определяется как dikta rejimi ʽрежим диктатаʼ, bugünkü halk düşmanı düzeni ʽсовременный антинародный стройʼ, ağalık düzeni ʽрежим господʼ. Правительство, возглавлявшееся Народно-республиканской партией, пытавшееся примирить разногласия политических партий в стране и именовавшее себя barış hükümeti ʽправительством социального мираʼ в левых демократических кругах именуется halk düşmanı hükümet ʽантинародным правительствомʼ. Члены террористической левацкой подпольной организации Türkiye işçi-köylü komünist ordusu ʽРабоче-крестьянская коммунистическая армия Турцииʼ, сокращенно tikkoʼcu ʽтиккоджуʼ, именуются турецкими коммунистами «sol» maceracılar ʽлевыми авантюристамиʼ. Так называемые «аполитичные профсоюзы» – siyaset dışı sendikalar – именуются среди рабочих «желтыми» – sarı sendikalar ʽжелтые профсоюзыʼ или sınıf uzlaşmacı sendikalar ʽклассово-соглашательскими профсоюзамиʼ.

Принципиально иной является оппозиция идеологизированной лексики, обозначающей антагонистически противопоставленные денотаты и референты – общественные процессы, явления и факты, отражающие противоречия между разными социальными системами, классами, политическими партиями. Такая идеологизированная лексика может входить как в одну, так и в разные системы идеологизированных слов, в зависимости от чего проявляются семантические и структурные особенности противопоставляемых идеологизмов.

В языке советской и коммунистической турецкой публицистики антонимичные пары таких идеологизмов могут восходить к терминологии исторического материализма, например: азерб. пролетар интернационализм, тур. proleter enternasyonalizm ʽпролетарский интернационализмʼ противопоставлен азерб. буржуа миллǝтчилик, тур. burjuva milliyetçiliği ʽбуржуазный национализмʼ; идеологизмам азерб. милли ǝдевǝт, узб. миллий адоват, тур. ulusal düşmanlık ʽнациональная враждаʼ противопоставлены азерб. халгларын достлуғу, узб. халқлар дўстлиги, тур. halkların dost olması ʽдружба народовʼ.

В языке турецкой прогрессивной печати противопоставляемые идеологизированные сочетания такого типа могут содержать оценочную лексику, например: ilerici, devrimci, ardıcıl savaşkan güçler ʽпрогрессивные, революционные, последовательно борющиеся силыʼ, ilerici demokratik örgüt ve partiler ʽпрогрессивно-демократические организации и партииʼ, anti-emperyalist, anti-faşist güçler ʽантиимпериалистические, антифашистские силыʼ – и противопоставления: aşırı gerici partiler ʽкрайне реакционные партииʼ, gerici-faşist güçler ʽреакционно-фашистские силыʼ.

Идеологизмы, распространенные в мировой печати и выражающие противоречивые ситуации современной международной жизни: güç politikası ʽполитика с позиции силыʼ – yumuşama politikası ʽполитика смягчения (международной напряженности)ʼ, тур. soğuk savaş, узб. совуқ уруш ʽхолодная войнаʼ – тур. detant ʽразрядка международной напряженности, детантʼ, тур. barış içinde bir arada yaşama ʽмирное сосуществованиеʼ.

При противопоставлении антонимичных идеологизированных выражений, относящихся к разным системам идеологизированной лексики, сочетаниям, являющимся идеологизированными терминами марксизма, могут соответствовать идеологизмы из арсенала буржуазной пропаганды со свойственными им качествами: употреблением эвфемизмов, искажением значений слов, созданием «наукообразных» терминов и др. Например, идеологизированным общественно-политическим терминам в языке турецкой марксистской литературы sınıf savaşımı ʽклассовая борьбаʼ, sıniıfsal çelişkiler ʽклассовые противоречияʼ, emek sermaye çelişkisi ʽпротиворечия между трудом и капиталомʼ в языке буржуазной пропаганды противопоставлены идеологизмы sosyal adalet ʽсоциальная справедливостьʼ, çalışma barışı ʽмир в области трудаʼ. Научно-философскому термину bilimsel komünizm ʽнаучный коммунизмʼ противопоставляют ревизионистские, антинаучные понятия Avrupa komünizmi ʽеврокоммунизмʼ, ulusal komünizm ʽнациональный коммунизмʼ.

Противопоставляемые антонимичные идеологизированные сочетания могут быть построены по общим структурно-семантическим моделям, например: Amerikan usulü yaşama ʽамериканский образ жизниʼ – sosyalist yaşantı tarzı ʽсоциалистический образ жизниʼ.

Противопоставление идеологизмов, выраженных архаичной лексикой и неологизмами. Одним из существенных различий между идеологизированной лексикой в тюркских языках социалистических наций и в современном турецком языке является их генетическое различие. Так, в азербайджанском и узбекском языках, как и во многих других тюркских языках народов СССР, значительная часть общественно-политической терминологии, в том числе идеологизмы, выражена арабскими и персидскими заимствованиями. Пуристические тенденции, имевшие место в истории развития лексики этих языков в 20 – 30-е годы, не отразились на современном состоянии этой лексики, в то время как в турецком языке за период «языковой революции» (Dil devrimi), с 20-х годов, произошли коренные изменения в области лексики, выразившиеся прежде всего в обновлении лексики и терминологии. В результате пуристической политики в области языка количество арабских и персидских заимствований сократилось с 80 – 90 до 40 – 50% от общего лексического состава турецкого языка.

В современной коммунистической и прогрессивной левой печати неологизмы – эквиваленты архаичной арабской и персидской лексики – выражают разнообразные общественно-политические термины и идеологизмы, например: yeni sömürgecilik ʽнеоколониализмʼ, üretim ilişkileri ʽпроизводственные отношенияʼ, soğuk savaş körüklemek ʽразжигать холодную войнуʼ, sapkın akımlar ʽревизионистские теченияʼ. Неологизмы – идеологизированные выражения в современном турецком языке противопоставляются архаизмам – заимствованиям из арабского и персидского языков, также выражающим идеологизированные понятия. В языке прогрессивной турецкой печати можно отметить употребление неологизмов в позитивном значении при противопоставлении их эквивалентам-архаизмам, имеющим пейоративное значение, например: неологизм birlik и архаизм ittifak ʽсоюзʼ употребляются в составе разных идеологизированных сочетаний: işçi köylü birliği ʽсоюз рабочих и крестьянʼ, НАТО ittifaği ʽсоюз НАТОʼ; понятие ʽнациональныйʼ и ʽнационалистическийʼ выражаются соответственно неологизмом ulusal и архаизмом арабского происхождения milliyetçi и входят в состав следующих идеологизированных сочетаний: ulusal kurtuluş savaşı ʽнационально-освободительное движениеʼ, milliyetçi cephe ʽнационалистический фронтʼ (союз буржуазных партий). В языке правой турецкой печати можно наблюдать обратное явление.

В отрицательном смысле используются в языке буржуазной публицистики макаронизмы, связанные по своему значению с неугодной для капитализма тематикой: Revolasyoncu, yani yıkıcı, ihtilâlcı değiliz ʽМы не революционеры, т.е. не разрушители, и не мятежникиʼ (из речи С. Демиреля). Revolasyoncu не зарегистрировано в словарном составе турецкого литературного языка, и его макаронизированная форма служит для усугубления пейоративного значения этого идеологизма.

Неологизмы служат в языке буржуазной публицистики для замены одиозных слов, скомпрометировавших себя общественных институтов и процессов, например: Anamalcılık вм. kapitalizm ʽкапитализмʼ, işveren вм. kapitalist (букв. ʽработодательʼ), kapatım, işkapatımı вм. lokavt ʽлокаутʼ. Неологизмы используются буржуазной пропагандой для создания обтекаемых, маскирующих истинное значение денотата эвфемистических выражений, например: vatandaşların alım yeteneklerinin azalması ʽснижение покупательной способности гражданʼ вм. vatandaşların yoksullaşması ʽобнищание гражданʼ, alt sıralarda bulunan işçiler букв. ʽрабочие, находящиеся в нижних рядахʼ, т.е. наиболее низкооплачиваемые трудящиеся.

В языке передовой демократической печати неологизмы могут иметь пейоративную окраску, которая маркирует идеологизированную лексику, выражающую различные современные реалии в Турции и в международной жизни, например: uzlaşmacılık, uzlaştırıcılik ʽсоглашательствоʼ, işbirlikçi ʽкомпрадорʼ, sömürücü güçler ʽэксплуататорские силыʼ, dargurupçu görüçler ʽузкофракционные взглядыʼ, faşizmin tırmanışı ʽэскалация фашизмаʼ. Определенные неологизмы имеют отрицательную коннотативную окраску, которая обусловливает их включение в состав идеологизированных сочетаний, например: çevre ʽкругʼ – yayılıcı çevreler ʽэкспансионистские кругиʼ, gerici-egemen çevreler ʽреакционно-правящие кругиʼ, ortak ʽсообщникʼ – emperyalist ortak ʽимпериалистический сообщникʼ.

Одним из случаев противопоставления идеологизированной лексики в современном турецком языке является противопоставление идеологизмов, имеющих одинаковые корни, но различные словообразовательные аффиксы. Так, в известном идеологизированном сочетании proletarya diktatoryası ʽдиктатура пролетариатаʼ в современном турецком языке слово diktatorya имеет окончание -ya, т.е. иное, чем в сочетаниях, где это слово употребляется в негативном значении: faşist diktatörlüğü (-lük) ʽфашистская диктатураʼ.

В составе идеологизированных словосочетаний особое место принадлежит фразеологизмам, которые служат для образной характеристики основного определяемого члена таких сочетаний. Это могут быть поговорки из турецкого фольклора, например: CHPʼnin şiddet ve anarşi karşısındaki kaypak tavrı, tavçana kaç, tazıya tut biçiminde özetlenebilecek politikası ʽСкользкая позиция НРП в отношении жестокости и анархии, которая может быть определена как политика «и вашим и нашим»ʼ; это могут быть фразеологизмы, имеющие международное употребление: «kemerleri sıkma» politikası ʽполитика «затягивания поясов»ʼ; burjuvazinin «böl ve yönet» taktiği ʽтактика буржуазии «разделяй и властвуй»ʼ; это, наконец, могут быть речения, подсказанные конкретной политической ситуацией: ver-kurtul politikası ʽполитика «дай – освобождайся»ʼ (имеется в виду политика турецкого правительства, согласно которой взамен отмены эмбарго на военные поставки были вновь открыты американские базы в Турции). Во фразеологических оборотах, как уже отмечалось выше, могут употребляться метафоры: NATO içinde bir aile kavgası ʽсемейный скандал в НАТОʼ, köylüyü оу deposu olarak görmek ʽрассматривать крестьянство как запас избирательных голосовʼ.

Деидеологизация, т.е. утрата идеологизированной лексикой своей соотнесенности с понятиями той или иной идеологической системы в турецком языке, как и во многих других языках, наиболее часто наблюдается в культовой, социальной и общественно-политической лексике, т.е. в таких категориях лексики, которые хотя и обладают наиболее высокой степенью идеологизации, однако на определенных этапах развития общественного сознания могут переосмысляться некоторыми социальными слоями носителей языка и употребляться в качестве идиоматической лексики, имеющей яркую эмоционально-экспрессивную окраску. В современном турецком языке многие из таких деидеологизированных слов не входят в состав лексики литературного языка, однако как просторечия широко употребляются в разговорном языке, и в частности в арго (см.: [Devellioglu, 1970]). Деидеологизация осуществляется путем образования метафор, метонимии и прочих средств переосмысления лексики. Примеры деидеологизации культовой лексики: Kabe («Кааба» – священное место мусульман) ʽпитейное заведение, кабакʼ; aptes aldırmak (< ʽсовершать ритуальное омовениеʼ) ʽмыть машинуʼ, peygamber (< ʽпророкʼ) ʽпьяныйʼ; общественно-политической лексики: az gelişmiş ülke (букв. ʽслаборазвитая странаʼ) ʽмаленький, щуплый человекʼ, natokafa (букв. ʽнатоголовыйʼ) ʽтупоголовыйʼ, marşal yardımı (букв. ʽпомощь по плану Маршаллаʼ) ʽженская косметикаʼ, makaryoslamak ʽвозражать, говорить противоположноеʼ (глагол образован от имени лидера киприотов архиепископа Макариоса).

Исследование идеологизированной лексики в турецком языке и в тюркских языках социалистических наций – азербайджанском и узбекском – показало следующее.

В настоящее время изучение процессов функционирования и развития стилистических и лексических систем в социолингвистическом плане невозможно без учета явлений идеологизации, поскольку только идеологическая дифференциация языка позволяет определить те процессы, связанные с развитием семантики и функциональной стилистики, которые происходят под непосредственным воздействием общественного сознания, таких его форм, как культура, наука и идеология.

Дальнейшего изучения требуют проблемы, связанные с процессами образования идеологизированной лексики, соотнесенность разных систем идеологизированной лексики друг с другом, а также с системами общественно-политической и прочей терминологии, взаимовлияние языка и идеологии и многие другие вопросы.

Предварительные наблюдения над идеологизированной лексикой в указанных тюркских языках позволяют отметить некоторые общие черты в образовании идеологизмов независимо от типологических особенностей конкретных языков. Определяющую роль играют те или иные идеологические направления, под влиянием которых формируются системы идеологизированной лексики.

Идеологический аспект использования языка в сфере массовой коммуникации

В изучении проблем массовой информации и пропаганды принято различать идеологический, технологический и семиотический аспекты (см.: [Волков, 1971]). Выделение же проблемы идеологического аспекта использования языка в сфере массовой коммуникации предполагает осмысление специального круга вопросов, среди которых наиболее важными являются:

1) вопросы языковой политики в сфере массовой коммуникации как особая идеологическая проблема,

2) роль языка в системе массовой коммуникации как средство социального контроля,

3) особенности языка политики.

Следует сразу оговориться, что последнее является наиболее изученным и широко представлено в специальной литературе (см.: [Прохоров, 1968; Ядов, 1961; Пронин, 1971; ТЗО, 1978; Muller, 1973; Стриженко, 1980]).

Говоря об идеологическом аспекте использования языка в сфере массовой коммуникации, мы условно различаем две стороны данной проблемы. Прежде всего это вопрос о том, как в языке, используемом в средствах массовой коммуникации, отражаются идеологические различия. В то же время не менее важным, на наш взгляд, оказывается вопрос о том, что происходит с самим языком в связи с тем, что он применяется в данной сфере.

Основные направления в области изучения проблем языковой политики связаны с разработкой общетеоретических вопросов роли сознательного вмешательства общества в развитие языковой жизни, а также с исследованием особенностей функционального и внутриструктурного развития языка в различных социальных условиях (см.: [Дешериев, 1970, 1977, 232 – 236; Степанов, 1976; Швейцер, 1977; Швейцер, Никольский, 1978; Белл, 1980; ALP, 1974; Haugen, 1966; Kloss, 1968, 69 – 85; Noss, 1967]). При этом наибольшее внимание уделяется вопросам языковой политики в сфере образования, в то время как проблемы языковой политики в сфере массовой коммуникации остаются без достаточного внимания.

Языковая политика как специальный термин включает в себя два понятия. С одной стороны – это одна из разновидностей политики вообще, что позволяет теоретически определить отношения между языковой политикой и другими видами общегосударственной деятельности: экономической, национальной, культурной, образовательной, коммуникационной[43]. С другой стороны, в понятие данного термина входят все те мероприятия, которые связаны с сознательным вмешательством в процессы языкового развития и возможности управления стихийными факторами, так или иначе обусловливающие модификации языковой структуры.

Эти два аспекта языковой политики наиболее четко выражены в дифференциации функционального и внутриструктурного развития языка в советской социолингвистике (см.: [Дешериев, 1977]), а также в различении так называемого планирования на уровне статуса языка (language status planning) и планирования на уровне структуры языка (language corpus planning) в зарубежной социолингвистике [Kloss, 1968].

Термины «языковая политика», «языковое планирование» и в определенном смысле «языковое развитие» нередко употребляются как синонимы. Особое значение приобретает понятие «языковое строительство», обозначающее в советской литературе те мероприятия, которые были осуществлены в период культурной революции в нашей стране и связаны с созданием письменности для ранее бесписьменных языков, совершенствованием графических систем старописьменных и древнеписьменных языков, формированием и развитием терминологии, становлением и дифференциацией письменных стилей в языках народов СССР в связи с расширением объема их социальных функций.

Развитие социальной лингвистики вызвано необходимостью рассмотрения практических вопросов языковой жизни современного общества, а также изучения проблем дву- и многоязычия как социального явления. В зарубежной социолингвистике отмечается тенденция к дифференцированному подходу к проблемам языковой политики в условиях функционирования старописьменных языков европейских стран и проблемам языкового инженирования [Alisjahbana, 1961; Sibayan, 1971; Hall, 1951] в условиях развивающихся стран. Если для первых более актуальными оказываются проблемы нормирования и функциональной дифференциации языка в связи с расширением сфер их применения, то для вторых на первое место выдвигаются проблемы выбора и функционирования языка официального, национального, создание письменности, становление терминологии, отражающей достижения современной науки, техники, культуры, развитие стилей письменной речи и др. (см.: [Neustupny, 1974, 44]).

Языковая политика, таким образом, понимается как

В то же время данный термин несет в себе идею сознательного, целенаправленного воздействия на язык как на структурное целое в плане стандартизации, совершенствования произносительных, орфографических, грамматических и лексических норм литературного языка (см.: [Катагощина, 1974, 34 – 40; Исаев, 1979]), что находит свое отражение в определении языковой политики как

Данное определение подчеркивает факт возможного сознательного вмешательства в функциональное развитие языка, в то время как далеко не все в языковом развитии поддается планированию и прогнозированию.

Интерес к проблемам языковой политики и исследования в данной области на материалах языковых ситуаций различных стран получают особенно широкое распространение в настоящее время; однако в основном все эти работы имеют сугубо прагматическое направление. Теория языковой политики остается мало разработанной, хотя, помимо социолингвистики, можно назвать по меньшей мере два направления лингвистических исследований (пражская школа и японское языкознание), в рамках которых проблемы языковой политики так или иначе затрагиваются.

Совершенствование литературного языка с учетом относительной стабильности нормы и тенденции к функциональной дифференциации – так определялась основная задача лингвистов в рамках теории пражской школы, которая не потеряла своей актуальности и в теории языкового планирования. С этим было связано осуществление систематических и теоретических исследований вопросов языкового развития, в частности проблемы нормы и языкового употребления. Особое внимание получает проблема интеллектуализации языка, которая на уровне лексики проявляется в виде формирования и дифференциации терминологии; на уровне грамматики – в тенденции к устойчивым моделям словосочетаний, словообразований и в предпочтении синтаксических конструкций, характерных для письменной речи. Проблема совершенствования литературного языка в условиях функционирования старописьменных языков с развитой системой дифференцированных стилей письменной речи является одной из актуальных проблем языковой политики (см.: [Vachek, 1964; Havránek, 1964, 59 – 66; GPCL, 1974, 417 – 426]).

Вопросы языковой политики в японском языкознании обсуждаются в связи с проблемой национального языка и проблемой языкового существования. Само понятие «национальный язык» в лингвистике приобретает два самостоятельных значения: прежде всего национальный язык рассматривается как официальный язык государства, но в то же время он имеет более узкое толкование – как родной язык этнической труппы. Решение языковых проблем национального языка (в первом и во втором смыслах) остается весьма актуальным в современной теории языковой политики.

Теория языкового существования, пожалуй, наиболее близко подходит к рассмотрению проблем языковой политики в сфере массовой коммуникации как доминирующей сферы применения языка, наряду с другими сферами (см.: [Алпатов, 1983; Неверов, 1977]).

В теории социальной лингвистики различаются три типа языковой политики:

1) официальная языковая политика,

2) языковая политика в области образования, регламентирующая выбор и использование языка (языков) в качестве средства обучения и предмета изучения в школе, вузах;

3) прикладная языковая политика, связанная с решением конкретных вопросов применения языка (языков) в разных сферах общественной жизни данного государства (см.: [Noss, 1967]).

Все три типа языковой политики связаны с вопросами регулирования соотношения и объема использования языков в различных сферах. Вопросы языковой политики первого типа представляются наиболее глобальными, обусловливающими в значительной степени решение вопросов языковой политики второго и третьего типов. Второй тип языковой политики ориентирован на практическое решение вопросов обеспечения потребностей общества в специалистах различного профиля, владеющих теми или иными языками. В определенной степени решение вопросов языковой политики на этом уровне зависит от тех задач, которые формулируются языковой политикой третьего типа. Характерными особенностями языковой политики третьего типа оказываются ориентация на сугубо практические вопросы, учет потребностей форм общения как внутри страны, так и на международном уровне, бóльшая степень гибкости.

Языковая политика в сфере массовой коммуникации представляет собой сложный комплекс мероприятий, направленных на решение проблем, связанных с применением языка в данной сфере. Все стадии регулируемого процесса, от формулировки основных целей и задач коммуникационной политики до контроля над средствами и способами ее осуществления, а также изучение влияния самой системы массовой коммуникации на общество и язык так или иначе лежат в плоскости вопросов, связанных с языковой политикой: выбор языка (или языков) для применения в различных видах массовой коммуникации; тематический состав текстов массовой коммуникации, функционирующей на тех или иных языках; выбор и организация языковых средств в пределах отдельного сообщения, жанра, самого вида массовой коммуникации. Все эти вопросы представляют интерес не только в плане коммуникационной и языковой политики, не только с точки зрения собственно лингвистического и социолингвистического подхода, но и несомненно имеют определенное идеологическое значение.

Языковая политика в сфере массовой коммуникации может рассматриваться как проявление всех трех типов языковой политики; в частности, решение вопроса о выборе и объеме применения языка (языков) в сфере массовой коммуникации относится к первому типу; использование средств массовой коммуникации в учебных целях связано с реализацией второго типа; что касается третьего типа, то в этом смысле данная сфера оказывается недостаточно изученной. В то же время проблема распределения социальной информации, распространяемой через средства массовой коммуникации, остается одной из наиболее острых идеологических проблем, так как очень важно, ктó (страна, политическое кредо институционированного учреждения), на каком языке (языках), кáк и в расчете на какую аудиторию ведет пропаганду.

В условиях развития и совершенствования техники тиражирования и распространения социальной информации особое значение приобретает проблема выбора языка для применения в средствах массовой информации и пропаганды.

В настоящее время в мире насчитывается один миллиард радиоприемников, т.е. на каждые четыре человека в среднем приходится один радиоприемник (см.: [MVOW, 1980, 62]), что позволяет утверждать – с учетом неравномерности распределения радиоприемников по странам (так, страны третьего мира, составляющие две трети населения планеты, по данным 1974 г., имели в своем распоряжении только одну пятую всего числа радиоприемников (см.: [CCh, 1976 – 1978] ) и по месту жительства (в городских районах количество приемников больше, чем в сельских), – что ни одно другое средство информации не имеет такого широкого охвата населения мира, как радио. С другой стороны, практически все страны мира имеют возможность готовить и транслировать радиопередачи, отражающие их политические взгляды, ценностные ориентации, образ жизни и модели культуры. Тематика радиопередач, языки вещания и ориентация этих передач на аудиторию различного типа являются своего рода выражением политических установок, определенным образом связанных с проблемами языковой политики [Трескова, 1983].

Выбор языков для иновещания – одна из проблем языковой политики в сфере массовой коммуникации. В связи с этим представляется интересным привести некоторые данные о языках иновещания наиболее крупных радиостанций мира. Так, на английском языке вещают 103 радиостанции, на французском – 71, на арабском – 67, на испанском – 59, на немецком – 51, на русском – 40, на португальском – 36, на индонезийском – 23, на китайском – 22, на турецком – 21, на румынском – 20, на итальянском – 19, на шведском – 13 (см.: [Wood, 1979] ).

Радиостанции, ведущие передачи на нескольких языках, следует различать по ориентации на аудиторию, находящуюся внутри страны, и на аудиторию, проживающую за ее пределами. Иновещание, т.е. вещание на аудиторию за пределами страны, как правило, использует большее число языков. В этом смысле среди всех стран мира, работающих на нескольких языках, исключением является СССР, иновещание которого использует меньшее число языков, нежели вещание внутри страны. Так, внутри нашей страны вещание ведется на 98 языках народов СССР, тогда как иновещание – на 72 языках народов мира. Китай осуществляет иновещание на 43 языках, США применяет в радиовещании на другие страны 36 языков, Англия – 34, Египет – 32, Ватикан – 31, ФРГ – 29, Италия – 26 [Wood, 1979]. Число языков, применяемых для радиовещания внутри этих стран, значительно меньше. Многоязычие в сфере радиовещания обусловлено прежде всего стремлением использовать языки для идеологического воздействия на носителей разных языков. Однако сам факт их применения в этой сфере не остается безразличным для модификаций языка. Эти модификации обусловлены спецификой реализации (звучащая речь) и восприятия (аудирование) текста, что позволяет говорить о самостоятельном стиле радиопублицистики, отличающемся от газетно-публицистического стиля. Кроме того, возможно варьирование литературного языка, обусловленное ориентацией на различные типы аудитории (по признаку социально-демографических характеристик, по тематическим интересам, по месту проживания и др.).

Не менее важным с точки зрения идеологического аспекта оказывается вопрос о тематическом составе текстов средств массовой информации и пропаганды в разных социальных условиях. Анализ содержания рубрик, посвященных иностранным новостям, в газетах трех капиталистических, трех социалистических и трех развивающихся стран показал (см.: [Keller, Roel, 1979]), что первое место по количеству сообщений, широте тематики и охвату событий международной жизни занимают газеты социалистических стран и газеты Западной Европы, тогда как газеты развивающихся стран занимают по этим признакам второе и третье место. Американская пресса занимает последнее место по объему и отражению событий, происходящих вне страны [Там же, 106].

Импорт телепередач в США составляет от 2 до 5%, что соответствует объему импорта телепродукции в Китае и Японии [Там же, 107]. Контент-анализ содержания телевизионных передач США за 1967 – 1976 гг. показал, что события, развертывающиеся в телепостановках, происходят в США (74,1%) и только 17,3% – за пределами страны, в остальных случаях действие развертывается в США и за их пределами. Герои этих передач в большинстве случаев американцы (76,8%).

Фильмы США экспортируются в 80 стран мира и занимают более 50% всего экранного времени киномира, тогда как в США ввозится около 200 фильмов, созданных на киностудиях других стран, и эти фильмы там не собирают большую аудиторию [Там же, 109]. Все эти данные вызывают тревогу у американских исследователей сферы массовой коммуникации, подчеркивающих, что такой односторонний поток информации лишает население США сведений о других странах и информации о культуре и быте других народов. Это в значительной степени снижает информативность самих видов массовой коммуникации и в определенном смысле влияет на формирование безразличия общественности к культурным традициям других стран, что в свою очередь снижает интерес к изучению иностранных языков. По данным 70-х годов, в США только 16% студентов изучали в вузах иностранные языки. Среди них изучающие испанский язык составляют 46%, французский и немецкий – 37 и русский – 32% (см.: [Hayden, 1979]). Языки малых этнических групп, проживающих на территории США, как правило, в школах не изучаются, обучение на них практически не ведется.

Соответственно относительно малыми тиражами издаются газеты и журналы на языках этнических групп, проживающих компактно на территории США [Богина, 1973; Муратова, 1982]. В радиовещании, помимо испанского, передачи на котором составляют 2/3 всего неанглоязычного внутреннего вещания, применяются – в значительно меньшем объеме – польский, итальянский, немецкий, французский [Wood, 1979]. Необходимость телепередач на испанском языке в телевещании США связана с тем, что данная страна является четвертой (по числу испаноязычного населения) в мире.

Языковая политика внутри самих США ориентирована на пропаганду и распространение английского языка за пределами страны. Повышение статуса английского языка как мирового языка вне англоязычных стран обеспечивает его значение как государственного языка [Smith, 1966] в условиях сложной по этническому составу страны.

Выбор языков для использования в средствах массовой коммуникации, функционирующей в самой стране, обусловлен той стратегией, которая проводится по отношению к функциональному развитию языков.

На современном этапе развития системы массовой коммуникации английский язык сохраняет свое лидирующее положение в качестве языка распространения социальной информации с точки зрения вещания на этом языке и с точки зрения распространения языка[44].

Проблема функционирования английского языка в сфере массовой коммуникации в идеологическом аспекте тесно связана с решением вопросов языковой политики как в англоязычных странах, так и в развивающихся странах – бывших колониях Британии. Особое значение получает проблема отражения реальной действительности в языке политики. Изучение причин и последствий возникновения и развития многоязычия в средствах массовой информации и пропаганды в разных социальных условиях, с одной стороны, а с другой – роли языковой вариативности как социального явления также представляется актуальным в идеологическом аспекте использования языка в средствах массовой коммуникации.

Если исследование модификаций литературного английского языка в связи с его применением в сфере массовой коммуникации на материалах в основном периодической печати Британии и США связано с выявлением лексико-семантических особенностей «языка политики» различных политических изданий, то идеологический аспект языковых проблем в средствах массовой информации и пропаганды развивающихся стран отражает сложные отношения между тенденцией к повышению роли местных языков в этих странах и тенденцией к укреплению позиций английского языка (или его территориального варианта) в качестве официального языка. Наиболее популярными в специальной литературе становятся концепции «языковой лояльности» и «плюрализма», направленные на теоретическое осмысление языковых проблем в условиях роста национального самосознания этнически неоднородного населения США, обострения отношений между социально-этническими группами, проживающими на территории англоязычных стран, а также в значительной степени в связи с национально-освободительным движением в странах третьего мира [Fishman, 1968].

Проблема применения языка в сфере массовой коммуникации в условиях буржуазного общества прежде всего связана с проблемой роли языка как средства воздействия и инструмента социального контроля над формированием общественного мнения. Научное изучение проблем языка в данной сфере вызвано стремительным развитием самой системы массовой коммуникации и возрастанием значения тезиса о «всесильности» этой системы. Появление каждого нового вида массового воздействия и информации – периодической печати, радио, телевидения, кино – сопровождалось новым «бумом» в социологии, социальной психологии. Идеи, высказанные Ч. Кули [Cooly, 1924], Дж. Мидом [Mead, 1934], Ч. Огденом и И. Ричардсом [Ogden, Richards, 1923] в период становления радиовещания (20 – 30-е годы), пересматриваются вновь и находят свое отражение в работах 50-х годов, т.е. в период телевизионного бума (см.: [Katz, Lasarsfeld, 1955; Adorno et al., 1950; Brown, 1958; Klapper, 1960]).

Массовая коммуникация рассматривается как один из способов манипуляции страстями толпы. Не случаен тот факт, что проблемы массовой коммуникации долгое время оставались объектом социологических, философских и психологических исследований.

Изучение вопроса кодирования языка массовой коммуникации связано с выявлением возможного влияния на восприятие и оценки информации аудиторией, что предполагает не только анализ текстов массовой коммуникации, но и включение в исследование проявления особенностей языка на уровне прагматики [Колшанский, 1975, 140 – 142]. Анализ текстов массовой коммуникации под прагматическим углом зрения не может ограничиться только фактами лексического уровня, но и предполагает выявление закономерностей и условий использования синтаксических единиц в их отношении к коммуникантам, а именно к источнику (вид массовой коммуникации, издательство, редакция, автор и др.) и получателю (аудитории) (см.: [Стриженко, 1980, 175]).

Изучение выбора и организации языкового материала в текстах массовой коммуникации может быть инструментом вскрытия механизма кодирования и декодирования идеологической информации. В тех случаях, когда предметом сообщения являются политические события, нетрудно проследить и выявить, как отражаются политические убеждения издателя или автора в самом тексте. Труднее проследить особенности таких проявлений в текстах, посвященных событиям текущего дня. Между элементами языковой структуры и спецификой социального значения не могут существовать прямые и односторонние связи. Характер отношений между этими двумя развивающимися структурами довольно сложен. Попытки установить проявление возможных корреляций между языком (как отражающим определенную систему миропонимания), мышлением (как представлением о реальных событиях, сформированном в определенных социальных условиях) и самой объективной реальностью (осмысление которой предполагает участие как рациональных, так и эмоциональных, как объективных, так и субъективных факторов) представляются весьма смелыми и, как правило, остаются в пределах рассматривания частных случаев трансформационной грамматики или критики теории языковой относительности [Trew, 1979; Fowler at al., 1979].

Тенденция к упрощению грамматических конструкций, снижение уровня стилистической сложности текстов массовой коммуникации, ориентация на произношение «человека с улицы», наблюдаемые, например, в речи дикторов телевидения и общественных деятелей США, расцениваются исследователями как негативные явления, разрушающие нормы литературного языка и определенным образом влияющие на социальную стабильность буржуазного общества [Newman, 1974]. Такой подход позволяет рассматривать любое высказывание не просто как набор лингвистических элементов, сконструированных в соответствии или же с отклонением от принятых норм, но прежде всего как семиотическое целое, отражающее некое социально-политическое, культурно-экономическое, ситуативно-психологическое единство в контексте, известном только посвященным.

Манипулирование языковыми средствами проявляется в тех словообразовательных и словосочетательных моделях, которые наблюдаются в текстах массовой коммуникации и появление которых в значительной степени объясняется:

1) общей ориентацией самих средств массовой коммуникации на интеграцию общества или же на сохранение социальной неоднородности,

2) особенностями аудитории, на которую рассчитано действие системы массовой коммуникации,

3) стремлением автора усилить или нейтрализовать идеологическое содержание самого текста.

Предупреждая, что пока нельзя сказать точно, какие именно конструкции синтаксиса могут быть релевантными с точки зрения содержания сообщения и его восприятия, а также насколько универсальными могут быть обнаруженные в одном языке отношения между смысловым и синтаксическим уровнями для других языков, тем не менее исследователи пытаются выявить некоторые аспекты специфики изучения текста с точки зрения его формального выражения. К таким аспектам, по их мнению, относятся:

1) события, действия и состояния, объединенные под условным названием «грамматика переходности»;

2) отношения между говорящими – «грамматика модальности» (в частности, сюда относятся вопросы, связанные с употреблением личных местоимений в тексте);

3) выбор и организация лексики, а также ее лингвистическая согласованность – «грамматика классификации» и

4) «трансформационная грамматика» – модификация языкового материала в тексте, основными видами которого и являются процессы нейтрализации действия субъектов и номинализация.

Построение любого высказывания рассматривается как способ отношения говорящего к содержанию самого сообщения. Связь, обусловленность событий, важность их и оценка так или иначе отражаются в структуре сообщения [Fowler et al., 1979].

Пока невозможно оценить эффективность воздействия языка массовой коммуникации на общественное сознание, мнение общества или индивида, а также не представляется возможным проследить особенности самого механизма формирования или деформирования последнего и выявить место и роль самих средств языка в данном процессе, однако совершенно очевидными для исследователей современного английского языка делаются явления «деформирования» литературного английского языка в связи с его применением в системе массовой коммуникации, в особенности в рекламных изданиях и комиксах [Швейцер, 1983; Halliday, 1976].

Вариативность английского языка в связи с его применением в сфере массовой коммуникации в Британии, США, Австралии, Индии представляет собой особую проблему, которую мы здесь не рассматриваем.

Как проявление структуры языка языковая вариативность остается одной из особенностей развития языка, отражением тех коммуникативных целей, которые язык как средство общения выполняет в обществе. Однако языковая вариативность понимается в свою очередь как часть и следствие социальных отношений, обусловленных общественной практикой, территориальной и социальной дифференциацией общества. Представители различных социальных групп, классов и социальных институтов, члены различных языковых коллективов являются носителями тех или иных речевых особенностей, которые рассматриваются как проявления языковой вариативности в условиях существования единого литературного языка.

Варианты языка, представленные в текстах газет, радио- и телепередач, не просто стилистическая рефлексия социальных различий, но и отражение имплицитных представлений о социальной реальности. В условиях дифференцированного общества доминирующим языковым вариантом оказывается тот языковой узус, которым пользуется правящий класс, и который представлен обычно в виде литературного нормированного варианта (в сравнении с ним все остальные языковые варианты считаются диалектными и, следовательно, непрестижными). В этом смысле проблемы, связанные с языковой политикой в сфере массовой коммуникации, являющейся одной из главных сфер применения языка в условиях современного общества, приобретают особое значение как в плане распространения нормированного варианта языка, так и в плане решения вопроса о соотношении стандартизированной и диалектной форм речи.

Всеобщее обучение, повышение уровня образования населения ориентированы на унификацию социальных вариантов во всех регионах распространения данного языка. В связи с развитием устных средств массовой коммуникации проблема нормативности устной речи приобретает особое значение.

Появление и расширение системы устных видов массовой коммуникации обусловили тот факт, что стандартная речь стала чаще звучать для всего населения. Хотя в самих радио- и телепередачах отмечается своеобразная стилистическая и орфоэпическая дифференциация по типу передач и по тематике, а также по признаку дикторских / недикторских передач, однако именно благодаря радио, кино и телевидению поднялся статус устной речи и возросла ориентация на стандартное произношение. Более нормированной оказывается речь дикторов в передачах новостей и официальных сообщений. Тематические передачи, спортивный комментарий, как правило, представлены более разнообразным диапазоном речевых норм. Использование диалектной речи в радиопьесах, телеспектаклях и кино является своеобразным стилистическим приемом характеристики героев и в значительной мере отражает сложившиеся в обществе стереотипы отношения к представителям различных социальных групп. Более того, все это позволяет познакомить аудиторию с различными формами существования языка.

Так как вся деятельность системы массовой коммуникации ориентируется на литературную норму, одной из задач языковой политики в сфере массовой коммуникации является распространение литературного произношения и норм языка. Эту же функцию выполняют организованные при радио службы лингвистической информации, которые дают справки о правильности употребления тех или иных слов, выражений, а также сообщают этимологии отдельных лексических единиц. Интересны в этом смысле организуемые конкурсы, позволяющие определить внимание слушателей и уровень культуры речи аудитории [Tauli, 1974].

Нормализаторская по идее функция устных видов массовой коммуникации реально осуществима только в тех условиях, когда соответствующие установки пропагандируются и в других сферах применения языка, в особенности в сфере обучения и образования. В то же время стали нередкими, особенно в зарубежном языкознании, высказывания о равноправии всех форм существования языка. Признание лингвистической адекватности диалектов одного языка нередко принимает вид борьбы против социального неравенства носителей диалектов в условиях буржуазного общества. Социальное дифференцирование диалектов, среди которых литературный вариант обладает явными преимуществами с точки зрения функционирования, рассматривается как проявление идеологической установки на преимущественное положение данного варианта языка и соответственно преимущественное положение носителей этого варианта в обществе (см.: [DSHIS, 1979; Trudgil, 1979]).

Употребление же литературной речи в средствах массовой коммуникации без соответствующей подготовки к ее восприятию и усвоению в школах, в семье не может само по себе способствовать массовому овладению стандартной речью носителями диалектов [Lloyd-James, 1929 – 1939].

Демократизация языка в виде концепции равноправия всех видов употребления языка заключает в себе две опасности, одна из которых явная, а другая скрытая или сознательно не замечаемая английскими социолингвистами.

К очевидной опасности относится тенденция отклонений, нарушений нормы стандартного языка. Это выражается не только в проникновении диалектизмов, жаргонизмов, элементов разговорной речи в письменные тексты массовой коммуникации и в расширении диапазона диалектов, звучащих в устных видах массовой коммуникации в самой Британии (см.: [Trudgill, 1979]), но и в особой системе языковых модификаций, которую весьма трудно охарактеризовать одним понятием, поскольку причины этих модификаций имеют весьма сложный и нерегулярный характер. Наиболее типичными проявлениями негативных, с точки зрения нормализаторов языка, являются:

1) усложнение способов выражения,

2) предпочтение длинных слов коротким,

3) появление различного рода эвфемизмов, метафор,

4) использование лексики, принадлежащей тематически и функционально к другим сферам общественной жизни, например, технике, науке, экономике и др.

Так, например, вм. now ʽсейчасʼ употребляется в языке массовой коммуникации at this point of time ʽв данный момент времениʼ, at the present time ʽв настоящее времяʼ, вм. many – numerous, вм. ease – facilitate, вм. to do – to implement и др. Значение одного слова нередко передается при помощи отдельного лексически оформленного выражения, например with possible exception of вм. except, содержащего значимое слово или не содержащего его, например totally lacked the ability to вм. couldnʼt.

Отмечается значительное проникновение технической лексики в разговорный язык: из теории информации, например, input ʽввод информации в память компьютераʼ, printout ʽответ компьютера в печатном видеʼ, feedback ʽобратная связьʼ, которые в разговорном языке и языке массовой коммуникации используются в значении ʽвопрос, заявка, ответʼ.

Метафоричность языка массовой коммуникации, тенденция к эвфемизмам проявляется не только в текстах политического содержания, где появляются лексические элементы типа escalate, stonewall, где a depressed socioeconomic area означает slum ʽтрущобыʼ, но и в спортивных сообщениях, где синонимами для scoring a goal ʽзабить голʼ являются ramming the ball home ʽтаранить мяч домойʼ, hammering ʽвколотитьʼ, tucking ʽзаложитьʼ, slatting ʽвхлопатьʼ (the ball in) (мяч)ʼ.

Все эти модификации английского литературного языка, связанные с применением его в средствах массовой информации, рассчитанной на вкусы определенной аудитории, не выходят за пределы вопроса о нормировании различных видов письменной и устной литературной речи. Большинство из них могут быть случайными, эпизодическими употреблениями, впоследствии исчезающими, тогда как определенная часть таких модификаций связана с активизацией тех или иных языковых процессов, проявляющихся в большей степени в массовой коммуникации, как наиболее подвижной сфере применения языка.

Вторая опасность, скрытая в попытке уравнять все варианты языка в теории социолингвистики, имеет не столько лингвистическую, сколько идеологическую подоплеку. Проникновение отдельных диалектных элементов в разные сферы употребления литературного языка, в том числе и в сферу массовой коммуникации, не означает, что в пределах данных сфер начинает доминировать диалект. Напротив, эти явления могут рассматриваться как обогащение литературного языка, который вряд ли уступит свое место диалекту, основные социальные функции которого ограничены бытовым общением в узких региональных или социальных границах. Либерализм в решении вопроса о равноправии всех вариантов языка может обернуться жесткой языковой и культурной политикой, узаконивающей социальное неравенство в условиях капиталистического общества, где ярко выражена тенденция разделения элитарной и массовой культуры.

Развитие системы стран третьего мира особенно остро обнажило вопросы национальной и языковой политики. Уже в конце 60-х годов внимание американских социологов было направлено на изучение образа жизни, культуры этнических меньшинств, проживающих на территории США. Причиной такого внимания явились не столько научный интерес к этническим и языковым проблемам этнических групп в США, сколько вполне конкретные прагматические цели. Одной из них было стремление выявить особенности формирования общественного мнения среди данной части населения, составляющей то «молчаливое большинство», поведение которого не всегда удается прогнозировать в период выборной кампании. Результатом такого изучения явились публикации, посвященные проблемам функционирования массовой коммуникации в условиях сложной по этническому составу аудитории, описанию структуры и характера отношений в пределах различных этнических групп и между этими группами [Olsen, 1970, 682 – 697; Keech, 1968; Fishman, 1968; BI, 1975]. Основной формой манифестации социального антагонизма со стороны «небелого» населения Америки является отчуждение последнего от всей системы общественной и политической жизни страны.

Возрастание значения тезиса о всемогущественности средств массовой коммуникации в формировании общественного мнения и контролирования социальных отношений вызвало огромный интерес американских исследователей к проблемам массовой коммуникации в странах третьего мира, где в довольно короткие сроки происходят грандиозные преобразования в социальной жизни. По инициативе ЮНЕСКО в этих странах проводятся широкие социологические исследования, направленные на выявление роли средств массовой коммуникации в области социально-культурного развития, просвещения, образования населения, а также в области межнациональных и международных контактов [LUSCh, 1971; CCh, 1976 – 1978].

Оптимистические предположения о значительных изменениях в социальной и культурной жизни стран третьего мира, высказанные на конференции, собранной центром «Ист – Вест» в Гонолулу в 1964 г. в связи с развитием средств массовой коммуникации в этих странах, не подтвердились на следующей конференции, собранной этим же центром через десять лет, в 1974 г. В значительной мере это объясняется недостаточным обеспечением этих стран средствами массовой коммуникации. Так, страны третьего мира, составляющие 2/3 всего населения планеты, имеют в своем распоряжении только 1/5 всего числа радиоприемников, 1/5 всего числа периодической печати, 1/10 всех телевизионных приемников, существующих на современном этапе развития системы массовой коммуникации во всем мире (см.: [CCh, 1976 – 1978]).

Основное внимание докладов второй конференции по проблемам массовой коммуникации в странах третьего мира тем не менее было направлено не на анализ социальных и экономических причин, тормозящих развитие средств массовой коммуникации в этих странах, не на вопросы общих тенденций языковой и культурной политики в этих странах, препятствующих применению родных языков местного населения в средствах массовой коммуникации, а на обсуждение теоретических вопросов о функциях языка, на осмысление понятия «коммуникация». В частности, коммуникация рассматривается как процесс, в котором все знаки и символы оказывают влияние на отношения, оценки, суждения и действия участников акта общения. Три основные функции языка: денотативная, экспрессивная и коммуникативная, условно рассматриваемые дифференцированно, присутствуют и реализуются одновременно в самом процессе общения в любом высказывании. Невербальные знаки также несут в себе лингвистическое значение [CCh, 1976 – 1978].

Применение местных языков в сфере массовой коммуникации оказывает влияние на процессы распространения норм письменной и устной речи, стандартизацию и кодификацию этих языков, интерес к изучению которых отмечается и среди исследователей языков народов третьего мира (см.: [Ray, 1963; Andrzejewski, 1971; CTL, 1963]). Однако в основном внимание ученых направлено на расширение социальных функций английского языка в системе массовой коммуникации стран третьего мира.

В этом смысле весьма показательным является своеобразное приспособление методов и методических приемов семантического анализа для изучения проблем двуязычия, в частности разработка методов выявления семантических различий у билингвов в речи на втором, английском языке.

Если до 60-х годов методические приемы моделирования ассоциативных высказываний применялись для изучения особенностей восприятия речевых высказываний среди лиц, принадлежащих к одной культуре и владеющих одним языком[45], то после 60-х годов соответствующая методика стала разрабатываться для изучения межъязыковых и межкультурных контактов. Возникает необходимость в осмыслении и определении понятия двуязычия в связи с различными нормами социального поведения, свойственными представителям разных этнических групп.

В американской семантике изучение и описание ассоциативных представлений, возникающих у представителей различных этнических групп на одни и те же слова-стимулы, ведется на материале английского языка, являющегося вторым для опрашиваемых. Функциональная зависимость в употреблении значения слова-стимула во втором языке определяется независимо от перевода его на родной язык.

Высказывается предположение, что источниками (причинами) вариативности ассоциативных высказываний могут выступать как сами субъекты, так и шкалы оценок и их концептуальность, представленные неадекватно в обоих компонентах двуязычия. Хотя бы один из этих трех источников вариативности должен совпадать (см.: [Osgood, 1976 – 1978]).

Само исследование предполагает два этапа: на первом этапе список из 100 лексических единиц (существительных) был предложен как стимулы для соответствующего числа прилагательных при опросе 100 мальчиков разной национальности, владеющих английским языком в качестве второго. Второй этап предполагает сбор данных о концептуализации и выявление причин вариативности ассоциативных представлений на одни и те же слова-стимулы. Наиболее сложной оказывается вариативность, обусловленная расхождениями концепций. В связи с этим повышается внимание к роли концептуализации в овладении вторым языком.

Проблема концептуализации рассматривается также в связи с вопросом об объективности оценок самих исследователей. Выдвигается предположение, что выводы исследователей нередко субъективны и строятся на опыте собственной культуры и степени владения родным языком [Там же].

При изучении семантических расхождений у билингвов, проявляющихся в виде неадекватности ассоциативных определений одного и того же слова-стимула из второго языка, необходимо учитывать не только влияние родного языка, но и влияние специфики национальных, этнических культур, особенностей условий социализации опрашиваемых, а главное – соотношение сфер употребления родного и второго языков опрашиваемыми. Не менее важным при этом остается, на наш взгляд, вопрос о роли системы массовой коммуникации (функционирующей только на родном, только на втором или на обоих компонентах двуязычия) и степени включенности опрашиваемых в действие различных видов массовой коммуникации. Такой подход позволяет рассматривать данную сферу применения языка наряду с другими факторами социализации, способствующими усвоению языковых норм и особенностей речевого поведения в разных коммуникативных ситуациях.

При изучении лингвистических особенностей текстов массовой коммуникации, как правило, основное внимание исследователей обращено на лексико-семантический уровень. Это объясняется прежде всего тем, что именно на этом уровне языка наиболее рельефно проявляется смысловое, содержательное отражение как самого текста, так и политического кредо автора или издателя. Однако не следует забывать о том, что смысловое представление как особый способ лингвистического описания включает в себя два уровня: концептуальный и синтаксический. При этом «синтаксический» уровень понимается не только как способ организации фразовых и сверхфразовых единств, но как процесс выражения мысли. Не только выбор лексических единиц, но и способ их организации в тексте, видимо, следует рассматривать как значимые, отнюдь не нейтральные по отношению к содержанию лингвистические переменные.

Формальный подход к проблемам синтаксиса и морфологии без учета содержательной стороны высказывания предполагает типологическое разграничение конструкций словообразовательных, словосочетательных моделей. Сопоставление употребления этих моделей в различных видах письменной и устной речи, анализ частотности той или иной конструкции в разных функциональных стадиях не только позволяют выявить стилистические особенности последних, но в определенном смысле вскрывают сущность синтаксического значения.

Связь между формой высказывания и его содержанием – особая проблема, рассмотрение которой в прагматическом аспекте представляет значительный интерес.

Периодическая печать 50 – 60-х годов характеризуется тенденцией к применению разговорных конструкций, упрощению грамматики, некоторому принижению стилистического уровня. В значительной степени данная тенденция связана с появлением и активизацией устных видов массовой коммуникации, радио и, в частности, телевещания. Однако эта тенденция может быть проявлением общих процессов активизации отдельных лингвистических процессов в языке.

Предпочтение простых грамматических и синтаксических конструкций, незавершенность предложения, частотность синтаксических конструкций с глагольной формой в действительном залоге, дефразеологизация, инверсия, аллитерация, рифмование, усечение или замена одного компонента фразеологизма другим, изменение синтаксической конструкции и др. – таков далеко не полный список сознательно используемых способов языкового выражения содержания, позволяющих придать ему особую коннотацию.

Именно журналисты, по мнению исследователей английского языка [Newman, 1974], способствовали появлению и распространению некоторых инноваций морфологического характера, например переходу одной части речи в другую: субстанвированность прилагательных greats, notables – и обратный процесс, т.е. переход существительных в прилагательные: top officials, healthreasons etc.

Другим интересным явлением, отмечаемым в текстах массовой коммуникации, является тенденция к замене одного слова конструкцией, например вм. because – for the reason that, вм. for – for the purpose of, вм. he couldnʼt – he totally lacked the ability. Сюда же относится предпочтение длинных слов numerous, facilitate, remainder, implement, attempt, sufficient вместо соответственно many, ease, rest, do, try, enough. Данная тенденция объясняется стремлением повысить стилистический уровень, приблизить его к научным или деловым текстам. Псевдонаучная терминология используется в качестве эвфемизмов для социальных проблем, например unemployment ʽбезработицаʼ превращается в an adverse social consequence ʽнеблагоприятные социальные последствияʼ, руководители и члены правительства называются builders of new options for humanity. Характерно, что эвфемизация также идет по линии усложнения конструкции.

Одним из способов нейтрализации отношений между субъектом и объектом действия с целью определенного стилистического эффекта является тенденция использования пассивных конструкций. Так, например, в выражениях rioting blacks are shot dead и students not normally admitted действующее лицо отсутствует в плане языкового выражения, что отражает неопределенность характера отношений между субъектом и объектом действия.

Таким образом, идеологический аспект использования языка в средствах массовой коммуникации включает в себя не только проблемы языковой и коммуникационной политики (выбор языка, языков, тематический состав текстов массовой коммуникации, ориентация на определенные типы аудитории), не только проблему «языка политики» как самостоятельного концептуально и ситуативно обусловленного способа отражения идеологического содержания, но и те вопросы, которые связаны с социолингвистическими особенностями языка массовой коммуникации. Эти особенности проявляются в текстах периодической печати, радио и телевещания и могут быть рассмотрены:

– с точки зрения стилистической дифференциации языка как отражения социальной дифференциации носителей языка; в связи с этим проблема соотношения стандартной и диалектной речи получает новое идеологическое осмысление;

– с точки зрения выбора и организации языкового материала в текстах, отражающих идеологическое содержание и используемых в качестве средства идеологического воздействия на аудиторию. Здесь на первый ряд выдвигаются проблемы кодирования и декодирования идеологического содержания и социальной информации в текстах массовой коммуникации;

– с точки зрения нормирования языка и речи, когда особое значение приобретает вопрос о роли самих средств массовой коммуникации в распространении тех или иных активных процессов словообразования и словосочетания, отдельных моделей синтаксических конструкций, процессов нейтрализации на разных уровнях языка и особенностей стилистического смешения в разных социолингвистических условиях.