Спартак 2

Выяснив, основные привычки префекта и время когда он возвращается домой, Афраний Бур решил действовать. Справедливо полагая, чем раньше он уберет со своей дороги Цезаря, тем ему будет легче захватить власть над городом.

В один из дней, когда ночная мгла уже безраздельно господствовала над городом, два отряда заговорщиков напали на дома, где жил Цезарь и Антоний. Не мудрствуя лукаво, они также представлялись посланниками магистрата, собравшегося из-за приближения к городу большого отряда дезертиров - мародеров. Его появление действительно ждали и потому ночной стук в дверь и торопливо сказанные слова не вызывали подозрения.

Отрядом который ворвался в дом Лентула Назики командовал сам Афраний Бур. Подобно небольшому, но яростному смерч пронесся он по временному жилищу Гая Юлия, круша и уничтожая все и всех на своем пути. От мечей заговорщиков пали сам хозяин дома и его жена Постумия, мать Цезаря Аврелия Котта и его жена Помпея. Погибли слуги и служанки Лентула Назики, но вот только префекта в доме не оказалось.

Взбешенный Афраний обшарил весь дом, но своего главного врага так и не нашел, несмотря на клятвенные заверения следившего за Цезарем шпиона, что тот не покидал жилище Назики.

Потом, более внимательно осматривая дом, Бур обнаружил калитку, предназначенную для рабов, выносивших из дома нечистоты. Терния не могла похвастаться наличием развитой канализацией по типу римской клоаки и нечистоты сливались в определенные места. Именно через эту дней Цезарь и вышел на улицу, отправившись проверять караулы.

Причины, побудившие его сделать это, были до банальности просты. Слежки устроенной Афранием он не заметил, но желая сохранить инкогнито свой выход в город, он покинул дом через калитку в стене, чем спас себе жизнь.

В отличие от Цезаря, Марк Антоний дом Теренция Тарпа не покидал и встретил вломившуюся к нему смерть как подобает настоящему солдату. Застигнутый врасплох без оружия, он не растерялся и метнул в голову, нападавшего на него человека дубовым табуретом. Бросок был столь удачен, что убийца рухнул как подкошенный, подарив Марку Антонию свой меч. Именно им тот убил ещё одного из людей Афрания Бура, тяжело ранил другого и обратил в бегство оставшихся двух убийц.

Считая Цезаря своей главной целью, Бур поскупился на людей для второго отряда, взяв с собой семерых человек, за что в конечном итоге поплатился своей жизнью. Удачно избежав смерти, Марк Антоний смело бросился по ночи в казарму милиции, поднял тревогу и отправил часть солдат к воротам, с приказом никого не выпускать за пределы города.

По той же причине были усилены караулы на стенах, и ещё до наступления первого рассвета, из города не могла выскользнуть ни одна повозка, ни один человек.

Когда Цезарь узнал о гибели матери, он пришел в ярость. Потеря для него Помпеи, не шло ни в какое сравнение со смертью Аврелии Котты. Упав на колени пред бездыханным телом матери, он со слезами на глазах целовал её окоченелые руки и стискивал окровавленную голову.

Имена убийц матери и жены Цезаря не остались тайной. Перебив всех рабов и слуг, нападавшие, не нашли раба привратника впустившего их в дом. Он спрятался от убийц в собачью будку и тем самым спас свою жизнь. На вопрос префекта кто это сделал, он, не колеблясь, назвал Афрания Бура и ещё одного горожанина, участвовавшего в ночном нападении.

Узнав от Марка Антония, что все выходы из города полностью блокированы, Цезарь отдал приказ о тотальном прочесывании города. От осмотра милиции не был освобожден ни один дом Тернии, ни одно жилище или постройка. Все тщательно проверялось и обыскивалось.

Ведомые Цезарем и Антонием отряды подобно рыбацкому бредню прочищали город с востока на запад, с севера на юг. Все делалось с той фанатичной тщательностью, что у заговорщиков от напряжения сдавали нервы. Четверо заговорщиков включая самого Афрания Бура, попытались с оружием в руках пробиться через караулы и погибли.

Ещё у одного сдали нервы при обыске, и он тоже напал на милиционеров, но был обезоружен и схвачен ими. Под пытками он рассказал обо всем, что только знал, но это не спасло его от смерти. Вместе с остальными злоумышленниками он был распят на кресте, перед главными воротами города, на всеобщем обозрении.

Столь быстрые и действенные меры со стороны префекта по наведению порядка, заметно укрепили его авторитет среди горожан, но не прошло и недели, как судьба вновь проверила потомка богини Венеры на прочность. Дело заключалось в том, что в окрестностях Тернии, появился большой отряд дезертиров. По рассказам одних очевидцев их было, чуть ли не пятьсот человек и они собирались со дня на день напасть на город. По другим сведениям их численность ограничивались цифрой сто, и они не помышляли ни о каком нападении.

Недооценка врага также опасна, как и его переоценка, этот постулат Цезарю был хорошо известен и он всеми силами старался получить относительно правдивую картину об этих дезертирах. Ради этого он обратился за помощью к мелким торговцам, доставляющим в город продовольствие из округи, но результата от этих действий не было. Они либо сильно боялись дезертиров, либо те не оставляли в живых тех кто с ними встретился.

Наконец, Фортуна криво улыбнулась префекту. Рано утром в город прибежал раб с одной из вилл находившейся неподалеку о Тернии. Весь в крови, он успел сообщить о нападении дезертиров, которые перебили всех обитателей виллы и занялись её грабежом.

Точное количество напавших грабителей беглец не мог сказать, ибо в момент их нападения спал, а потом смог сбежать, получив удар камнем по голове, выпущенной ему вдогонку из пращи. Одно он мог сказать точно, что это были не просто грабители, а те самые дезертиры, о которых так много говорили и руководил ими бывший центурион Марций Коклес.

Нужно было принимать решение, что делать, выступать или изготовиться к обороне и тут мнения разделились. Осторожных, готовых предоставить дезертирам возможность испытать крепость стен Тернии, оказалось столь много, что Цезарь и Марк Антоний остались в гордом одиночестве.

Единственный кто поддержал Цезаря из числа горожан, был помощник начальника милиции Лукреций Тулл.

- Лучше напасть на Коклекса сейчас, пока он и его люди не пришли в себя после вчерашних дел – авторитетно заявил колеблющимся ветеран, но его слова не были услышаны. Ибо очень трудно заставить вчерашних мирных людей мыслить категориями бывалого воина. Многим казалось, что проще подождать, когда дезертиры пойдут на приступ города или лучше совсем пройдут мимо него.

- Скажи, Лукреций Тулл, мы сможем разбить дезертиров, напавших на виллу благородного Олимпия или нет?! – воскликнул Цезарь, которого совершенно не устраивала подобная мудрая осторожность.

- Разобьем, без сомнения, если ударим именно сейчас, а не часом позже. Я в этом полностью уверен!

- Тогда решено! Я с Туллом вместе с манипулой солдат иду против дезертиров, а Марк Антоний останется с остальной частью воинов защищать стены Тернии – решительно заявил Юлий, опасаясь, что магистрат вновь начнет призывать к благоразумию и сорвет выступление. Подобно Туллию он был уверен в силах своего войска и к тому же, ему как воздух был нужен военный успех. Одно дело громить внутреннего врага и совсем другое отбивать агрессию внешнего противника.

Предположение былого ветерана полностью оправдалось. Когда воины Цезаря подошли к стенам виллы, дезертиры только просыпались и приводили себя в порядок. Как оказалось потом, они почти в два с половиной раза превосходили отряд Цезаря по своей численности, однако застигнутые врасплох не смогли оказать достойного сопротивления.

Перед атакой, Туллий приказал обстрелять из походной катапульты главный дом виллы где, по словам беглеца, расположились грабители. Обернутые в промасленную паклю, и подожженные каменные снаряды вызвали панику и страх в рядах дезертиров. Сильно напуганные, они в панике выбегали из здания наружу, где их уже ждала милиция Тернии.

Построившись в боевой порядок, закрывшись щитами, солдаты под командованием Лукреция Туллия смело встретили врага. Сам старый воин стоял за спиной милиционеров и громким голосом управлял действиями своих подопечных.

- Бей! Руби! Коли! Не спи! – то и дело вырывались из его груди, придавая воинам силы и уверенности в своих действиях.

Выступая в поход, Тулл настоял, чтобы солдаты взяли с собой щиты.

- Один на один они, может быть, и не выстоят против ребят Коклеса, а вот когда они будут сражаться бок обок со щитами, я за них полностью спокоен – заверил ветеран Цезаря и оказался абсолютно прав. Уверенно отражая удары противника щитами, милиционеры наносили врагу разящие удары, сами оставаясь невредимыми.

Свою лепту в сражение вносил и отряд лучников, что под командованием Цезаря вели обстрел врага со стороны. Мудро отдав командование отрядом в руки профессионала, Гай Юлий не оставался сторонним наблюдателем. Его отряд умело наносил удары по врагу и грамотно перемещался в ходе боя.

Один раз, когда на лучников напал десяток солдат, Цезарь вместе со своей охраной смело вступили в бой. Эта маленькая заминка помогла стрелкам прийти в себя и, сориентировавшись перестрелять нападавших.

Порядок и умение всегда бьют число. Так и случилось и на этот раз. Пока Коклес сумел выстроить своих людей для боя, его отряд понес серьезные потери. Когда же он попытался раздавить врага при помощи своего численного превосходства, сделать ему это не удалось. Милиционеры храбро отразили все наскоки дезертиров, которым сильно досаждали лучники Цезаря.

Кроме этого, сумятицу в ряды дезертиров вносил глашатай, что своим громким голосом призывал дезертиров сдаться и обещал им за это жизнь. Напрасно Коклес взывал к своим товарищам, требуя от них скорейшего разгрома малочисленного врага. Одно дело избивать беззащитных людей и совсем иное, биться с хорошо вооруженным противником, поймавшего кураж и с каждой минутой боя чувствовавшего себя хозяином положения.

Сам бой был непродолжителен и скоротечен, хотя он Цезарю показался длинною в целую вечность. И когда под натиском воинов Туллия враг дрогнул и побежал, Юлий никак не мог поверить в то, что это свершилось. Меньше половины дезертиров погибло под мечами милиционеров, около половины бежало и только маленькая горстка, была взята в плен.

Следуя римской традиции, их прогнали по улицам и площадям города впереди вернувшегося с победой войска. Первым, как и полагалось по рангу, шел Лукреций Тулл, которому рукоплескал весь город. Что касается Цезаря, то Гай Юлий шел последним и с гордым видом выслушивал насмешливые выкрики своих легионеров. Что поделать, традиция и её следовало неукоснительно придерживаться.

Этот день можно было назвать днем единения жителей Тернии, ибо каждый из них с гордостью говорил друг другу: - Мы одержали большую победу в сражении над врагами Республики, хотя по своей сути бой на вилле Олимпия никак не мог именоваться сражением.

Радость и горе всегда ходят друг с другом и порой могут прочно слиться в одно единое. Так было и с Юлием Цезарем. Вернувшись в город, он сильно радовался одержанному его воинством успеху, но вместе с этим, его сердце горевало от того, что эту радость не может разделить с ним Аврелия Котта. Вечером того же дня её сожгли на поле за городскими воротами, а собранный в мраморную урну прах, с почтением вручили убитому горем сыну.

Трудно было определить, чего было больше в этот день в стенах Тернии радости или горя, а вот стены Генуи охватил терновый венок. Ибо римское войско и сенат лишились своего главного лидера и вождя Цециллия Метелла.

Находящиеся в Генуе сенаторы республики долго уговаривали полководца идти в поход на Публитора, чья армия стояла по ту сторону реки Арно. Говоря ему, что силы у рабов меньше, что Испания, Нарбонская Галлия и Цизпаданская Италия полностью верны устоям Римской Республики и не собираются объявлять независимость, как Иллирия и Фракия.

Цециллий Метелл по давней привычке долго присматривался к противнику, ждал письма от Лукулла и благоволение богов. Когда же письма из Алии были получены, а разведка донесла, что Спартак покинул Рим и осадил Капую, Квинт решился. Оставалось только совершить жертвоприношение и с благословения гаруспиков выйти в поход.

Дабы выступление не сорвалось, несколько сенаторов обстоятельно переговорили со жрецами гадателями, дабы боги дали свое благословение, но неблагодарное и опасное дело лезть в божий промысел. Гаруспики согласились с доводами сенаторов, но в дело вмешался его величество случай, наглядно показав, что человек предполагает, а верховный бог располагает.

Командующий спартаковских легионов Публитор не просто сидел в своем походном шатре и ожидал, когда Метелл выступит против него в поход. Несмотря на свою длительно незаживающую рану, полученную в сражении с римлянами в Умбрии, он самым внимательным образом следил за Метеллом. Посланные им разведчики не только доносили о силе и численности легионов римского полководца, они смогли найти подход и к его близкому окружению, в лице слуг и рабов Метелла.

Все они за малым исключением давно, без всяких нареканий служили Квинту Метеллу и потому не вызывали никакого подозрения. Тех же, кто пришел в их число в Генуе, было мало и им не поручали никаких важных дел в плане подачи на стол еды и питья, а также нахождения вблизи господина в ночное время.

Все было отлажено и проверено, но так случилось, что в день жертвоприношения старый слуга заболел, и его заменили одним из испанцев, который ранее был слугой Сертория. За все время пребывания возле Цециллия Метелла, он ни разу не дал повода заподозрить его в дурных намерениях. Возможно, что он бы служил так и дальше, но вышедший на него агент Публитора сумел перевернуть ему душу.

Сделано это было так умело и точно, что испанец воспылал ненавистью к Метеллу и во время жертвоприношения выхватил спрятанный в одежде нож и заколол им римского полководца. Удар был нанесен столь точно, что новоявленный спаситель Рима рухнул как подкошенный, и кровь из его раны обильно залила жертвенник.

Убийцу немедленно схватили, подвергли жесточайшим пыткам, а затем казнили, распяв на кресте, но это никак не могло исправить то, что он сделал. Квинт Цециллий Метелл умер и освободительный поход на Рим откладывался, чем поспешил воспользоваться Публитор.

Генуя только со всеми почестями похоронила Квинта Метелла, когда гонцы сообщили сенату в изгнании другую страшную весть. Узнав об убийстве Метелла, Публитор переправил свое войско через Арно и двинулся на север.

Это известие вызвало сильное волнение, как среди сенаторов, так и среди военных. И с каждым новым днем, оно неудержимо перерастало в панику, благо причины к этому имелись. Сразу после смерти Метелла среди военных началась неприкрытая грызня за власть над легионами. Пропретор Лигурии Публий Валерий Кантор не желал признавать над собой власть легата Клода Пульхра Меммия, близкого соратника и помощника погибшего Метелла и у каждого из них были свои сторонники и противника.

За Кантора была вся местная лигурийская знать и набранные на севере Италии подразделения. Сторону Пульхра держали солдаты и командиры, которых Метелл привез из Испании, хорошо знавшие Меммия по прежним делам и сражениям.

Подобная тяжба за власть была понятна и предсказуема и её, можно было устранить путем переговоров сенаторов с претендентами. Благо покойный Квинт Цециллий изначально поставил Сенат над армией, но к огромному несчастью для лигурийцев и всей Римской Республике, среди сенаторов также не было единства. В мгновения ока Сенат раскололся на две половины, так как у заседавших в нем людей не было опыта управления государства. Которое подразумевало наличие у сенаторов мудрости и дальновидности, что и отличало их от торговок на базаре.

Дни и ночи проходили в бурных прениях, тогда как отпущенное им богами время, стремительно утекало прочь. Известие о том, город Лука признал над собой власть верховного правителя Италии Спартака, не охладило горячие головы спорщиков, а только подлило масло в огонь их спора.

В пылу разговора легат Меммий упрекнул магистрат Луки в переменчивости взглядов, ещё недавно клявшегося в вечной верности власти Римской Республики и это разом накалило обстановку до предела. Дошло до того, что идя на очередную встречу, сенаторы и их военные сторонники надевали под туники панцири, а за поясами прятали кинжалы.

Отрезвление пришло, когда Публитор наголову разбил попытавшегося заступить ему дорогу гарнизон города Луни. Командовавший им трибун Клавдий Дион Катулл решил из засады атаковать авангард Публитора, а затем отойти к Генуе, однако ему не повезло. Местные пастухи выдали спартаковскому авангарду место римлян засады, и они обошли её стороной. Когда же Катулл напал на идущие по Аврелиевой дороге главные силы Публитора, исход битвы был предрешен. Вначале римлянам удалось потеснить противника, но очень быстро они оказались зажатыми с двух сторон и были наголову разбиты.

Стремясь усилить панику среди римлян и тем самым разложить их войско, Публитор распустил слухи о том, что на Геную идет сам Спартак. Что вождь восставших рабов отправил к стенам Капуи только небольшую часть своего войска, а сам с главными силами двинулся на север.

Прием был старым и избитым, но он послужил спартаковцам хорошую службу. Когда сенаторы спросили Меммия, будет ли он драться со Спартаком, если Сенат поручит ему командование над легионами, тот ответил отрицательно. Легат также сказал, что в нынешних условиях не видит возможности защищать Геную вообще и нужно не мешкая отступать в Нарбонскую Галлию.

- Только там, мы сможем дать рабам генеральное сражение и разгромим их – заявил трибун и, не дожидаясь, когда сенаторы согласятся с ним, заявил, что намерен со своими сторонниками отплыть из Генуи в Массилию. Его слова предопределили судьбу Лигурии.

Когда Публитор подошел к Генуе, его ждала делегация горожан, которая смиренно сообщила ему, что город согласен признать над собой власть верховного правителя Италии.

Глава IX. Устранение помех на пути к славе.

В полях Кампании наступила поздняя осень. Дарующее всему живому жизнь летнее тепло уступило место темным тучам, из которых нет-нет, да и лил холодный дождь. Нагоняя у граждан Капуи, что со всех сторон была окружена кордонами Спартака, грустные мысли. Желая разогнать их и придать горожанам бодрости, Эмилий Скавр на большом городском совете неизменно твердил, что хлебных припасов в городе достаточно для долгой осады, а вот чем будет кормить свое войско проклятый гладиатор, большой вопрос.

- Его рабы полностью разорили все селения вокруг Капуи и в скором времени у них обязательно возникнут проблемы с провиантом. В ближайшее время между его солдат начнутся яростные драки за кусок хлеба и горсти зерен, и Спартак будет вынужден отступить от Капуи, ради сохранения своей власти над рабами.

- Или пойти на штурм и тем самым решить проблему питания своих воинов – разумно возражали Скавру, но тот презрительно улыбался в ответ.

- Рабы не умеют брать штурмом города. Они их либо захватывают внезапной атакой, либо пытаются принудить сдаться при помощи осады и голода. И то и другое Капуи не угрожает.

- Однако они все же смогли прорваться через стену и вал, возведенный и обороняемый легионами Марка Красса. Им что, просто повезло или солдаты диктатора проспали нападение врага? – ехидно уточняли у Скавра оппоненты, но тот твердо стоял на своем.

- Подобные примеры недопустимы для сравнения! – восклицал претор, возмущенный их невежеством. – Спартак хитро обманул внимание караульных. Расположив лагерь в одном месте, он под прикрытием метели напал на стену в другом, слабо охраняемом месте. Силы защищавших его легионеров были неравны с силами напавших на них рабов. Они храбро бились с коварным врагом, заставив его завалить ров своими трупами, чтобы взойти на вал. А что касается «проспали», то проклятая метель, помешала часовым разглядеть сигналы тревоги. Иначе бы Марк Красс, с главными силами, наверняка загнал бы рабов обратно!

У оппонентов было свое толкование этой «героической» страницы истории войны со Спартаком, однако помня трагическую судьбу префекта Ициллия, они не спешили его озвучивать и благоразумно молчали.

- Возможно, вы захотите напомнить мне о горестной судьбе Рима, но и здесь подобные сравнения недопустимы, так как он пал исключительно из-за коварного мятежа городских рабов, - не имея точных сведений как пал Рим, Скавр придерживался точки зрения бытовавшей среди простого народа. Что по большому счету была не так далека от истины.

- Чтобы подобное не произошла здесь в Капуи, мною закрыты все школы гладиаторов. Их ученики находятся в казарме, под неусыпным надсмотром, а имевшееся в школах оружие передать в арсенал. Также городская стража получила строжайший приказ ни под каким предлогом не подпускать рабов к стенам и воротам города, а тех, кто его нарушит немедленно убивать на месте, не зависимо от того какому хозяину принадлежал раб. Самим хозяевам городских рабов, ни под каким видом запрещено вооружать своих рабов, будь то охрана дома или свита сопровождения.

- Помниться Спартак смог вырваться из Капуи при помощи ножей, вертелов, камней и факелов – угрюмо бурчал в ответ владелец одной гладиаторских школ Илитий Немерий, лишившийся по воле Скавра своего основного дохода.

- Взять город и вырваться из него разные вещи. Пусть попробует штурмовать стены Капуи, и мы посмотрим, сколько людей у него останется после этого – гордо отвечал ланисте претор, в словах которого была своя правда. Все его внимание было направлено за контролем внешнего и внутреннего врага в лице мятежных гладиаторов и рабов. Не оставались в стороне и богатые люди Капуи, интересам которых диктатура Скавра приносила существенные убытки. Все они также были под негласным наблюдением людей претора, однако не все можно было предусмотреть.

Ещё до того, как спартаковцы полностью блокировали Капую, в город проникли тайные агенты вождя восставших. Одних задержала стража и как подозрительных лиц бросила в тюрьму, другие не смогли встретиться с нужными людьми или им было отказано в приеме и они ограничились лишь сбором информации.

Среди тех, кто встретил и поговорил с посланниками Спартака, был Вибий Виррен. Он не являлся тайным сторонником повстанцев и даже не являлся сочувствовавшим восставшим. Будучи простым обывателем прагматиком, он внимательно следил за положением дел в республике, блюдя сугубо личные интересы.

Слова, переданные ему агентом Спартака, упали на благополучную почву и дали свои губительные всходы. Вибий Виррен предпочел пугающей диктатуре Скавра разумный компромисс с верховным правителем Италии и по этой причине он составил заговор против претора Капуи. Опасаясь доносов и тайной слежки, Вибий решил действовать самостоятельно, не посвящая никого из влиятельных лиц в свои планы и это было залогом его успеха.

Под видом того, что хочет примерить отцов города с претором Скавром, Вибий затеял приготовления пира в своем доме. Для этого, не имея больших средств, он залез в долги, отдав в залог загородный дом, своих рабов и даже украшения жены.

Претор и отцы города усмотрели в действиях Вибия примитивный подхалимаж и потому не придали этому серьезного внимания. Почему не отдохнуть и не поговорить, не попить вина и хорошо поесть на пиру в осажденном городе, где, несмотря на все заверения Скавра цены на продукты медленно, но росли.

Одним словом все стороны с удовольствием приняли приглашение Виррена, видя в его пиру неплохую возможность, решить собственные вопросы за чужой счет.

Вопреки уверениям и надеждам претора Капуи, осадившее город войско Спартака, серьезных проблем с провиантом не испытывало. Да, окрестности Капуи были серьезно разорены, но идя к столице Кампании, верховный вождь не брал их в свой расчет как базовую основу питания своих солдат.

В этом вопросе верховный правитель сделал ставку на соседние города Капуей города Кампании и оказался прав. Все они согласились прислать его армии провиант, спеша убрать из-под топора свою голову, подставив другую. Провиант медленно, но верно поступал в лагерь Спартака, однако подобная зависимость от кампанских городов вызывало опасение у Торквата. Время от времен командир италиков принимался на все лады обсуждать в палатке Спартака целесообразность осады Капуи.

- Разумно ли стоять у стен Капуи и при этом находиться в постоянной зависимости от того пришлют ли кампанцы к нам в лагерь продовольствие или нет? – озабочено вопрошал он вождя. - Ведь стоит им прекратить свои поставки, и мы окажемся в трудном положении.

- На сегодняшний день никакой угрозы голода для наших воинов нет. Запасов провианта и фуража в лагере хватит почти на месяц осады, - спокойно отвечал ему Спартак. - Что касается кампанцев, то у меня нет причин упрекнуть их в невыполнении заключенных с нами договоров. Даже Кумы и Неаполь, относительно честности, которых у тебя были большие сомнения, прислали нам в лагерь рыбу и маслины.

- Сегодня - прислали, а завтра могут и отказаться присылать. Что тогда? – сварливо продолжал Торкват.

- Тогда тот, кто откажется исполнять договор, испытает силу мечей моих воинов и в полной мере испьют чашу горести! – воскликнул грозно Декорат, и ни у одного из находящихся в палатке Спартака командиров не возникло сомнения в том, что так и будет.

- Не думаю, что из-за нашего стояния у стен Капуи у кампанцев возникнет желание нарушить договор. Мы уже показали всей Италии, как умеем карать и миловать, и они вряд ли захотят дернуть Рысь за усы – усмехнулся Спартак.

- Но какой смысл стоять всей армией у стен Капуи? Разве у нас нет неотложных дел в Самнии? Разве признали твою власть города Апулии и Лукании? Разве Тарент и Брундизий открыли свои ворота перед тобой? Может, есть смыл оставить здесь часть войска в ожидании, когда сработает твой план и заняться наведением порядка на юге Италии?

- Признать нашу – власть и открыть ворота перед нами, а не передо мной, - немедленно отреагировал вождь на слова италика. - А что касается разделения войска, то хочу напомнить, что мы одолели римлян только благодаря тому, что били их легионы по частям. В этом была наша сила, а теперь ты предлагаешь отказаться от нашей победной тактики и разделиться?

- Эта тактика была оправдана, когда нам противостояли Красс, Лукулл и Помпей. Теперь их нет, Рим взят и от неё, можно отступить.

- Я не вижу никаких причин отказываться от того, что привело нас к победе.

- Неужели претор Скавр равен по своим способностям и талантам с Крассом и Помпеем, и потому ты не решаешься изменить тактику? – ехидным тоном удивился Торкват. Его слова моментально задели остальных сподвижников Спартака. Они разом повернули к обидчику свои головы и впились в него недовольными взглядами, ибо задевая вождя, Торкват задевал и их.

- Мы и так уже отступили от своей тактики, отправив Менандра на Сицилию и оставив Астропея в Риме. Новое деление армии может привести к трагедии подобно той, что случилась с нами у горы Гарган и в Этрурии. И я не намерен дать возможность претору Скавру именовать себя победителем спартаковцев.

- А может все дело в том, что ты не хочешь выполнять обещания данные Самнии и потому под различными предлогами всячески оттягиваешь решение этого вопроса?! Боишься, что Самния потребует себе полной свободы и не захочет признавать власть Красного Змея?! - выпалил италик. Взбешенные его словами Квартион и Бортарикс вскочили на ноги и были готовы с кулаками броситься на порядком поднадоевшего им Торквата, но Спартак громким голосом остановил их.

- Стойте! Не хватало, чтобы мои командиры передрались между собой на радость нашим общим врагам! Стыдитесь, этим самым вы играете на руку римской гидре, которая спит и видит, чтобы рассорить, разделить, а затем и погубить нас всех! – грозный голос вождя заставил обозленных командиров вернуться на свои места с пылающими от гнева лицами.

Только после этого Спартак повернулся к Торквату и заговорил спокойным и решительным голосом.

- Согласно принятому всеми нами плану, - с нажимом на «всеми нами» произнес полководец, - наше войско будет находиться в Кампании до тех пор, пока Капуя, её столица не откроет перед нами свои ворота и не признает над собой нашу власть. И только тогда, мы двинемся в Самнию и Апулию, не раньше, так как нельзя оставлять за своей спиной недобитого врага.

Услышав вердикт вождя, Торкват покрылся красными пятнами и его лицо, искривила судорога.

- Верховный вождь сказал свое слово, так пусть он услышит слово представителя Самнии, - начал Торкват, но Дион тотчас перебил его. - Ты не можешь говорить как представитель Самнии. У тебя нет полномочий от её вождей и городов.

Италик одарил помощника Спартака гневным взглядом, но не стал с ним спорить, так как тот был абсолютно прав.

- Тогда пусть верховный вождь услышит слово от командира италиков или кто-то из присутствующих сомневается в этом? - Торкват с вызовом окинул вождя и его соратников. Квартион попытался что-то сказать возмутителю спокойствия, но по требовательному взгляду Спартака не стал этого делать.

- Говори, Торкват. Мы тебя внимательно слушаем – произнес Спартак, скрестив руки на груди. Он всегда так поступал, когда обсуждался важный вопрос.

- Благодарю, вождь – язвительно сказал италик. - Так вот. Как командир италиков я объявляют, что наши отряды не намерены сидеть у стен Капуи и ждать её капитуляции. Если через месяц город не откроет свои ворота и не сдастся на милость победителей, мы покинем лагерь и уйдем в Самнию, которая нуждается в нашей помощи. Таково мое решение и оно окончательно. Я все сказал.

Как вождь и ожидал, слова италика вызвали новые негодования среди командиров, но уже с большей силы. Все они принялись на разные голоса переговариваться, но Спартак вновь сумел погасить опасные искры раздора. Не вступая в разговор с Торкватом, он властно поднял руку, требуя слова и командиры, послушно замолчали.

- Командир италиков сказал свое слово, и я его услышал. У нас есть месяц, чтобы заставить Капую сдаться. Будем над этим работать – вождь выразительно посмотрел на командиров и не неохотно стали покидать палатку Спартака. При этом пылкий Бортарикс ухитрился задеть плечом Торквата, но тот предпочел не заметить его вольности.

В палатке остался только помощник Спартака Дион, который заговорил с вождем, когда остался с ним один на один.

- Я говорил со многими командирами из легиона Торквата. Многие не согласны с ним и готовы потребовать его замены на военном собрании.

- Многие, но не все, а это неизбежно приведет к расколу, - покачал головой Спартак. – Так было с Криксом, с Ветилием, Кастом и Гаником, так будет и с Торкватом, а мне этого не надо, Дион. Раздоры ослабят нас и сделают легкой добычей для Метелла или Лукулла.

- Раскол расколу рознь, - возражал вождю Дион. - До взятия Рима ты был первый среди равных, а сегодня, ты на голову выше всех и все командиры признают это за исключением Торквата.

- Что делать, у италиков есть все основания требовать к себе особого отношения, ведь по сути дела мы находимся на их земле.

- Рим так основательно вычистил их племена, привил свои законы и обычаи, что теперь они только называются италиками, а по своей сути римские граждане. В своем стремлении вернуть Самнии независимость, Торкват не видит главного, былой вольной Самнии уже нет, а есть римская провинция, с римскими гражданами.

- Ты говоришь опасные слова. Если Торкват услышит твои речи, он будет требовать твоей жизни и по-своему будет прав.

- Я, говорю правду, Спартак. Италийский Телец растоптал Капитолийскую Волчицу, но она смертельно ранила его. Все кто хотел независимости и свободы для Самнии либо погибли, либо находятся в твоем войске, остальные остались сидеть дома и ждут, чем все закончится. Ты согласен?

- Нет. Телец ещё силен – уверенно возразил Диону вождь. - Его ещё рано хоронить. Он себя ещё покажет.

- Тогда почему, Торкват до сих пор не получил поддержку со стороны городов Самнии? С того момента как он отправил туда гонца прошло уже много времени.

- У меня нет ответа на твой вопрос, Дион. Гиерон доносит, что в Самнии между городами нет единства слишком много там римских граждан, что мешает им прейти к одному мнению. Не удивлюсь, если словесные споры перейдут к активным действиям и город пойдет на город, селение на селение.

- В таком случае Торквату никогда не дождаться права представлять Самнию в большом совете - обрадовался Дион, но Спартак покачал головой.

- Боюсь, что если такие вести придут в наш лагерь из Самнии, то он покинет нас, не дожидаясь окончания назначенного им срока.

- И вновь раскол армии и вновь по вине италиков, которые снова не хотят ждать. У тебя не другого выхода как сместить Торквата с поста претора. Сама Судьба принуждает тебе к этому шагу!

- В своем нетерпении отстранить Торквата от власти, ты мало чем отличаешься от него, Дион – упрекнул помощника Спартак. Даже если я последую твоему совету, остается Публитор, остается Амулий и Вольсин. Нет, отстранением Торквата эту проблему не решить.

- И что ты намерен делать? В твоем распоряжении всего лишь один месяц – с тревогой в голосе спросил Дион.

- Ошибаешься, у меня в запасе целый месяц – многозначительно ответил вождь и на этом разговор закончился.

Каждый из собеседников остался при своем мнении, но им не пришлось ждать окончания объявленного Торкватом срока. Через полторы недели гонцы принесли в лагерь Спартака радостную весть от Публитора. Тот сообщал, что Генуя и вся Лигурия признала над собой власть верховного правителя Италии. Что проконсул Квинт Метелл убит, в его легионах началось дезертирство, а преданные республике войска отплыли в Нарбонскую Галлию. Для полного подчинения Транспаденской Галлии власти Спартака, Публитор двинулся по Постумиевой дороге на Плацентию и Медиолану. После чего собирался повернуть на юг и по Эмилиевой и Фламиниевой дороге и дойти до Рима.

Известия о неожиданном успехе Публитора взбудоражили и обрадовали весь лагерь Спартака, но больше остальных радовался Торкват. С возвращением Публитора менялся расклад сил в военном совете, где Торкват находился в одиночестве.

С этого дня, у претора италиков расправились плечи. Сам он стал важным, а голос его приобрел твердость и уверенность. Во взгляде Торквата появилась легкая заносчивость и, просыпаясь утром каждого дня, он все больше и больше убеждал себя в правильности принятого им решения.

Одним словом претор италиков переживал маленький триумф или овацию, но это счастливое для него время продолжалось не долго. Не прошло и недели как ворота Капуи неожиданно для всех распахнулись и из них в лагерь Спартака, направилась делегация, состоявшая из первых отцов города.

Допущенные в палатку верховного правителя Италии, они почтительно склонились перед сидевшим в кресле Спартаком, заявили, что Капуя хочет заключить с ним договор, подобно другим городам Кампании. Вместе с этим, они сказали вождю восставших рабов, что кровавая тирания претора Скавра была сброшена ими вчера вечером на пиру Вибия Вирена.

Приняв приглашение патриция, Скавр пришел на пир с небольшой охраной, дабы не выказывать перед знатными горожанами Капуи свой страх.

- Чем больше я приведу с собой людей, тем меньше страха будет в их сердцах в отношении моей персоны. Они должны бояться одного моего вида, одного моего голоса и даже упоминание моего имени должно вгонять страх в их души - наставительно говорил претор своему начальнику тайной стражи. Однако прежде чем явиться на пир в сопровождении десяти человек, Скавр приказал ему все тщательно осмотреть, проверить и перепробовать. Претор опасался, что патриции задумали его отравить и приказал заменить всех виночерпиев и половину поваров своими людьми.

Каждое блюдо, каждый кувшин вина был проверен специальным человеком – дегустатором, который остался жив после этой процедуры. Количество домашних рабов было сокращено до минимума, а из числа тех, кто остался, были удалены крепкие и сильные слуги.

Казалось, что Скавр полностью предусмотрел и нейтрализовал всё, что представляло угрозу для его жизни, но как оказалось, претор ошибался. В средине пира, когда рабы убирали холодные блюда и салаты, заменяя их жаркое, один из рабов напал на Скавра.

Худенький и щупленький с виду, он убил претора, вонзив в его грудь, вертел, на котором минуту назад была нанизана жареная птица. Сделано это было так быстро и так умело, что пирующие патриции вначале ничего не заметили, а когда заметили, претор был уже мертв.

Вместе со Скавром рабы Вибия Виррена убили двоих охранников претора, что находились во время пиршества в зале и запоздало бросились к нему на помощь. Один из них получил удар вертелом в пах, когда бежал к упавшему с ложа претору. Другого охранника сразил топор для разделки мясо, угодив ему точно в шею и полностью её перерубивший с одного удара.

Находившиеся снаружи воины бросились в зал сразу, как только в нем раздались крики, но они не смогли туда попасть, так как по тайному знаку Вибия, рабы закрыли двери зала тяжелыми засовами. Как не стучали охранники по дверям, им их так и не удалось открыть, да к тому же, на них напали рабы, ранее скрывавшиеся от постороннего взгляда в женской половине дома. Вооруженные ножами, топорами и рыбными сетями, они сломили сопротивление малочисленной охраны.

Только после этого, Вибий разрешил рабам открыть двери зала и выпустить часть гостей. Патриций оставил у себя самых состоятельных людей, которые сильно натерпелись от жесткого правления Скавра. Именно с ними Вибий заговорил о капитуляции Капуи, обещая отцам города жизнь и приемлемые условия мира, и после недолгих споров, было принято решение послать к Спартаку делегацию для переговоров.

Начальник гарнизона, узнав о гибели Скавра, недолго горевал и быстро признал над собой власть отцов города.

Так закончился заговор Вибия Виррена в Капуи, развязавший руки Спартаку в его противостоянии с Торкватом, но не только он один случился в это время на итальянской земле. Были и другие заговоры, по воле Судьбы, возникшие в одно время и в одном месте и потому, один из них был продолжением другого.

Некоторые историки времен гражданской войны Мария и Суллы, описывая эти страшные события, горестно восклицали о нравственном перерождении римлян. Из чьих душ и сердец восточное золото изгнало любовь к отечеству и благородные порывы самопожертвования ради идеалов Республики, заменив их алчностью и страстью к наживе, и были неправы.

Даже после разграбления и разорения Рима, бегства из него части населения и полной оккупации города спартаковскими войсками, нашлись люди составившие заговор против Астропея. Главным вдохновителем его был Квинт Фульвий Нобилиор, которого активно поддержал поэт Сервий Порций Лукиан. Вдвоем они быстро сколотили вокруг себя группу римских патриотов, горевших желанием любой ценой отомстить врагу за кровь и слезы своих близких.

Общее число заговорщиков составляло двадцать с лишним человек, и они хотели напасть на ставку спартаковского наместника в Риме Астропея. Главные силы фракийского претора находились за стенами Рима, на Марсовом поле. Там был разбит по всем правилам военного искусства лагерь, а вот в самом Риме находилась одна когорта занимавшая Капитолий. Именно там, в храме Чести и Доблести расположил свою ставку Астропей, чем серьезно облегчил задачу для заговорщиков.

Капитолий давно перестал быть той крепостью, что устояла под натиском галлов Бренна. К его подножью примыкало много храмов и домов и потому, незаметно проникнуть ночью на холм со стороны легендарной Тарпейской скалы было не сложно, благо имелся тайный ход.

Раздобыть оружие для заговорщиков также не составляло большого труда. Гораздо труднее было сохранить заговор в тайне, от спартаковских оккупантов. Предателей, желающих выслужиться перед врагом, в покоренном городе или стране всегда было предостаточно.

По этой причине Луций Муммий Вибулан настоял на ограничение числа заговорщиков тридцатью человеками и на скорейшем претворении заговора в жизнь. Вибулан был уверен, что внезапным нападением на спящих врагов им удастся уничтожить Астропея и его солдат.

- Враги полностью уверены, что сломили нас и наш дух и потому, чувствуют себя в полной безопасности. Как сообщил мне один доверенный человек, Астропей приказал доставить себе в ставку лучшего вина и различных дорогих угощений. Варвары наверняка собираются что-то праздновать и, судя по заказанному ими количеству вина, намерены им упиться. Пир намечен на вечер и к средине ночи, они наверняка будут пьяны так, что не смогут оказать нам сопротивление. Наша задача напасть на врагов, перебить их и захватить городские ворота. Лишившись своего командира рабы, отступят от Рима, и мы обретем утраченную свободу – уверенно говорил Луций Вибулан и все заговорщики были согласны с ним.

Трудно сказать насколько жизнеспособным был этот план или он был откровенной авантюрой, но нашлись люди согласные заплатить своей жизнью ради освобождения родного города. Римский дух ещё полностью не угас.

Доверенный человек Вибулана не обманул его. Астропей действительно в срочном порядке свез в свою ставку большое количество вина и дорогого угощения, так как ему предстояло принять дорогих гостей в лице киликийских пиратов.

Это не был Бардия, с которым вождь восставших рабов полностью расплатился за все оказанные им и его капитанами услуги. В гости к Астропею пожаловал вождь Таркондимот со своими молодцами. Под его командованием находилось восемнадцать быстроходных кораблей с хорошо обученной и вооруженной командой. Вместе с другими пиратами, он дружно грабил побережье Италии и Сицилии, захватив при этом неплохую добычу.

Когда Бардия объявил, что покидает воды Тирренского моря и возвращается к прежним местам, Таркондимот решил последовать его примеру, но при этом «громко хлопнуть дверью». Узнав, что Спартака нет в Риме, он внезапно появился в Остии и потребовал от Астропея триста талантов золотом за свой уход.

Пират хорошо знал, какими силами располагал фракиец, что он неопытен в переговорах и под его охраной, в Риме находилась часть казны верховного правителя Италии. Пусть небольшая, но казна, а если у претора нет нужной суммы или он не может её предоставить, пусть позволит пиратам пограбить сам Рим и его окрестности. Таркондимот был уверен, что ему легко удастся, тем или иным способом получить у Астропея нужную, ему и его воинам сумму денег. Спартак с главными силами далеко, а блокада Остии с её припасами вызовет голод, как в городе, так и среди воинов Астропея.

Одним словом пират играл, что называется «в верную» и богатые дары, что прислал Астропей вождю и его капитанам, ясно говорили, что он действует в верном направлении. Вслед за дарами, Таркондимоту и его окружению от претора пришло приглашение на пир. При этом Астропей не ограничивал киликийца в количестве человек, говоря, что с радостью примет всех, кого он с собой приведет.

Пират благосклонно принял приглашение фракийца, сказав, что приведет с собой пятьдесят два человека. В число которых, вошли не только близкие киликийцу люди, но и капитаны кораблей, их помощники, а также командиры абордажных команд. Единственное с чем не согласился Таркондимот, это с тем, чтобы пир прошел в лагере спартаковцев на Марсовом поле. Пират пожелал попировать в Капитолии и Астропей согласился с этим требованием.

Желающих принять участие в пиршестве было так много, что киликиец увеличил число своей свиты ещё на пятнадцать человек и претор согласился и с этим желанием пирата. Равно как и присутствие на пиру двадцати с лишним девиц легкого поведения, которых пираты решили взять с собой из Остии.

Готовность Астропея выполнить любое желание Таркондимота, убеждало вождя, что претор находится у него в кулаке. По этой причине, он потребовал вина оставшимся на кораблях воинам и матросам, дабы восстановить справедливость и незамедлительно его получил.

Такого веселого пира ещё никогда не было в стенах храма Чести и Доблести. Столы ломились от угощения, вино лилось рекой, озорные девицы всячески развлекали гостей, которых в разы было больше чем хозяев. Ради удобства гостей Астропей был вынужден сократить число своих товарищей у пиршественных столов, чем вызвал понимающую улыбку у Таркондимота.

Все было хорошо и прекрасно. Время весело летело вперед час за часом, не останавливаясь, ни на мгновение, но всему хорошему есть предел. Когда поглощенная еда делает тело не столь проворным и подвижным, а выпитое вино уже не бодрит ум, а притупляет рассудок. Именно тогда, коварный Астропей подал условный знак и в пиршественный зал ворвались воины, все это время прятавшиеся в соседнем помещении.

Подобно голодной саранче они набросились на пиратов и принялись безжалостно разить их мечами и копьями направо и налево. Вместе с ними в зал ворвались лучники, которые обрушили на пиратов град смертоносных стрел.

Попавшего в коварную ловушку Таркондимота и его людей никак нельзя было назвать легкой добычей для спартаковцев. Привыкшие к тому, что смерть каждую минуту ходят за их спиной, пираты попытались оказать нападавшим сопротивление, тем более, что все они пришли на пир с оружием. Однако выпитое вино и то, что по ходу пира все мечи оказались под скамьями, а одна из выпущенных стрел сразила наповал предводителя, обернулось для киликийцев трагедией.

Воины Астропея были разбиты на отряды по пять-шесть человек, и нападали на заранее отобранных пиратов за пиршественным столом. Те, кто смог увернуться от мечей спартаковцев или отбить удар копья, сражали стрелы и дротики, а кого не удалось убить с первого раза, погибали под натиском превосходящего противника.

Самым стойким и сильным среди киликийцев был помощник Таркондимота - ликиец Метродон. Не раз и не два водил он своих воинов на корабли врагов, добывая своему командиру победу, а себе славу и деньги. Вот и на этот раз не найдя рядом с собой оружия, схватил он скамью и одним ударом смел напавших на него воинов Астропея. Затем, не обращая внимания на летевшие в него стрелы и дротики, бросился он, на претора фракийцев намериваясь размозжить ему голову своим страшным оружием.

Грозен и ужасен был в этот момент Метродон, подобно вырвавшемуся из мрачного царства Аида великану Капанею. Смерть заглянула в лицо Астропею, но выручил его верный товарищ Ресс. Не раздумывая ни секунды, бросился он в ноги Метродону и тот, запнувшись об него, упал во весь свой могучий рост прямо к ногам фракийского претора. Который не растерялся и тотчас вонзил рухнувшему пирату кинжал в затылок.

Громко заревел ликиец от боли, попытался подняться с пола, но сильный удар в висок отправил его в царство Аида.

Быстро закончилась схватка, никто включая девиц, не ушел живым из зала, где пировали пираты. Таков был приказ претора, и его воины выполнили его. Сначала они добивали раненых и тех, кто притворялся мертвыми, затем они стали срывать с пиратов доспехи и складывать их оружие. Дело шло слаженно и неторопливо, и в этот момент в зал ворвался Квинт Нобилиор с товарищами.

Внезапным нападением они застали отложивших свое оружие спартаковцев врасплох. Вновь под сводами храма Чести и Достоинства зазвенела сталь, раздались крики брани. Охваченные яростным порывом римляне стали теснить изумленного противника но, ненадолго. В отличие от пиратов воины Астропея хоть и устали, но не были пьяны и потому смогли дать отпор Вибулану и ведомым им заговорщикам. К тому же на шум схватки в зал прибежали другие воины, которые находились неподалеку и результат боя был предрешен. Все заговорщики были убиты, а головы их утром следующего дня были насажены на пиках у римских ворот.

Что касается высадившихся у Остии пиратов, то участь их также была незавидна. Следующей ночью, Астропей напал на них под прикрытием двух баллист и катапульты из римского арсенала. Переброшенные по Тибру на плотах, эти спартаковские трофеи дружно ударили по вытащенным на берег кораблям огненными зарядами, от чего на них возникли пожары.

Больше половины кораблей Таркондимота сгорело на берегу, были повреждены ударами камней или их захватили воины Астропея после жаркой схватки. Остальные суда, пираты смогли спустить на воду и в панике отчалили от негостеприимного берега Остии. Проклиная коварного претора фракийцев и своего вождя сулившего им легкую добычу, что обернулась для них смертельной ловушкой.

Глава X. Устранение помех на пути домой.

Лучший способ обороны – нападение. Именно этого принципа придерживался полководец Лукулл, когда судьба столкнула его с таким грозным противником как армянский царь Тигран. В этот момент он находился в зените своей воинской славы. Его армия по своей численности в несколько раз превосходила войско римского полководца. Держава армянского правителя раскинулась от моря до моря, а его материальные возможности не шли ни в какие сравнения с тем, чем располагал Лукулл. Казалось, все было против Луция Лициния, но тот не собирался отступать перед Тиграном.

Едва только Клодий привез ему известие о начале войны между римлянами и Армянским царством, Лукулл без долгого промедления выступил в поход. Тигран ещё сладко почивал на своих лаврах и только собирался собрать войско для войны с Лукуллом, а тот уже подошел к переправе через Евфрат.

Многие легионеры были недовольны тем что, не успев разбить одного врага, их полководец ввязался в новую, по их мнению, авантюру. Бурные воды разлившегося Евфрата были удобным поводом для них, чтобы поднять бунт, но тут на помощь Лукуллу пришли боги, о покровительстве которых он так много говорил.

Не успели римляне разбить лагерь и приступить к сооружению плотов, как вода в реке стала стремительно убывать. К вечеру её разлив сократился вдвое, всю ночь вода продолжала уходить, и когда настало утро, Евфрат так обмелел, что Лукулл спокойно перевел свое войско на противоположный берег вброд.

После этого все разговоры среди римских солдат, отличавшихся большим суеверием, разом прекратились. Трудно бунтовать против человека, за спиной которого стоят бессмертные боги.

Ободренный этим успехом, Лукулл продолжил поход, перешел Тигр и вторгся на земли Армении.

Когда Тиграну донесли о вторжении Лукулла, он не поверил и приказал отрубить вестнику голову. Напуганные таким поведением своего правителя, приближенные боялись заговаривать с царем, благодаря чему римское войско спокойно продвигалось к столице армянского царства, не встречая никакого сопротивления.

Когда же правду о Лукулле стало скрывать невозможно, придворные поручили сделать это Митробарзану, человеку храброму и отважному, не раз водил армии против врагов армянского владыки. Все думали, что он сумеет достучаться до Тиграна, сказав тому правду, но тот остался верен себе.

Высокое положение Митробарзана не позволило царю отдать его в руки палача, с той легкостью как он это сделал в отношении простого вестника. Гнев царь проявился в приказе полководцу лично выступить против Лукулла, получив под свое командование три тысячи конницы и огромное множество пехоты, а также в строго наказе привести римского полководца живым и здоровым. Тигран хотел провести его по улицам своей столицы Тигранокерту, а затем оставить в качестве разменной монеты. Знатные заложники всегда имеют ту или иную ценность в большой политике.

Та легкость и беспечность, которую армянский царь проявил при извести о вторжении Лукулла в его владения, говорила о том, что он не извлек никаких уроков из горестной судьбы своего тестя Митридата.

Митробарзан, в отличие от своего владыки отнесся к римскому полководцу с большим вниманием и осторожностью. Не решаясь встретиться лицом к лицу с главными силами Лукулла, он решил напасть на его авангард под командованием легата Секстилия. Из-за сложности горных дорог, армия римлян была вынуждена двигаться несколькими отрядами. Поджидая прихода основных сил, Секстилий со своими воинами приступил к разбивке лагеря, когда на него внезапно обрушились воины Митробарзана.

На момент столкновения, под командованием легата было около полутора тысячи конницы, а также имелась тяжелая и легкая пехота. Численный перевес был на стороне противника, однако римляне не только смогли устоять под натиском врага, но и благодаря храбрости и мастерству нанесли ему поражение.

Все решилось в самом начале сражения, когда царская кавалерия ведомая самим военачальником напала на римских конников. Благодаря численному превосходству и внезапности всадники Митробарзана стали теснить противника, угрожая опрокинуть кавалеристов Секстилия. Видя отчаянное положение своих товарищей, на помощь коннице пришла легкая пехота, обрушившая на врагов град стрел, камней и дротиков.

Один из дротиков римлян попал в Митробарзана, ранив его в нижнюю челюсть. Сама рана была не смертельной, но удар дротика вызвал у полководца сильную боль. Ведя бой, он не смог удержаться в седле, упал с лошади и от удара о землю сломал себе шею.

Столь нелепая и нелогичная гибель военачальника окруженного могучими телохранителями моментально подорвала боевой дух царских солдат, породила панику в их рядах и римлянам, не составило большого труда обратить их в бегство. Когда к месту боя с основными силами подошел Лукулл, все было кончено. Сотни тел устилали подступы к римскому лагерю, тогда как потери римлян не превышали сотни человек.

Только после того как пришло известие о гибели Митробарзана, армянский царь в полной мере осознал свое незавидное положение. Римляне оказались непохожими на всех его прежних противников, а в его распоряжении не было того количества солдат, с помощью которых можно было рассчитывать на победу. Поэтому, он в спешке покинул Тигранокерт и направился к Тавру, отдав приказ собирать отовсюду войска для борьбы с Лукуллом.

Чтобы помешать врагу, собрать свое войско, римский полководец решил действовать на опережение. Он послал на север Мурену, приказав ему нападать на все идущие к армянскому царю силы и не допустить их соединения. Легат Секстилий был отправлен на юг, чтобы тот преградил дорогу огромному отряду арабов, также шедших на соединение с Тиграном.

Повторяя действия Митробарзана, легат напал на арабов, когда те спешились со своих горбатых скакунов и принялись разбивать лагерь. Внезапность нападения и неподготовленность к бою, сыграло свою роль в этой схватке. Римляне перебили большую часть врагов, а остальные в панике бежали, бросив обоз и раненных.

Успех сопутствовал и той части войска, что командовал Мурена. Не сумев перехватить идущее к Тиграну подкрепление, римлянин решил атаковать самого армянского владыку. Идя за ним по пятам, он выждал, когда противник проходил через узкое и тесное ущелье и напал на его арьергард.

Результат боя превзошел все ожидания Мурены. Попав под внезапный удар, Тигран в страхе бежал, бросив весь свой обоз. Погибло много армянских воинов, и ещё больше было взято в плен.

Ободренный столь впечатляющим успехом, Лукулл подошел к столице армянского царства и взял её в осаду.

Тигранокерт был очень дорог армянскому царю. В нем находилась не только сокровищница царя, но и было много красивых и богато украшенных дворцов, храмов и строений. Захватив богатую добычу расширяя границу своей державы, царь не жалел денег и средств на украшение и благоустройство любимого города.

Кроме этого, Тигранокерт имел мину замедленного действия. По приказу царя в город были насильственно переселены греки, ассирийцы, каппадокийцы, гордиенцы, адиабенцы. Все они ненавидели Тиграна и ждали только удобного момента поднять в городе восстание.

Зная об этом от Клодия, Лукулл очень надеялся, что армянский царь броситься на спасение своего любимого детища, и он сможет дать ему генеральное сражение.

Тактика римского полководца была проста и бесхитростна, и многие приближенные Тиграна включая его тестя Митридата, советовали царю уклониться от сражения с «неодолимым» римским войском. Вместо этого они предлагали владыке силами конницы нарушить подвоз продовольствия и вызвать голод в рядах армии Лукулла.

Совет был вполне разумен, но высокая гордыня сыграла с Тиграном злую шутку. От вида того огромного войска, что подошло к царю с востока и севера его державы по первому его требованию. От их льстивых и хвастливых речей, что неудержимым потоком потекли в царские уши, пошатнувшаяся было уверенность, вернулась обратно и как это часто случается, приняла уродливые формы. Мстя всем и вся за собственные недавние страхи, Тигран под страхом смертной казни запретил кому-либо давать ему советы, воздержаться от битвы с Лукуллом.

Охваченный самонадеянностью, двигаясь навстречу Лукуллу, он говорил своим друзьям, что ему досадно от того, что ему придется сражаться только с одним Лукуллом, а не со всеми римскими силами сразу.

- У меня двадцать тысяч лучников и пращников. Пятьдесят пять тысяч всадников, из которых пятнадцать тысяч закованы в броню вместе с лошадьми. Сто пятьдесят тысяч воинов и кроме них тридцать пять тысяч слуг, что способны прокладывать дорогу, строить мосты, возводить дамбы и плотины, рубить леса и заниматься прочей работой. Есть ли нечто подобное у Лукулла? – хвастливо вопрошал армянский царь и сам себе отвечал, - нет! И тогда зачем я буду уклоняться от решительной битвы, как мне тут советовали некоторые осторожные люди?

Когда царь со своим огромным войском перебрался через Тавр и приблизился к стенам Тигранокерта, все население города бросилось его встречать. Сотни и сотни людей высыпали на стены города и принялись кричать здравницы армянскому царю, хотя он, естественно, не мог их услышать.

Дождавшись прихода своего главного противника, Лукулл созвал военный совет, на котором мнения разделились. Одни предлагали снять осаду Тигранокерта и идти на армянского царя, другие говорили, что нельзя оставлять за своей спиной такое большое количество неприятелей и значит нужно продолжить осаду вражеской твердыни.

Каждая из сторон считала правильной только свою точку зрения и при этом именовала аргументы своих оппонентов «откровенной глупостью». Споры на военном совете достигли столь высоких точек кипения, что Лукулл поневоле был вынужден принять соломоново решение. Он оставил под стенами вражеской столицы Мурену с шестью тысячами пехоты, а сам, вместе с десяти тысячным отрядом тяжелой пехоты, конницы и тысячью лучников и пращников, двинулся навстречу противнику.

Как это часто бывает, противоборствующие стороны разделила река. При этом тыл армянского войска расположился на возвышенности горы, откуда как на ладони был виден весь римский лагерь.

Увидев, какое малое количество солдат находится под командованием Лукулла, Тигран и его свита затряслись от смеха. Тотчас в адрес римлян неудержимым градом посыпались колкости и злые шутки. Все в один голос признали армию противника ничтожнейшей, из всех с кем им приходилось сражаться. Одни ради потехи принялись метать жребий относительно будущей добычи. Другие принялись наперебой упрашивать Тиграна разрешить им в одиночку управиться с этим делом, а самому сидеть и смотреть на сражение в качестве зрителя.

Ободренный лестью и открывшимся видом на римское войско, царь Тигран многозначительно произнес: - Для посольства их слишком много, а для войска мало – после чего приказал устроить пир в честь завтрашней победы.

Утром следующего дня, Лукулл покинул лагерь и двинулся к реке, за которой расположилась армия Тиграна. Выбирая удобное место для переправы, римляне были вынуждены совершать маневры, которые армянский царь принял за отступление. Он немедленно позвал к себе военачальника Таксила, что в свое время не советовал Тиграну сражаться с Лукуллом.

- Посмотри, посмотри – громко кричал Тигран, гневно брызгая слюною в сторону Таксила. – Посмотри, как проворно бегут от меня твои «неодолимые» римские легионеры! Не их, ли ты советовал мне опасаться!?

- Именно их, государь – смиренно молвил ему в ответ воитель. - Блеск их щитов и вынутых из мешков шлемов говорят мне, что они не бегут, а идут в бой против всей твоей огромной армии.

В этот момент римляне нашли удобное место для переправы и стали переходить реку вброд. Поначалу, Тигран не поверил своим глазам. Он стал яростно протирать глаза, а когда убедился, что видит все не во сне, а наяву воскликнул: - Они пошли на нас!? Безумцы! – после чего приказал строить войско.

Свое левое крыло он доверил албанскому царю. Средину взял под свое командование, а правый край, где находилась тяжелая кавалерия, поручил руководить мидийскому владыке.

Перед тем как покинуть лагерь, Лукулл получил предостережение от жрецов. Гадатели напомнили полководцу, что этот день был несчастливым для римского оружия, так как в этот день германские варвары разгромили римское войско под командованием Цепиона.

Суеверный к датам римлянин много подумал бы перед тем, как принять ответственное решение, но прижатому к стене Лукуллу некуда было отступать. Внимательно выслушав речь жрецов, он тяжко вздохнул и, подняв к небу руки, горестно произнес: - Видимо, мне предначертано самой судьбой переделать это день из несчастливой для римлян даты в счастливую дату!

После чего надел на голову шлем и встал во главе войска рядом с главным орлом легионов, чтобы ни у кого не было сомнения, что полководец намерен отсиживаться за спинами своих солдат.

Перейдя через реку, он уверенно повел воинов на холм с плоской и широкой вершиной, на котором расположилась броненосная кавалерия Тиграна. Чтобы удержать конницу врага на месте до подхода римских когорт, Лукулл приказал бывшим в его распоряжении фракийским и галатским всадникам атаковать противостоявшим им мидийцев с боку.

Весь его расчет строился на то, что главное вооружение катафрактов состояло из тяжелых копей, которыми можно было действовать при атаке в лоб. При ударе в бок эти копья были бесполезны и закованные в тяжелые латы всадники были беззащитны перед ударами мечей кавалерии римлян.

Перед холмом, где находились мидийские конники, расположилась легкая пехота Тиграна. Едва две когорты под командованием Лукулла перебрались на неприятельский берег, они дружно принялись метать в римлян стрелы и камни.

К счастью для Лукулла, легкой пехоты врага в этом месте было мало, но и в малом числе, она могла нанести его когортам урон. Единственный способ свести эти потери к минимуму была стремительная атака врага, что и предпринял Луций Лициний. Закрывшись от вражеских стрел и камней щитами, римские легионеры быстро пробежали отделяющее их от врага пространство и обрушили свои коники на лучников и пращников царя Тиграна.

Увидев, что их стрелы и камни не смогли остановить противника, легкая пехота армянского царя в страхе разбежалась, благодаря чему когорты Лукулла, достигшие подножье холма смогли спокойно подняться по его склонам и атаковали катафрактов врага.

Все это время, полководец находился в первых рядах своих воинов, и едва поднявшись на холм, он встал на такое место, откуда его было, хорошо видно и закричал, обращаясь к солдатам: - Победа, римляне! Победа наша! После чего кинулся на врага, яростно разя всадников противника в бедра и голени – единственные части тела, которые не были закрыты броней.

Попавшие под двойной удар римской пехоты и кавалерии мидийские катафракты не выдержали их стремительного натиска и позорно бежали с поля боя. Из-за того, что мидийцы стояли на холме плотным строем и из-за своих тяжелых доспехов не могли быстро развернуться, при отступлении среди них возникла давка, немедленно переросшая в панику. Но даже те, кто смог отступить и покинуть холм не были свободны в своих действиях. За кавалерией расположились плотные ряды пехоты, которая спокойно ожидала, когда до неё дойдет очередь участвовать в сражении. И когда с холма на них поскакали тяжеловооруженные мидийцы, воины были застигнуты врасплох подобным развитием боя.

Вместо того чтобы разбежаться и дать дорогу бегущей кавалерии, они до последней минуты стояли как вкопанные, на своих местах и как зачарованные смотрели на катафрактов. Только когда кавалеристы врезались на полном скаку в их ряды и принялись безжалостно топтать собственных солдат, пехотинцы пришли в движение, но было уже поздно. С каждой минутой, с каждой секундой этого страшного побоища, армия Тиграна несла огромные потери, а противник при этом не наносил ни одного удара мечом или копьем.

Паника очень опасное явление, особенно для войск азиатских владык со слабой дисциплиной. Возникнув в одном месте, она подобно цунами, на все войско, сметая всех и вся со своего пути.

Нечто подобное произошло и с войском Тиграна, охваченное паникой оно позорно бежало с поля боя. При этом из-за густоты и тесноты рядов воинов, среди них началась страшная резня, остановить которую было невозможно никому из смертных.

Подобно своему тестю царю Митридату, армянский владыка бежал в числе первых, бросив свою огромную армию на произвол судьбы. В сопровождении нескольких спутников он скакал прочь от того, над кем ещё недавно так неосмотрительно смеялся.

Потом, после битвы, позабыв свои страхи и опасения, римляне гордо говорили, что им стыдно, от того, что они скрестили оружие с подобным сбродом. Столь горькое название было обусловлено из-за потерь, понесенных Тиграном в этом сражении. Со стороны армянского деспота ущерб исчислялся тысячами и тысячами, тогда как Лукулл потерял около трехсот человек.

Победители ещё только покинули поле битвы вместе с огромными трофеями, в числе которых оказалась царская диадема Тиграна, а вести о разгроме царя уже докатились до его столицы. Известие о победе Лукулла вызвало уныние и горе среди армян и тайную радость среди переселенных в Тигранокерт греков. Их было так много, что они подняли восстание, успев предупредить об этом Мурену.

В назначенное заговорщиками время римляне пошли на приступ стен армянской столицы и благодаря тому, что все внимание армян было сосредоточено на подавление бунта греков, легко взошли на крепостные стены, не встретив при этом какого-либо сопротивления. Желая как можно быстрее подавить выступление инородцев, командир гарнизона полностью оголили стены города.

За оказанную помощь при взятии Тигранокерта, Лукулл по-царски расплатился с греками и примкнувшими к ним арабами, ассирийцами и гордиенцами. Всем им была дарована свобода, сохранено их имущество, а также разрешено вернуться на родину. Кроме этого полководец снабдил их на дорогу деньгами из той части добычи, что была захвачена в царском дворце.

Этот ход снискал римскому полководцу не только любовь среди простого местного населения, но и среди царей, числившихся в союзниках Тиграна. Сразу после взятия Тигранокерта от него откололись арабы. Явившись в лагерь Лукулла, их предводители заявили себя друзьями римского полководца и предоставили в его распоряжение всю свою конницу.

Также на сторону Лукулла перешли и гордиенцы, чей царь Зарбиен давно находился в тайной переписке с Аппием. В знак своей признательности он прислал римлянам два миллиона медимов зерна, что было очень кстати для войска Лукулла.

Третьим царством отпала от Тиграна Адиабена, что находилась в Северной Месопотамии. Её правитель Монобаз поблагодарил Лукулла за освобождение его подданных и попросил помощи от парфян. Они недавно захватили Месопотамию с её двумя столицами Селевкией и Ктесифоном и теперь устремляли свои алчные взгляды на север.

Предложение Монобаза очень потешило самолюбие Лукулла. В душе он был не прочь совершить поход на парфов и подобно Александру Македонскому занять Вавилон, Сузы и Персию. Возникшая между парфянами междоусобица очень способствовала этому, но наличие за спиной недобитого и незамиренного Тиграна и Митридата, а также бедственное положение Рима, вынуждало полководца отказаться от этого.

Пока Лукулл раздавал подарки, восстанавливал справедливость и наслаждался искусством собранных Тиграном в своей столице актеров, армянский владыка вновь отошел от страха и горел желанием реванша.

Собрав под свои знамена в Артаксате иберийских копейщиков, мардийских лучников и мечников албанцев, Тигран намеривался напасть на Лукулла, который стоял лагерем под стенами Тигранокерта. Над римлянами нависла серьезная опасность, и её следовало немедленно устранить.

В отличие от своего противника, что усиленно накапливал силы и бездействовал, Лукулл немедленно выступил в поход, имея за своей спиной только славу и благосклонность бессмертных богов. Вкусившие сладость роскоши и богатства, его воины не горели желанием вновь идти в бой и рисковать своими жизнями. И только угроза потерять все эти блага, а также рассказы о тех сокровищах, что хранились в «Армянском Карфагене» - Артаксате, заставили солдат повиноваться своему полководцу.

И вновь два могучих войска встретились на берегах реки Арсании, чьи мутные воды разделили их друг от друга. И вновь численное превосходство было на стороне Тиграна, но теперь он не надсмехался над римлянами, а усиленно молился богам, прося их даровать ему победу.

Главную надежду армянский властелин возлагал на каппадокийскую конницу, по праву считавшуюся лучшей среди тех земель, что находились под властью Тиграна. Именно её царь выставил против римлян, что по приказу Лукулла начали переправляться на вражеский берег.

Перед началом битвы Лукулл велел принести жертвы богам и гаруспики дали благополучное предсказание для римлян. Немедленно слова жрецов стали достоянием всего римского войска, придав уверенности легионерам.

Из-за того, что воды реки местами доходили римлянам до уровня груди и быстрая переправа была невозможна, Лукулл был вынужден разбить свое и без того не очень большое войско на две части. Вместе с двенадцатью когортами он начал переправу, тогда как Мурена с остальными силами прикрывал его тыл. Из-за огромного числа врагов, Лукулл не исключал возможности удара в спину.

Возможно, такой маневр и мог даровать Тиграну победу, но армянский воитель почему-то позволил противнику спокойно перейти реку и построиться в боевой порядок. Скорее всего, это было связано с тем, что для каппадокийской конницы у реки было мало места, но подобное решение оказалось роковым для Тиграна. Едва когорты выстроили свои боевые ряды, они бросились в атаку на врага и, сойдясь с каппадокийскими всадниками, принялись крушить их.

Правды ради необходимо отметить, что чуть раньше каппадокийцев атаковала римская кавалерия, и они по сути дела оказались между двух огней. Видя повторение сценария предыдущей битвы, Тигран поспешил передать приказ иберийцам и албанцам атаковать римлян, используя свое численное превосходство. Однако низкая дисциплина, а также долгая передача приказа нарушила планы армянского царя.

Не успели гонцы донести приказ владыки до его солдат, как каппадокийцы обратились в бегство и принялись сметать с ног и топтать плотно стоявшие за ними ряды пехоты. Среди солдат возникла безудержная паника, и все войско армянского царя обратилось в бегство. Напуганные воины Тиграна бежали от одного вида и крика противника, даже не думая скрестить с ним свои мечи.

Преследование бегущего противника шло весь день и всю ночь. Римляне беспощадно рубили врагов до тех пор, пока руки их уже не могли держать оружие. Когда наступившее утро позволило увидеть и оценить всю картину прошедшей битвы, Лукулл и его окружение сильно удивились. Если в предыдущем сражением под ударами мечей римлян погибли и попали в плен в основном простые воины, то теперь среди погибших и пленных было много знатных и важных персон.

Так было опознано тело царя Атропатены Артоваза и двоих его сыновей, брата правителя Каппадокии Ариарата и знатного албанского вельможи Шарукна. Не менее знатные люди были и среди пленных, приведенных в палатку Лукулла его воинами. К одним римский полководец проявлял милость и отпускал на все четыре стороны, других приказывал держать в оковах, но первых было много, а вторых очень мало.

Одержав столь блистательную победу, Лукулл двинул свою армию к стенам Артаксата. При этом он вел воинов не столько из военной необходимости, сколько подталкиваемый своими солдатами. Несмотря на то, что после взятия Тигранокерта и разделения трофеев взятых на полях сражений каждый из солдат Лукулла получил почти две тысячи драхм, воины считали себя обделенными. И перед тем как покинуть лагерь, они взяли с Лукулла обещание отдать им на разграбление вторую столицу армянского царства.

Когда римляне подошли к Артаксате, армянского владыки там не было. По совету Митридата он ушел на север, где собирался отсидеться в надежде, что наступившая зима затруднит римлянам его преследование.

Узнав, что Тиграна в столице нет, Лукулл послал в город парламентеров с предложением сдаться, однако руководящий обороной брат Тиграна Гур и помогающий ему грек Каллимах ответили отказом. И если царский брат был уверен в неприступности стен Артаксата, то Каллимах боялся встречи с Лукуллом из страха за уничтожение Амисы.

Подавляющее большинство жителей второй столицы составляли армяне, и надеяться на восстание в крепости подобно восстанию в Тигранокерте не приходилось. По этой причине, Лукулл с самого первого дня приказал строить осадные башни, которые и помогли римлянам взять Артаксат.

Согласно местным легендам, выбрал место крепости и руководил её постройкой, злейший враг римского народа и республики Ганнибал Барка, отчего Артаксат получил прозвище «Армянский Карфаген». Так ли это или нет, но мало построить неприступную крепость, в ней должен быть и грамотный гарнизон, чего нельзя было сказать о защитниках Артаксата. Их профессионализм и военные навыки в значительной мере уступали римлянам, блестяще владевшим осадным искусством.

Придвинув к стенам крепости две осадные башни, они сначала забросали их защитников стрелами из скорпионов и катапульт, а потом, по перекидному мосту взошли на них и добили тех, кто ещё мог оказать им сопротивление. После этого римляне спустились со стен и открыли городские ворота, несмотря на яростное сопротивление армян.

Упрекая в плохих воинских качествах солдат царя Тиграна, следовало упрекнуть и их командиров. Растерявшись при виде осадных башен атакующих стены крепости, Гур и Каллимах не решились в этот критический момент, когда решалась судьба Артаксата снять и перебросит против римлян воинов с других участков обороны.

Выполняя ранее данное солдатам слово, Лукулл три дня не вступал в Артаксат, отдав город на разграбление своим воинам. Три дня римские легионеры грабили столицу армянского царства, набивая свои кошели и походные сумки деньгами, драгоценностями, богатой одеждой и ценной утварью.

Только на четвертый день Лукулл попал в разграбленный его воинами царский дворец и по своей привычке стал творить справедливость. Первым делом он захотел помочь грекам и другим народам, насильственно переселенных со своих родных мест Тиграном, но таких людей в Артаксат не оказалось. Опасаясь восстания инородцев, Гур приказал отправить в тюрьму и там убить всех переселенцев, что составляли малое число от населения столицы.

Когда Лукуллу доложили об этом, его охватил сильный гнев, но вся тяжесть его упала не на Гура, а на Каллимаха. Он справедливо полагал, что именно по его совету было совершено это преступление, и оказался прав. По этой причине, он сурово поговорил с царским братом, после чего милостиво отпустил его, сказав, что хочет мира между Римом и царем Тиграном.

Что касается Каллимаха, то диктатор приказал распять его на позорном кресте, несмотря на то, что грек клятвенно обещал показать Лукуллу место, где были спрятаны несметные сокровища.

Отпустив Гура, Лукулл полагал, что Тигран либо захочет прекратить войну и заключит мир, вернув себе все земли и обе столицы царства в обмен на голову Митридата, либо решит в третий раз испытать воинское счастье. Ради этого, следовало зимовать в Артаксат, но тут римский полководец получил коварный удар в спину от своих солдат.

Не проходило и дня, чтобы днем на сходках и вечером в своих палатках они не кричали бы, что не собираются зимовать в местах, где густые леса и ущелья, а также много болот и постоянная сырость. Ропот достиг таких высот, что воины кричали военным трибунам и самому полководцу, что их терпение на исходе, и они намерены уйти, оставив Лукулла одного вместе с его сокровищами.

Как не пытался Лукулл образумить своих воинов, говоря, что вместе с ними разделяет все невзгоды, что нужно потерпеть ещё чуть-чуть и война кончиться почетным миром, все было напрасно. Заевшиеся солдаты не желали ничего слышать и подобно Александру Великому, Лукулл был вынужден уступить.

Не дождавшись ответа Тиграна, он покинул Артаксат и через ещё не закрытый снегами перевал, увел войско через Тавр, в Мигдонию. В этой теплой и плодородной восточной части Месопотамии, у стен города Насибина, что в страхе сдался на милость несокрушимым римским легионам, Лукуллу решил перезимовать. Ветер удачи, что дул все время в его паруса пропал, и полководец был вынужден взять паузу.

Глава XI. Последние иды осени.

После разгрома отряда дезертиров, авторитет Юлия Цезаря поднялся не только среди жителей Тернии. Теперь они уже с большей охотой и уважением поглядывали в сторону молодого политика, прислушивались к его речам, читали его послания, чем несказанно радовали потомка Энея. Одно дело, когда люди соглашаются с тобой под страхом силы и совсем иное дело, когда они разделяют твои мысли и убеждения.

Добившись важных успехов в борьбе с дезертирами и создании собственного войска, Цезарь активно укреплял свои позиции среди простых горожан. Зрелища в виде гладиаторских боев на период войны были неуместны, а вот хлеб новый префект Тернии раздавал народу регулярно. Ради этого он пожертвовал причитающуюся ему часть добычи захваченной у дезертиров и влез в новые долги.

Не будучи откровенным альтруистом, Цезарь одной рукой кормя народ за свой счет, другой наполнял карман, из которой он черпал блага. По его распоряжению в городе был создан комитет, принимавший пожертвования для борьбы с противниками Тернии и Республики. В этот комитет средства поступали не только от горожан, но и от соседних поселений. Почувствовав крепкую руку нового префекта, они спешили заручиться его поддержкой на тот случай, если вдруг им понадобиться военная защита от дезертиров или разбойников.

Пользовался Цезарь уважением и в ближайших от Тернии городах Фламиниевой дороги. Известия о его победе породили городских магистратах бурные споры о продолжении признания над городами власти верховного правителя Италии. Ни один из городов, где проходили эти дебаты, местные власти не решились разорвать заключенные ранее договора, но сам факт подобных обсуждений говорил о многом.

Цезарь прекрасно видел, что своими смелыми действиями смог зародить сомнения в души людей и это давало неплохие шансы на продолжение борьбы. Однако для этого нужна было ещё одна громкая военная победа, которая доказывала, что победа Юлия над дезертирами - это не случайный успех, а логическая закономерность, порожденная правильными действиями нового префекта маленького городка. Что в Италии появилась сила способная наносить удары противникам римской республики, а не покорно склонять голову перед ними в отличие от других.

Божественный потомок жаждал новых возможностей укрепить свой авторитет и свое положение в Умбрии, но при этом он понимал, что в этом деле должен быть предельно осторожен. Должен выверить силу и точность своего удара, иначе в противном случае он мог легко превратиться из охотника в жертву.

Избежать этого, Цезарь мог при помощи двух факторов; крепкого, профессионального войска и хорошо поставленной разведки. После разгрома дезертиров Коклекса, проблема с войском худо-бедно решалась. Многие из тех, кто по тем или иным причинам покинули ряды римского войска, потянулись к Гаю Юлию, посчитав, что гарантированная синица в руках лучше журавлиной вольности, которая неизвестно чем могла закончиться.

Остро нуждаясь в мечах профессиональных воинов, Цезарь приказал принимать в свое воинство всех желающих, не задавая вопросы об их прошлом.

- Мне не интересно кем они были прежде и по каким причинам покинули ряды наших легионов. Мне важно, чтобы они смогли защитить Тернию от врага и помогли возродить республику – говорил Цезарь своим агитаторам, на чьи плечи была возложена вербовка солдат в создаваемую армию. - Обещайте им кров и стол, женщин и деньги. Все это они получат сразу, но в разумных пределах. Если будите обещать много, люди вам попросту не поверят и не пойдут за вами. Тем, кто не является римским гражданином, можете обещать гражданство. Тем, у кого нет земли, обещайте земельный надел в Италии или любой провинции Республики, но сразу оговаривайтесь, что землю и гражданство они получат после разгрома Спартака, не раньше. Обещайте многое, но не увлекайтесь и не впадайте в крайности, чтобы я потом не краснел за вас перед людьми.

Что касается разведки, она тоже налаживалась, но этот процесс имел свою специфику. Все те города, что располагались на Фламиневой дороге к югу от Тернии не очень охотно поддерживали контакты с мятежным городом, опасаясь карательных действий со стороны сидящих в Риме Астропея. Те же города, что находились к северу, занимали либо нейтральную позицию, либо охотно помогали Цезарю всем, чем могли, видя в нем надежду на возрождение Республики.

Именно они известили префекта о том, что по Фламиниевой дороги по направлению к Риму движется большой отряд медиоланских галлов под командованием Дукария. Это был один из галльских вождей, что появился в лагере Спартака сразу после падения Рима и признал власть верховного правителя Италии. Собрав отряд в две с половиной тысячи человек, он направлялся в Рим, а оттуда в Кампанию к Спартаку.

Наступила глубокая осень. День становился короче, и италийское солнце уже не согревало, потому отряд Дукария старался останавливаться на ночлег в городках и селениях. Только в исключительных случаях, галлы разбивали нечто подобие походного лагеря и всю ночь проводили у костров на своих походных тюках, так как не имели палаток.

Узнав о том, что префект Тернии отказывается признавать над собой власть верховного правителя, Дукарий пообещал вразумить неразумных жителей города, а голову бунтовщика и подстрекателя насадить на кол перед городскими воротами.

Численный перевес был на стороне вождя галлов, к тому же по дороге к нему прибилось около сотни дезертиров и жители городов горестно вздыхали, предвидя мучительную кончину Юлия Цезаря. Единственное, что они могли сделать, так это отправить к храброму префекту гонцов с предупреждением о грядущей опасности.

Узнав о приближении врага, Цезарь собрал воинский совет, на котором выступил Луций Постумий. Будучи центурионом, он сражался под знаменами Помпея ещё в Испании, а теперь возглавив войско Цезаря, стал легатом.

- Не может быть и речи о том, чтобы встретить врага в чистом поле у стен Тернии. Как бы, не были храбры и смелы наши воины, они не смогут противостоять тем тысячам, что ведет с собой Дукарий. Единственный способ разбить и уничтожить врага, напасть на него ночью, когда он встанет лагерем. Копать ров и сооружать вал галлы не будут, это не в их военных правилах и обычаях. Встав лагерем на ночлег, они обычно ставят палатки, разводят костры и выставляют усиленные караулы. За день галлы наверняка устанут и будут спать как убитые, и если внезапно напасть на них ночью, ударив с двух сторон, то мы сможем победить их – уверенно заявил Постумий и от его слов у собравшихся на совет людей радостно заблестели глаза и оживились лица.

- Но возле города нет удобных мест для внезапного нападения. Местность открытая и вражеские караулы наверняка заметят нас и поднимут тревогу – возразил Постумию Марк Антоний.

- Возле нашей Тернии действительно нет места для засады, однако оно есть в двух днях пути от города. Там есть удобное место для лагерной стоянки, и есть, где укрыться всему нашему отряду.

- Но почему ты считаешь, что галлы остановятся именно там, а не в другом месте? – резонно спросил легата Цезарь. - Мы не в том положении, чтобы строить свои боевые планы на предположениях и домыслах, которые могут привести нас к трагическому концу.

- Посуди сам, - откликнулся Постумий. - Кумия последнее место, где галлы смогут переночевать под крышей. Дальше им обязательно придется ночевать в открытом поле и лучшего места перед броском к Тернии им не найти.

- Два дня пути – это расстояние в случае неудачи лишит нас возможности укрыться за стенами города – подал голос военный трибун Гай Клавдий Теренций.

- Я считаю, что это к лучшему. Оказавшись в этих условиях, каждый солдат и центурион будет знать, что только от его твердости и отваги будет зависеть, его жизнь и его будущее! – решительно воскликнул Постумий и цезарь с ним согласился.

- Не сумев одержать победу за два дня пути от города, мы не сможем достойно защитить его под его стенами.

- Весь расчет строиться на том, что галлы обязательно остановятся в указанном тобой месте и, ударив по ним с двух сторон, мы разобьем врага. Но, что будет, если они не станут лагерем и продолжат движение, несмотря на наступающую ночь? Что мы будем делать в этом случае? – спросил Марк Антоний.

- Тогда мы нападем на них из засады и сделаем все, чтобы разгромить врага. Галлы будут усталые, и у нас будет возможность их разгромить.

- А, если нет? – откликнулся Теренций.

- Я верю в своих воинов – с достоинством ответил Постумий, но его слова не придали твердости военному трибуну.

- Надо обратиться за советом к жрецам – предложил Теренций и Цезарь с неохотой, последовал его совету, так как ни гаруспиков, ни авгуров в зарождаемом им войске не было. Не было даже священных кур и специально приставленного к ним жреца. По этой причине префект был вынужден обратиться за помощью к храмовым жрецам, отношения с которыми у него были откровенно натянутыми.

Стоит ли удивляться, что Цезарь получил от них предостерегающий ответ относительно своих военных планов. Не имея явных предзнаменований, которые можно было трактовать как отрицательную волю богов, жрецы сослались на приметы, записанные в специальные храмовые книги.

- Грядут последние осенние иды, которые никогда не были благоприятны для римского оружия. Никогда ни один из римских консулов, императоров и диктаторов не одерживали победы над врагами в это время года – предостерег Цезаря жрец Юноны, чем вызвал у него откровенную улыбку.

- Значит, следует изменить эту традицию и одержать победу над врагом – произнес Цезарь и утвердил план Постумия.

Получив одобрения предложенных им действий, легат не стал откладывать дело в долгий ящик и вечером того же дня воины покинули город, оставив в нем только одну манипулу.

Готовясь дать бой галлам, Луций Постумий к предстоящему сражению со всей тщательностью и основательностью. Прибыв к месту засады, он отвел воинов далеко от дороги, чтобы никто проходящий по ней мог заметить их присутствие. Расположив отряды за холмами, благо местность к этому располагала, легат строго настрого запретил солдатам разводить костры, дабы дым и огонь от них не выдали их врагу.

Двое суток просидели в засаде римляне, кутаясь в теплые плащи и питаясь хлебом, бобами и водой, в ожидании появления галлов. Сколько «теплых слов» было сказано в полголоса сначала в адрес противника, затем самого Постумия, особенно с наступлением ночей, но все это можно было смело отнести к желанию воинов поскорее решить дело битвой. Открытого ропота в войске не было и в этом, в определенной мере была заслуга и Юлия Цезаря. Префект не только вместе со всеми шел в походном строю, но и спал на земле, завернувшись в плащ и подложив под голову тюк с вещами.

Чтобы противник не смог застать засаду врасплох своим появлением, Постумий отправил в Кумию нескольких разведчиков, дав им для быстрого передвижения лошадей. Прошли ещё одни сутки и к началу следующего дня, в лагерь Цезаря прискакал сначала один, а потому и другой разведчик. Оба они выехали из Кумии на закате и скакали к цезарю всю ночь, чтобы сообщить о том, что к городу подошло войско галлов.

Городские власти приняли решение не оказывать им сопротивления, и предоставить союзникам верховного правителя кров и провиант. Решение было вполне разумным, учитывая численность незваных гостей, тогда как гарнизон города едва насчитывал ста человек.

Галл спокойно переночевали в Кумии, а после восхода солнца покинули город, не нанеся ему разрушений или каких-либо бесчинств. Дукарий четко придерживался наказов полученных от Спартака, а местные власти с легкостью списали убытки от постоя галлов в налоги, которые город должен был выплачивать верховному правителю.

За полчаса, перед тем как отряд галлов ступил на Фламиниеву дорогу, из города выехал ещё один разведчик Постумия. Отъехав от города и убедившись, что противник покинул Кумию, он резво поскакал во весь опор в лагерь Цезаря с известием, что враг на подходе.

Все трудности и мучения, что римляне перенесли в ожидания противника, окупились им сторицей. Галлы остановились именно там, где и предвидел Постумий и не стали возводить вал и строить частокол. Разведя костры, они расположились возле них и принялись жарить на огне мясо и согреваться вином.

С какой жадностью смотрели оголодавшие римляне на то, как едят и пьют их враги. У многих из них сводило желудки, но опытный легат Постумий сумел перевести слабость своих воинов в их силу.

- Смотрите, как пируют наши противники, не подозревая, что делают это в последний раз в своей жизни. Я молю богов, чтобы они как можно плотнее набили свои желудки, выпили как можно больше вина и заснули сладким сном. Потому что когда мы нападем на них, они не будут в состоянии защитить свои жизни, и мы перережем их как баранов – вещал легат и солдаты охотно его слушали и сразу вырастали в собственных глазах и теряя страх перед врагом.

Дождавшись появления противника, Постумий не спешил ударить по нему. Подобно опытному ловцу, он дождался, пока солдаты врага отойдут ко сну и в их лагере наступит относительная тишина, но и тогда легат не отдал приказа к атаке. Только когда выставленные у наружных костров часовые принялись клевать носом, воитель отдал приказ к нападению на вражеский лагерь.

Все произошло точно, так как и предсказывал легат. Ударив разом с двух сторон, римляне породили страшную панику в стане врага. Привыкшие чувствовать себя победителями и не опасавшиеся нападения, галлы были полностью захвачены врасплох. Оглушенные торжествующими криками, теряя в отсветах, разлетающихся во все стороны костров одного за другим товарищей, они никак не могли собраться и дать врагу достойный отпор.

Случись это днем, воины Дукария, несомненно, проявили бы все свои лучшие боевые качества, и победа наверняка была бы на их стороне. Однако этой ночью все было против них. Напавший противник яростно разил галлов направо и налево, энергично теснил ещё не проснувшихся от сна и отяжелевших от принятой пищи воинов. От этого один римский воин казался им десятком, а десятка – сотней.

Вождь галлов Дукарий не был сильным полководцем. Поднятый со своего походного ложа, он не раздумывая, бросился в бой, желая показать всем свою храбрость и отвагу, вместо того, чтобы сзывать к себе воинов. Создать из них крепкое ядро, опираясь на которое он смог бы переломить исход боя в свою пользу.

Голый по пояс, с легким щитом и длинным галльским мечом он бросился на врагов и стал отважно биться с ними. Могуч и прекрасен был Дукарий в своем последнем бою. Почти после каждого его удара мечом падал сраженный им противник. После каждого удара щитом, вражеский солдат отлетал от него на десяток шагов и долго ещё не мог подняться на ноги. Так силен был удар галльского вождя, но против метко брошенного в спину копья он оказался бессилен. Охваченный азартом боя, с удивлением смотрел он на острие копья вдруг вылезшего из его крепкой груди, а потом рухнул, успев перед этим сразить ещё одного римского воина.

Смерть вождя всегда приводит к панике и разгрому войска. Случилось это и с галлами. С громкими криками: - Дукарий мертв! Дукария убили! – бросились они в рассыпную, в ночную тьму кто куда, стремясь спасти свою жизнь от неизвестно чьих клинков и копий.

С радостью и ликованием встретил город победное возвращение Цезаря. Исполняя наказ своего легата, сказавшего – «чем больше мы их убьем, тем будет лучше» римляне не стремились взять в плен своих врагов. По этой причине префект Тернии не смог провести свой триумф, но он к этому и не стремился. С него было довольно головы Дукария, что была насажена на кол и воткнута перед воротами города, что были обращены на север.

Наступившие осенние иды укрепили и усилили авторитет Цезаря в Умбрии, чего нельзя было сказать о Торквате, чье племя гирпины вели свое происхождение от Ясона. Его в отличие от потомка Венеры, неудачи и горести преследовали с момента падения Капуи.

Когда столица Кампании сдалась на милость Спартака, претор италиков не пожелал находиться у стен Капуи ни одного дня, хотя назначенный им срок ещё не вышел.

- К чему ждать четыре дня, когда нас ждут в Самнии! – восклицал он в праведном гневе. - Может быть, именно эти дни станут поворотными в истории моего народа, кровью своих лучших представителей оплативших свое право на свободу!

Напрасно Спартак и другие командиры пытались доказать Торквату, что войску повстанцев ещё нужно пару или тройку дней пробыть в Капуи. Дабы довести начатое дело до конца и подписать союзный договор. Торкват ничего не хотел слушать и через день после сдачи Капуи он покинул лагерь повстанцев.

Покинул зло, нехорошо и при этом многие воины не хотели выполнять его приказ об уходе в Самнию, пока его не подтвердит сам Спартак. Столь высок был к этому моменту авторитет вождя восставших и вновь он проявил такт и удивительное терпение к очередной выходке Торквата, не желая допустить раскол среди своих соратников. Выйдя из своей палатки на главную площадь лагеря, он громко объявил италикам, что отправляет их вместе с претором в Самнию.

- Идите и принесите Самнии свободу и спокойствие. Освобождайте от рабства, но не допускайте при этом ненужного насилия и беззакония. Помните, что вы солдаты Спартака, врага всех угнетенных и обездоленных. Идите, мы присоединимся к вам через несколько дней.

С гордо поднятой головой покидал Торкват лагерь Спартак, радостный от того, что твердо следует идеям Крикса, Каста и Ганника о независимости Самнии. Полностью забыв при этом, как трагически заканчивались для вождей их уход. Словно какой-то рок неотвратимо наказывал раскольников за их гордыню и спешность. Не избежал этой трагической участи и Торкват, твердо веря в то, что к этому моменту ему уже ничего не может угрожать. Рок продолжал уверенно карать смутьянов италиков, даже в отсутствие римских легионов.

Получив «вольную» от Спартака, Торкват поспешил в Самнию, что переживала трудные дни разлада и раздоров.

Среди самнитских племен и раньше не было единства, благодаря чему римляне и смогли покорить столь воинственные и свободолюбивые племена. Среди городов и земель Самнитского союза всегда находились те, кто были недовольны остальными своими сородичами, готовые принять помощь римлян, чтобы возвыситься над другими. Подобное поведение всегда заканчивалось плачевно для италиков, но они упрямо не хотели делать нужных выводов из полученных уроков.

Последний кровавый урок им преподнес диктатор Сулла, когда вся Самния выступила против него с оружием в руках. Умело сыграв на разногласиях и недовольством части племенных вождей, Сулла пообещал полное прощение и почетный мир одним, если те уничтожат других. Поверив словам римского диктатора, самниты принялись яростно уничтожать друг друга, спеша жизнями своих соплеменников спасти свои жизни.

Итог этой трагедии был ясен и предсказуем. Когда оставшиеся в живых воины и вожди пришли к Сулле с кровавыми доказательствами своего предательства, тот приказал солдатам их разоружить и отправить в Рим. Там, все они были загнаны в цирк возле храма богини Беллоны, а затем в количестве семи тысяч были перерезаны как бараны на бойне.

Крик гибнущих под мечами людей стоял ужасно дикий. Заседавшие в храме сенаторы вскакивали с мест от страха, но это не помешало Сулле держать перед ними речь по поводу одержания победы над мерзавцами италиками.

После столь кровавого «прореживания» Самнии, местные города стали подобны селам, а села и вовсе пропали с лица земли. Этот факт позволил диктатору решить вопрос с земельными наделами для своих ветеранов, и он же стал камнем преткновением, когда встал вопрос о независимости Самнии. В некоторых местах этой мятежной провинции сулланские колонисты составляли большинство, в других около половины и только в Телесии их было большинство из-за заболоченности вокруг города земель.

Именно туда и двинул своих солдат Торкват, покинув окрестности Капуи. Он был полностью уверен, что местные жители встретят его с распростертыми объятиями и ошибся. Колонистов ветеранов там было мало, а те, кто был, уже прочно срослись с местными жителями благодаря римскому гражданству.

При появлении новоявленного освободителя, местные самниты выдали ему на суд наиболее одиозных переселенцев и этим ограничились, никаких переделов не произошло. Торкват простоял в Телесии три дня, после чего недовольный малым объемом «справедливости» покинул город и двинулся дальше. Впереди его ждали другие «угнетенные» города, а сзади поджимал Спартак. Подписав договор с Капуей и прочими городами Кампании союзный договор, он бросился вдогонку за Торкватом. Справедливо опасаясь, что тот может натворить громких дел.

Опасения Спартака полностью подтвердились, когда претор италиков пришел в городок Понину. Там переселенцев было подавляющее большинство и естественно, никто не спешил требовать у Торквата законной справедливости. Тогда, обозленный претор решил сам свершить правосудие, не дожидаясь, когда его об этом попросят угнетенные и обобранные самниты.

Рано утром, посланные им воины начали врываться в дома горожан и выгонять на улицу всех тех, кто не был самнитом. Когда все это было завершено, Торкват приказал им под страхом немедленной смерти покинуть город, а все имущество изгнанников было передано оставшимся самнитам.

Чтобы никто не мог нарушить его приказ, претор расставил возле городка посты, наказав солдатам убивать любого изгнанника, что попытаются тайно проникнуть обратно в город. Крик и плач стоял в окрестностях Понины, доставляя удовольствие Торквату, который называл их «справедливым воздаянием».

К огромному своему сожалению, претор не смог долго наслаждаться сотворенной справедливостью и через два дня он направился к столице Самнии Беневенту.

Там также как и в Понине было много переселенцев, но это не помешало горожанам бурно встретить Торквата у стен своего города. Подобная реакция очень обрадовала претора, посчитавшего, что все это время ему попадались «неправильные» самнитские города и поселения. На радостях Торкват провозгласил возрождение свободы и независимости Самнии и пригласил всех нуждающихся в справедливости к себе в лагерь. Несмотря на наступление эры свободы, претор чувствовал себя спокойнее в окружении своих солдат, а не в стенах Беневента.

К огромной радости Торквата, на следующий день, к нему в палатку пришло много людей жаждущих скорой справедливости. Среди них были старейшины племен, одетых в длинные самнитские плащи, как того требовал обычай для идущего искать справедливость человека. Волосы их были тщательно уложены и подвязаны специальными лентами. Каждого из старейшин сопровождало по одному юноши, чей плащ соответствовал своим цветом цвету ленты старейшины. Торкват наслаждался всей душой от подобной картины, но эта радость длилась не долго.

Очень быстро выяснилось, что главная причина справедливости земли, окружавшие Беневент, и каждый из старейшин заявлял, что его племя являются их исконным владельцем.

В начале, Торквату удавалось худо-бедно решать эти земельные вопросы, стараясь сделать это так, чтобы не обидеть никого из истцов. Однако чем значимее становились обращения, тем труднее ему приходилось и любое его решение порождало глухой ропот и неудовольствие среди тех, кто пришел за объявленной справедливостью.

Трудясь как пчела, ради благого дела претор италиков пропустил обед, а ряды истцов уменьшались как назло медленно. Солнце уже начало движение к горизонту, когда Торкват начал решать вопрос, кому следует отдать во владение одно богатое пастбище, на которое претендовали сразу трое соискателей правды.

Выслушав все стороны, Торкват объявил победителем в этом споре Турула, который по происхождению был гирпином. Хотел ли потомок Ясона помочь своему соплеменнику или это вышло чисто случайно, но этот факт не укрылся от внимания старейшины Пелитора относившегося к племени кавдинов. Недовольный решением Торквата он развязал свою головную ленту и громко заявил, что не признает над собой власти претора.

- Мы, потомки великого воителя Диомеда, всегда стояли выше любого племени самнитов и ты, Торкват, нам не указ! – воскликнул Пелитор, гневно потрясая руками.

Естественно почтенный старейшина Турул не мог спокойно пройти мимо прозвучавшего в сторону его рода оскорбления.

- Вы кавдины, всегда были предателями нашего союза, и первые покорились сначала этрускам, потом римлянам! Мы, потомки великого героя Ясона, убившего дракона и похитившего золотое руно выше вас и решение Торквата – единственно верное решение!

Видя, что дело приняло нежелательный оборот, Торкват приказал старейшинам покинуть его палатку. Турул, довольный принятым претором решением, покорился его приказу, тогда как Пелитор продолжал настаивать на своем, чем разозлил претора. Завязалась перебранка и тогда взбешенный «судья» приказал воинам выкинуть истца из палатки.

Несмотря на то, что старейшина по причине своего возраста уступал солдатам, он оказал им яростное сопротивление. Началась драка, в результате которой, получив удар тупым концом копья по голове, Пелитор упал на землю, обливаясь кровью. Старейшина был жив, но вид хлынувшей крови и жестокое обращение с ним воинов, побудило сопровождавшего его юношу к действию.

Принимая просителей, Торкват заставлял всех их входить к нему в палатку без оружия. Пелитор и его спутник полностью выполнили это условие, и у юноши не было ни меча, ни кинжала или прочего холодного оружия. Единственное, что могло сойти за него, был небольшой костяной шар, висевший на груди у молодого человека в качестве украшения. Не раздумывая ни секунды, в порыве гнева защитник родовой чести сорвал его с ленты и стремительным броском метнул его в Торквата.

Часто бывает так, что брошенный наугад камень или иной метательный снаряд летит точнее и лучше, чем, если бы его бросили тщательно прицелившись. Так было и на этот раз. Костяной шар угодил Торквату точно в висок и сраженный ударом претор рухнул как подкошенный.

Бросившиеся на юношу телохранители Торквата изрубили его мечами, но дело было уже сделано. От удара височная кость глубоко вдавилась внутрь головы неудачного творца справедливости. Он прожил три дня и умер за несколько часов до того, как к Беневенту подошла армия верховного правителя Италии Спартака. Таковы были последние иды осени, принесшие одним славу и победу, а другим внезапную смерть не на поле брани, а в судейском кресле.

Глава XII. Бегство к дальнему краю Республики.

Любой успех неизменно подвигает человека к тому, чтобы он развил и продолжил столь удачно начатое им дело. В след за этим просыпается законный аппетит и начинается построение далеко идущих планов. Нередко, все это приводит к возникновению головокружения от одержанного успеха, что легко может привести к пагубным последствиям как для начинателя, так и для его планов.

После разгрома войска Дукария, у Гая Юлия Цезаря этого опасного симптома не возникло. Прагматик до мозга костей, он не преувеличивал значимость одержанной победы, но при этом старался использовать её с максимальной для себя выгодой.

В этот момент он был подобен Спартаку, что в самом начале своего славного боевого пути разгромил войско претора Валерия Мессалы, после чего численность его воинства увеличилась в разы. Разбив Дукария, Цезарь также надеялся, что за короткое время ряды его войска пополняться новыми солдатами, но даровав успех в одном деле, госпожа Фортуна не торопилась помогать ему в другом.

Если после сражения у подножья Везувия, рабы и простые италики бежали к Спартаку днем и ночью со всех окраин Кампании и Апулии, благодаря чему он смог за короткие сроки создать целые легионы, то число добровольцев пришедших в стан Цезаря исчислялось десятками человек за неделю.

Агитаторы и вербовщики в армию защитников Республики старались изо всех сил по увеличению её рядов. Днем и ночью, в городах и селениях Умбрии и Этрурии они своими речами превозносили смелость и храбрость воинов Постумия победивших полчище дезертиров и галлов, но повторить успех Спартака им никак не удавалось. Их охотно слушали, поддерживали громкими криками и после каждого выступления ораторов находились люди изъявлявшие желание встать под знамена Цезаря, но все это не было так массово, как это было у Спартака.

При этом, необходимо упомянуть, что местные власти нисколько не запрещали агитаторам Цезаря вести свою работу в их городах и селениях. Не решаясь открыто перейти на сторону Гая Юлия, они закрывали глаза на действия его посланников, ловко маневрируя, таким образом, между двумя силами.

Одним словом движение вперед было, но не таким как того хотелось Цезарю и его окружению и это, решительным образом его не устраивало. В сопровождении вооруженной охраны игравших своеобразную роль ликторов, защитник Республики посетил несколько соседних от Тернии городов. Отправляясь в свой краткосрочный вояж, молодой префект очень жалел, что легат Постумий приказал своим воинам не брать пленных. Ах, как бы они сейчас пригодились Юлию Цезарю, пусть даже хотя бы два десятка человек. Их должно было прогнать под конвоем стражи перед конем префекта триумфатора и тем самым всколыхнуть в умах и душах римлян фантомные боли по недавнему славному могуществу.

Да, пленные были нужны, но за неимением их, Цезаря был вынужден уповать на свой талант оратора и на благосклонность великих богов, но к его огромному разочарованию, небожители были заняты иными делами, на необъятных просторах Ойкумены. Вернувшись, домой и, оценивая результаты своей поездки, Гай Юлий мрачно шутил, обращаясь к своей правой руке Марку Антонию: - Слава богам, что слушали, а не побили и не схватили.

- Ты, не прав, Цезарь - не соглашался с ним тот, - Люди радовались и ликовали от одержанной нами победы.

- Тогда почему они не присоединились к нам и вместе с нами не пошли в Тернию!? – сварливо интересовался обиженный префект. - Боятся нас объесть или не хотят признать нашу власть?

- Тебе прекрасны, известны причины их такого поведения - страх перед Спартаком и собственные мелкие интересы. Галлов Дукария для преодоления всего этого им мало.

- Значит для его преодоления, мы должны сначала разбить Публитора, потом Астропея, потом Спартака и только тогда они согласятся осчастливить нас своей компанией. Не слишком ли спокойная и главное беспроигрышная позиция, ты не находишь?

- Страх порожденный падением Рима – сильный страх. Для его преодоления нужно время, ибо разрушить легко и быстро, а создать долго и трудно. Главное люди поверили в твое дело и идут к нам. Думаю, за зиму мы наберем легион другой добровольцев, и тогда магистраты будут сговорчивее.

- Такой прогноз меня радует, но вот кто будет содержать на время зимы эти легионы? Я уже в таких долгах у знати Тернии, что больше денег в долг мне никто не даст, ни под какие проценты, а соседи не хотят помочь нам деньгами. Они, видите ли, издержались, снабжая галлов, а также откупаясь от дезертиров! – сокрушенно воскликнул Цезарь. – И говоря это, они смотрят мне в лицо честнейшими глазами! Какое лицемерие!!

- Ты можешь взять деньги в храмах Тернии – прервал его стенания Антоний. - Их там не так много, но они есть и наверняка помогут решить проблему содержания армии.

- И тем самым окончательно перессориться с местными жрецами? Нет. Они сейчас не самого лучшего о нас мнения, а когда мы запустим руку в их храмовые кладовые, то сразу станем для них злом, что равно рабам и Спартаку. Боюсь, идя по этому пути мы придем либо к новому заговору против нас, либо к всеобщему восстанию – горько пошутил Цезарь. - В любом случае жрецы не простят нам этого.