Необходимо сказать, что Луций Лукулл при всей своей доброте и открытости в отношении своих солдат, а также военном таланте и умением одерживать победы, не пользовался большим уважением у своих воинов. Все кто знал его, в один голос говорили, что Лукуллу не хватало харизмы. Под этим словом одни понимали твердость духа, и даже жесткость по отношению к солдатам, подобно той, что проявлял к ним Марк Красс. Другие считали, что у Лукулла не было магнетизма Помпея, который одним своим видом заставлял воинов покоряться его воле. Третьи подразумевали то, что полководец не позволял легионерам грабить захваченные города, как грабили их воины Суллы или его брата Марка Варрона.


Одним словом костер противоречий между полководцем и его солдатами упорно тлел и тут, по воле судьбы в него плеснули масла. В охваченный победной радостью лагерь римского полководца прибыли гонцы от римского сената. В привезенном ими письме сообщалось, что восставшие рабы вместе с киликийскими пиратами осадили Рим и в виду того, что Метелл не может прийти на помощь к Помпею, сенат приказывает Лукуллу отправить часть войск в Италию.


Когда стало известно о содержании письма римского сената среди солдат, немедленно началось брожение. Многие из них были хоть сейчас отправиться домой и причины побуждающие солдат к этому крылись отнюдь не в их любви к родине. За время войны, многие из легионеров скопили хороший запас денег и хотели оставить войну и успеть купить на них землю в Италии или в любой другой римской провинции.


К этому их подталкивал длинный язык Публия Клодия, усердно напоминавший солдатам о том, что Сулла по возвращению в Италию помог своим ветеранам обзавестись недвижимостью, тогда как Лукулл только и знает, что воюет и воюет с врагом, запрещая грабить его города.


Будь на месте Лукулла Марк Красс или его брат Варрон, Публий Клодий жестоко бы поплатился за свои слова и если не жизнью, то точно телом, однако Лукулл был создан из иного теста. Вместо того, чтобы проявить силу, он принялся уговаривать солдат, взывать к их чести и долгу перед Римом.


Не будь к этому моменту разбит Митридат, и солдаты не захватили бы богатую добычу, судьба Лукулла была бы незавидной. Однако противник был разбит малой кровью, в кошелях солдат звенело золото и многие из них не хотели платить своему полководцу черной неблагодарностью измены. Видя это, Лукулл поспешил отправить на родину самых опасных для спокойствия солдат претора Фимбрия.


Это были отъявленные негодяи и убийцы, плохо признававшие над собой, чью либо власть, кроме собственных интересов. Свой дурной нрав эти люди проявили перед самой войной подстрекаемые своим командиром, они убили в Киликии консула Фабия Флака и выбрали Фимбрия своим полководцем.


Впрочем, это дурное дело не осталось долго безнаказанным. Не прошло и двух лет, как сам Фимбрий, стал жертвой своих солдат, убивших его прямо в походной палатке.


Когда в Киликию приехал Лукулл, фимбрийцы подчинились ему и согласились принять участие в войне с Митридатом. Но не столько из-за долга перед римским сенатом за содеянное, сколько из желания пограбить богатые земли понтийского царства. После того, как их пояса основательно потяжелели, они не видели необходимости рисковать своими жизнями в угоду Лукулла.


Узнав о том, что проконсул решил отправить их домой под командованием Публия Клодия, фимбрийцы пришли в восторг. Готовясь к отправке в Италию, они открыто насмехались над остающимися с Лукуллом легионерами, хвалясь перед ними своими скорыми покупками земли и виноградников в Италии.


С большим трудом полководец смог удержать порядок внутри своего войска, пока фимбрийцы не покинули лагерь. Лукулл торжественно пообещал сделать все, чтобы захватить Амис до наступления зимы, а также поклялся, что оставшиеся с ним солдаты получат город на разграбление. О сокровищах Митридата упрятанных за стенами Амиса ходили многочисленные слухи и легенды и римские легионеры не смогли устоять перед духом наживы и соблазна. Золотой мираж вновь ослепил и заворожил солдат Лукулла, но теперь это пошло на пользу полководцу.


Стоял август, когда армия Лукулла разделилась на три части. Первая двинулась через всю Азию к Пергаму, чтобы оттуда перебраться в Италию. Другая двинулась на север к Амису, третья осталась у границы на тот случай, если армянский царь решит напасть на новые заморские владения римской республики.







Глава V. Возвращение долгов.







Как всегда быстро и проворно шло спартаковское войско по направлению юга Италии. По знакомым местам и дорогам шли воины Спартака на восход солнца, но только теперь их не преследовал по пятам неприятель в лице Марка Лициния Красса. Теперь они сами несли ему на крыльях своих знамен страх и ужас, справедливое возмездие и карающую смерть, уверенно попирая своими калигами камни Аппиевой дороги.


Вопреки ожиданиям, города Лации не оказали серьезного сопротивления верховному правителю Италии. Как бы их не сжигала ярость и злость в отношении вождя восставших рабов, инстинкт самосохранения брал вверх. Судьба захваченного и разоренного рабами великого Рима постоянно стояла у них перед глазами, и никто из городов Лации не хотел разделить подобную участь.


Априлия и Формия, Тибура и Пренеста, а также другие города, оказавшиеся на пути войска Спартака, встретили его широко открытыми воротами и покорно склоненными головами, не имея сил и возможности противостоять победителям Рима. Верховный правитель Италии по достоинству оценил проявленную ими смиренность. Он не стал входить ни в один из присягнувших ему городов, приняв их посланцев у себя в лагерной палатке.


Требование Спартака к городам Лацио были просты, понятны и по большому счету не слишком обременительны. В обмен на признание над собой власти верховного правителя, города получали полную самостоятельность в решении внутренних вопросов. Кроме этого, на время ведения боевых действий, они получали право сохранять у себя все собранные налоги и отдавать часть их по первому требованию Спартака. При этом налоги не обязательно могли быть в денежном эквиваленте. Так, желая показать добрый пример для других городов Италии, вождь восставших гладиаторов взял с Априлии и Формии налог продовольствием и кормом для лошадей.


Куда более острым был вопрос об освобождении рабов. Верховный правитель Италии не собирался освобождать всех поголовно, не без основания говоря, что раб рабу рознь. Ведь неизвестно по какой причине человек попал в рабство.


По этой причине, начиная переговоры с посланниками городов, Спартак требовал от них предоставить полное число имеющихся в городе рабов и с обязательным указанием как он лишился своей свободы и обязательно национальность человека.


Последнее требование было обусловлено тем, что в войске Спартака около половины солдат были италики, по тем или иным причинам угодившие в рабство. Торкват самым категорическим образом настаивал, чтобы все они были отпущены на свободу. Верховный правитель Италии считал, что подобная уравниловка недопустима. По его мнению, немедленному освобождению подлежали те италики, что воевали против Суллы как на стороне Мария, так и за независимость Самнии и были проданы в рабство как военные преступники. С остальными следовало разбираться.


Тоже самое Спартак говорил германцам, фракийцам, галлам и грекам, чьи командиры с самого первого дня падения Рима, постоянно ходатайствовали об освобождении своих соплеменников. Одним словом положение было очень сложное и на первых порах, вождя выручал его авторитет среди соратников по борьбе, а также тот факт, что большого количества рабов в небольших городах Лации не было и Спартак, успевал произвести показательные разборы предоставленных ему списков.


Подобные действия вождя были совершенно не по душе Торквату, но он был вынужден подчиняться решению вождя восставших. Подавляющее число рабов Лации получило свободу, за исключением отъявленных негодяев, против освобождения которых выступили почти все командиры. Предчувствуя сопротивление со стороны командира италиков, Спартак проводил разбирательство в присутствии всех командиров и решение по судьбе того или иного раба принималось коллегиально.


Кроме этого, вождь и его товарищи столкнулись с необычным для себя явлением. К Спартаку обратилось небольшое количество рабов работавших в поместьях и виллах римлян, что по мере продвижения на юг, попадались все чаще и чаще. То с чем они пришли к верховному правителю, сильно озадачило и удивило его.


Да и как было не удивиться, если рабы выказывали желание остаться служить у своих хозяев за еду или плату, как свободные поденщики. С точки зрения римского права в этом случае требовалось создавать целый кодекс, который бы регулировал эти новые отношения между хозяином и слугой, но у Спартака не было времени и возможности. Он ограничивался только выражением своего согласия на просьбу рабов и надеждой, что они смогут договориться со своими прежними хозяевами.


Подобное явление было редким, но оно было к удивлению вождя восставших и недовольству Торквата. С момента выступления походом на Капую вождь италиков только и делал, что выказывал недовольства решениями Спартака. И чем дальше войско восставших отдалялось от Рима, тем сильнее проявлялось его несогласие с верховным правителем.


Не желая обострять отношения с италийским претором, Спартак терпел бурчание командира италиков до поры до времени, но когда войско стояло возле города Ферентин, между ними произошел конфликт.


Сначала ничто не предвещало ссору между верховным правителем и Торкватом. Спартак в присутствии своих командиров принял делегацию из Ферентины и так как ранее город согласился признать над собой власть правителя Италии, разговор между двумя сторонами был не особенно длинным. Спартак и старейшины города подтвердили ранее взятые на себя обязательства и скрепили их подписями под договором.


Ферентийцы уже собирались покидать спартаковский лагерь, чтобы на следующий день привезти верховному правителю дань провиантом и фуражом, когда стража привела к вождю Манция Клелия. Тот был зажиточным горожанином Ферентины и имел несколько хлебных лавок.


Стоя перед Спартаком и испытывая сильную робость перед победителем римского сената, Клелия обратился к нему с жалобой на одного из его воинов Плавта. Он, по утверждению хлеботорговца похитил и удерживает силой его единственную дочь Аурелию. Услышав об этом, верховный правитель к удивлению Торквата приказал привести к нему Плавта, а заодно и девушку, если она находилась в лагере.


Исполнение воли вождя восставших не заняло много времени и вскоре дочь Клелия вместе с молодым воином предстали перед ним. Увидев, что девушка жива и на ней нет следов насилия, Спартак обрадовался, а затем потребовал у Плавта ответа за его действия в отношении Аурелии.


- Правда, что ты силой похитил дочь торговца Клелия и против воли её удерживаешь возле себя? – грозно спросил Спартак воина, оставив за скобками вопроса то, что часто случается на войне с молодыми девушками. С самого начала войны с римлянами, вождь строго настрого запретил своим воинам творить насилие над простыми жителями Италии и сурово наказывал за это.


- Нет, консул – это не так. Я и Аурелия, мы давно любим друг друга. Это началось ещё, когда я был рабом у Клелия. Перед тем как я сбежал от него под твои знамена, мы обменялись клятвами любви и верности и вот я вернулся за своей любимой – смело глядя в глаза вождю, ответил Плавт.


- Это правда? – обратился к Аурелии Спартак и она, залившись красной краской смущения, кивнула головой, не смея произнести ни слова. Стоявшие рядом с вождем командиры понимающе заулыбались, однако подобный ответ девушки не удовлетворил Спартака.


- Скажи мне громко и ясно, правду ли говорит Плавт? Говори и ничего не бойся. Если он совершил в отношении тебя насилие, я сурово накажу его – потребовал от девушки вождь и вмиг, красная краска стыда на её лице сменилась белой маской страха.


- Нет, нет, господин. Плавт ни словом, не солгал тебе. Мы действительно друг друга любим, и после нашего свидания я пошла за ним по своей воле и все остальное между нами было по полному согласию – призналась Аурелия, стараясь при этом не смотреть в сторону своего отца.


- А как же Марк!? – в гневе вскричал родитель. - Ведь к Сатурналии ты должна была выйти за него замуж!


- Я никогда не любила Марка, отец и согласилась на брак только ради твоей воли и когда не имела известий от Плавта – произнесла девушка, чем ещё больше привела в негодование своего отца.


- Если ты немедленно не вернешься домой, то из-за твоей прихоти будет обесчещено мое имя и честь нашей фамилии и всего рода!


Услышав эти слова, Аурелия вновь залилась краской стыда. Её голова поникла, плечи опустились, но она не изменила своего решения. Она подошла к Плавту, и влюбленные крепко обнялись на виду разгневанного родителя. Клелия намеривался продолжить увещевание беглянку и тут, в разговор бесцеремонно вмешался Торкват.


- Ты же ясно слышал торговец, что твоя дочь не собирается возвращаться домой и остается с Плавтом! Иди к себе и занимайся своим привычным делом! - командир италиков сопроводил свои слова, повелительным взмахом руки, отсылая Клелия из шатра Спартака.


- А как же свадьба!? – продолжал настаивать разгоряченный отец. - Как мне быть!? Что сказать родителям жениха!?


- Скажи им, что отныне твоя дочь свободный человек и может самостоятельно устраивать свою жизнь с кем хочет, где хочет и как хочет!


- Тогда как отец я требую плату за свою дочь! – гневно выкрикнул Клелий, чем полностью вывел Торквата из себя. Взбешенный он собирался лично броситься на потерявшего страх торговца и, вытолкнув его из шатра отдать на расправу в руки лагерной стражи. Торкват уже сделал шаг в сторону неуемного жалобщика когда заговорил Спартака.


- Сколько должен уплатить тебе Плавт за твою дочь? – голос вождя звучал громко и грозно и в большей степени не для Клелия, сколько для Торквата, который услышав вопрос Спартака, застыл в изумлении.


- Пятьсот динариев! – после короткой заминки выкрикнул отец.


- Да ты смеешься над нами! – взвыл италик, - десять сестерций максимум! так гласит обычай!


Торкват собирался выкрикнуть ещё что-то, но Спартак обжег его требовательным взглядом и властно взмахнул рукой в сторону незваного защитника интересов Плавта.


- Почему такая высокая цена? Объясни и обоснуй мне её! – потребовал от торговца вождь, целенаправленно не глядя на Торквата.


- В неё входят, мои убытки от свадебных приготовлений и возмещение поруганной чести семьи Марка за отказ от свадьбы – понуро произнес Клелия.


- Насколько мне известно, в римских законах нет понятия о возмещения чести при отказе от свадьбы?


- В законах нет, но в наших обычаях есть! – гордо вскинув голову, произнес отец Аурелии.


Услышав подобный аргумент, Торкват от негодования хлопнул себя по бокам руками, явно призывая Спартака выкинуть наглеца из шатра, но вождь вновь обжег его недовольным взглядом.


- У тебя есть такая сумма денег, которую назвал отец Аурелии в качестве выкупа? – требовательно спросил он Плавта.


- Нет, консул. У меня нет пятисот динариев – честно признался юноша и в шатре, наступило напряженное молчание, в котором каждый с тревогой думал о своем. И чем дольше оно длилось, тем грустнее становился воин и тем радостнее становился Клелия. Он уже изготовился шагнуть к Аурелии и увести дочь, как Спартак нарушил это тягостное испытание.


- Не грусти, Плавт, - уверено произнес вождь. - У тебя нет пятисот динариев, для выкупа невесты, но они найдутся у верховного правителя Италии и его командиров. Поможем Плавту, братья! Лично я даю двести динариев.


Спартак быстро подошел к столу и вывалил все содержимое своего кошелька на небольшой поднос.


- Конечно, поможем! – откликнулся Бортарикс. - Пятьдесят динариев от меня и моего любимого брата Арторикса!


- Возьми на такое хорошее дело и мои пятьдесят динариев! – обратился к Спартаку Квартион. - Германцы не привыкли уступать галлам ни в бою, ни в благородстве.


- Ты с нами, Торкват? – спросил италика Серванд взявший на себя роль казначея. - Если у тебя нет собой денег, я могу тебе их занять?


- После того, как мы взяли Рим, стыдно спрашивать воина о деньгах, - многозначительно ответил Торкват и величественным жестом бросил на поднос небольшой туго набитый кошель. - Можешь не пересчитывать, Серванд.


Тот понимающе кивнул в ответ и, освободив мешок от его содержимого, протянул поднос отцу Аурелии: - Здесь ровно столько, сколько ты назначил за свою дочь. Можешь пересчитать, если хочешь - предложил Серванд Клелия, но тот отказался.


- Я верю на слово верховному правителю Италии и его командирам – произнес торговец и с поклоном покинул палатку Спартака, а за ним потянулись и остальные горожане.


Довольные собой спартаковские преторы стали весело подшучивать друг над другом, однако радость недолго пробыла под стенами палатки вождя. На Спартака с упреками набросился Торкват, недовольный его решением.


- Я не понимаю, Спартак, почему ты вместо того, чтобы выгнать торговца в шею, заставил нас победителей Рима платить деньги этой лавочной крысе!!? Разве мы достойны такого публичного унижения!!? – гневно воскликнул италик, набычив от обиды голову. Охваченный праведным гневом он не смотрел в сторону других командиров, что с изумлением смотрели на него. Разгневанный Квартион даже положил руку на рукоятку своего, ибо давно, со времен Крикса, никто из командиров не смел, говорить с вождем в таком тоне.


Кроме претора германцев, недоумение было написано на лице и всех других командиров, не ожидавших от Торквата подобных действий. Командир италиков был напорист, неудержим, но Спартак оказался готов к его выпаду.


Точно следуя хорошо продуманному образу мудрого вождя, он не дал Торквату возможность втянуть себя в перепалку. Со спокойным лицом, он дал возможность италику высказаться, и только увидев, что его бурный запал кончился, стал отвечать.


- Когда после взятия Рима меня провозгласили верховным правителем Италии, все находившиеся при этом командиры поклялись мне в верности и обещали беспрекословно выполнять все мои приказы. Так это было, Торкват? – спросил претора Спартак и его вопрос был сродни ковшу холодной воды выплеснутой в лицо буяну.


- Да, так, но в этом споре ты почему-то встал на сторону не своих боевых товарищей и союзников, а римлянина! Это возмутило меня! – воскликнул Торкват и повернулся к другим командирам, ища у них поддержки, но её не было.


- Я не занял сторону римлянина, а решил серьезный спор. И решил его не как вождь повстанцев против римского гнета, а как верховный правитель Италии, которым вы меня и провозгласили - гордо произнес Спартак и стоявшие за спиной Торквата командира дружно закивали в знак своего согласия с произнесенными словами. Ибо каждый из них в этом момент отчетливо осознали разницу между претором повстанцев и претором верховного правителя, чью власть признало половина городов Италии.


- Но в чем серьезность и важность этого спора, когда наш воин увел дочку у торговца? Я понимаю, если бы её папаша был сенатором, всадником или просто патрицием, но ведь он простой лавочник? – недоумевал Торкват.


- Большее складывается из малого и порой простой лавочник бывает важней сенатора или патриция – наставительно произнес вождь и замолчал. Ловкий риторский прием позволил Спартаку смутить италика, и пока он лихорадочно думал, что сказать, вождь вновь заговорил.


- Как ты думаешь, почему я не отдаю города Лацио нашим воинам на разграбление, а довольствуюсь взятием с них откупа продовольствием, фуражом и освобождением имеющихся у них рабов? Из милосердия к нашим недавним врагам? Нет, исключительно ради сохранения жизни нашим воинам и скорейшего разрушения союза городов с римским гражданством. Мы не сожгли Априлию, не разграбили Формию и как результат - Тибура с Пренестой полностью признали нашу власть над собой. Пренеста, город, который так долго и безуспешно осаждал диктатор Сулла из-за его выгодного расположения и смог сломить его сопротивление только измором, покорно открыл перед нами ворота. Тем самым сохранив сотни жизней наших славных воинов и твоих соплеменников в том числе – специально подчеркнул вождь.


- Извини, но где связь между славной историей Пренесты, жизнью моих воинов и этим жадным торговцев? Неужели этот скряга достоин сочувствия и справедливости?


- Любую возможность следует использовать против своего врага. Именно так мы смогли победить римлян на поле брани и взять Рим. Впереди у нас Капуя и засевший в ней Скавр будет биться до конца. Своего или нашего не важно, главное до конца и чтобы посеять смуту в умах и сердцах капуанцев я как верховный правитель и проявил сочувствие и справедливость к этому лавочнику. Молва об этом быстро доберется до жителей Капуи и солдат противника и многие из них захотят решить дело миром, чем проливать свою кровь по воле с Скавра.


- Да благословят великие боги твой ум и мудрость, Спартак! Пока ты с нами, нам не страшен ни один враг! – громко выкрикнул германец Квартион и другие командиры поддержали его ударами кулаков в грудь и криками «Слава! Слава! Слава Спартаку!»


Они намеривались кричать ещё долго, но верховный правитель требовательно взмахнул рукой и хвалебные выкрики прекратились.


- Я уже говорил раньше и повторю снова, пришла пора, когда мало, отважно разить врагов копьем и мечом, и проявлять к нему неудержимую ярость. Теперь нужно ещё и думать, как отзовется то, или иное слово то, или иное действие, и тебе Торкват, как претору это нужно в первую очередь.


Спартак говорил это, обращаясь к италику не как ментор, просвещающий ум нерадивого подопечного своим лучом познания, а как мудрый учитель, передающий свой опыт ученику. Именно так восприняли все происходящие спартаковские командиры, но только не Торкват. Пояснения вождя его нисколько не удовлетворили, а только обозлили.


- И как долго нам нужно будет думать над каждым своим, словом и действием? – с явным вызовом спросил претор.


- Пока не будут разбиты Метелл и Лукулл. Пока города Италии не откажутся от римского гражданства и признают над собой нашу власть и никак не ранее.


- Хорошие слова. Я обязательно передам их своим воинам, верховный правитель – с плохо скрытым недовольством произнес Торкват и, кивнув головой, покинул шатер вождя, вызвав сильное недовольство у остальных командиров.


- Италики вновь недовольны тобой, Спартак. Неужели трагическая судьба Крикса, Каста и Ганника ничему их так и не научила? – сокрушенно покачал головой Декорат.


- Торкват как командир италиков говорит только свое мнение, но никак не мнение всех воинов. Если надо я готов поставить перед войском вопрос о переизбрании Торквата – предложил Квартион и его тут же поддержали другие командиры.


- Я знаю, что многие италики недовольны Торкватом и согласятся переизбрать его как претора италиков! – воскликнул Серванд, но вождь решительно пресек начавшиеся разговоры.


- Не будь за нашей спиной Метелла и Лукулла, я бы согласился с вами, но сейчас, я самым решительным образом прошу вас воздержаться от подобных действий. Разве вам судьба Крикса и Ганника не доказала, что любой раскол внутри нас губителей и на руку нашим врагам. Даже разгромив Помпея и взяв Рим, мы не до конца избежали этой скрытой угрозы. Поэтому никаких разговоров о смещении Торквата. Выпады его острого языка, я как-нибудь переживу – заверил своих соратников вождь.


Пока войско под командованием Спартака подходили к границам Кампании, легионы Менандра уже вступили на землю Сицилии.


Хорошо помня прошлогодние события, опасаясь возможности вторжения восставших рабов и гладиаторов на остров, его наместник Веррес сосредоточил все свои силы в районе города Мессины. Дабы не позволить армии противника перебраться в Сицилию через узкий пролив, отделяющий остров от Италии.


Помешать этому возможности у наместника имелись. Для борьбы с пиратами он рекрутировал в свое войско множество римских граждан в Сицилии, доведя их общее число до десяти тысяч человек. Кроме этого, природа в районе Мессины больше благоприятствовала для обороны и затрудняла высадку десанта из Регия. Все ожидали врага именно здесь, но он появился на северо-западе Сицилии в районе порта Панорма.


Никто из римлян не предполагал подобного развития событий. Веррес и его помощники недооценили вождя восставших рабов, посчитав, что если он ударит там, где это удобно сделать и не станет рисковать.


Отправляя в Сицилию часть своей армии, Спартак действительно сильно рисковал. Рисковал тем, что будет буря, и корабли киликийских пиратов не смогут подойти к острову. Рисковал тем, что киликийцы могли изменить слову и, пользуясь разобщенностью спартаковских отрядов либо перебить их, либо высадить в другое место. Также он очень опасался, что Менандру не хватит таланта и способности разбить войско римского претора, как это не раз и не два бывало с теми рабами, кто восставали на Сицилии до этого. Однако понимая все это – верховный правитель Италии не отказался от затеи поднять Третье восстание рабов в Сицилии.


Главные причины, побуждавшие Спартака надеяться на успех, заключались в следующем. Во-первых, общее число находившихся на острове рабов составляло около ста тысяч человек, большинство из которых были мужчины. Часть их привезли из Сирии, Греции и Фракии, другие были обращены в рабство указом Суллы и только и ждали момента восстать и убить своих угнетателей.


Во-вторых, Спартак полагал, что в случаи начала боевых действий силы наместника, если и не окажутся между двух огней, то будут вынуждены отвлекаться для борьбы с отрядами восставших рабов.


В целом, расчет вождя восставших рабов оправдался. Несмотря на то, что высадка спартаковцев на остров из-за надвигающегося шторма была проведена из рук вон плохо и воины Менандра лишились почти всех своих припасов и части снаряжения, главное было сделано. Легионы Спартака вступили на землю Сицилии и весть об этом, разлетелась быстрее птицы.


Ветер, что лениво колыхал на берегах Панормы красные знамена легионов с сидевшей на них рысью, в мгновения ока раздул слабо мерцающую искру восстания и с неудержимой легкостью разнес языки этого пламени с западного побережья острова по всей его территории. Спартака в Сицилии ждали, Спартака в Сицилии боготворили и одно его имя, подняло рабов на своих ненавистных хозяев, и пожар восстания за считанные дни охватил весь остров.


Подняв восстание, рабы не смогли сразу захватить главные города Сицилии. Слишком хаотично и не подготовлено они действовали, но в этом не было никакой тактической необходимости. Главное, своим массовым выступлением они сильно напугали находившегося в Мессине претора Верреса и его солдат. Узнав о восстании рабов, легионеры, больше половины из них были местные жители, стали требовать от претора покинуть Мессину и идти защищать от рабов целостность своих угодий, домов и жизни близких. Веррес был вынужден прибегнуть к суровому методу наведения порядка, опираясь на лично преданных ему солдат, что полностью разрушило внутреннее единство в его войске.


Ещё больше масла в огонь подлило то, что отряды восставших рабов перерезали дороги соединяющие друг с другом сицилийские города восточного и южного побережья острова. Это моментально нарушило подвоз продуктов в города из окрестных деревень и плантаций и привело к поднятию на них цен. Жителей Агригента, Катины, Сиракуз, Этны и Тавромнии охватила паника и страх. В каждом облаке пыли на дороге они видели легионы Спартака, каждый корабль на море им казался флотом киликийских пиратов и каждую ночь, они ожидали либо нападения рабов на город снаружи, либо восстания внутри.


Одним словом обстановка с каждым днем в городах накалялась и все ждали помощи от наместника Верреса, который переживал не лучшие минуты своей жизни.


Застигнутый врасплох сообщением о восстании рабов на западе острова, он не мог принять решения. Разум и логика говорили о том, что нужно было оставить Мессину и как можно скорее идти вглубь острова, уничтожая разрозненные очаги восстания, пока они не слились и не сплотились в одно единое, как это было в прежние восстания.


Но при этом, претор не без основания подозревал, что восстание рабов, есть хитрая попытка Спартака заставить его покинуть столь выгодные позиции у Мессины. И пока он будет наводить порядок на острове, рабы смогут переправиться через узкий, но очень сложный и трудный Мессинский пролив.


В этом мнении его убедило сообщение о появлении по ту сторону пролива вооруженного отряда, который он принял за авангард войск Спартака, а также то, что готовясь к отражению набегов киликийцев на берега Сицилии, Веррес создал отряды самообороны, которые могли самостоятельно навести порядок в своих городах и их окрестностях.


В этой мысли претор был столь сильно уверен, что даже когда ему сообщили о высадке вблизи Панорма войск Спартака, он не сразу в это поверил. Посчитав, что люди ошиблись, приняв киликийцев за спартаковцев и только по прошествию двух дней, претор отдал приказ покинуть Мессину. Первоначально Веррес намеривался разгромить Спартака, именно его имя называла людская молва в качестве командира вражеского войска, а затем навести порядок на острове, однако судьба безжалостно перечеркнула его планы. Не успело его войско покинуть Мессину, как пришло сообщение, что в соседнем городе Катана, вспыхнуло восстание рабов. Из обрывочных сведений трудно было судить, полностью захватили рабы город или нет, но и этого было достаточно, чтобы среди, казалось бы, усмиренных воинов сицилийцев вновь не начались волнения.


Волнения приняли столь сильный характер, что боясь окончательно расколоть и потерять войско, Веррес двинул солдат к Катане.


Когда войско претора подошло к городу выяснилось, что местный гарнизон смог самостоятельно подавить выступление рабов, попытавшихся под покровом ночи захватить город. Едва узнав об этом, Веррес незамедлительно отдал приказ ликторам распять на крестах незадачливых гонцов укравших у него столь драгоценное время.


В своем решении претор был непреклонен, несмотря на многочисленные заступничества со стороны местных властей. Дав центурионам два часа на исполнение своего приказа, он терпеливо ждал его исполнения, неторопливо переворачивая время от времени клепсидру.


Когда же центурионы доложили, что не успели выполнить его распоряжение, наместник милостиво добавил им ещё полчаса, сказав, что по истечению этого времени, кресты будут готовить уже для них. Стоит ли говорить, что приказ претора был выполнен точно в срок.


На вопрос эдила Катаны, зачем было нужно казнить несчастных, Веррес холодно ответил, что сделал это для лучшего понимания его воинам личной ответственности за общее дело.


- Ни у кого не должно быть никакой иллюзии, что с него не спросится за невыполнение приказа командира.


Укрепив столь жестко дисциплину среди солдат, претор выступил навстречу Спартаку, но перед этим приказал реквизировать запасы продуктов у местных торговцев на нужды своего войска. Из-за блокады восставшими рабами окрестностей Мессины его воины также остро нуждались в продовольствии, а лошади в фураже. И вот тут вновь случился непредвиденный поворот в планах Верреса. Торговцы Катаны, согласились отдать воинам наместника провиант, но взамен потребовали от него военной помощи.


Город остался в руках римлян, но восставшие рабы по-прежнему перекрывали дороги и чтобы Катана, не умерла с голоду, нужно было навести порядок в её округе. И как не уверял Веррес торговцев, какие слова он им не говорил, они твердо стояли на своем и он был вынужден оставить в городе отряд, под командованием Марка Сабина.


Как не спешил римский полководец не дать возможности незваным гостям проникнуть внутрь Сицилии, он не смог этого сделать. Войско наместника встретились со спартаковцами точно посредине острова, вблизи города Хенна.


Напуганные расправой над гонцами, разведчики претора очень внимательно наблюдали за врагом, считали его отряды и привезли Верресу две важные новости. Оказалось, что силы спартаковцев были примерно равны силам наместника, а также, что войско восставших рабов возглавлял не сам Спартак, а один из его командиров.


Одновременно с разведчиками в палатку претора пришли гаруспики и сказали ему, что согласно гаданию боги обещают римлянам свое расположение. Обрадованный этими известиями, претор приказал атаковать противника, чье войско занимало менее выгодную позицию, чем войско Верреса и не могло использовать часть своих сил.


Все указывало, что наместник одержит над врагом победу, однако в дело вновь вмешался его величество случай. Менандр не обладал и половиной тех талантов, которыми обладал Спартак, но пройдя под его руководством кровавую школу, стал грамотным командиром. И когда местные рабы рассказали ему о том, что можно обойти крутой холм прикрывавший правый фланг римлян, он без колебания отправил туда большой отряд галлов под командованием Амбиорикса. Выросшие в предгорьях Альп, галлы не только смогли быстро пройти по небольшой тропе, но и поднялись по скалам.


По горькой иронии судьбы, спартаковцы вышли точно к ставке наместника, наблюдавшего за ходом битвы с небольшого возвышения. Смелым стремительным ударом, воины Амбиорикса смяли небольшую охрану Верреса, самого наместника и вместе с ним и жрецов давших неверное предсказание об исходе сражения.


Впрочем, несчастных гаруспиков нельзя было в полной мере упрекнуть в непрофессионализме своего дела. Бессмертные боги явил римлянам свое расположение, позволил многим римским легионерам не пасть под мечами спартаковцев на поле боя, а благополучно укрыться за стенами Хенны. Отсрочив тем самым их горестный час, поскольку после смерти наместника уже никто не мог защитить города Сицилии кроме них самих.






Глава VI. И вторые станут первыми.







Сказать, что Терния приняла Юлия Цезаря и его спутников с распростертыми объятиями, значит, не сказать ничего. Благодаря тому, что город был расположен на Флавиевой дороге, гонцы от верховного правителя Италии оказались в нем раньше Гая Юлия и его спутников. И как результат подобной оперативности, было согласие городского совета признать над собой власть Спартака.


Глава совета Гней Сильвий замахал руками на Цезаря когда услышал его слова с призывом бороться против захвативших власть рабов.


- Мы маленький город и мы не хотим быть разменной монетой чьих-то мало чем подкрепленных политических амбиций. Когда был римский сенат, мы признавали над собой его власть, теперь вместо него верховный правитель, и мы вынуждены ему подчиниться.


- Так-то вы отблагодарили Рим за дарованное вашему городу римское гражданство!? Где же ваша совесть и честь?! – взорвался от негодования Юлий. По дороге из Вейи в Тернию он простыл, и недомогание давало о себе знать. Ранее сдержанный и осмотрительный, Цезарь позволил дать волю эмоциям, которые самым пагубным образом сказались на его общении с магистратом.


- Да, кто ты такой!? – в гневе воскликнул Сильвий. Будучи по своей натуре человеком амбициозным, он не мог терпеть, когда ему открыто, перечили и ставили под сомнение его слово. - Грязный, неизвестно откуда взявшийся проходимец, назвавшись начальником римской милиции, будет мне читать мораль!? Уходи отсюда по добру по здорову, пока я не приказал стражникам выгнать тебя вон! Сначала из магистрата, а затем и из самого города!


Угроза, прозвучавшая из уст эдила, представляла собой серьезную угрозу, но перейдя невидимую черту, Цезарь не мог остановиться.


- Напрасно, совсем напрасно, раньше времени вы хороните Рим и республику! Да, город Рим пал, но римская республика продолжает существовать в её городах и их много. Ещё остались и легионы Рима, которыми командуют консулы Метелл и Лукулл. В скором времени они вернуться в Италию, разобьют рабов и тогда каждый, кто предал республику и перешел на сторону врага, ответит за свои действия.


- Когда-нибудь консулы действительно приведут в Италию свои легионы и с благословения великих богов разобьют Спартака, но только это будет не сегодня и не завтра. И пока их здесь нет, мы вынуждены сами заниматься своим спасением, всеми, доступными нам способами. И делаем мы не из любви к верховному правителю Италии, - лицо эдила исказила презрительная гримаса, - нет, мы делаем это из любви к жителям Тернии. Ибо в случае отказа нас всех ждет смерть от рук его воинов. Будь они трижды прокляты!


- Спартак умело играет на страхе, что возник после падения Рима! Они ловко запугивает города Италии угрозой смерти и разорения, но при этом не может выполнить её! Тарент, Брундизий, Капуя, Неаполь, Медиолан, Аквилея и многие другие города не признали власть Спартака, и он ничего им не сделал. Он не может быть повсюду и сразу одновременно, и чем раньше мы изживем из себя страх перед рабами, тем скорее мы сможем разгромить их своими объединенными силами - пытался аргументировать Цезарь, но Сильвий не желал его слышать. На данный момент у эдила была своя, маленькая местечковая правда, дороже всех остальных правд вместе взятых.


- Союз городов большая сила, спору нет. Только все кого ты перечислил от нас далеко, а Спартак близко и у него хватит времени и сил прийти и поголовно уничтожить Тернию. Так, что сейчас каждый сам за себя.


- Но только в единстве римских городов наше спасение! Так было когда галлы взяли Рим, когда к его стенам подошел Ганнибал и когда в Италию вторглись кимвры. Так будет и сейчас. Нельзя начать дело, не разбив яиц! – напомнил эдилу одну из римских пословиц Юлий, но вновь его слова пропали втуне.


- Преторы и проконсулы, Красс, Лукулл и Помпей со своими могучими легионами пытались противостоять Спартаку и где они теперь? Что стало с их телами и телами их солдат? Гниют в земле или их пожрали дикие звери! Я эдил Тернии и я отвечаю за жизнь своих горожан. Я хочу, чтобы они жили в своих домах и своих семьях, а не были убиты рабами и не скитались в поисках приюта – последние слова были намеренно сказаны в адрес Цезаря и его и без того красное лицо стало пунцовым.


- Если не пробовать бороться, а только лишь держаться за свое - Спартак действительно захватит всю Италию и Республике придет конец! – в запальчивости выпалил Гай Юлий и теперь, настала очередь краснеть эдила.


- Ты посмел обвинить меня в трусости!? Меня, Гнея Сильвия!! Человека, который сражался вместе с Луцием Суллой Счастливым у Коллинских ворот! Ты жестоко поплатишься за это! – взревел Сильвий. – Эй, стража, взять его и отвести в тюрьму!


- Господин эдил, разве вы не видите, что Юлий серьезно болен! – воскликнул находившийся во время беседы Лентул Назика. Он был дальним родственником Цезаря и проживал в Тернии. - Его сильно лихорадит, он не в себе и потому говорит всякую чушь! Не отправляйте его в тюрьму, он там умрет!


- Болен и не в себе!? – воскликнул эдил. - Напротив, я считаю, что его рассудок ясен и чист, а речи его не лишены рассудка, хоть и опасны для народа! Такому самое место в нашей тюрьме, где тоже лечат.


- Господин, не лишайте престарелую мать единственного сына, вместе с которым они чудом избегли смерть от рук подлых рабов в Риме! Что скажут жители города, когда узнают об этом.


- Они скажут, что никто не смеет обвинять их эдила в трусости и должен понести справедливое наказание за это.


- Я взываю к вашему милосердию, господин эдил. Нельзя нам в столь трудное время без лишней надобности ожесточать свои сердца.


- Ты взываешь к милосердию моего сердца, Лентул Назика? - насмешливо проговорил Сильвий, скривив рот.


- Да, господин.


- Хорошо, я проявлю его к твоему зарвавшемуся родственнику. Я не отправлю его в темницу, чтобы он там умер в безвестности. Я оставлю ему жизнь, но за нанесенное мне оскорбление он понесет наказание. Тиберий! – обратился эдил к начальнику стражи, что стояла в дверях привлеченные громкими голосами эдила и его посетителей, - выпорите этого красавца розгами перед моими окнами, за оскорбление государственного лица.


- Нельзя ли отложить наказание до тех пор, пока он не выздоровеет!? Ведь он очень слаб и может, не выдержит такого наказания, господин. Может быть, стоит ограничиться штрафом? – предложил Назика, хорошо зная, как обстоят дела в городской казне, но охваченный гневом эдил не поддался коварному соблазну.


- Штраф дело хорошее, но я караю людей не ради денег, а для того, чтобы остудить горячие головы нашего города, которые думают примерно также как и он. Его пример будет другим наука, - эдил важно поднял указательный палец. – Всыпь ему двадцать розог, Тиберий и он полностью свободен. А чтобы его поросячий крик во время экзекуции не пугали добропорядочных горожан нашего города, заткните ему рот!


Сказано – сделано и по кивку головы своего начальника стражники скрутили Цезаря и бесцеремонно вытащили на улицу, предварительно вбив ему тугой кляп в рот.


Для любого римского гражданина публичная порка была тяжким наказанием как телесно, так и духовно. Ибо каждому римскому мальчику с детства вбивалось в голову, что он особенный человек по факту своего рождения в Риме по сравнению со всеми другими жителями Ойкумены. А для патриция, родословность которого велась от самой богини Венеры, и уже шагнувшего во властные структуры римской республики, подобное унижение было просто невыносимым.


Обычно, уже после второго удара розгами провинившийся человек начинал громко причитать, а после пятой молить о милосердии, однако рот у Цезаря был заткнут, и было неизвестно, кричал ли он во время экзекуции или молил о пощаде. Державшие его стражники только видели, что после каждого удара он вскидывал голову и при этом, взгляд его был полон не раскаяния, а ярости и ненависти.


Уже тогда у командовавшего экзекуцией Афрания Бура появилась подспудная мысль засечь оскорбителя эдила до смерти. Жизненный опыт подсказывал ему, что бывший начальник римской милиции может быть опасен как для него лично, так и самого эдила. Однако присутствие рядом с ним во время наказания Лентула Назики не позволила ему это сделать по собственной инициативе.


Мигни ему многозначительно Гней Сильвий в момент отдачи приказа и Афраний сделал бы все как надо, благо опыт у начальника стражи в этом деле имелся. Однако полностью уверенный в своих силах эдил только умыл руки и, отсчитав назначенной количество ударов розгами, Афраний приказал освободить Цезаря.


С окровавленной спиной, униженный и оскорбленный потомок богини Венеры не мог самостоятельно встать со скамьи, на которой его секли. Из глаз его лились слезы, изо рта вырывалось клокочущее дыхание вперемешку с кашлем и слюной. Стоявший рядом Бур очень надеялся, что Цезарь будет ругать и проклинать его или Сильвия. За это его можно было привлечь к новому наказанию, но Юлий не предоставил ему такую возможность и Афраний покинул площадь перед храмом Юноны.


Прикрыв иссеченную розгами спину молодого человека плащом, Назика вместе с родственниками и друзьями, осторожно понесли Цезаря в дом на наскоро сооруженных носилках. Стоит ли говорить, что каждый шаг носильщиков отдавался сильной болью в измученном теле и мужественно державшийся во время экзекуции Цезарь, от постоянной тряски потерял сознание по дороге домой.


При встрече с Назикой, жители Тернии как один отворачивали свои взгляды от окровавленного тела человека посмевшего спорить с эдилом Гнеем Сильвием. От его безвольно свесившихся с носилок рук, по которым скатывались вниз и равномерно падали на мостовую капли крови.


Тайные шпионы эдила доносили ему потом, что показательная порка его оскорбителя нагнала страх на всех несогласных с ним жителей города, но они выдавали желаемое за действительное. Люди действительно испугались, но вместе с тем у них появилось уважение к человеку, посмевшему спорить со скорым на расправу эдилом и принявшего муку за свою истину.


Неизвестно во чтобы это все вылилось, если бы в городе не появился Марк Антоний чудесным образом спасшийся от мечей восставших рабов. Именно он, не дал погаснуть той искре недовольства среди горожан и за короткое время сумел раздуть её до небольшого пламени, цель которого было устранение от власти Сильвия.


Пока Гай Юлий залечивал свои раны, Антоний вел тихую, но очень грамотную агитацию и пропаганду против эдила Сильвия. При этом он не заговаривал с каждым кто в той или иной мере был недоволен методами правления первого лица города и высказывал свои сочувствия и сожаления в адрес Цезаря. Марк интуитивно выбирал среди горожан тех, кто был готов бороться с эдилом не только словом, но и делом, и при этом горел страстным желанием принять в нем самое активное участие.


Поначалу, предполагалось устранить эдила путем ареста и заключения его в тюрьму, но нашлись такие люди, что требовали его физического устранения.


- Вы не знаете, что это за человек наш эдил! – возбужденно говорил Цезарю Децим Теренций Тарп, близкий друг Лентула Назики. - Сам Сулла прислал его к нам, и он верой и правдой служил ему все это время подобно цепному псу. Он бы с радостью казнил бы тебя, если бы не твое римское гражданство, а также из-за твоей жены, которая внучка Суллы. Месяц назад, он приказал распять на кресте двух пришедших в город самнитов, объявив их дезертирами Помпея.


- Такому зверю Сильвий не место не только у власти, но и в жизни – решительно поддерживал Тарпа Марк Антоний, но Цезарь не торопился присоединяться к этим радикалам. Будучи чужим среди горожан он, терпеливо выжидая момента, когда заговорщики сами потребуют от него незамедлительных действий, но тот не торопился наступать.


Желая подтолкнуть местных заговорщиков к решительным и бескомпромиссным действиям, Юлий подговорил Марка Антония и Квинта Фульвия ускорить их. Объявив, что Гней Сильвий про них что-то узнал и не сегодня – завтра намерен отдать приказ об их аресте.


- Страх смерти заставит их проявить свою сущность и поможет нам отделить трусов от храбрецов, краснобаев и истинных патриотов. Придаст людям решимости идти до победного конца – заявил Цезарь, и Антоний с Фульвием с ним полностью согласились. Третьим человеком кому было решено посвятить в эти тайные намерения, был Децим Тарп. Однако это было сделано совсем не по причине его ненависти к эдилу Сильвию. Его дядя Октавиан имел небольшую оружейную мастерскую, и заговорщики сильно надеялись использовать её в своих целях.


Впрочем, был ещё один человек знавший, или точнее сказать догадывавшийся о тайных намерениях Цезаря. Этим человеком была его мать Аврелия Котта. В отличие от жены, Гай Юлий многим с ней делился и к тому же, много пережившая и повидавшая за годы правления Суллы, пожилая матрона научилась предчувствовать или предопределять появление опасности, в отличие от легкомысленной простушки Помпеи.


Все время, что семья находилась в Тернии, она была занята тем, что думала как бы хорошо поесть и достойно одеться. Дорога из Вейи сильно её утомила и от постоянного недоедания Помпея заметно похудела, а платье её пришло в негодность.


- Неужели ты намерен бороться за власть в этом богами забытом городишке, сын мой? – спросила мать Гая Юлия, когда он расстался с Марком Антонием и Децимом Тарпом и подошел к ней пожелать спокойной ночи.


- Да, мама, - честно и без утайки признался ей Цезарь. – Я всегда говорил, что лучше быть первым в маленьком городе, чем вторым в Риме.


- Неужели оно того стоит? Ведь то, что ты задумал очень опасное дело, и ты можешь погибнуть – попыталась отговорить сына Котта, но тот только покачал головой.


- Для себя я уже все решил. В ближайшее дни я либо получу власть в этом захолустье и тем самым попытаюсь спасти республику, либо меня просто не будет в этой жизни. Третьего не дано – заявил Юлий и Аврелия, благословила его слабым поцелуем в лоб. Бегство из Рима и дальнейшие скитания серьезно она подорвали здоровье и теперь, с трудом передвигалась по дому.


На очередной тайной встрече заговорщиков, что произошла следующим вечером, все вышло именно так, как и ожидал Цезарь. Три человека откровенно испугались, услышав слова об угрозе разоблачения, зато все остальные, не сговариваясь, заговорили о необходимости нанесения упреждающего удара Сильвию. После бурных, но недолгих обсуждений было решено выступить против эдила этой ночью, чтобы немедленно отстранить магистрат Тернии от власти.


Сам Цезарь из-за своего телесного увечья, к сожалению, не мог принять участие в этом деле и потому, его заменил Марк Антоний. Именно он возглавил группу, что под покровом ночи предстояло устранить эдила Сильвия.


Пользуясь тем, что среди заговорщиков был сын секретаря магистрата, они смогли выманить эдила из дома сообщением о том, что в город якобы прибыл гонец от верховного правителя Италии и срочно требует к себе. Заговорщики рассчитывали, что услышав о гонце от грозного Спартака, поднятый посреди ночи Сильвий будет торопиться и не возьмет с собой стражу. Её снаряжение отнимет время, да и появляться перед гонцом в сопровождении охраны, было откровенно не на пользу эдила.


Расчет заговорщиков оказался полностью верен. Сильвий не стал ждать охрану и отправился навстречу своей смерти только с двумя слугами. Один из них освещал эдилу дорогу факелом, другой нес зонт и тубус с какими-то бумагами. Все торопились и потому не заметили притаившихся в тени закоулка заговорщиков, что напали на них со спины из мрака ночи.


Первым, удар мечом Сильвию нанес Марк Антоний. Опасаясь, что под одеждой эдила, может быть надет холщевый панцирь или какая иная защита, он ударил его, не мудрствуя лукаво прямо по непокрытой голове.


Застигнутый врасплох и не ожидавший никакого нападения, эдил рухнул как подкошенный на пыльную и грязную дорогу, не издав ни малейшего звука. Видя, что из головы Гнея Сильвия ручьем бежит кровь, и он не пытается встать, Марк Антоний набросился на слуг. Стремительным и хорошо поставленным ударом меча, он сразил того, что нес зонт и обратил в бегство факелоносца. Испуганный внезапным нападением, он бросил факел под ноги Марку Антонию и со всех ног бросился бежать.


Пока римлянин чертыхался от боли в обожженных ногах, потом пытался разглядеть беглеца в ночи, тот забился в темный проулок и просидел там до наступления рассвета, боясь звуком или движением выдать свое присутствие.


Все это время Гней Сильвий неподвижно лежал на дороге и по его парадной тоге, специально надетой для встречи с гонцом Спартака, неудержимо расползалась кровь. Эдил наверняка был мертв или готовился отойти в мир Плутона, однако это не удержало Квинта Фульвия от нанесения удара по его распростертому телу охотничьей рогатиной. Будучи заядлым охотником и, готовясь к нападению на эдила, он выбрал именно это оружие, с которым управлялся лучше, чем мечом или копьем.


Охваченный гневом и злостью на своего обидчика, мститель буквально пригвоздил Гнея Сильвия к мостовой своим молодецким ударом. Это позволило ему потом в приватных разговорах, с гордостью приписывать именно себе заслугу в устранении ненавистного эдила сулланца.


Другие группы заговорщиков в это время в это время обходили дома других членов магистрата Тернии и под предлогом, что их срочно вызывает в магистрат Гней Сильвий, принимались арестовывать, но с этим у них вдруг начались проблемы.


Два самых главных помощника эдила, по словам заговорщиков, вдруг не с того ни с чего принялись оказывать активное сопротивление их задержанию. При этом делали это они, находясь на улице и не имея при себе никакого оружия. Сопротивление было столь активно, что пришедшие их арестовывать заговорщики были вынуждены применить против них свое оружие. Эти рассказы вызвали усмешку на лице Цезаря, но не более того. Молодой Юлий прекрасно понимал, что у каждого есть свои кровные счеты или серьезные причины, вынудившие заговорщиков действовать так, а не иначе.


Один из помощников Гнея Сильвия был убит, как только тот прошел несколько шагов по улице, следуя за мнимым посланцем. Другого смерть настигла буквально у порога собственного дома, возле которого он упал сраженный мечом Децима Тарпа.


Третий помощник Сильвия вовремя заметил мечи под одеждой ждущих его заговорщиков и успел захлопнуть тяжелую дверь дома перед самым их носом. Единственный члена магистрата, которого заговорщики смогли арестовать и доставить в магистрат к Цезарю, был мелкой сошкой, отвечавшей за торговым порядком на базарных площадях Тернии.


Впрочем, этот малый пост нисколько не помешал ему легитимировать захват заговорщикам власти в Тернии. Стоя в окружении вооруженных сторонников Цезаря, он обратился к горожанам с призывом поддержать действий патриотов избавивших город от тирании сулланца Гнея Сильвия.


Изрядно уставшие от крепкой руки эдила, а также хорошо помня историю борьбы за власть между сторонниками Мария и Суллы, жители Тернии, смиренно приняли выпавший им жребий. Среди них не оказалось ни одного человека, рискнувшего открыто противостоять тому, кто столь решительно устранил своего обидчика и политического противника. Стоя на форуме, горожане осторожно переглядывались друг с другом, слушая речи человека обещавшего положить свою жизнь на алтарь отечества ради его скорейшего спасения.


Так, проявив волю и настойчивость, Цезарь одержал свою первую значимую победу на политическом поприще, а тем временем у стен Капуи разворачивались ничуть не меньше драматические события. Узнав о приближении армии Спартака к границам Кампании, Эмилий Скавр объявил среди горожан полную мобилизацию для защиты Капуи. Одновременно с этим, он ввел налог на содержание создаваемого войска в виде одной трети с имущества жителей.


Несмотря на страшные потрясения, что пережила Капуя в связи с восстанием рабов, она оставалась богатым и зажиточным городом, где нашли убежище владельцы сельских вилл и поселений. Требование Скавра не вызвало у них понимания, но поохав и поахав они полезли в свои сундуки и выдали претору нужную сумму для защиты города.


Желая обезопасить свой тыл от того, что случилось в Риме, претор Эмилий Скавр приказал начальнику стражи и местной милиции самым внимательнейшим образом следить за рабами, неблагонадежным плебсом, а также всеми кто с недавних пор прибыл в Капую под видом беженца. Справедлив полагая, что Спартак обязательно попытается заслать в город своих лазутчиков.


Действия претора были абсолютно правильными и своевременными, но полностью сосредоточившись на возможном заговоре против его власти, он просмотрел заговор реальный. В его состав входили не рабы и плебс, а вполне состоятельные люди, пользующиеся доверием у простых горожан.


Они не имели никакой связи с новоявленным верховным правителем Италии, ибо тот не стремился её завязать. Вместо тайных гонцов Спартака, в Капую приходило множество людей, рассказывавших о милости Спартака к тем, кто принял его власть и горе тем, кто её отверг. В качестве примера первого они естественно приводили случай с дочерью торговца Клелия, а во втором случае говорили о трагической судьбе альбанского городка Немии. Отказавшись склонить голову перед армией восставшего гладиатора, он был полностью разрушен за один день и одну ночь.


Естественно, Скавр энергично боролся и с этими говорунами, но с чем большим усердием он это делал, тем больше зажиточные горожане приходили к мысли, что со Спартаком можно попытаться договориться. За неделю до появления у стен Капуи авангарда армии рабов, Сервий Бебий Див решил поговорить с Эмилием Скавром по этому поводу, за что и жестоко поплатился. Взбешенный претор приказал арестовать капуанца, подверг его жесткой пытке требуя назвать имена тех, кто разделял его взгляды.


Сервий Бебий не был героем и под страхом пыток назвал всех, с кем он обсуждал возможность заключения договора со Спартаком. В тот же день по указанным Бебием адресам была отправлена стража, которая произвела среди горожан аресты подозреваемых в заговоре против претора Скавра и римской республики.


Всего было арестовано двенадцать человек, которых претор приказал подвергнуть публичной порке, а затем обезглавить на глазах у сотен капуанцев заполнивших форум. Военное положение и статус претора позволял ему отправить на казнь людей заподозренных в измене республике.


От дальнейших активных розысков заговорщиков, претора удержало известие о приближении к Капуи Спартака, а также донесения начальника тайной стражи Аврелиана, что местный нобилитет до смерти запуган казнью Бебия и его подельников.


Посчитав, что он достаточно крепко и надолго вразумил невесть, что возомнивших о себе толстосумов, Скавр полностью сосредоточился на борьбе с внешним противником. И в этом была его трагическая ошибка, ибо недобитый внутренний враг вдвое опаснее любого другого противника.


Первыми к стенам Капуи подошел небольшой отряд спартаковцев под командованием квестора галла Акихора. Подойдя к стенам Капуи на пролет стрелы, они принялись осыпать едкими насмешками стоявших на стенах солдат. Кроме этих оскорблений, воины Акихора делали различные неприличные жесты в адрес защитников Капуи, обнажая части своего тела.


Видя небольшое количество солдат противника, легат Муций попросил у Скавра разрешение атаковать наглецов, но тот не стал этого делать.


- Дай залп из баллисты и скорпионов и эти бешеные псы разбегутся от страха – скомандовал претор.


- Может, все же совершим вылазку? Здесь их чуть больше когорты – продолжал настаивать легат, но Скавр был не приклонен.


- Ты уверен, что вон за теми холмами не притаились главные силы Спартака, что только и ждут нашей вылазки против этих…?


- Холмы далеко и если все как ты говоришь, рабы никак не успеют перехватить нас во время вылазки.


Муций выжидательно смотрел на претора в ожидании одобрения его слов, но его не последовало.


- Пусть ударят по ним из скорпионов – приказал Скавр и легат повиновался. На стенах Капуи завозились солдаты и вскоре в сторону неприятеля полетели тяжелые стрелы и копья. Метательные машины дали один залп, другой, третий, но желаемый результат не был достигнут. Оскорбители чести и достоинства римлян вытянулись неровной линией и как только в их сторону полетели стрелы и копья, они, как и предсказывал Скавр стали дружно разбегаться. Разбегаться с тем, чтобы тут же вернуться назад и подвергнуть действия капуанцев новым поруганиям и оскорблениям. Зажав в руках выдернутые из земли стрелы и копья, галлы Акихора буквально приплясывали и выли во весь голос, насмехаясь над меткостью римских воинов.


Конечно, метательные снаряды нет-нет да попадали в спартаковцев, но это были единичные случаи, которые тонули в гвалте криков и свиста несущихся в адрес солдат Скавра. Муций дал ещё пару выстрелов в сторону галлов, после чего с чистой совестью доложил претору, что обстрел противник не принес желаемого результата.


- Их слишком мало для наших машин, претор. С таким же успехом можно стрелять по птицам или зайцам, однако если вы прикажите, мы продолжим тратить свои метательные снаряды.


В ответ Скавр обжег легата гневным взглядом. С какой бы радостью он добавил бы к нему ряд громких эпитетов но, к сожалению, не мог себе их позволить. Ругаться с военными, когда враг стоит у ворот Капуи и за спиной пусть присмиревший, но смертельно обозленный нобилитет было неразумно.


- Ты говорил о вылазке? – с холодной злостью уточнил претор. - Хорошо, я согласен. Пусть две когорты выйдут из города, и уничтожать этих шутов. Я также не против, если когорты возглавишь лично ты, Муций


Скавр впился хищным взглядом в лицо легата, но к своему сожалению не увидел на нем и намека на страх. Наоборот, Муций очень обрадовался подобному решению претора.


- Клянусь Минервой, мы научим рабов уважать своих хозяев! – обрадовано воскликнул легат, решительно положив руку на рукоять меча.


- Иди, да поможет тебе богиня, - сдержанно произнес претор, - но помни, я запрещаю тебе далеко отходить от стен Капуи. Ибо если вдруг часовые заметят опасность, я отдам приказ закрыть ворота Капуи, и никто не заставит меня изменить это решение. Надеюсь, что ты меня хорошо понял.


- Я хорошо понял тебя, претор Скавр – гордо кивнул головой Муций и радостно бросился к стоявшим внизу стены солдатам.


Потом, Скавр очень жалел, что позволил гневу взять вверх над разумом, но ничего уже нельзя было изменить. А пока глядя со стены, он вместе с другими защитниками Капуи радовался, глядя как, покинув пределы города, стройные ряды римских когорт двинулись на спартаковцев с грозным кличем. Радовался, видя, как воины противника засуетились, забегали, стали торопливо выстраивать боевой порядок, а когда легионеры Муция сошлись с ними врукопашную стали отступать под их натиском.


Охваченный охотничьим азартом, претор вместе со всеми зрителями принялся кричать, как обычно кричал, наблюдая в цирке бои гладиаторов: - Дави их! Бей! Режь! И когда начальник караула дернул его за руку, был очень недоволен тем, что ему мешают наслаждаться столь ярким зрелищем. Однако когда он посмотрел туда, куда ему указывал центурион, весь азарт его разом прошел и в животе неприятно засосало.


Не из-за холмов, а из рощи, в тыл и фланг когорт Муция двигался отряд кавалерии, под красным знаменем Спартака. Двигался не так быстро как движется легкая кавалерия, но все равно, он успевал отрезать отряд Муция от городских ворот.


Напрасно по приказу Скавра взвыли трубы и загромыхали литавры, пытаясь предупредить увлекшихся боем римлян о нависшей над ними смертельной угрозе. Слишком далеко отошли они от спасительных стен Капуи охваченные азартом преследования.


Все, что успел сделать Муций – это развернуть задние ряды когорт и встретить атаку врага лицом к лицу. Вооруженные легкими копьями и небольшими щитами, всадники Декората не могли прорвать строй римлян, да этого от них и не требовалось. Главное было отрезать врага от ворот, задержать до прихода главных сил армии Спартака, что уже начала свое движение из-за холмов, как и опасался Скавр.


Положение было критическим, но претор был не из робкого десятка. Не желая просто так наблюдать со стен, как будут убивать его солдат, он предпринял попытку спасти Муция.


- Глабр! – вскричал он, обращаясь к своему трибуну. - Возьми две когорты и атакуй конницу неприятеля. Спартаку нужно время, чтобы дойти к месту боя, и ты успеешь помочь Муцию.


- Господин! – обратился к Скавру, префект Фабий Ициллий. - Еще две когорты это почти


половина всех наших сил. Стоит ли так рисковать?! Не лучше отправить нашу конницу?


Капуанцы общими усилиями смогли создать конный отряд общей численностью в двести пятьдесят человек, но боевого опыта у них совершенно не было.


- Вашу славную конницу я лучше отправлю на стены, чем доверю подобное дело! – разгневанно прокричал Скавр обозленный попыткой гражданского лица оспорить его приказ и, повернувшись к Глабру, приказал - Выполнять!


Вновь взревели боевые трубы, но теперь посылая зажатым между двух огней когортам Муция не тревогу и печаль, а надежду на спасение.


Действия претора Капуи были абсолютно правильными и своевременными, но и противостоящий ему противник, хорошо знал свое дело. Когорты Глабра ещё не успели отойти от городских ворот и пары шагов, как роща вновь ожила, и из неё выехал новый конный отряд врага.


На этот раз это была легкая кавалерия. Вооруженная одними луками, она смогла быстро достигнуть, место боя и, развернувшись, принялась яростно осыпать римлян градом стрел.


Для умевших строиться «черепахой» легионеров летящие стрелы не были смертельной опасностью. Только малая часть выпущенных противником стрел смогла ранить или убить римских солдат. Однако такое построение серьезно снижало темп продвижения когорт. Серьезно страдала целостность рядов, а самое главное снижала шансы на спасение отряда Муция.


Знамена когорт и манипул противника становились все ближе и ближе, но Глабр продолжал свое наступление. Укрытый щитами, он упрямо гнал своих воинов вперед, твердо веря, что выполняет свой святой долг – спасти из беды товарищей.


Не обращая внимания на вражеские стрелы, теряя раненых и убитых, его когорты смогли преодолеть расстояние, отделяющее их от врага, и напали на него. Теперь конники Декората оказались между двух огней и у находившихся на стенах людей, появилась надежда на благополучный исход, но она быстро пропала.


К месту боя подошла тяжелая конница Спартака. Отправляя Декората в засаду, Спартак оставил отряд Бортарикса вместе с главными силами, но едва начался бой, он без раздумья отправил их на помощь пылкому греку.


Глабр уже начал теснить конницу Декората, когда на его фланг обрушился новый конный отряд враг. Он был небольшим, но тяжелых копий одетых в броню всадников Бортарикса было достаточно, чтобы прорвать строй римских солдат. Галл опытным взглядом оценил положение и направил удар своего отряда в самое слабое место Глабра, туда, где имелся разрыв рядом когорт.


В один миг все перемешалось. Единый строй, благодаря которому римские когорты одерживали вверх над врагом, пропал, и образовалась свалка, где каждый был сам за себя. Трагизм положения не смог исправить даже успех, одержанный манипулой центурия Веспасиана. Его солдаты прорвали строй наседавших на них галлов Акихора и смогли вырваться из вражеского кольца. Обрадованные, они принялись теснить врага стремясь помочь спастись остальным товарищам, но развить успех они не успели. К месту боя подбежали солдаты Спартака, завязалась новая схватка, в которой из манипулы Веспасиана мало кто уцелел.


Столь удачно начавшаяся вылазка, обернулась для Скавра полным разгромом. Из отряда Муция в Капую вернулось чуть больше десяти человек. Все остальные погибли или сдались в плен вместе со своим командиром.


Глабр недосчитался больше половины своего отряда и это, случилось благодаря милости вождя восставших рабов. Спартак не предпринял попытки на плечах отступающих легионеров ворваться в Капую. Бортарикс лишь только отбросил солдат Глабра от конников Декората и не стал преследовать.


Наблюдая за ходом сражения, Скавр заподозрил сначала в действиях врага какую-то хитрость и поначалу не торопился отдать команду открыть ворота беглецам. Однако громкие крики, как по ту сторону стен, а затем и по эту, пробудили в его душе сострадание, и он отдал спасительный для солдат Глабра приказ.


У стоявшего на верхушке стены претора сердце обливалось кровью при виде измученных и окровавленных воинов, что столпились возле ворот Капуи. Многие из них побросали свое оружие и упали прямо на мостовую, не до конца веря в свое благополучное спасение от неминуемой смерти. Скавр собрался спуститься к ним, чтобы приободрить их, а заодно напомнить о воинской дисциплине. Он уже сделал несколько шагов, чтобы спуститься со стены по ступеням лестницы, как в этот момент его окликнул префект Ициллий.


Вид погибающих под ударами врага солдат снаружи Капуи и вид деморализованных беглецов сильно потряс его и, позабыв всякую осторожность, он заговорил со Скавром.


- Все пропало! Все пропало! Как мы теперь сможем противостоять Спартаку при таких потерях?! Ведь у нас не хватит сил отбить штурм, если он пойдет на приступ! Может, настало время поговорить о судьбе Капуи? – говоря эти слова, префект подразумевал разговор претора с нобилитетом Капуи, но на его беду Скавр понял его в ином, превратном для себя смысле.


- Настало время поговорить о судьбе Капуи?! – возмущенно вскричал претор, испепеляя Ициллия ненавидящим взглядом. - В этом городе только я один решаю, настало время или нет говорить о судьбе Капуи!


- Но Капуя погибнет от промедления! - продолжал настаивать префект, не ведая, что в этот момент широко шагает навстречу своей смерти.


- И поэтому мы должны распахнуть ворота, сдаться на милость рабам и признать их самозваного вожака над собой!? Взять его! Взять!! – взревел Скавр, обращаясь к солдатам и в голосе его и взгляде было столько ненависти и ярости, что никто из них не посмел ослушаться претора.


Все стоявшие на стене полагали, что Скавр прикажет отвести Ициллия в тюрьму и отдать в руки начальнику тайной стражи, но Фортуна вытащила префекту иной жребий. Весь кумачовый от охватившего его праведного гнева претор подскочил к несчастному Ициллию, и властно вскинув руку, заговорил.


- Я Луций Эмилий Скавр, первый претор Капуи и Кампании, властью данной мне богами и народом приговариваю изменника Сергия Ициллия к смерти! Сбросить его со стены к его друзьям рабам!! – и Скавр указал рукой солдатам, державшим префекта, куда следует сбросить приговоренного.


- Ты меня неправильно понял, благородный Скавр!! Я говорил совершенно о другом! О том, что Капую надо спасть! – отчаянно заверещал префект, увидев нависший над собой лик смерти.


- Трус!! Думал, что я испугаюсь и пойду на поводу у тебя и всей твоей шайки трусов!? Нет, Луций Скавр не такой как вы! Взявшись за дело, я никогда не отступлю! Никогда!!


Префект попытался что-то ему возразить, но кулак Скавра со смаком впечатался в его мясистые пухлые губы. Охваченный порывом ярости претор принялся избивать Ициллия, безжалостно уродуя его лицо массивным перстнем, что украшал его правую руку.


Вслед за лицом от ударов Скавра пострадали ребра, живот и даже гениталии префекта, отчего несчастный буквально кулем повис на руках державших его солдат. Испытывая определенную жалость к префекту, они решили, что если опустят Ициллия на землю и тем самым избавят его от дальнейших надругательств со стороны Скавра и жестоко просчитались.


Вид распростертого противника только ещё больше подлил масло в пламя ненависти бушевавшей в этот момент в душе у Скавра. Позабыв обо всем, он принялся яростно избивать тело Ициллия ногами и топтать его. Когда же силы оставили претора, то он повторил свой приказ, сбросить приговоренного со стены.


Стоявшие рядом с претором солдаты несколько замешкались, на что незамедлительно последовал громкий возглас: - Ну!!! После которого мешкать было крайне опасно для собственной жизни и подхватит безвольное тело префекта, солдаты перебросили его через наружный гребень стены.


- Вот так будет с каждым предателем, кто посмеет заговорить о переговорах со Спартаком! С каждым!! – пригрозил Скавр и, запахнув на груди плащ, покинул стены Капуи, громко топая по ступням своими окровавленными калигами.







Глава VII. Трудности возвращения.








Никогда прежде выступая в поход на врага Луций Лициний Лукулл не находился в столь стесненных обстоятельствах как ныне. С одной стороны на него давило требование римского сената как можно скорее завершить войну с Митридатом и привести свои победоносные легионы в Италию и спасти многострадальное отечество от ужаса по имени Спартак.


С другой стороны на полководца наваливалась проблема денег, без скорейшего разрешения которой все его славное воинство грозило разбежаться, бросив своего полководца в одиночестве. Причина подобной проблемы заключалась в банальной человеческой жадности, достигшей в войске Лукулла небывалой высоты.


Насмотревшись на безумную роскошь понтийского царя Митридата, доставшуюся им в качестве трофея, римские солдаты позабыли не только про еду и сон, но и про свою родину и свой долг перед ней. Главная мысль, что подобно занозе засела у них в головах, была мысль – обогащение.


Каждый римский солдат в той или иной мере думал о том, как бы поплотней набить свои поясные сумки золотыми и серебряными монетами, свои походные мешки дорогой одеждой, посудой и прочими предметами, которые можно будет потом продать купцам перекупщикам.


И чем больше подобные мысли гостили в их головах, тем больше злости и недовольства появлялось у них в отношении своего полководца Лукулла. Которому согласно обычаям войны доставалась большая часть сокровищ и прочей военной добычи.


- Знаем, знаем, чем набиты мешки в его повозках, - зло ворчали легионеры, шагая под жарким солнцем, по каменистым дорогам Анатолии. - Нашей кровью, нашим потом и нашими слезами. Он на своем столе имеет фазанов и перепелов, а мы должны довольствоваться ржаным хлебом и простой водой, которая не всегда бывает свежей.


Естественно, нужные люди доносили проконсулу о настроениях среди его воинов, но тот никак не мог переломить столь опасную для себя тенденцию. Несколько раз Лукулл публично отказывался от своей доли в пользу воинов, но это только ещё больше будоражило солдатские умы.


- Если он с такой легкостью отказался от такой кучи денег, значит у него их видимо-невидимо – делали свои выводы легионеры, - или он намерен вернуть себе все с лихвой потом, а нам сейчас бросает крохи.


Одним словом, чем больше проконсул старался, тем становилось только хуже и, не обладая харизмой подлинного повелителя масс, он ничего не мог сделать. Единственный выход их создавшегося положения, Лукулл видел в скорейшем взятии Амисы, последнего оплота Митридата в Анатолии. Падение этой крепости означало полный разгром и покорении Понтийского царства, а также позволяло полностью решить проблему с деньгами.


Перед тем как объявить поход на Амису, Лукулл торжественно объявил перед войском, что вся добыча, захваченная в этом городе, будет полностью отдана солдатам.


Столь неожиданный ход крепко накрепко заткнул рот всевозможным говорунам и многочисленным недругам полководца. Все знали, что Амиса богатый город, и каждый надеялся пополнить и укрепить свое личное благосостояние. Конечно, отъявленные скептики и тайные сторонники Мурены продолжали ворчать, что дело тут явно нечисто, но их уже не слушали столь внимательно как прежде. Блеск золота Амисы и прочих сокровищ прочно заворожил умы и души легионеров. Каждый из них стремился как можно скорее дойти до Амисы, взять её штурмом и начать грабить. Завороженные этим сказочным мороком, солдаты с нетерпением ждали начала похода на Амису, а когда это случилось, радостно построились в походный порядок и дружно двинулись навстречу своей мечте. Вопреки опасениям проконсула, никого из легионеров не пришлось гнать или уговаривать идти в поход.


Обрадованный столь удачным разрешением одной из своих проблем, Лукулл приступил к решению другой – заключения мира с Митридатом, а точнее сказать с его зятем, Тиграном. Так как именно у него разгромленный в пух и прах понтийский царь и нашел убежище.


Прекрасно понимая, что властитель Армении представлял собой серьезную силу и вступать с ним в открытый конфликт, означало затянуть Восточную войну минимум на несколько лет, Лукулл решил разрешить возникшую проблему сугубо мирным путем. С этой целью, он отправил к Тиграну посольство во главе с Клодием Аппием, который приходился братом жене римского полководца. Ему было поручено уговорить армянского владыку выдать Митридата и заключить мир с Римской Республикой в лице проконсула Лукулла.


В сопровождении небольшой свиты, Аппий благополучно преодолел горы Малой Армении и благополучно добрался до берегов Евфрата, пересек его и оказался в Антиохи. В этом недавно покоренном Тиграном греческом городе находилась походная ставка армянского царя. Самого владыки в городе не было, он покорял финикийские города на побережье Средиземного моря, и царские сановники предложили Аппию, дожидаться в Антиохи возвращения своего правителя.


Об этом, Клодий известил Лукулла письмом, а сам тем временем стал налаживать контакты с местными греками. Оказавшись под властью армянского царя, они очень страдали от его деспотичного правления. Под влиянием своих многочисленных побед Тигран преисполнился дерзостью и высокомерием к своим новым подданным, считая, что только силой и строгостью он сможет удержать их в повиновении.


Стремясь как можно прочнее и крепче привязать к себе завоеванные земли, Тигран принялся активно переселять греков в Месопотамию из Каппадокии и Киликии, заменяя их армянскими переселенцами. Кроме этого, он требовал от греков, чтобы они постоянно восхищались своим новым властителем, так как их в его владение отдали сами великие боги.


Кроме греков, Тигран переселил в Месопотамии многих арабов из кочевых племен проникших и осевших на землях Палестины и Сирии. В его ближайшем окружении было несколько местных царей и правителей, которых армянский царь превратил в слуг. Когда он ехал на коне, им приказывалось бежать рядом с ним, а когда Тигран отдыхал, они стояли поодаль в ожидании царского поручения подать или принести что-либо повелителю.


Чтобы ни у кого из них не оставалось иллюзий в отношении своей дальнейшей судьбы, Тигран придумал для них специальную позу, со скрещенными на груди руками. По мнению царя, она наилучшим образом выражала их признание своего нынешнего рабского положения. Принимая её, они как бы отдавали в полное и безраздельное распоряжения господина свою душу, свое тело и свободу, и были готовы выполнить безропотно любой его приказ.


Слушая эти жалостливые речи греков и арабов, Аппий выражал им сочувствие, обещал поддержку со стороны Лукулла и Римской Республики, но при этом советовал грекам воздержаться от открытого выступления против Тиграна.


- Время этому пока ещё не пришло – хитро говорил римский посол, не рискуя переходить черту, которая разделяет обязанности посла и лазутчика.


Пока Аппий ловко балансировал у этой черты, Лукулл подходил к Амисе, которая представляла собой хорошо укрепленную крепость. Командовавший гарнизоном грек Каллимах был искусным военачальником, и приход римских легионов не застал его врасплох. Многочисленные запасы крепости позволяли ей выдержать длительную осаду, питьевые цистерны были полны водой, а крепостные стены укреплены и обновлены. Мало того, на стенах в большом количестве находились многочисленные виды боевых машин, готовых обрушить на врага град стрел, камней и копий.


Силу их римляне ощутили на себе во время своего первого штурма Амису. Когда, не ведая, что скрыто на стенах неприятеля попытались взять крепость лихим приступом. Тогда град стрел и копий, выпущенных по атакующим римлянам, хорошо проредил их ряды, а тяжелые камни и бревна, сброшенные вниз при помощи поворотных механизмов, уничтожил их штурмовые лестницы, по которым они пытались ворваться в Амису.


Но и это было не все, что приготовил им Каллимах. Когда по приказу Лукулла римляне построили две деревянные осадные башни, с которых они собирались обстреливать стены крепости, мастера Каллимаха смогли поджечь их, при помощи катапульт, что метали во врага обмотанные горящей паклей тяжелые копья. Выпущенные могучими машинами, они с легкостью пробивали все облитые водой шкуры, которыми римляне пытались защитить свои башни от вражеских снарядов.


Напрасно находящиеся в башнях воины пытались бороться с огнем и тем самым спасти свои осадные сооружения. Все они погибли либо от стрел и копий, что неудержимым ливнем летели в их сторону, либо от дыма и пламени, что неудержимо охватывало их деревянные конструкции.


Башни горели весь день, весь вечер и были прекрасно видны в наступившей ночи. Казалось, ничто не могло помочь римлянам сломить упорное сопротивление противника, но не зря Лукулл говорил всем и вся, что сами боги помогают ему в этом походе. Взять Амису ему помог его величество Случай, в лице перебежчика.


На допросе, который учинил ему сам Лукулл, он ничего секретного и тайного сообщить не мог. Будучи простым воином наемником, он не знал ни потайных ходов внутрь крепости, ни того, где находятся питьевые цистерны, в которые с гор сбегает в город вода. Даже примерное количество метательных машин и их месторасположение на стенах он не мог назвать Лукуллу. Единственное, что он знал точно, так это час, в который Каллимах отпускал своих солдат на отдых, а также указал место на стене, где недавно нес службу.


Именно туда и нанес свой внезапный удар Лукулл и удача ему сопутствовала. Несший службу малочисленный караул не смог остановить римлян и потрясая мечами, легионеры сначала поднялись на стену, а затем захватили весь её участок между двумя башнями.


Когда поднятые со сна воины Каллимаха, разрозненными отрядами вступили в бой с римлянами, они не смогли противостоять врагу. Одно дело храбро защищать крепостные стены и совсем иное бороться на маленьких улочках с потоком легионеров, хлынувших через стену.


Страх и оторопь при виде ворвавшихся в крепость римлян взяла не только воинов, но самого Каллимаха. Не поверив в то, что Амису можно отстоять, он малодушно бежал на корабле, приказав предварительно поджечь город, дабы затруднить свое преследование.


Будь исполнители его приказа храбры и верны своему командиру, наверняка римлянам достались бы одни обгорелые головешки, но те, кому Каллимах отдал приказ, были также сильно напуганы, как и он сам. Потому, зажженный ими огонь охватил только часть стен и небольшую часть города. Кроме этого, вскоре пошел сильный дождь и не дал пламени набрать полную силу, на которую рассчитывали поджигатели.


Увидев, что в городе начался пожар, Лукулл стал требовать от солдат, чтобы те боролись с пламенем и спасали мирных жителей Амису, но легионеры ничего не хотели слышать. Ворвавшись в город, они принялись яростно грабить его, не обращая внимания ни на приказы своих командиров, ни на мольбы горожан, ни на языки огня охватившие дома. Потом, уцелевшие жители со скорбью говорили, что неизвестно, что было меньшим из двух обрушившихся на них зол в этот день, пожар устроенный Каллимахом или грабеж солдат Лукулла.


Тронутый их отчаянным видом, вступивший в город на следующий день Лукулл постарался помочь Амисе оправиться, насколько это было возможно. Большую часть домов, что пострадали от пожара, он велел отстроить в своем присутствии, а тем, кто лишился всего своего имущества в результате грабежа солдат, выдал по двести драхм денег из личных средств вместе с одеждой, если у них её не было.


Также, желая сохранить Амису как полноценный город, Лукулл разрешил всем грекам из окрестностей или других мест Понта селиться в нем. Кроме этого, он прирезал к землям города сто двадцать стадиев и раздал их переселенцам и пострадавшим в вечное пользование.


За этим благопристойным занятием и застали проконсула страшные вести из Италии о падении Рима. Узнав об этом, Лукулл немедленно объявил в лагере трехдневный траур, после которого собрал большой военный совет. В него вошли не только преторы, легаты и трибуны войска, но даже большая часть центурионов. Следуя примеру своего наставника Суллы, Лукулл провозгласил себя диктатором, и это его решение поддержало подавляющее число приглашенных на совет людей. Многие из них откровенно не любили Лукулла, но оказавшись перед трагическим фактом гибели высшей власти Римской Республики, предпочли поддержать удачливого в войне полководца, сочтя его временной фигурой на вершине властного поприща.


Получив одобрение со стороны войска, Лукулл тут же приступил к формированию Сената, в состав которого ввел многих из своих военных помощников. Все ожидали, что первые указы новоявленного органа будут направлены на укрепления личного положения Лукулла, но оказалось иначе. С первых дней своего диктаторства, Лукулл начал бороться с произволом ростовщиков и откупщиков в Азиатской провинции Рима и вновь завоеванных земель. Сначала он запретил брать за ссуду больше одного процента, затем ограничил общую сумму процентов размером одной ссуды и наконец предоставил право заимодавцу право лишь на четвертую часть доходов должника. Ростовщик, включая проценты в сумму первоначального долга, терял все.


Подобные действия незамедлительно превратили Лукулла в злейшего врага ростовщиков, но придали диктатору любовь и поддержку со стороны простых людей. Вся римская Азия только и делала, что хвалила своего диктатора.


Желая ещё больше добиться их расположения, Лукулл приказал провести игры, которым скромно дал собственное имя. На них было разыграно множество призов и наград, так как по воле учредителя в соревнованиях награждались все, и победивший и проигравший.


Игры подходили к концу, когда бессмертные боги вновь явили к диктатору свою великую милость. Узнав о падении Амисы, сын Митридата Махар, правивший по ту сторону моря в Боспорском царстве прислал Лукуллу золотой венец стоимостью в тысячу золотых монет с просьбой признать его другом и союзником римского народа.


Об этой радостной вести глашатаи немедленно объявили народу, что вызвало бурю радости и ликования, так как это были первые радостные вести после известия о падения Рима.


Сумев, таким образом, навести порядок и спокойствие среди населения провинций, и заручиться поддержкой своих солдат за счет Амисы, Лукулл приступил к решению последней из своих задач – заключения мира на Востоке. Без этого, скорое возвращение в Италию было невозможно, а письма, приходившие от Аппия, не сулили римлянам ничего хорошего. Ибо гордыня и тщеславие армянского царя превосходила вершины Арарата.


Узнав, что его ждет римский посол, Тигран решил устроить торжественное возвращение в Антиохию из палестинского похода со сказочным размахом. Все воины и всадники, участвующие в этом шествии, были одеты в богатые одежды специально для этого им выданные. Слуги, сопровождавшие царя, также не уступали своими нарядами иным царским вельможам.


Специально для этого случая Тигран пересел в позолоченную колесницу, чьих лошадей под уздцы вели пленные цари и правители. В отличие от разодетых слуг, на них были надеты короткие простые хитоны и сандалии, что сильно выделяло их из общей картины.


Сам Тигран с высокой тиарой на голове был одет в легкий доспех, украшенный драгоценными камнями, а плечи его были покрыты золотистым плащом. Специально назначенный слуга нес за колесницей царское знамя, где на красном фоне расположились два орла, а между ними находилось солнце.


Впереди колесницы шли женщины, в чьих руках были большие подносы наполненные лепестками алых роз. Они разбрасывали их на пути следования армянского владыки и призывали толпу зевак кричать: - Слава царю царей Тиграну Великому!


Для любого жителя Востока подобное шествие отрада души и наслаждение сердца, но на молодого римлянина, она не произвела большого впечатления. Единственный вопрос, который он задал стоявшему рядом с ним греку Метродору, касался стоимости роз разбросанных перед Тиграном. Когда же тот назвал цену, то изумленный Клодий только развел руками от изумления от столь варварского расточения денежными ресурсами.


- Я бы понял царя, если бы он эти деньги потратил бы на обеденное застолье с многочисленными изысками как соловьиные языки или фазаньи мозги, египетскими финиками и жареными павлинами, самосской камбалой и фалернское вино. Полученное удовольствие и приобретенная слава стоят денег, но чтобы деньги без всякой нужды бросать под ноги толпе – это мне непонятно.


Грек, естественно, не преминул передать слова Аппия Тиграну, чем очень удивил и озадачил своего владыку. Впервые за все время пока он царствовал, а точнее сказать глумился над народами, он услышал прямую и открытую критику в свой адрес.


Сумев скрыть свои чувства под маской холодного величия, Тигран приказал на следующий день привести к нему римского посла, что вызвало удивление у придворных. Ранее, желая показать свою значимость и величие, Тигран заставлял послов месяцами ждать аудиенции с ним.


Видя, какую реакцию, произвели его слова на придворное окружение, государь милостиво пояснил им причины, которые побудили его сделать это.


- Посланник Лукулла уже истомился в стенах Антиохи, ожидая моего возвращения. Думаю, что не стоит выделять его из общего числа ждущих встречи со мной послов, увеличивая срок его ожидания – говоря так, Тигран делал вид, что оказывает милость Клодию, хотя двигал им сильнейший интерес к личности римского посла.


В назначенный час, Аппий предстал перед сидящим на троне царем, одетый в богатую одежду, но без каких-либо излишеств. Это сильно отличало его от разряженных в золото и парчу царских придворных и самого Тиграна, который во все глаза смотрел на Клодия.


Первое, что его поразило, так это молодость посла. Обычно столь важную миссию как переговоры отправляли мужей мудреных жизненным опытом, достигших определенных высот и имевших, что терять от неудачи в переговорах. Здесь же, перед царем стоял молодой человек, который только оглашал полученное от Лукулла послание и больше ничего.


Ровным и спокойным голосом, Клодий прямо и просто заявил, что пришел к царю армян Тиграну для того, чтобы либо получить Митридата для того, чтобы он был проведен в триумфальном шествии Лукулла, либо объявить Тиграну войну.


Услышав подобные речи, все придворные как один обратили свои взоры на царя, ожидая, что тот скажет в ответ. Признает слова Клодия оскорблением своего величия и прикажет выпороть его, как это было с послом Антропогены, что подобно Аппию оговорившись по ошибке, назвал Тиграна просто царем, а не титулом «царем царей» как то того требовал придворный этикет. Или же не желая портить отношения с Римом в лице Лукулла, просто выставит посла прочь из города до захода солнца, однако деспот вновь их удивил.


Выслушав перевод речи Аппия с невозмутимым лицом и деланной улыбкой, Тигран сказал, что Митридат его близкий родственник, царь и он не может решать его судьбу без его участия.


- Сначала мне надо услышать, что скажет на твои слова сам Митридат и только тогда, я объявлю тебе свое решение – торжественно изрек Тигран, пытаясь заметить реакцию посла на свои слова. Правильно её понять, чтобы потом определиться, что делать с римским послом, но полное спокойствие и явная уверенность в себе путала Тиграну все его привычные расчеты в дипломатии.


Своим поведением Клодий одновременно притягивал к себе внимание армянского царя и одновременно вызывал злость и раздражение, тем, что не укладывался поведенческие шаблоны, которые царь считал для себя незыблемыми.


По этой причине Тигран прервал аудиенцию с послом, не став расспрашивать его о Лукулле, о Сенате и о нем самом, считая, что тем самым он сильно озадачил и даже напугал Аппия. Но одновременно с этим армянский властелин велел отослать Клодию богатейшие подарки, послать которые было незазорным и царям. Когда же тот отказался принимать присланные Тиграном дары, добавил к ним новые.


Не желая, чтобы армянский царь думал, что будто римский посол отвергает его подарки сугубо из вражды к нему, о чем Клодию услужливо намекнул приставленный к нему Метродор, он был вынужден уступить настойчивости Тиграна. Из всех вновь присланных ему подарков Аппий взял только одну золотую чашу, а все остальное отправил обратно дарителю. При этом посланник Лукулла не преминул добавить, что делает это исключительно из уважения к царю Тиграну.


Неизвестно чем бы дальше закончились эти переговоры, но тут в Антиохи появился посланец Спартака Миртилл. Узнав, что разбитый римлянами Митридат нашел приют у своего зятя, Миртилл давший вождю обещание найти понтийского царя любой ценой, решил обратиться во дворец в поисках своего адресата.


Когда начальник стражи доложил царю царей, что какой-то там грек с посланием из Италии ищет Митридата, Тигран очень обрадовался. Дела проигравшегося тестя с восставшими против Рима рабами его совершенно не интересовали. Иное дело были колхи, албаны, парфы и египтяне или на худой конец киликийские пираты, на которых Тигран имел собственный взгляд.


Миртилл привлек внимание царя как человек, принимавший непосредственное участие во взятии Рима и его разграблении. Тигран страстно захотел столкнуть лицом к лицу Клодия и Миртилла и увидеть какую реакцию вызовет у римлянина эта неожиданная встреча.


- Интересно, как он себя поведет, встретившись с человеком, который возможно принимал участие в разорении его родного дома и убийстве его близких? Схватится за меч, потребует от меня его головы или проглотит оскорбление и как ни в чем не бывало, будет требовать выдачи Митридата? Завтра мы посмотрим, что ты за человек, римский посол Аппий – говорил восточный деспот в предвкушении яркого зрелища. Считая себя непревзойденным знатоком греческой драматургии и разрешая постановки в царском дворце творений Софокла и Еврипида, Тигран решил накалить обстановку в предстоящей встрече и представить Миртилла как посланника Спартака именно к нему, армянскому царю, а не в пух и прах разбитому Митридату.


Когда Клодий пришел к царю, за ответом, тот величественным жестом приказал впустить в зал Миртилла, что вот уже добрый час томился в ожидании в одной из комнат дворца.


- Погляди на этого человека, посол Аппий, – указал своим унизанным кольцами пальцем на Миртилла царь Тигран, - это посол верховного правителя Италии Спартака и прибыл, как это не странно звучит из Рима. Он привез мне от него письмо с просьбой стать другом и союзником Спартака в борьбе с римлянами вообще и проконсулом Лукуллом в частности.


Деспот выразительно поднял бровь, как бы ожидая от Клодия реакции на свои слова, но римлянин гордо молчал, не унижая собственное достоинство бурными выкриками и прочим негодованием к тайной радости царя. Аппий терпеливо дожидался вопроса, что он думает по этому поводу. Это позволяло сохранять лицо перед варварами, а также давало время разобраться во всем происходившем и дать достойный ответ.


Из-за дальнего расстояния и саботажа проводников Аппий к этому моменту еще не получил от Лукулла сообщения о падении Рима. По этой причине он посчитал слова Тиграна хитрым ходом, провокацией направленной на срыв переговоров. Кроме того, от него не укрылось то, с какой гадкой сладостью в голосе говорил царь.


- Очень может быть, а я в этом просто уверен, что этот человек либо самозванец и откровенно лжет из страха перед тобой великий царь. Либо его специально подослали враги Рима, желая рассорить наши великие страны. Нет, и никогда не было верховного правителя Италии по имени Спартак! Есть только жалкая кучка рабов, которая пытается всеми силами отсрочить свой бесславный конец, пользуясь временными трудностями Римской Республики. К Риму идут легионы Квинта Цециллия Метелла, проконсул Лукулл отправил часть своих сил в Италию и совместными усилиями они наведут порядок и предадут верховного правителя Спартака казни! – презрительно воскликнул Аппий. - Многие племена и государства пытались уничтожить Римскую Республику и Римский Сенат, но из этого ничего не вышло! Сам Ганнибал и Бренн стояли у ворот Рима и ничего не смогли ему сделать. Рим стоял, стоит и будет стоять, пока его граждане не навлекут на себя гнев бессмертных богов и отвернуться от нас!


Говоря это, Клодий все время смотрел прямо в лицо сидевшему на троне Тиграну, на лице которого играла снисходительная улыбка. Поначалу, римлянин воспринял это как ловкий ход призванный вызвать у него раздражение, однако заглянув в черные маслянистые глаза армянского владыки, он заподозрил недоброе.


Его предчувствия усилились, когда Тигран повернул голову не к нему, а к переводчику и с наигранным сожалением заговорил.


- Клянусь богами, я не желал, слышать никакой иной речи, если бы дело касалось чести моего царства, моей родины, но вынужден сказать, что посланец Спартака прав. Рим пал, и многие города Италии признали над собой власть верховного правителя. И в качестве доказательства он прислал золотые кольца, снятые с пальцев убитых сенаторов – царь подал знак и один из слуг поднес к трону внушительного вида мешок. Тигран властно двинул бровью и на мраморные плиты дворца с глухим стуком посыпались золотые перстни и кольца.


Ради правды следует сказать, что Спартак отослал Митридату в подарок всего лишь с два десятка колец и перстней убитых сенаторов. Все остальное было специально добавлено Тиграном для усиления эффекта, и чтобы больнее ударить по самолюбию Клодия.


- Согласно заверению верховного правителя здесь кольца сенаторов Квинта Катулла, Публия Ватия, Квинта Гортензия, Кассия Регула, Луция Флака и принцепса Сената Публия Элия – неторопливо перечислял Тигран имена погибших в Риме сенаторов, стараясь при этом не заглядывать в пергамент. Деспот очень надеялся, что вид лежавших на полу в большом множестве колец смутит и сломает Аппия, но молодой посол мужественно встретил этот коварный удар судьбы.


- Может быть, Рим действительно пал, и все эти кольца действительно принадлежат римским сенаторам и всадникам, - Аппий с гневом указал на мерцающую золотую кучу у трона царя. – Однако с падением Рима не погибла Римская Республика! Она жива и её законный представитель ответственно заявляю, что она никогда не признает над собой диктата восставших рабов!


Как бы, не был взволнован и потрясен Клодий, но он сумел ударить Тиграна в самое больное место. Одно дело, когда один властелин борется с другим властелином и использует при этом различные средства, но говорить почти на равных с восставшими рабами, дело опасное и недостойное владык.


- Верховный правитель пишет, что большинство городов Италии признали его власть над собой – как бы оправдывая присутствие Миртилла, произнес Тигран.


- Это ложь, и не пристало великому царю верить этому гнусному измышлению. Города Римской Республики никогда не признают власть Спартака, ибо это недостойно, так же как вид его посланника у твоего трона!


Аппий замолчал и требовательно посмотрел на Тиграна, всем своим видом показывая, что он не намерен продолжать беседу в присутствии Миртилла и царь сделал знак спартаковцу удалиться. Посланец сыграл свою роль и теперь был ему совершенно не нужен.


- Если хочешь, то можешь забрать все эти кольца, - учтиво предложил Тигран римлянину, но то решительно отказался.


- Спартак тебе прислал этот кровавый подарок, ты им и распоряжайся, великий царь. А я хотел бы услышать от тебя ответ относительно судьбы Митридата. Готов ли ты выдать его проконсулу Лукуллу и тем самым подтвердить мир с Римской Республикой или нет?


- Мне кажется, что в нынешних условиях у проконсула Лукулла, есть куда более важные дела, чем требовать от меня выдачи царя Митридата? – насмешливо произнес Тигран и все стоящие рядом с троном вельможи дружно закивали головой в знак согласия со словами царя.


- Возможно, что так, - согласился Клодий, - но проконсул Лукулл послал меня к тебе с конкретным поручением и я должен привести ему ответ.


- Может быть, тебе следует отправить гонца к проконсулу и уточнить цель твоей мисси в связи с последними известиями? - милостивым тоном предложил Тигран.


- Благодарю тебя за совет, великий царь. Скорее всего, я именно так и поступлю, но не думаю, что проконсул Лукулл изменит свои требования – с достоинством молвил Аппий и, попрощавшись с Тиграном одним лишь кивком головы, посол удалился.


Позиция Лукулла, как и предсказывал Аппий, действительно не изменилась. Диктатор прекрасно понимал, что только выдача Митридата и заключения прочного мира с Арменией позволит ему покинуть эти земли со спокойным сердцем. В противном случае его уход будет воспринят как слабость и тогда под угрозой окажется не только Азиатская провинция Рима, но и Пергам, Вифиния и даже Фракия.


Кроме этого, Лукулл очень надеялся, что Публий Клодий доведет свое войско до Эпира и вместе с остатками армии Марка Варрона переправится в Италию на помощь Квинту Метеллу. Исходя из всего этого, Лукулл направил письмо Аппию с требование получить от Тиграна ясный и быстрый ответ в отношении дальнейшей судьбы понтийского царя.


Когда Клодий получил это письмо, он стал настойчиво требовать встречи с Тиграном и вскоре получил от царя согласие на аудиенцию.

К этому времени общий настрой царя заметно изменился. Благодаря слезам дочери Митридата и наговорам своего окружения, Тигран утратил интерес к римскому послу. Он принял решение в пользу войны с, казалось бы, не представляющим серьезной военной силы Лукуллом. Однако деспот не был бы самим собой, если бы, не разыграл ещё одну трагическую сцену, написанную по его сценарию.


Для этого он приказал доставить во дворец Митридата, которого приказал держать в одной из горных крепостей. Мягко говоря, содержание тестя там было далеко не царским, но понтийский правитель стойко переносил все эти унижения со стороны зятя. И когда за ним приехали гонцы, он поначалу обрадовался, но когда дочь рассказала о требовании римлян, Митридат упал духом. Отправляясь на аудиенцию к Тиграну, он сильно волновался, так как не знал, что у того на уме. Властитель Армении умел хорошо скрывать свои замыслы, но его опасения оказались напрасными.


Поставив Митридата по правую сторону своего трона, он сначала отказал в выдачи тестя римлянам, а затем потребовал от Лукулла очистить земли Понтийского царства, так как теперь этого его земли. Изумленный Митридат не смел, проронить ни слова, так как боялся, что в случае отказа Тигран откажет ему в заступничестве и отдаст римлянам.


Клодий Аппий также не был многословен. Услышав решение Тиграна, он коротко молвил: - Значит война! - и, поклонившись, царю, покинул дворец, а затем и Антиохию. К чести армянского правителя с головы посла не упал ни единый волос.






Глава VIII. Успехи и неудачи диадохов Республики.







К удивлению пришедших вместе с Юлием Цезарем беженцев и горожан Тернии, он оказался прирожденным организатором и устроителем города. Едва только жители, а затем и вновь созданный магистра утвердили его военным префектом, как тот незамедлительно приступил к действиям.


Первым дело Юлий нанес визит к богатым горожанам и попросил у каждого из них денег на нужды обороны города. При этом он их не требовал и не вымогал подобно своему предшественнику, а скромно просил в долг. Сначала он брал деньги в долг под залог родовых ценностей, несмотря на протесты матери и Помпеи. Затем под свои сельские владения в Этрурии и наконец, перешел к долговым обязательствам от имени «римского народа».


Некоторые мудрые головы предлагали Гаю Юлию, не мудрствуя лукаво обложить население Тернии десяти процентным военным налогом на имущество, однако префект на это решительно не пошел. Общаясь с людьми, Цезарь старался убедить своего собеседника в своей кредитоспособности исключительно мирным путем, при помощи ласки и внимания, красноречия и аргументов.


Возможно, некоторые из отцов города и соглашались с его доводами, но большинство, встречаясь с ним, было подавлено тем, с какой легкостью римлянин устранил тех, кто не был с ним согласен. И давая деньги военному префекту, они боязливо косились глазом в сторону двери, за которой стояла вооруженная охрана Цезаря.


Получив власть в Тернии, Гай Юлий первым делом объявил о создании городской милиции. В её состав вошли не только те, кто в «ночь длинных ножей» показал свой вооруженный патриотизм, но и те горожане, что были готовы примкнуть к военному префекту ради спасения родного города, а спасать его было от кого.


Терния нуждалась в защите не только от победоносных войск верховного правителя, но и от дезертиров, что в большом количестве двигались по дорогам Италии. Они нет-нет, да и появлялись в окрестностях Тернии, нападая на виллы и селения, и в своей жестокости к их обитателям превосходили восставших рабов.


Ужасы гражданской войны, когда все были против всех и все, что было за чертой провинции, округа или города становилось чужим и его, можно было без оглядки грабить, возвращались на земли Римской Республики семимильными шагами. Испания, Нарбонская и Цизальпийская Галлия ещё сохраняли верность и покорность Риму благодаря присутствию легионов Метелла. Африка заняла выжидательную позицию, готовая при удобном случае вспомнить свои былые вольности. В Азии был Лукулл, в Греции также присутствовали римские войска, а вот Иллирия и Фракия были полностью предоставлены самим себе.


Природа власти не терпит пустоты и, узнав о падении Рима, эти две провинции немедленно попытались вернуть себе независимость. Тут и там, словно грибы после дождя появились потомки или отпрыски местных царских династий, громко заявившие о своем праве на верховную власть. Как правило, они появлялись не в столицах провинций, где местной власти было легче их арестовать и уничтожить, а в небольших городках. Там влияние римских властей было куда меньше, и претенденты легко захватывали в них власть.


В былое время эти царьки сто раз подумали, прежде чем вступать в конфликт с властями провинций. Встреча с римскими легионами, а затем жесткое наказание смутьянов была гарантирована, однако теперь, все было можно. Особенно после гибели Помпея и падения Рима. Казалось, что власть валяется на земле и нужно только нагнуться и её поднять.


Начиная свою борьбу с дезертирами, Цезарь не собирался гоняться за ними по прилегающим к городу окрестностям и сражаться с ними в бою. Гай Юлий применил куда более простой и действенный метод, он их покупал, а точнее сказать нанимал, обещая двойное жалование против жалования простого легионера.


Весть о необычном предложении префекта Тернии быстро разнеслась по городам и весям округа и вскоре первые соискатели осторожно постучались в ворота города.


Если кто из них думал, что переступив линию ворот, будет встречен с распростертыми объятиями и радостными криками, то они сильно ошибались. Предлагая двойное жалование, Цезарь не собирался бросать деньги на ветер и брать в свое войско первого встречного. Как подобает хорошему хозяину, он устраивал соискателю настоящий экзамен и если тот по каким-то причинам его не выдерживал, то решительно гнал его прочь без всякого сожаления.


Общаясь с воинами, если претендент был ему лично неизвестен, префект просил того показать свою силу и ловкость, а также продемонстрировать умение обращения с оружием. Если это был лучник, его просили сбить стрелой яблоко, а если воин, то при помощи специального деревянного меча. Очень часто, Юлий ставил одного претендента против другого и смотрел, как они дерутся.


Однако не только чистая физическая сила или умение драться оценивалось Цезарем. Большое внимание он придавал внутреннему настрою солдата, определить степень его трусости и храбрости. Для этого у него было припасено одно средство, которое он позаимствовал у одного из главарей киликийских пиратов, когда вынужденно находился у него в гостях.


Разговаривая с человеком он намеренно ставил того в непривычную ситуацию при помощи провокации. Если в этот момент воин бледнел, он получал от Цезаря жирный минус, а вот, если заливался краской гнева и был готов с кулаками кинуться на нанимателя, с ним было все в порядке. Юлий не раздумывая, брал такого человека, справедливо полагая, что силу и умение сражаться он доберет потом.


Впрочем, те, кто не проходил отбор «цезаринского сита» не оставался внакладе. Исповедуя лозунг, что каждого человека может пригодиться, нужно только правильно его использовать, Цезарь брал неудачников соискателей либо в караульные, либо в агитаторы, справедливо полагая, что такому человеку дезертиры легче поверят, чем совершенно постороннему человеку. Одним словом в дело шли все, за исключением откровенных убийц и садистов.


После того как договор был заключен и деньги наемнику были выплачены, Гай Юлий строго следил за тем, как тот их отрабатывал. Поначалу префект часто посещал казармы, где расположилась милиция, и внимательно следил за упражнениями воинов. Однако если в отношении легионеров все претензии с его стороны не шли дальше упреков и требований, то к караульным Цезарь был гораздо суровее.


Справедливо говоря, что от бдительности часовых зависит покой и сон горожан и милиционеров, Юлий жестоко спрашивал с тех, кто во время его проверки либо спал на посту, либо оставлял его. Несколько провинившихся были подвергнуты порке или иным наказаниям, принятым в римской армии. Тех же, кто пытался дерзить префекту или всяческими отговорками не желал признавать свою вину, он отдавал в руки палача. Исполняя приказ, тот либо удавливал провинившегося специальной удавкой, либо вершил правосудие ударом меча.


С трепетом и ужасом проснувшись поутру, жители города обнаруживали на центральной площади тела казненных Цезарем часовых со специальными табличками на груди. Делалось это как для укрепления строгой дисциплины в рядах милиции Тернии, так и для соблюдения законности и порядка среди граждан.


После этого с каждым наступлением темноты караульные с тревогой вглядывались во мрак ночи, опасаясь внезапного появления опасности в лице Юлия Цезаря, но как оказалось, опасность кружила не только возле них. С самого первого дня, смерть в лице Афрания Бура, на мягких лапах кралась за самим префектом. Укрывшись у одного из отпущенников и умело распустив слух, что он уехал в Нарнию, Бур затаился, готовясь нанести ответный удар.


Поначалу, начальник стражи хотел только отомстить Цезарю за свою порушенную жизнь, но видя с какой легкостью, он получил власть над городом, в тайне подумывал занять его место.


Полностью повторяя действия «римской выскочки» - так Афраний именовал Гая Юлия, Бур собрал отряд сторонников, которым деятельность Цезаря вызывала бурные нарекания и массу претензий. Одновременно с этим, доверенные люди бывшего начальника стражи постоянно следили за Цезарем и Марком Антонием, видя в них главные источники бед обрушившихся на Тернию.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги