�������������� 1

К встрече с объединенными силами римлян, армия Спартака не была готова. Нет, храбрость и решительность не оставили ни вождь восставших, ни его соратников. После победы над Крассом он точно знал, что его войско способно разбить и Помпея. Однако боевой опыт подсказывал ему, что на данный момент у противника в открытом бою больше шансов склонить чашу победы в свою сторону. И даже если ему удастся одержать вверх над римлянами, то это будет для него пиррова победа.

Слишком высокую цену придется заплатить за разгром армии Помпея и с оставшимися силами ему не взять Рим, до прибытия из Испании войск Метелла, Цетега с балканскими легионами Марка Лукулла или восточной армии, что сражалась с понтийским царем Митридатом. Рим подобно легендарной Гидре успешно создавал новые легионы взамен разбитых войск и для решающей схватки с этим вселенским злом, Спартак должен был иметь сильную и полнокровную армию. Армию, способную сломать хребет римской махине, которая даже в страшный для себя момент гражданской войны, неудержимо стремилась к мировому господству путем порабощения соседних стран и народов.

Когда два с половиной года назад, гладиаторы подняли восстание в Капуи, завершившееся полной неудачей, Спартак не имел далеко идущих планов борьбы с Римом. В тот момент для него были важны только две вещи. Сохранить жизнь себе и своим боевым товарищам, а также отомстить римлянам за то, что его отдали в гладиаторы и смерть жены, чье гадание предвещало ему большие победы.

Более четкий план борьбы с Римом возник и обрел свои черты уже после одержанных его воинами побед. Когда золотые орлы разбитых им легионов были брошены к ногам вождя вместе со всей грозной славой и доблестью, что стояли за этими символами.

В немалой степени этому помогли ему в этом и римские кураторы. Они с первых дней восстания рабов внимательно следили за их действиями, стремясь извлечь из него свою политическую и прочую выгоду.

Когда к Спартаку в первый раз прибыл посланник из Рима, страстным желанием фракийца сначала было повестить этого посредника, но прозорливый ум потомка боспорских царей, быстро взял под контроль свои чувства. Завязалась активная переписка, за ней последовало тайное сотрудничество, принесшее вождю восставших рабов много выгоды. Он стал достоверно знать о положении в стане врага, о его намерениях и планах. Это позволяло ему действовать зримо, точно наносит удары по врагу, а не шарить в темноте руками наугад.

Следуя призывам своих патронов, Спартак послушно повел войска на соединение с Серторием, за тем на Рим, а потом и к берегам Сицилии, чтобы переправившись на остров поднять Третье восстание рабов. Однако чем больше он вникал в положение дел в римском сенате и самой римской республике, тем сильнее крепла в нем уверенность, что он способен в этой жизни на большее, чем слепо выполнять чужую волю.

Окончательно она окрепла после похода на Рим. Когда нарушив планы его тайных покровителей, диктатором стал Красс и Спартак получил приказ идти на юг, с тем, чтобы там попытаться разгромить войско Марка Лициния.

Местом их решающего сражения должна была стать Сицилия, но заняв Регий, фракиец захотел начать свою собственную игру. Прибывших на переговоры киликийских пиратов он решил использовать в иных целях, чем рекомендовали ему римские кураторы. Вождь восставших поставил перед ними более широкую и полномасштабную задачу, ради чего щедро заплатив пиратам, присланным из Рима золотом и изрядно опустошив собственную казну.

Предложение вождя восставших рабов несколько удивили пиратов, но груды золота и богатой утвари помогли Спартаку добиться от них нужного для себя ответа. Тем более что единственным требованием фракийца к пиратам было хорошее исполнение привычной для них работы, не подвергаясь при этом серьезному риску. Сильного военного флота у римской республики в прибрежных водах не было, и оказать серьезного сопротивления пиратам никто не мог.

Первыми жертвами этого тайного соглашения стало появление пиратских кораблей вблизи Диррахии, откуда Цетег собирался начать переброску легионов Лукулла в Брундизий. Шторма и бури наконец-то улеглись и легат, на нескольких кораблях, решил отправить первую партию солдат к Гнею Помпею.

Конфисковав именем Рима все находившиеся в порту корабли, Цетег в срочном порядке погрузил на триеры самых лучших воинов из числа балканских легионеров, но им не было суждено достичь итальянских берегов. Едва только корабли покинули прибрежные воды Эпира, как навстречу им устремилась целая флотилия боевых кораблей. Командовавший римскими кораблями претор Гней Фульвий ошибочно принял их за корабли римской республики и позволил им беспрепятственно приблизиться к своим триерам.

В его голове совершенно не укладывались мысли о том, что обычно действующие в южных водах Средиземного моря киликийские пираты, неожиданно сменять свою привычную дислокацию и решат подняться так высоко на север.

Находясь в плену этого трагического заблуждения, Гней Фульвий прозрел только тогда, когда в римские корабли полетели стрелы и камни, на борту вражеских кораблей засверкали абордажные крючья, но было уже поздно. Словно коршуны, напали пиратские корабли на римские триеры, быстро и деловито, отправляя их в царство Посейдона.

Появление пиратов нарушило все планы Цетега. С трудом сдерживая ярость, он каждое утро слушал доклады наблюдателей о том, что они видели пиратские корабли, курсирующие вдоль побережья Диррахии.

Неизвестно как долго бы это длилось, но на море поднялся очередной шторм, и пираты были вынуждены покинуть опасные воды северной части Ионийского моря. С чистой совестью посчитав, что с потоплением римских триер они полностью выполнили часть своей работы.

Обрадованный уходом опасных гостей легат решил возобновить переброску войск в Италию, несмотря на откровенный саботаж со стороны местных мореходов. Пользуясь поддержкой пропретора, он конфисковал все суда годные для перевозки людей теперь уже по всему побережью Эпира. Худо-бедно, Цетег смог отправить Помпею около пяти тысяч человек из того числа солдат, что прочно застряли на греческой земле.

Казалось, что кризис, наконец преодолен и главнокомандующий римских армий в Италии получит столь важные для него силы, но милость госпожи Фортуны оказалось изменчивой. Когда собранные с таким большим трудом Цетегом корабли готовились отплыть в Брундизий, среди белого дня разыгралась страшная буря. Мощные вихри разъяренной стихии в мгновение ока разбросали стоявшие в гавани триеры, словно они были кучей гнилой соломы, а не тяжелыми кораблями.

Разбушевавшиеся волны с легкостью опрокидывали и топили суда вместе с матросами и находившимися на их борту солдатами. Мало кому из них удалось добраться до спасительного берега под оглушительный грохот волн и пронзительное завывания разгулявшегося ветра. Напрасно несчастные люди взывали к Юпитеру отчаянно моля его о спасении и заступничестве, верховный бог был глух к их мольбам. Холодные воды десятками и сотнями поглощали несчастных, которым выпала горькая судьба встретиться с диким хаосом стихии.

В этот день римляне недосчитались свыше трех сотен человек. По сравнению с оставшимся на берегу войском это было мизерным уроном, но именно эта буря стала тем фактором, что поставил крест на переброске римских легионов в Италию.

Лавина неудач, что обрушились на головы легионеров Лукулла за время пребывания их в Диррахии, сильно деморализовала их боевой дух. Среди солдат сразу поползли слухи, что все эти напасти дела рук фракийских колдунов наславших проклятья на римлян за их зверства, которые они в течение трех лет в превеликом множестве творили на Балканах.

Подобных слухов оказалось достаточно, чтобы на следующий день после бури в рядах римского войска началось массовое дезертирство. Не проходило дня, чтобы центурионы не досчитывались солдат в своих подразделениях и как не бился легат с этой напастью, он ничего не смог с ней сделать. Ряды его армии стали стремительно сокращаться и Цетег уже думал не о том, как переправить за море свои легионы, а о том, как удержать солдат под своими знаменами.

Из тех четырех с половиной тысяч пехотинцев, что Цетег все же смог отправить Помпею, римский полководец создал легион, что по его замыслу должен был стать ядром второй армии. После недолгого раздумья, главнокомандующий римских войск поручил его командование претору Долабелле, справедливо полагая, что ему лучше чем кому другому известны сильные и слабые стороны его солдат. Решение было вполне разумным и логичным, но как оказалось в дальнейшем глубоко ошибочным.

Валерий Долабелла, достойно прошедший войну с фракийцами от начала до конца был хорошим исполнителем чужих приказов, но откровенно плохим полководцем. Получив пост претора на выборах благодаря поддержке влиятельных родственников, Долабелла прошел хорошую школу войны под командованием Марка Варрона Лукулла. Однако для того, чтобы стать настоящим военачальником ему не хватило времени и таланта. Подобно начинающему шахматисту, он мог делать правильные ходы, но едва ход партии отклонялся от привычного трафарета, Долабелла терял нить игры, что приводило к сокрушительному проигрышу.

Получив от Помпея пополнение, в виде пять тысяч солдат и полторы тысячи кавалеристов союзного войска, он был отправлен к Венузии в качестве авангарда полководца. Вместе с находившимся там отрядом легкой кавалерии, он должен был внимательно следить за действиями Спартака, но не должен был вступать в схватку с противником.

Полководец с большим удовольствием двинул бы против рабов полноценную армию но, к сожалению, не мог этого сделать. Виной тому были солдаты Красса, среди которых после смерти диктатора также началось дезертирство, а кто не покинул лагерь Помпея, пребывали в жестокой депрессии. Чтобы как можно быстрее привести их в чувства, полководец делал ставку не на страх в виде новой децимации, как это делал Красс. Вместо этого Помпей решил пополнить остатки армии Красса своими командирами, хорошо проявивших себя в Испании.

Одновременно с ними, в костяк будущей армии вливались пополнения. Оно медленно, но верно прибывали к Помпею из тех земель Италии, что получили римское гражданство по результатам Союзнической войне. Работа по преобразованию всех этих сил в одно единое, шла ускоренными темпами, но процесс созидания как всегда требовал времени и средств.

Известие о появлении римского войска на дороге, ведущей к стенам Венузии, вызвало сначала тревогу в рядах спартаковцев, но бездействие противника принесло некоторое успокоение. Больше всех радовался сам вождь восставших, но причиной этого являлось отнюдь не только топтание вражеского войска на одном месте. Радость Спартака имела совершенно иной характер, дающая мятежному гладиатору большие надежды.

С самых первых дней восстания, Спартак уделял большое внимание развитию разведки, что внесла значительный вклад в одержанные им победы. Не только одни римские «друзья» поставляли вождю рабов важную для него информацию о противнике. У Спартака было много и других людей, чьи сведения подобно маленьким ручейкам со всех сторон текли в лагерь гладиатора, чтобы затем, слившись воедино дать полководцу подробную картину о военных замыслах римлян.

Благодаря своей разведке, Спартак знал не только приблизительное количество сил противника, но и их состав, имена римских полководцев с помощниками и даже приблизительную характеристику их боевых талантов.

Знаменитый военный мыслитель древности говорил, что если ты знаешь себя и своего противника, то можешь биться с ним, хоть сто раз и всегда одержишь над врагом победу. При знании только одного себя и не знании противника, шансы на победу над ним были половинчатыми, а при не знании ни себя, ни противника, полководец был обречен на вечное поражение.

При всей своей восточной витиеватости, изречение было абсолютно верно по своей сути и полностью совпадало с взглядами самого Спартака. Вождь восставших рабов твердо придерживался его с самого начала боевых действий с римлянами и не знал неудач.

Добытые разведчиками сведения о нынешнем главном противнике Спартака, позволяли ему нарисовать психологический портрет Помпея.

Третий из «братьев Куриациев» был, несомненно, храбрым и отважным человеком. Он обладал полководческим талантом, но при всех своих волевых качествах, был чересчур осторожен и прагматичен в своих действиях. В отличие от решительного, готового ради достижения цели пойти на серьезный риск Красса, победитель Сертория предпочитал действовать наверняка, продвигаясь к победе медленными шагами.

Это было вполне нормальной тактикой способной принести полководцу победу. Однако за всей этой логичностью, разумностью и правильностью, Спартаку чудился некий тайный изъян в виде робости и нерешительности в принятии ответственных решений.

Зная сильные и слабые стороны характера своего противника, фракиец мог действовать с выгодой для себя, но все эти предположения не стоили и медного аса без подтверждения их на практике. Справедливо полагая, что прибывшие под Венузию войска являются авангардом Помпея, Спартак стал внимательно следить за действиями Долабеллы, пытаясь получить либо подтверждение своих догадок, либо их опровержение.

Будь на месте Помпея Красс, то появление армии Валерия Долабеллы носило бы отвлекающий характер. Усыпляя бдительность противника бездействием своего авангарда, Марк Лициний наверняка бы попытался окружить армию восставших и комбинированным ударом её разгромить.

Узнав о появлении Доллабелы, Спартак немедленно разослал во все стороны разведчиков на поиски идущих в обход Венузия легионов римлян, но лазутчики ничего не обнаружили. Вернувшись в лагерь, они все как один говорили, что Помпей стоит лагерем в Лукании и занят формированием второй армии. О скором выступлении его объединенных войск в поход против восставших рабов ничего не говорит.

Полученные сведения в сочетании с бездействием Долабеллы косвенно подтверждали правильность выводов фракийца относительно характера своего противника. Одновременно с этим каждый день, проведенный в мирных условиях, усиливало и укрепляло армию Спартака. Его воины не только спокойно отдыхали и залечивали раны в хороших зимних квартирах, но и получали подкрепление.

Конечно, по своему количеству, оно не могло сравниться с тем, что получал Спартак в этих землях год назад. Тогда под знамена восставших толпами сбегались рабы и сельская беднота, люто ненавидевшая римлян захвативших лучшие земли юга Италии. Тогда их количество было таким большим, что для вооружения новобранцев, вождь приказал конфисковать у населения все изделия из железа, включая прутья тюремных решеток.

Теперь число местных жителей желавших примкнуть к победоносной армии знаменитого гладиатора было значительно меньше. Этой зимой к Спартаку пришли те, кто желал под его знаменами свести с римлянами свои кровные счеты или те, кто хотел его руками избавить юга Италии от власти ненавистного Рима.

Ранее италики, решившие выступить с оружием в руках против римлян, держались несколько особняком от армии Спартака. Сначала ими командовал Крикс, затем Каст с Ганником и только после гибели своих вождей, под угрозой полного уничтожения войсками Красса, они примкнули к армии гладиатора, признали над собой его власть.

Подобное поведение было обусловлено тем, что фракийцы, германцы, альпийские галлы, греки и сирийцы из которых в основном и состояла армия восставших рабов, для самнитов италиков были чужие. Главной их целью была месть римлянам за свое порабощение, тогда как жители юга Италии продолжали жить надеждой, изгнать римлян с их земель.

Преданные своими вождями и знатью во времена Союзнической войны, простые люди упрямо мечтали о возвращении своих былых свобод, видя откровенную слабость Римской Республики на данном отрезке истории.

Вторжение в Италию тевтонов и кимвров, Гражданская война Мария с Суллой, затяжной конфликт с Митридатом, мятеж Сертория и восстание Спартака, создавало у самнитов стойкое убеждение, что ненавистная ими Римская Республика должна рухнуть, если не сегодня-завтра, то обязательно в самое недалекое время.

Именно эта разность целей и обособленность намерений вождей италиков, не позволяло Спартаку действовать против Красса, так как он хотел, как считал нужным. Фракийцу все время приходилось искусно лавировать, искать компромисс со своими италийскими союзниками, с которыми его объединяла только ненависть и страстное желание уничтожить Римское государство. На этом близость его интересов с интересами италиков заканчивалась, так как каждая из сторон видела по-своему развитие событий, после того как будет повержена и растоптана в прах римская республика вскормленная много веков назад молоком капитолийской волчицы.

Крикс и его соратники видели исключительно свободную Италию с сильным и независимым Самнитским союзом, в окружении дружественных ему племен. Ослепленные святым желанием вернуть все к тому «как было прежде», вожди самнитов не могли и не желали понять того, что время свободной Италии ушло безвозвратно.

Земли северной и центральной Италии Рим уже прочно привязал к себе, сделав их частью своего государств, и даровал равные с римскими гражданами права. Что касалось самнитов, то их города и земли сначала подверглись страшному разрушению, а затем не менее интенсивной экспансии римлян, стремившихся оторвать себе лучшие земельные куски южной Италии. В сложившейся ситуации верховная знать оксов предпочла договориться с Римом, ради сохранения части своих земель. Судьба простых соотечественников их мало интересовала.

Политическая слепота дорого обошлась вождям самнитов. Продолжая делить восставших на «нас» и «их», они добились того, что потеряли не только собственные жизни, но и жизни своих товарищей, до последнего конца верившим их словам.

В отличие от вождя италиков, Спартак не спешил приоткрывать завесу над своим видением событий, что должны были последовать после падения Римской Республики. На его боевых знаменах в противовес римскому орлу и италийскому быку располагалась фракийская рысь. Она была, не только храбра и смела в схватках с врагами, но ещё умна, хитра и очень осторожна во всех своих действиях.

Вождь восставших рабов и гладиаторов старался полностью соответствовать качествам выбранному им тотему. На поле боя он первым бросался на врага и последним уходил с поля боя. В быту был прост и неприхотлив, и если бы не красный консульский плащ, который он носил, подражая римлянам, в нем трудно было заподозрить предводителя восставших.

Что касается планов, то держа своих воинов в состоянии полной боевой готовности, Спартак не торопился посвятить в них даже свое ближнее окружение. Как правило, его помощники узнавали о них только тогда, когда это было нужно вождю или того требовала обстановка.

- Если бы мою туника могла бы заговорить, то я бы приказал сжечь её, чтобы посторонний не мог узнать мои мысли – часто повторял Спартак своим командирам, когда те заводили в его палатке разговоры о дальнейших планах восставших.

Когда же его упрекали в излишней скрытности, вождь гладиаторов, пристально смотря в глаза собеседнику, принимался задавать вопросы.

- Ты действительно считаешь, что римляне не смогут узнать о наших планах и намерениях? Лично я в этом полностью не уверен. С их шпионами и лазутчиками мы успешно боремся, но кроме них ещё есть дезертиры и предатели, что в трудную минуту обязательно сбегут от нас ради спасения своей жизни. Попав в руки римлян или решив выслужиться перед ними, они расскажут все что узнали и услышали в нашем лагере. Зачем же зря давать противнику возможность узнать наши планы и тем самым подарить ему дополнительный шанс в борьбе с нами? Наши планы для римлян очень важны и потому, мы должны оберегать их как зеницу ока.

Для многих собеседников Спартака подобный стиль общение вызывал сильный душевный дискомфорт. Чувствуя себя если не доносчиками, то наверняка их пособниками, они старались не задавать вождю гладиаторов на подобную тему.

Те же, кто не оставлял попыток вызвать вождя на откровение и продолжали разговор о его планах, мало чего добивались. Прекрасно владея основами ораторского искусства, фракиец умел так построить разговор, что он как правило, заканчивался там откуда начинался.

Чуть более открыто Спартак высказывал своему близкому окружению о своих политических пристрастиях. Иногда, когда выпадал удобный момент, полководец пускался в беседу с боевыми товарищами в своем шатре о построении на земле справедливого государства. Главной ценностью этого государства, по мнению фракийца, была свобода, так как свободный человек имеет массу преимущества в труде и творчестве над всевозможными стяжателями и угнетателями.

Когда же в споре ему говорили, что римские граждане считают себя свободными и благополучными, то Спартак резонно отвечал, что благополучие квиритов зиждется на двух вещах. Оружие, при помощи которого они покорили своих соседей и денег, которые они потом из них высосали.

Некоторые находили в его речах схожесть с теми идеями, что в свое время провозгласил пергамский властитель Аристоник. Объясняя это влиянием греков и сирийцев, в большом числе находившихся в рядах спартаковского войска. Однако более прозорливые люди были с ними не согласны. Они утверждали, что Спартак только обсуждает идеи Аристоника, а на деле полностью копирует римлян, которых собирается победить.

Расположение лагеря, знаки различий и знамена, построение и внутренний распорядок в войске позволяло им задавать вопрос, будут ли отличаться от римских порядков и законов, порядки и законы в справедливом государстве Спартака. И будет ли все это тождественно идей ранней римской республике или личной диктатуры? За три неполных года войны, авторитет вождя повстанцев сильно вырос среди его солдат. Многие из них откровенно обожествляли своего полководца, видя во всех его удачах божественную помощь и провидение.

После того, как разведчики донесли, что войско Долабеллы не хитрая приманка римского капкана, а только авангард, призванный внести сумятицу в ряды повстанцев, Спартак собрал военный совет.

С момента разгрома армии Красса прошло больше месяца, и следовало решить, что делать дальше. Продолжать оставаться на зимних квартирах Венузия до того момента пока Помпей не двинет свои главные силы против восставших или перейти к активным действиям.

Галлы и германцы стояли за первый вариант, призывая Спартака взять все, что можно из сложившейся ситуации благодаря трудностям противника. Венузий и его окрестности исправно кормили спартаковцев, укрывали от холодов, в войско повстанцев регулярно приходило подкрепление.

Против этого выступали италики, которые по-прежнему призывали вождя идти на Рим и, используя фактор внезапности попытаться захватить вражескую столицу.

- Пока Помпей занят приведением в чувство уцелевших от наших мечей солдат Красса. Пока страх перед нами не угас в их душах, надо попытаться ударить в самое сердце врага, пока оно лишено защиты! – горячо призывал Публитор с товарищами, но эти призывы не совпадали с планами и замыслами вождя.

- Помпей занят созданием второй армии, но это пока у него не очень хорошо получается. Киликийские пираты и шторма не позволили римлянам перебросить в Италию легионы Лукулла, а переформирование остатков армии Красса требует времени. Именно по этой причине возле Венузии стоит только Долабелла, а не сам Помпей.

- Так чего мы ждем? Не будем уподобляться Ганнибалу и засиживаться в теплых квартирах Капуи вместо того, чтобы стремительно атаковать Рим!

- То, что Помпея нет у Венузии, совсем не означает, что едва узнав о нашем движении на Рим, он не броситься в погоню за нами, пытаясь решить все свои трудности на ходу. Оторваться от римлян мы сможем. Сделать это нам не впервые, но вот захватить Рим врасплох – это вряд ли получится. Не надо строить напрасных иллюзий. Противник постоянно следит за нами, ожидая нашего броска к своей столице. Как бы быстро мы не шли на Рим, нас обязательно встретят наглухо закрытые ворота, а осадных машин способных сокрушить их, у нас нет.

- Тогда что ты хочешь? Дождаться когда враг окончательно окрепнет и силами двух армий окружит и уничтожит нас, либо выдавить из Италии на радость римского сената!? – недовольно воскликнул италик, но Спартак только сокрушенно покачал головой.

- В пылу страстей, ты, Публитор забыл основы нашей тактики – бить врага по частям. Нельзя позволить Помпею создать вторую армию против нас. Нужно попытаться разделить эти не совсем подготовленные к сражению силы. Надо заставить Помпея бросить против нас хотя бы их половину, и в нужный момент разбить их. Ничего нового.

- Что же конкретно ты предлагаешь, Спартак!?

- Подойдем к карте – вождь подозвал Публитора и остальных командиров к столу, где лежала карта южной Италии. Два её верхних угла придерживали бронзовые светильники в виде стройных амазонок вооруженные серповидным щитом и коротким копьем. Из головы грозных воительниц струился яркий свет освещавших место грядущей битвы. Противоположный конец карты вождь придавил своим мечом.

- Ты хотел действий, Публитор? Ты их получишь – улыбнулся италику Спартак и стал неторопливо излагать свой замысел.

Глава V. Терновый венок Самнии.

Свое положение в противостоянии с армией мятежных рабов, Гней Помпей считал вполне для себя выгодным. Решись Спартак направить свое войско на захват Брундизия или Тарента за его спиной немедленно вырастала армия Помпея и всей своей мощью раздавливала оказавшихся между молотом и наковальней бунтовщиков.

Также его нынешнее местоположение позволяло блокировать попытку противника двинуться на Рим. Задумай гладиатор в очередной раз напугать римский сенат бряцанием оружия, Помпей разделял свою армию на две части и начинал преследование противника сразу по двум направлениям.

Новая армия, что состояла из остатков войска Красса и новобранцев, должна была двигаться наперерез Спартаку по Аппиевой дороге и успевала раньше врага оказаться у ворот Рима. Армия же самого Помпея шла бы следом за войском противника, готовая в любой момент сократить разделяющее их расстояние и навязать спартаковцам сражение в невыгодных для них условиях.

Даже стояние в Лукании, за которое полководца нещадно критиковали его противники в Риме, приносило ему большую пользу, чем Спартаку. Формирование второй армии шло ускоренными темпами и уже через две недели, Помпей намеривался положить конец мирной жизни мятежников в Венузии.

По расчетам полководца противник до последнего будет цепляться за теплые квартиры и покинет город только с приближением главных сил Помпея. Все было в этих расчетах верно и правильно, но Спартак показал, что Сенат не зря все эти три года считал его опаснейшим врагом римского государства.

Победитель легатов, преторов, консулов и диктатора Красса не стал дожидаться, когда римский главнокомандующий двинет против него всю свою силу. Не дожидаясь пока Помпей завершить создание второй армии, он неожиданно для римлян оставил Венузию и двинулся в Самнию, полностью повторяя свои прошлогодний маршрут.

Столь неожиданные действия вождя восставших гладиаторов серьезно озадачили Помпея. Будь он на месте Спартака, он бы повел свои легионы прямо на Рим или попытался бы разгромить противника в сражении, как до этого разбил Красса. Численное превосходство, конечно, было на стороне римлян, но зная решительный характер Спартака можно было смело предположить, что он сделал бы все возможное, чтобы склонить чашу весов в свою пользу.

Вопреки ожиданиям римского полководца вождь восставших рабов выбрал третий вариант действия и тот факт, что он не понимает сути намерений противника, очень беспокоили Гнея Помпея. Единственное логическое объяснение, приходившее ему на ум, заключалось в том, что понеся серьезные потери в последних сражениях, Спартак предпринимает пытки для быстрого восполнения их.

- Не сумев набрать в свои ряды нужное количество добровольцев в Лукании и Апулии, он решил найти их в Самнии, – высказал свое предположение полководец. - Если это так, то дела у Спартака оставляют желать лучшего. По всей видимости, он выбрал весь свой мобилизационный ресурс.

- Что ему мешало послать своих людей в Самнию, а самому сидеть в Венузии и обучать новобранцев, как это делаем мы сами? – удивился Аврелий Котта. – Может Долабелла нарушил твой приказ и проявил недозволенную инициативу против армии рабов? Что он пишет!?

- Согласно донесению легата, Спартак покинул город неожиданно и скрытно. Ни о каком давлении на рабов со стороны наших войск он не упоминает – подал голос в защиту Долабеллы командующий.

- Я считаю, что причиной спешного ухода гладиатора из Венузия являются его лазутчики луканы. Все они ненавидят Рим и охотно донесли рабам все, что только увидят и узнают в нашем лагере. Наверняка они донесли Спартаку о подготовке против него новых легионов, и он поспешил унести ноги. Теперь будет бегать по горам, а нам придется его догонять – предположил Валерий Пизон и в его словах, была доля истины. Конные патрули неоднократно задерживали вблизи лагеря луканских пастухов, да и местных торговцев в римском обозе хватало.

Будь воля полководца, он бы близко не подпустил к своему лагерю всю эту компанию, но обстоятельства заставляли его мириться с их присутствием. Без местной помощи формирование новой армии затянулось бы на долгое время.

- Не будем гадать, что заставило рабов покинуть Венузию. Видимо для этого у него были довольно веские причины. Сейчас важно понять, что они намерены делать в Самнии? Пополнить свои ряды за счет самнитов или это только часть их плана?

- Может Спартак направляется к горе Гарган, чтобы посетить могилу своего дружка Крикса? – предложил Рулл, но Помпей не согласился с ним.

- Все то, что я знаю об этом человеке, не позволяет мне заподозрить его в подобной сентиментальности, – не согласился с ним Помпей. - Скорее всего, он действительно узнал о наших приготовлениях и своим внезапным наступлением решил убить двух зайцев. Нарушить наши планы и пополнить свои ряды за счет сочувствующих ему самнитов.

- Что нам следует делать? Двинуться вслед за Спартаком всем вместе или разделить армию на две половину? – спросил командующего Рулл.

- Не могу отделаться от ощущения, что все действия гладиатора хитрый трюк, в конце которого будет внезапный бросок на Рим. Это единственно больное место удар, по которому максимально выгоден Спартаку. Все остальные шаги ведут его к проигрышу.

- У меня тоже такое ощущение. Спартак должен ударить по Риму, в этом его единственное спасение – поддержал Помпея Котта.

- Значит, мы должны сделать все, чтобы сузить ему возможности для маневра и, не дожидаясь завершения формирования второй армии идти походом на Спартака – предложил претор Гай Клавдий Кассий.

- Возможно, именно этого рабы и добиваются. Сначала заставят нас разделиться, а затем ударят по самому слабому звену и разобьют в пух и прах – не согласился с ним Тиберий Назика. Из-за болезни он не смог присоединиться к Долабелле и помогал претору Квинту Эмилиану в подготовке новых легионов.

- Все может быть, - в раздумье произнес Помпей. – Пусть Долабелла продолжит наблюдение за войском Спартака и для того, чтобы нам было за него спокойно, пошлем ему в помощь часть кавалерии Габиния и два легиона под командованием Пизона и Магниция. Это должно ввести Спартака в заблуждение, что вслед ему двинулись наши главные силы. Сам я вместе с легатом Коттой будем двигаться по другую сторону гор, чтобы иметь возможность в любой момент перехватить рабов, в случае если они вдруг решит перейти их и двинуться на Рим.

Что касается претора Эмилиана, то пусть он спокойно завершает подготовку своих солдат и в назначенный срок снимается с лагеря и вместе с всадниками Квинквиция идет на Рим по Аппиевой дороге. Если произойдут какие-либо изменения и наши планы изменятся, я сообщу вам об этом.

Слова и намерения командующего всем были ясны и понятны, и никто не собирался спорить с ним. Никто, кроме одного человека – Спартака. Мятежный гладиатор не только собирался пополнить ряды своего войска за счет жителей Самнии, но самое главное – намеривался сократить численность римских войск.

Когда ворота Венузии распахнулись и из них под звуки боевых труб, с высоко поднятыми боевыми знаменами стали выходить стройные ряды спартаковских войск, все это являлось отвлекающим маневром. Он должен был привлечь внимание претора Долабеллы и скрыть от его глаз главный замысел гладиатора.

Он заключались в том, что перед тем как покинуть Венузий, Спартак разделил свое войско на две части, поручив командование второй половиной претору Публитору. За сутки до выступления рабов из города, под покровом ночи он увел своих воинов из Венузии. Сразу после этого по городу поползли слухи, что самниты вновь откололись от остальных сил восставших, и держат путь к горе Гарган.

Зная о прежней сложности в отношениях между рабами и италиками, в подобный расклад событий было не трудно поверить.

- Как волка не корми, он все равно в лес смотрит – с негодованием говорили многие фракийцы и германцы после ухода самнитов и жители Венузии охотно им верили. После того как Венузию заняло войско Долабеллы, они повторили их слова слово в слово, когда римляне стали спрашивать горожан о причинах оставления Спартаком города.

Говорили они словоохотливо, искренне веря в то, во что говорят, чем основательно сбили с толку римских дознавателей. Глядя в многочисленные открытые и честные глаза горожан, они не смогли распознать хитрую ловушку, умело приготовленную Спартаком Долабелле.

К огромному несчастью для римлян, Публитор не поднял мятеж против вождя восставших и не двинулся к священной для всех италиков горе Гарган. Хорошо зная прилегающую к городу местность, Спартак решил воспользоваться излюбленной ганнибаловой хитростью и устроил врагу западню.

Имея фору в сутки времени, Публитор спрятал своих солдат в одном из многочисленных ущелий, выходивших на дорогу, ведущую к горе Гарган. Притаившихся воинов было трудно заметить со стороны дороги, так хорошо они были укрыты. Единственные кто мог предупредить римлян о засаде, были местные пастухи, гонявшие стада своих коз по горам. Но они слишком сильно были ими обижены и никто из пастухов не стал пятнать свое честное имя грязным предательством.

Известив Помпея об уходе врага из Венузии, Долабелла вместе с союзниками двинулся вслед за Спартаком, ничего не подозревая о той смертельной опасности, что нависла над их головами. Не заметив ничего подозрительного, мимо спартаковской засады сначала прошла кавалерия римлян, а затем и пехота. При этом сидевшие в засаде воины, ничем не выдали врагу своего присутствия, несмотря на сильный холод, что опустился на землю в эту ночь.

Когда разведчики донесли Публитору, что римляне наконец-то прошли, и вслед за ними никто не движется, он воинам приказал покинуть засаду.

Согласно плану разработанному Спартаком, главное войско восставших расположилось в одном переходе от места засады и ждало обусловленного сигнала. Им было горящее дерево на склоне горы, чей яркий огонь был хорошо виден издалека.

Солнце уже клонилось к закату, когда в обусловленном месте, спартаковские дозорные увидели долгожданный огонь, предвещавший квиритам много горя и печали. Миг и всадники Серванда вскочив в седла устремились вперед, уверенно сокращая расстояние между собой и идущими впереди римского войска кавалеристами Долабеллы. Прошло немного времени и враги оказались друг перед другом.

Будь на месте претора Марк Лукулл, он бы сразу заподозрил неладное и попытался бы любой ценой избежать столкновения с противником. А если этого было невозможно избежать, то занял бы возвышенность, чтобы иметь преимущество, на случай неизбежности битвы.

Вместо этого, Долабелла посчитал, что он столкнулся с арьергардом отступающего врага. Считая, что напавшие на него рабы хотят ценой собственной жизни дать возможность главным силам Спартака уйти дальше на север, претор приказал развернуть когорты в боевую линию.

Предстоявшее сражение не представлялось Долабелле трудной задачей. Как бы лихо не разогнали спартаковские всадники идущую в авангарде союзную кавалерию, против сплоченной линии римских когорт они ничего не могли сделать. Левый фланг римлян прикрывал крутой горный склон, а справа от дороги находилась топкая равнина, начисто лишавшая конницу её ударной силы и маневренности. Чтобы разгромить врага кавалеристы Серванда должны были атаковать плотный строй легионеров, ощетинившихся короткими копьями - пилумами.

Выставив их вперед, римляне были готовы как можно дороже продать свою жизнь, а их противник не находил в себе сил и мужества заплатить цену. Осознание этого придавало легионерам дополнительные силы. Соединившись в одну монолитную линию, они с презрением кричали в адрес врагов обидные и оскорбительные слова, как бы подзадоривая их показать свою силу.

Смелость и радость гуляла по рядам легионеров, однако очень скоро все изменилось. Сначала у них в тылу появились солдаты Публитора, а затем к Серванду подошли главные силы армии Спартака. Только тогда, претору стало ясно, что его войско оказалось зажатым между двумя жерновами смерти, из которых мало кому удастся вырваться живыми.

Страшной и беспощадной была битва в первых числах марта 682 года от основания Рима. Попав в смертельную ловушку римляне предпринимали отчаянные попытки вырваться из неё, а окружившие их спартаковцы были объяты жаждой мести, за тех своих товарищей, что погибли в этих местах год назад.

- За Крикса! За Ганника! – неслось из рядов воинов Публитора, что наседали на римлян с тыла.

- За Эномая! За Антигона! За всех погибших наших братьев! – отвечали им солдаты Спартака, яростно круша ряды противника.

Среди легионеров претора Долабеллы выкриков не было. Была только ругань, крики раненых и вой обреченных на смерть людей. Сотни пар глаз смотрели за спину атаковавших их воинов Публитора. С тоской надеждой вглядывались они в край горизонта надеясь увидеть спешащих им на помощь воинов Помпея. Как они желали услышать звуки боевых труб, увидеть верхушки знамен когорт и легионов, ощутить топот римской кавалерии.

В трудные для себя минуты человеческая натура всегда ждет, и надеяться на чудо, но на этот раз чуда не произошло. Ни легионы Пизона и Магниция, ни конница Габиния так и не пришли им на выручку. Вместо спасительных криков идущей в атаку римской пехоты, легионеры Долабеллы слышали лязг и скрежет мечей спартаковцев, под напором которых неудержимо разваливались ряды их обороны.

Около двух часов шло это сражение между римлянами и войнами Спартака на сбросивших с себя снежный покров просторах Самнии. Около двух часов римские когорты бились со своими противниками, пытаясь спасти свою жизнь, свои знамена и свою честь, но удача отвернулась от них.

Падая под ударами превосходившего их по численности врага, легионеры отчаянно пытались сохранить целостность своих поредевших рядов. Мало кто из них уже надеялся на счастливый исход. Никто не смотрел в сторону горизонта, который стремительно темнел с каждой минутой.

Неизвестно как долго воины Долабеллы ещё противостояли окружившему их со всех сторон противнику. Возможно римляне смогли бы продержаться до наступления темноты и тогда у них появился бы шанс пробиться через топкую равнину не заботясь о целостности своего строя. Возможно, но черное предательство перечеркнуло все их надежды и имя этого предателя было Валерий Долабелла.

Его душа не вынесла вида спартаковских когорт яростно теснящих его войско с двух сторон. Он не смог перенести страшной картины гибели его легионеров под мечами взбунтовавшихся рабов, гладиаторов и сельской бедноты, взявшейся от безысходности за оружие. Не был готов претор к тому, что в самом скором времени примет он смерть от рук воинов Спартака, как до этого погиб консул Марк Лукулл.

Страх с такой силой ударил ему в голову, что у Долабеллы не хватило сил обуздать его и встретить свой последний час, как подобало настоящему римскому полководцу. В какой-то миг волна паники накрыла разума претора, и яростно давя и расталкивая стоявший рядом с ним солдат, Долабелла поскакал прочь из страшного сражения, прямо по топкой равнине, что прикрывала правый фланг его войска.

Как он смог вырваться из тисков смерти, проскакав там, где повредили ноги своих коней многие из тех, кто бросился в бегство вслед за претором, непонятно. Видимо кто-то из бессмертных богов крикнул «Ещё не время!» трем сестрам Мойрам изготовившихся обрезать нить жизни Долабеллы и те послушно покорились ему.

Вместе с претором поле боя смогли покинуть около десятка кавалеристов. Проплутав всю ночь, утром следующего дня они наткнулись на кавалеристов Габиния и поведали им горестную весть о разгроме легионов.

Подлее и коварнее удара, что нанес претор в сердца и души своих солдат не смог бы нанести ни один враг. Вид ударившегося в бега командира, поразил римских солдат сильнее, чем меч или копье противника. Осознание того, что претор бросил их на произвол судьбы, подкосило руки и ноги у солдат Долабеллы. В одно мгновение оказывавшие яростное сопротивление врагу легионеры утратили свой боевой дух и обратились в бегство под пронзительное улюлюканье противника.

Кому-то посчастливилось спастись благодаря резвости своих ног и из последних сил одолеть крутой косогор, и постыдно бросив оружие, затеряться в темных сумраках густых кустов. Другие смогли, с трудом выдирая ноги из проклятой топи, пробежать спасительные пятьсот метров и не получив удара в спину копьем или стрелой, нырнуть в спасительных объятьях ночи.

Таких счастливчиков оказалось около тысячи человек, но все они оказались потерянными для римской республики. Единицы из тех, кто спасся этой ночью, пристали потом к легиону Пизона, что утром следующего дня подошли к месту сражения. Все остальные дезертировали, посчитав, что они уже сполна отдали долг республике и сенату сначала на Балканах, а теперь в Италии.

Ни призывы, ни угрозы не смогли пробить брешь в той стене страха, что прочно поглотил их разум, и взял в плен их душу. Все как один они решили стать сторонними наблюдателями в схватке Спартака с Римом.

По приблизительному подсчету, что произвели римляне по приказу своих преторов, в битве со Спартаком погибло около две трети всего войска, что находилось под командованием Долабеллы. Многие из погибших легионеров мужественно пали в схватке с врагом, но гораздо больше было тех, кто принял смерть от удара в спину.

Когда Помпей со своим главными силами догнал легионы Пизона и Магниция, вид поля боя усеянного телами погибших римлян вновь потряс его душу. За время своей службы Риму он одерживал победы, терпел неудачи, и вид павших солдат уже не так трогал душу человека, привыкшего бросать их в пламя сражения ради одержания победы над врагом.

Полководца поразило иное. Римское войско было не разбито армией противника, оно было им буквально растерзанно. Иного слова к той картине, что открылась его изумленному взору, Помпей подобрать не мог. Ему прекрасно было видно, как безжалостно прошлись спартаковские жернова смерти по рядам легионеров Долабеллы, сокрушив их в пух и прах.

Вид погибшего войска был ужасен, но сильнее вида павших воинов был вид живых, тех, кто пристал к римскому войску через три дня после этой трагической битвы. Их было ровно сто два человека из тех двух тысяч, что попали в плен к противнику.

Все пленные римляне были отданы Публитору, который по требованию своих самнитов устроил поминовение Крикса и павших с ним год назад у горы Гарган воинов. Поминки эти были простыми и одновременно страшными, ибо ради успокоения души павшего вождя, Публитор устроил гладиаторские бои.

Быстро образовав огромный круг, самниты выставляли друг против друга два десятка римлян, пообещав сохранить жизнь пяти победителям.

То, что произошло потом, было недостойно гордого имени квирита, но ни один из пленных не отказался сражаться со своим соотечественником и с оружием в руках не бросился на мучителей. Все хотели жить и ради этого были готовы на все.

Этот день был черным пятном на славных страницах истории Рима и одним из главных дней в жизни восставших рабов и гладиаторов. Когда ещё, гордые римляне, под властью которых оказалось все Средиземноморье дрались друг с другом на потеху тех, кто совсем недавно был ими покорен. Когда было, чтобы судьбу властителей мира решали вчерашние рабы, с глумливыми криками выбрасывали свои черные, скрюченные пальцы, даруя проигравшему воину жизнь или обрекая его на мучительную смерть.

Довольный увиденным зрелищем Публитор и другие вожди восставших сдержали свое слово, и победители получили жизнь и свободу. Некоторая их часть, к своему сожалению не смогла воспользоваться милостью спартаковцев, так как полученные им раны в схватке оказались смертельными. Те же, кто уцелел или раны их оказались не такими тяжелыми, покинули лагерь победителей и направились к Помпею.

Как говорили потом римляне, лучше бы их по пути домой перебили разбойники, или загрызли волки. Вид ста человек пришедших в римский лагерь и их рассказы о том, каким образом они смогли получить свободу, оказал очень негативное воздействие на умы солдат Помпея.

Страх перед мятежными рабами, которые заставили их боевых товарищей, свободолюбивых и гордых римских граждан подчиниться подобному варварству, прочно вошел в их сердца и души. Одновременно с этим у них зародились сомнения в свои способности победить Спартака, успешно громившего одного за другим преторов и консулов. Сразу заговорили, что проклятому гладиатору помогают боги войны лукан и самнитов, на алтарь которых фракиец и принес столь ужасную, но вполне понятную кровавую жертву.

Только на третий день, Помпей понял, какую ошибку он совершил, дав приют в своем лагере этим людям. Видя, с какой силой, заражают они души его воинов, он сменил милость на гнев и приказал отправить их под конвоем в Рим, но было уже поздно. Горькие семена паники уже прочно проникли в сердца римских легионеров и дали в них разрушительные ростки. И даже тот факт, что они были срочно отправлены в Рим, как преступники под конвоем обернулось против полководца. Подавляющее большинство солдат в разговорах выражало сочувствие и соболезнование этим гладиаторам по неволи, чем осуждало их поведение.

Нечто подобное сотворил с попавшими в плен римлянами нумидийский царь Югурта. Он заставил каждого из пленника под громкие крики и улюлюканье толпы пролезать под низко установленным ярмом. Это было чрезвычайно унизительно и позорно для римского солдата, но ради возвращения домой, они пошли на это и тогда, республика закрыла глаза на недостойное поведение своих граждан. Весь гнев Сената был обращен против Югурты, тогда как простые римляне осуждали солдат.

Теперь, когда римская республика прошла через ужасы гражданской войны между Марием и Суллой картина поменялась с точностью наоборот. Чувствуя это и стремясь предстать перед своими солдатами честным и беспристрастным человеком, вслед за «гладиаторами» полководец удалил из лагеря и претора Долабеллу.

Пользуясь властью главнокомандующего римскими войсками, Гней Помпей отправил неудачника Долабеллу в Тарент, откуда тот первым кораблем отплыл к берегам Эпира. Там, вместе с другим неудачным соперником Спартака, бывшим претором Публием Варинием, ему предстояло бороться с дезертирством в рядах лукулловых легионов.

- Надеюсь в этом деле, ему будет сопутствовать большая удача, чем в подавлении восстания рабов - сказал Помпей на военном совете.

- Решение абсолютно правильное, но его недостаточно, чтобы исправить положение после среди солдат, после появления в лагере «гладиаторов». Думаю, тебе следует собрать солдат и поговорить с ними - предложил Сервилий Рулл и все командиры Помпея дружно подхватили его совет.

- Рулл говорит дело, - поддержал трибуна Аврелий Котта. – с солдатами надо поговорить, пока страх и сомнения, окончательно не разложили их души.

- Солдаты любят тебе, Помпей! – подали голос Пизон, Магниций, Назика. – Поговори с ними, внуши им веру в себя и победу. Иначе нам придется долго гоняться за Спартаком и его проклятыми рабами!

Сказано - сделано и в тот же день, в лагере было объявлена большая сходка, на которой перед солдатами выступил Помпей.

Для многих из его солдат, Гней олицетворял образ подлинного римлянина. Среднего роста, с открытым и приятным лицом, он не был похож на эпического героя способного одним своим видом обратить в бегство полчища врагов. Главным его добродетелям в отношении с воинами являлась честность. Помпей строго спрашивал со своих солдат, но никогда не предавал и не унижал их, стремясь действовать исключительно по закону. Это находило отклик и понимание среди легионеров, плативших своему полководцу любовью и преданностью.

Когда глашатаи объявили о сходке, на главной площади лагеря было не протолкнуться. Каждый желал слышать, что скажет главнокомандующий своим воинам, и он не обманул их надежды и ожидания.

- Солдаты! Римляне! Мои боевые товарищи. Настало время испить чашу горести, что послали нам бессмертные боги, проверяя нашу твердость в решимости защитить нашу республику, наши города и святыни, наших детей и близких от рук взбунтовавшихся рабов. Именно для этого нас и призвал сюда из Испании Сенат, не дав времени до конца разобраться с местными мятежниками и сепаратистами. Позвал, ибо более страшная и ужасная угроза под названием Спартак, вот уже три года неустанно терзает наше родное отечество, пользуясь трудностями, что в нем возникли.

Из маленького провинциального мятежа, восстание рабов превратилось в огромный костер угрожающий уничтожить наш родной дом. В борьбе с этой угрозой потерпели неудачу многие наши полководцы, включая проконсулов Красса и Лукулла. Теперь черная полоса коснулась и наших золотых орлов. Претор Долабелла потерпел поражение, а попавших в плен римлян, враг подверг неслыханному унижению заставив, сражаться друг с другом на потеху толпе рабов.

Помпей говорил эти слова, глядя прямо в глаза стоявшим напротив его воинам но, ни голос, ни лицо, ни фигура полководца не выражали страха или неуверенности перед врагом.

- Все это вместе взятое создает перед вашими глазами образ неуязвимого и неустрашимого противника, но это далеко не так. Все три года рабы только и делают, что бегают от римских легионов по горам и наносят один коварный удар за другим исподтишка. Ни одно сражение, ни один бой не был выигран ими в честном и открытом бою – говоря это, полководец несколько кривил душой, но в этот момент ему было не до правды. Главной целью его слов было опорочить врагов в глазах его солдат и предать им уверенности в собственной силе.

- Почему они так делают? – требовательно спросил Помпей у воображаемого оппонента и, не дожидаясь ответа на заданный вопрос, дал его собственную трактовку. – Потому, что их меньше чем нас, они слабее нас, и они боятся нас. Не так ли?

Громкие крики согласия стоящих перед ним солдат подтвердили не только правоту слов Помпея, но и верность его тезиса. Действительно, проще иметь перед собой трусливого и коварного врага, чем равного по силе соперника.

- У нас есть все, чтобы разбить и уничтожить тех, кто посмел бросить вызов нашему государству. Этих взбесившихся от пролитой римской крови рабов, гладиаторов и примкнувшую к ним горстку изменников. У Марка Красса была только одна армия для борьбы с мятежниками - у нас на сегодня есть две армии и скоро мы выступи в совместный поход против Спартака. Вместе с претором Эмилианом и легатом Агенобарбом мы затравим их как бешеных псов, разгромим в открытом бою, растопчем и уничтожим мощью своего оружия. Отомстим за погибших граждан Рима и смоем черное пятно позора с наших славных знамен.

Те же, кто будет захвачен нами в плен, будет предан позорной казне на кресте. Их распнут вдоль дороги, от того места, где будет одержана победа над Спартаком до стен Рима, в знак назидания и страха всем остальным рабам. А их вожди, как того требует закон пройдут в цепях по улицам Рима при праздновании нашего триумфа, после чего будут сброшены с Тарпейской скалы. Я нисколько не сомневаюсь, что так оно и будет, а вы? – задал риторический вопрос Помпей и вновь громкие крики согласия воинов заполонили римский лагерь.

После окончания собрания мало кто из солдат сомневался в скорой победе над рабами до декабрьских ид. Однако среди общего ликования был один человек, душу которого безжалостно точил червь сомнения и этим человеком был Гней Помпей. Полководец сумел найти убедительные слова для своих солдат, но не смог сделать то, же самое в отношении самого себя.

Глава VI. Рокировка в длинную сторону.

Одержав победу над Долабеллой, Спартак направил свою армию к городу Каннусию. Его стены сильно обветшали от времени, и римляне посчитали нецелесообразным держать в нем маломальский гарнизон. Город был полностью беззащитный и когда вождь гладиаторов привел свои легионы к стенам Каннусия, местные власти были вынуждены отправить к нему посольство со слезной просьбой не подвергать город насилию и разорению.

К огромному удивлению горожан, Спартак внял их мольбам. Он согласился пощадить город в обмен на кров для части своего войска и провианта из местных запасов, что согласно решению Сената имелись в каждом римском городке на нужды, пришедшей на постой армии.

Быстро получив согласие от горожан, фракиец отправил в город на отдых солдат Публитора и Никия, на плечи которых легла основная тяжесть по разгрому войска Долабеллы. Остальные командиры; Астропей, Арторикс, Квартион и Декорат остались вне стен города, разбив лагерь по всем правилам военного искусства.

Сделано это было Спартаком специально. Стоя у стен Каннусия, он намеривался посмотреть за поведением тигра, которого он так больно дернул за усы. Если после разгрома Долабеллы, Помпей бросится сломя голову в погоню за дерзким обидчиком, как в свое время делал Красс, значит, психологический портрет своего противника гладиатор составил неверный. Значит, вождь восставших рабов сильно просчитался и Помпей более хитрый и умный противник, чем пылкий и вполне предсказуемый Красс.

Именно, предсказуемые действия проконсула позволяли Спартаку громить его легионы, всегда быть на шаг вперед своего противника и, в конечном счете, его уничтожить. Появись в первые два дня стояния спартаковского войска у стен Каннусия взмыленные всадники с вестью о приближении легионов Помпея и весь план, с такой тщательностью подготовленный Спартаком рухнул бы в тартарары. Однако этого не случилось.

Разведчики доносили, что вражеская армия стоит на месте битвы и явно не собирается бросаться в погоню за армией мятежников. Римляне хоронили павших воинов, отправляли повозки с ранеными, получали подкрепление и только на четвертый день выступили в поход.

Все эти сведения очень радовали Спартака. Теперь он точно знал главные слабые места своего противника и намеривался использовать в борьбе над ним. За всю свою небольшую, но очень бурную жизнь воина, он давно уяснил главное правило поединка. Можно прекрасно владеть оружием и грамотно строит тактику боя, однако это не делает победу воина предопределенной. Важно чтобы он смог успешно реализовать свои боевые навыки и тактическое умение. Главное успеть, в полной мере задействовать все свои плюсы, уменьшить минусы и не дать этого сделать своему противнику.

Стремясь показать пример своим воинам в воздержанности и терпимости, Спартак не поехал в теплые городские квартиры, а остался в лагере. Здесь, в своей палатке, он собрал своих соратников, чтобы обсудить план дальнейших действий, а точнее приоткрыть завесу над своими замыслами.

Фракиец прекрасно понимал, что одержанная над римлянами победа и присутствие невдалеке от Каннусия легендарного поля, где пуниец Ганнибал наголову разгромил превосходящее его по численности римское войско, обязательно вскружит голову части его соратникам. Что пойдут разговоры о необходимости дать врагу генеральное сражение, что совершенно не входило в планы вождя.

Зная характер и настрой своих боевых товарищей, он догадывался, кто заведет разговор о решающем сражении с Помпеем и не ошибся. Главными сторонниками этого действия были италики во главе с Публитором.

- Пойми, Спартак! После разгрома армии Долабеллы победа над Помпеем и Римом у нас почти в руках! Римляне после нашей победы над Крассом стали бояться нас до смерти, а теперь и вовсе готовы разбежаться от одного нашего появления! Достаточно одного хорошего удара, чтобы разгромить войско Помпея и двинутся на Рим! – от убеждения в правоте собственных слов у Публитора горели глаза, но весь его эмоциональный порыв ушел в пустоту.

- Кто сказал тебе о страхе римлян перед нами? – осадил невинным вопросом бурный напор италика вождь.

- Как кто? Пленные конечно! – искренне удивился Публитор. - Если хочешь, я сейчас приведу их сюда, и они тебе все расскажут!

- Любой человек над головой, которого занесен меч, скажет тебе все, что ты хочешь от него услышать и римляне не исключение из этого правила – скептически уточнил Спартак.

- Значит им вообще нельзя верить?!

- Почему, можно, но только при этом следует самым тщательным образом проверять сказанное пленными. Как говорят на востоке – отделять зерна от плевел. Иначе можно попасть в ловушку врага.

- И что говорят тебе отделенные зерна? – сварливо поинтересовался Публитор.

- Зерна говорят, что римляне в большинстве своем злы на нас, чем смертельно напуганы. Что они ненавидят нас и мечтают о том дне, когда мы в цепях пройдем по их Форуму вслед за триумфальной колесницей Помпея.

- Так надо сделать все, чтобы мы прошли по Форуму не в цепях, а с мечами и факелами в руках! Разобьем Помпея и тогда Рим, не устоит под нашим напором и падет! – радостно поднял руку командир самнитов, но вождь вновь его не поддержал.

- А если его стены не падут под натиском нашей армии? Если римляне отразят наш удар и Капитолийская волчица уцелеет. Сумеем мы отразить удар армии претора Эмилиана, что непременно явится на защиту своей столицы?

- Армия претора Эмилиана в большинстве своем состоит из новобранцев.

- В его армии не только новобранцы, но и мобилизованные ветераны, а также бывшие солдаты Марка Красса. Никогда не нужно недооценивать силу своего врага, которого изнутри пожирает жажда реванша.

- Не нужно переоценивать врага, Спартак. Красс собрал и вооружил армию за собственный счет. Большинство его солдат не хотят сражаться под знаменами Помпея, который не платит им ни гроша – блеснул своими познаниями тайной жизни противника Публитор, чем вызвал улыбку у вождя.

- Твои доводы весомы, Публитор, но послушай и мои. После разгрома Помпея и неудачного штурма Рима, наша армия против армии Эмилиана будет совсем иной, чем она сейчас. Потери будут неизбежны, а быстро восполнить их мы не сможем. Хорошо, если боги пошлю нам победу, и мы разгромим противника и в этот раз, но сможем ли мы разгромить армию Метелла? Его сенаторы обязательно вызовут в Италию, сразу, как только мы покончим с Помпеем или ещё раньше, едва они заподозрят, что он не справляется с нами. Такие разговоры постоянно идут среди сенаторов.

Публитор попытался, что-то ответить вождю, но тот прервал его взмахом руки и италик покорно умолк. Авторитет командующего самнитов, не шел ни в какое сравнение с авторитетом самого Спартака.

- Хорошо, допустим на момент, что боги вновь встали на нашу сторону. Мы смогли разгромить и армию Метелла, взяли в осаду Рим, создали осадные орудия. Все идет хорошо, но при этом мы постоянно должны оглядываться на восток, в ожидании высадки в Брундизии или Таренте солдат Лукулла. Рано или поздно они должны появиться в Италии, и мы вновь окажемся между двух огней. Хватит ли у нас сил разгромить и этого противника, я не знаю.

- Войска, какого Лукулла ты опасаешься? Марка или Лициния? – уточнил у вождя командир греков Никий.

- Думаю, что сначала против нас бросят легионы Марка, а потом, скорее всего и Лициния. Ради собственного спасения сенаторы призовут кого угодно. Кроме армий братьев Лукуллов я не исключаю возможности того, что нам придется воевать ещё и с Лацией.

- Чтобы на время прикрыть свою спину и иметь возможность спокойно взять Рим, можно поднять рабов в Сицилии на новое восстание. Высадившись в Апулии восточные легионы, должны будут сначала заняться ими и только потом двинутся на нас.

- У нас не будет времени послать в Сицилию людей, поднять на восстание рабов и переправить их на Апеннины. Не надо себя обманывать, Публитор. Война не простит нам подобного увлечения несбыточными грезами.

- Что же ты предлагаешь, вождь? – напрямую спросил Спартака командир германцев Квартион. Потомок плененных и обращенных в рабство Марием тевтонов и кимвров, он не любил долгих разговоров. Германец признавал верховенство фракийца над собой и был готов выполнить любой его приказ, ради уничтожения так ненавистных ему римлян. С шести лет познав рабство и разлучение с родителями, Квартион только и жил чувством мести обидчикам, превративших его сначала в живую мебель, а затем отправивших в каменоломню.

- Для начала усыпить бдительность противника. Заставить его думать, что в схватке с армией Долабеллы мы понесли большие потери и не помышляем, ни о походе на Рим, ни о генеральном сражении с Помпеем.

- И ради этого нам вновь предстоит отступление! Так!? – гневно воскликнул Публитор, не посчитав нужным, скрывать свое негодование.

- Все верно. Ты совершенно прав, Публитор, я считаю, что следует вновь отступить – с улыбкой подтвердил Спартак.

- Но как, же так? Почему после столь блестящей победы мы должны вновь отступать? – к великой радости Публитора воскликнул фракиец Астропей. - Ведь это мы победители, а не они! Это они должны отступать, а не мы! Объясни мне, почему так?!

В глазах Астропея отражалось смешанное чувство незаслуженной обиды и горького разочарования человека проделавшего трудную работу, и чей результат поставлен под сомнение. Примерно такое же выражение, в той или иной мере было на лицах и остальных командиров находящихся в палатке вождя.

- Надеюсь, что ты не посчитаешь выбранную мною тактику отступления признаком трусости перед противником и не откажешься её выполнять, Астропей?

- Три года мы воюем под твоим началом Спартак, и ни у кого из нас никогда не было мысли ослушаться твоего приказа. Благодаря тебе мы неизменно одерживаем победы над врагом, но я хочу знать причину, побудившую тебя Спартак, вновь искать выход в отступлении перед противником, чтобы лучше его исполнить.

- Я прекрасно понимаю твои чувства, Астропей. Вновь отступать, после одержанной над врагом победы трудно и обидно, но поверь, мы вынуждены так поступить. В войне с римлянами нужна не только одна пылкая храбрость, но ещё холодный, полостью выверенный расчет. Все кто с ними боролись до нас, тоже одерживали победы в сражениях но, в конечном счете, проигрывали им, неверно рассчитав свои силы. Война с Ганнибалом наглядный тому пример. Разгромив римлян в битве при Каннах, он не смог взять Рима, хотя и стоял у его ворот.

Помпею выгодно дать нам решающее сражение в надежде развязать себе руки и доложить римскому сенату о своей победе. Я полностью уверен в нашей силе, но сейчас большое сражение нам не выгодно. Мы сделаем ставку на позиционную войну с многочисленными мелкими стычками. Поэтому, с завтрашнего дня мы отступим к Салатии, затем к Арпам, к Геронию, и на всем протяжении этого пути наша кавалерия будет атаковать авангард римлян.

- И что это даст?

- Нам, возможность держать противника в напряжении и усилить в душах римлян сомнение и неуверенность в собственных силах. Помпею, возможность успокаивать сенат известиями, что мятежные рабы неудержимо бегут прочь от страха перед его легионами. Что помощь проконсула Метелла, слава богам, ему не нужна и недалек тот день, когда его армия, к великой радости сената, либо разгромит нас, либо вытеснит нас прочь за пределы Италии. В Галлию, Иллирию, Фракию, на восток к Митридату или к парфянам. Одним словом, от такой тактики у каждого из нас свой определенный интерес и своя выгода.

- Неужели ты готов покинуть Италию? – встревожено спросил Астропей.

- Конечно, нет, - успокоил фракийца Спартак. - Как только наступит благоприятный момент, мы нанесем противнику быстрый и сокрушающий удар. Мы разгромим римлян по частям и, двинув свои войска на Рим, попытаемся захватить римлян врасплох, пока в Италию не вступили войска Метелла или Лукулла. Это сложная задача, но я твердо знаю, что она нам по плечу. Главное точно выбрать момент, а торопливость с поспешность в этом деле недопустимы.

- И как далеко и долго нам предстоит отступать и усыплять бдительность Помпея? – не удержался от вопроса самнит.

- Ты слишком много хочешь от меня, Публитор. Я не всемогущий Юпитер и будущее мне неизвестно. Очень много зависит от того как поведет себя в этой ситуации Помпей. Примет ли он нашу игру или попытается навязать нам решающее сражение. Все это покажет скорое будущее, но о наших планах никто кроме вас не должен знать. Никто – гладиатор выразительно посмотрел на своих товарищей и все дружно закивали ему головой. Три года войны с Римом, хорошо показали, как дорого может обойтись, на первый взгляд невинная болтовня.

С подобным напоминанием все присутствующие в палатке вождя командиры были полностью согласны, но Публитор не был бы самим собой, если бы у него не было своего уточнения по этому вопросу.

- Ты с большой осторожностью делишься с нами своими планами ведения войны с римлянами, считая, что чем меньше о них знают, тем лучше, – с затаенной обидой в голосе сказал Публитор. - Ты наш вождь и если ты так считаешь, то это твое право, однако в твоей палатке больше месяца живет пленная римлянка. Ты считаешь, что её присутствие не нанесет вред твоим планам?

Озабоченность Публитора имела свою историю. После смерти жены у Спартака были женщины из числа тех, кто примкнул к восстанию и встал под его знамена. Будучи полностью поглощенный войной с Римом, гладиатор не отдавал особого предпочтения ни одной из них, ограничиваясь нерегулярными связями.

К этому все привыкли, но после взятия Венузии в его палатке прочно обосновалась молодая светло-русая римлянка по имени Фабия, что вызвало удивление среди соратников вождя. Она была из числа тех римлян, кто появились в Апулии после окончания Гражданской войны по указу диктатора Суллы, решившего дать своим ветеранам земельные наделы в мятежной провинции.

Естественно пришлых римлян в Венузии не любили и едва спартаковцы захватили город, как местные жители стали под шумок сводить старые счеты. Все близкие Фабии погибли, а её саму спасло то, что она попалась Арториксу, который следуя приказу Спартака, строго пресекал бесчинства в захваченном городе.

Обычно, после занятия городов, вождь восставших занимался наведением порядка и свершением правосудия. При этом Спартак пытался соблюдать законность и непредвзятость, вынося приговоры в отношении оказавшихся в его руках римлян. Если вина осужденных была явной, вождь без колебания карал их, но если обвинение не имело под собой почву, он отпускал их на свободу.

При рассмотрении судьбы Фабии, Спартак проявил неслыханную милость в отношении молодой римлянки. Он не только отказался карать девушку из-за её происхождения, но и взял под свою защиту. Вместо того чтобы отпустить римлянку на все четыре стороны, гладиатор разрешил ей остаться в лагере, мотивируя это боязнью за её жизнь. Ей временно выделили место в палатках женщин сопровождавших восставших, строго приказав им не обижать девушку.

Когда же спартаковцы покинули Венузию, фракиец неожиданно для всех взял Фабию с собой. На этот раз, вождь восставших рабов и гладиаторов полагал, что проявленное им заступничество пагубным образом скажется на дальнейшей судьбе римлянки. Получив защиту от Спартака, она автоматически попадала в списки неблагонадежных граждан римской республики. От этих списков до списков проскрипционных был один шаг и потому, Фабия была вынуждена остаться в войске гладиатора до тех пор, пока она попадет в ту область, где её никто не знает.

Объяснение было вполне разумным, но среди гладиаторов были и такие, кто считал по-другому, видя в заботе Спартака о римлянке банальные любовные утехи вождя.

- Никогда бы не подумал, что в этой женщине таятся такие таланты, что она смогли так крепко привязать к себе нашего Спартака. А с виду в ней ничего особенного и нет, – удивлялись одни знатоки женского пола, – только светленькая, молодая да на лицо смазливая.

- Сразу видно, что ничего ты в женщинах не понимаешь! – авторитетно заявляли другие знатоки любовных наук. – Это высоких и худых баб надо долго зажигать, а такие как она сами кого хочешь, в постели зажгут.

Нужные люди докладывали Спартаку о подобных разговорах среди его соратников относительно Фабии и потому, вождь посчитал необходимо ответить на вопрос оска.

- Можешь быть спокойным, Публитор. Её приводят в мою палатку только на ночь, а в постели я не имею привычку обсуждать свои военные планы.

Слова вождя породили веселые улыбки на серьезных лицах его гостей, но Публитор продолжал высказывать опасения в отношении Фабии.

- Эта женщина – римлянка и значит она наш заклятый враг. Даже если она не сможет подслушать твои разговоры, узнать твои сокровенные планы, она может попытаться убить тебя, Спартак в момент твоей близости с ней! – предостерег самнит вождя, но это только откровенно развеселило фракийца.

- Спасибо за заботу о моей жизни, но все это пустые страхи. Если она вдруг и задумает убить меня в момент близости, то это ей вряд ли удастся. Поверь мне на слово, в её положении это будет довольно трудно сделать - заявил гладиатор, чем вызвал дружный смех у сидевших вокруг стола командиров.

- И все же, было бы разумней свести к минимуму любой риск в отношении твоей жизни. Глупо вести борьбу с Римом и поскользнуться на любовной шелухе.

- Чтобы уверено держать женщину в своей воле, совсем необязательно связывать её веревками, сажать на цепь или регулярно пороть плетью. Достаточно рассказать ей правдоподобную красивую сказку и если она в неё поверит, то будет послушна твоей воле и предана подобно собаке – наставительно ответил Публитору вождь.

- И что такого ты ей рассказал такого, если не секрет? – не удержался от вопроса Астропей, что был первым ловеласом в спартаковском войске.

- То, что она была готова услышать. Я открыл ей свою страшную тайну. Сказал, что отец мой римлянин, а мать царского рода с Боспора и я желаю захватить верховную власть в Риме.

Слова вождя вновь вызвали смех у командиров. Публитор, правда, вновь, хотел что-то сказать, но Спартак требовательно поднял руку.

- Эта женщина нужна мне для постели и закончим на этом о ней разговор. Давайте вернемся к более важным делам, - вождь окинул внимательным взглядом своих соратников и остановился на начальнике одного из отрядов кавалерии. - Завтра во второй половине дня мы снимаемся с лагеря. Все кроме твоих конников Декората. Они немного задержаться, ибо им предстоит очень трудная задача.

Слова вождя о трудности миссии были довольно своеобразны и необычны для лихого рубаки Декората. Вместо яростных схваток в честном бою с противником, он должен был исполнять роль трусливого застрельщика. Внезапно нападать, а затем спешно убегать во все лопатки, что было тяжким испытанием для храброго грека. Декорат с радостью поменялся бы местом с любым другим начальником кавалерии, но Спартак рассудил иначе.

- За три года, римляне хорошо узнали храбрость тебя и твоих кавалеристов. Они считают, что вступив в бой, вы будите биться до конца и в этом будет наш главный секрет, - доверительно сообщил изумленному военачальнику. – Представь, что подумает противник, если первый храбрец нашего войска будет отступать, не принимая серьезного боя? Правильно, что у спартаковцев дела идут не особенно хорошо. Что Красный Змей хочет укусить, но не может из-за нехватки сил. И задача твоя и твоих кавалеристов будет заключатся в том, чтобы как можно дольше удерживать Помпея в этом заблуждении.

Декорат оказался не только хорошим рубакой, но и неплохим исполнителем чужих идей. Почти каждый день, после того как спартаковцы покинули Каннусий, его кавалеристы вступали в стычки с авангардом противника.

Вначале Декорату было трудно выполнять приказ вождя и поворачивать своих разгоряченных схваткой конных удальцов всего только перед одной алой врага. Однако потом пришел опыт, спартаковцы так наловчились убегать, что у римлян возникло стойкое убеждение в слабости и неуверенности напавшего на них врага.

Радость от этих побед для римлян была невелика. В схватках с противником они, как правило, теряли больше, чем спартаковцы, но сам факт того, что враг отступает, что он боится дать не только большое сражение, но не выдерживает даже небольшой стычки грело Помпею сердце. Мало-помалу у полководца создалось убеждение, что Спартак удачно действует против отдельно взятых соединений римлян, но дать генеральное сражение боится.

Среди соратников Помпея, конечно, были и такие, что предостерегали командующего об опасности недооценки действий противника. Говорили, что Спартак хитро стелет жесткую постель, на которой невозможно будет спать, только разве как вечным сном, но Помпей знал, как им ответить.

Все дело заключалось в том, что выбранная фракийцем тактика была во многом сходна с той тактикой, что применял против него Серторий в Испании. Тогда, воюя с Помпеем, он старательно уклонялся от большого сражения с римским полководцем, надеясь одержать взять вверх над ним благодаря мелким, изнурительным стычкам. План был хороший, но в конечном результате Помпей одержал победу над опасным противником Рима.

- Пусть спартаковские блохи больно кусают нас, но мы потерпим. Терпением Юпитер громовержец меня не обидел, но близок час, когда придет черед рабов испробовать на своей шкуре силу наших легионов и остроту наших мечей – говорил полководец, подразумевая, что вскоре, вместе с армией претора Эмилиана загонит спартаковцев в смертельную ловушку, из которой им не будет выхода.

По этой причине он не спешил сокращать разрыв между своей армией и войском врага, давая возможность второй армии римлян пройти Кампанию и успеть прикрыть столицу от возможного удара врага.

В Риме известие о разгроме легионов Долабеллы вызвало ожидаемое волнение среди римского сената. Противники Помпея немедленно подняли головы и стали требовать срочного вызова из Испании войска Метелла, но им вновь не удалось противостоять напору златоуста Цицерона.

Приложив максимум своего таланта, оратор сумел убедить Сенат не делать этого. В ход пошли аргументы о способности войска рабов наносить удары из-за угла и их боязнь к открытой битве.

- Претор Долабелла стал жертвой коварства Спартака, которое может сравниться с коварством Ганнибала. Его легионы были разбиты не в честном бою, а были разгромлены, угодив в коварную ловушку. Это естественно не снимает с претора вины, но требует вынесения объективной оценки случившейся трагедии – витиевато рассуждал Цицерон, стоя за трибуной курии.

Все аргументы своих противников о необходимости прибытия в Италию Метелла, он разбивал утверждениями, что Помпей способен самостоятельно разбить Спартака. Что на защиту Рима идет армия претора Эмилиана, а отъезд Метелла может спровоцировать новый кризис в только что усмиренных землях иберов.

- Метел сам признает в своих донесениях, что ещё не до конца смог вырвать корни местного сепаратизма, порожденного восстанием Сертория. Он ясно и четко пишет, что это может случиться не раньше средины грядущего лета. Я призываю вас прислушаться к словам проконсула, что лучше кого-либо знает всю подноготную местной обстановки и не торопиться с его отзывом из Испании – взывал к разуму своих слушателей оратор и те ему охотно внимали. Так складно и логично звучали его слова.

- Тем же, кто видит серьезную опасность в тактических успехах восставших рабов, хочу напомнить о существовании армии претора Эмилиана. Она уверенно идет по Аппиевой дороге для защиты нашей столицы и если только грязные рабы и гладиаторы попытаются угрожать стенам священного Рима, они будут немедленно разбиты. Это говорю вам я - Марк Туллий Цицерон.

У извечного оппонента Цицерона Квинта Гортала голос в этот день был в хорошем состоянии, но вот аргументов, способных перевесить чашу спора в свою пользу у него не хватало. Как бы уверенно он не играл на этот раз на трубе страха, он не смог убедить Сенат занять нужную ему сторону. Все, чего смог добиться Гортал – это сократить число сенаторов разделяющих позицию Марка Туллия. Нужная сулланцам резолюция так и не была получена, но тот незначительный перевес, что имели их противники, наглядно говорили о шаткости положения умеренного крыла римской политики.

Эту опасную тенденцию в раскладе сил отчетливо заметил и Сергий Катилина со своими товарищами. Ошибочно полагая, что преследуемый Помпеем Спартак медленно, но верно отходит к границам Умбрии, обходя стороной Рим, Катилина очень обеспокоился. Угроза захвата Рима восставшими рабами была для него крайне важна и, отбросив маску стороннего наблюдателя, он срочно отправил к фракийцу гонца с посланием.

В нем, не пожалев красок, он излишне сильно расписал страх римских сенаторов, что обуревал их об одном только упоминании имени вождя восставших рабов. Вместе с этим Катилина извещал, что гарнизон столицы слаб и наверняка не выдержит двойного удара; спартаковских воинов снаружи и сторонников Катилины изнутри. Главное внезапно появиться у ворот Рима, до подхода к столице армии Эмилиана, а остальное не его забота. Триумвирам нужен был страх внутри Вечного города, который сделал бы многих людей сговорчивыми и покорными к их воле.

Выводя эти строки, Сергий не до конца просчитывал, чем могут закончиться его тайные призывы к фракийцу. В этот момент для Катилины было важно успеть захватить верховную власть в Риме, пользуясь страшной угрозой, что в скором времени будет стоять по ту сторону городских стен. Информаторы доносили Сергию, что покинувший армию Помпея молодой Юлий Цезарь, нашел поддержку со стороны сына покойного диктатора и на его деньги устраивает бесплатную раздачу хлеба в бедных кварталах Рима.

Хотя народным трибунам и удалось восстановить закон о продаже хлеба малоимущим гражданам республики по низким ценам, но этого было недостаточно. Хлеб, продавался в ограниченном количестве на главу семейства, из расчета пять человек в семействе и, как правило, не покрывал всех её нужд. Хлебный вопрос для римлян был очень важен, и подобный шаг делал Цезаря очень популярным человеком, как в глазах низов Рима, так и по всей Италии.

Для большей убедительности своего послания, Катилина присовокупил к письму солидную сумму в динариях и сестерциях, следуя священному правилу политиков, что для идеального исполнения все должно быть хорошо подмазано.

Мартовские иды принесли шаткую победу в Сенате сторонникам реформирования тяжелого наследия сулланского режима. Умеренные твердо верили, что с помощью успехов Помпея они таки отправят своих несговорчивых оппонентов на свалку истории, но погруженные в бурные события столичной жизни, мало кто из них обратил внимание на события в провинции под названием Сицилия.

Нет, там, слава богу, римский наместник и его помощники не обнаружили подготовку нового восстания сицилийских рабов. Местная власть очень этого опасалась, но слава Юпитеру, Юноне и Минерве – этого не случилось, но вместо одной беды пришла другая.

Весь остров оказался полностью блокирован кораблями киликийских пиратов. Сначала они стали перехватывать суда, идущие из портов острова на материк, а затем стали производить высадки на остров. И с каждым их новым набегом, римлянам все труднее и труднее было с ними справиться. Крепкие стены прибрежных городов защищали своих горожан от мечей пиратов, но все, что было вне их, не могло себя чувствовать в безопасности.

Римский наместник Сицилии завалил Сенат письмами с просьбой защитить остров от набегов пиратов, но метрополия ничем не могла ему помочь. Все силы республики были брошены против Спартака и сенаторы ограничивались лишь призывами держаться и рекомендациями самими решить эту проблему. Наместнику предложили начать формирование легионов для отражения набегов пиратов за счет местных ресурсов и возможностей.

Мало кто в Сицилии, да и в самой Италии знали, что эти набеги – дело рук фракийского гладиатора заключившего с пиратами тайный договор и заплатившего за их помощь хорошие деньги. Временно нарушив сообщение между Эпиром и Италией, пираты сделали то же самое с Сицилией и Италией, и какой будет их следующий ход, в Риме никто не догадывался. Наступали веселые времена.

Глава VII. Ход конем.

Мелкий и противный дождик, что второй день уныло моросил по палатке римского главнокомандующего всеми войсками в Италии, был под стать его настроению. Гней Помпей недолюбливал любую погоду, которая могла помешать продвижению его победоносных легионов, и то чего он так опасался, случилось в самый неподходящий момент.

В северной части Самнии, где он вел преследование войско отступающего Спартака, не было хороших дорог, по которым римские легионы могли привычно быстро наступать. Гражданская война и последовавшая за ней диктатура Суллы не позволили римским властям продолжить строительство знаменитой Эмилиевой дороги по направлению к югу.

Имевшаяся здесь дорога в основном была представлена только разметкой и в лучшем случаи гравийным покрытие на некоторых участках. Ни отсыпки, ни дренажного отвода дождевых вод, ни привычных для солдатских сандалий каменных плит ничего не было и в помине.

Стоит ли удивляться, что неожиданно зарядившие дожди серьезно осложнили передвижение армии Помпея и в особенности его кавалеристов. Копыта их лошадей постоянно вязли в непролазной дорожной грязи и вместо того, чтобы лихо скакать вперед во весь опор, всадники Габиния только и делали, что медленно ползли вперед, опасаясь повредить ноги своих драгоценных скакунов.

Не отставали от них и пехотинцы. Дальность их дневного перехода сократилось примерно вдвое, что естественно вызывало раздражение и недовольство со стороны Помпея. Его сердце наполнялось гневом, глядя на то, как мокрые от дождя легионеры еле-еле передвигают свои ноги. Мысль о том, что войско противника испытывает примерно те же трудности, что и его солдаты, мало утешала римского полководца.

Но не только внешний вид своих солдат вызывал у Помпея гнев. Одной из причин его недовольства было наличие у противника довольно заметной форы во времени, дававшей Спартаку возможность совершить неожиданный маневр. Зная, что его противник любит нестандартные действия и, учитывая высокую мобильность его армии, Помпей не исключал возможности того, что пока его армия временно утратила свою мобильность, Спартак мог совершить стремительный марш бросок в неизвестном направлении.

Ещё очень тревожила душу Помпею последняя стычка, что произошла между отрядом его кавалерии и конным арьергардом Спартака. Вопреки всем прежним столкновениям, первыми в бой вступили римляне. Отряд легкой кавалерии под командованием декуриона Феликса напал на спартаковских конных разведчиков, скрытно наблюдавших за действиями противника.

Находясь в полной уверенности в том, что вражеские кавалеристы как обычно не выдержат удара и обратятся в бегство, декурион уверенно вел своих всадников в бой. Выставив вперед легкие копья, римляне с громкими криками скакали на обнаруженного противника, заранее празднуя свою победу над ненавистными рабами. Легок и весел виделся им этот бой, однако все оказалось совсем иначе.

При виде мчащихся на них римлян спартаковцы не обратились в паническое бегство, а сами бросились на них в атаку. Этот наступательный порыв был столь силен и неожидан, что римские кавалеристы в замешательстве остановились. Напрасно Феликс грозным голосом пытался приободрить своих товарищей, призывал их изрубить на куски грязных рабов и насадить их головы на колья лагерной ограды. Спартаковцы дрались с римлянами с яростным упорством и ожесточением, явно не желая ни в чем им уступать.

По своей численности римляне несколько превосходили своих врагов но, несмотря на это, никак не могли воспользоваться своим преимуществом и заставить противника показывать свою спину. Минута шла за минутой, а спартаковцы не только устояли под ударами всадников Феликса, но даже стали теснить их.

Пытаясь переломить ход схватки личным примером, потрясая копьем, декурион бросился на командира спартаковцев. Им был могучий альпийский галл, что по обычаю своего народа сражался голом по пояс. Не обращая никакого внимания на множественные раны на своем теле, он отважно бился с римлянами, вооруженный одним только каменным молотом.

Это диковинное для кавалерийского боя оружие летало с поразительной легкостью направо и налево, выбивая очередного противника из седла словно пушинку. Воспользовавшись тем, что галл слишком увлекся атакой очередного противника, декурион нацелился атаковать его незащищенный бок, но выставленное им для удара копье так и не поразило цели.

Оказалось, что у галла был оруженосец и когда Феликс собирался всадить свое копье в покрытый замысловатой татуировкой торс противника, в его голову, неожиданно, угодил тяжелый костный шар. В одно мгновение красиво лицо оска превратилось в страшную кровоточащую маску, состоящую из раздробленных костей и поврежденных мышц. Брошенный на всем скаку оруженосцем шар буквально вмял переносицу Феликса внутрь черепа и потерявший от страшной боли сознание, декурион рухнул под копыта коней.

Лишившись командира, римляне моментально упали духом и от полного разгрома их спасли появившиеся на поле боя легионеры третьей когорты первого легиона. Они входили в состав пехотного прикрытия конного авангарда и, увидев незавидное положение всадников декуриона Феликса, смело бросились им на помощь.

Построившись в каре, легионеры стали теснить противника, прикрывшись щитами и орудуя пилумами. Теперь уже наступил черед спартаковцев пятиться назад, ибо их копья не могли противостоять натиску стройных рядов римских воинов. Теперь им самим нужна была помощь, и она к удивлению пришла.

Неожиданно из-за ближайшего холма появился отряд спартаковской тяжелой кавалерии, чьи всадники имели тяжелый доспех и длинные копья. Они сходу атаковали ими фланг не успевших перестроиться пехотинцев. Спартаковцы столь яростно били своими тяжелыми копьями римских легионеров, что маятник успеха медленно, но верно стал клониться в сторону восставших рабов.

Неизвестно чем бы все это закончилось, если бы за спинами приунывших легионеров не заиграли буцины подходившего к месту боя легиона и спартаковские кавалеристы были вынуждены отступить. В их планы не входило сражение с главными силами Помпея.

Когда потери были подсчитаны и новый декурион доложил полководцу о стычке с врагом, у Гнея Помпея появилось нехорошее предчувствие. Поведение кавалеристов противника в этой стычке резко отличалось от всего того, что было раньше в течение нескольких недель. Все доклады говорили о том, что это встреча противников не была случайной. Спартаковцы явно ждали Феликса с тем, чтобы нанести римлянам урон и заставить передовые подразделения армии Помпея развернуться в боевой порядок.

Печальная память о преторе Долабелле заставила командиров передовых соединений заподозрить в действиях врага коварный умысел. Опасаясь новой ловушки со стороны врага, Аврелий Котта и Тиберий Назика приказали своим когортам остановиться и ждать подхода главных сил. Их легионеры так и простояли с оружием в руках до подхода самого Помпея, отказавшись от преследования отступившего противника. Когда же войска авангарда соединились и Помпей дал сигнал к наступлению, солнце уже стало садиться. В этой ситуации полководец решил, что более разумно разбить лагерь, чем искать встречи с врагом в преддверии сумерков.

На следующий день сюрпризы продолжились. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, когда отряд вражеской кавалерии приблизился к лагерю римлян и атаковал его вход. Благодаря бдительным часовым враг не застал римлян врасплох. Когда спартаковцы приблизились к воротам, те уже были закрыты и всадников, уже ждали копья и стрелы римлян.

Изготовленные к бою солдаты были готовы отбить нападение врага, но его не последовало. После, начальник караула с честными глазами докладывал Помпею, что подлые рабы и гладиаторы трусливо бежали от его солдат, но правды в его словах было меньше половины. Все действия вражеской кавалерии, в составе которой подавляющее количество всадников было вооружено луками, говорило об ином.

Напавшие на лагерь спартаковцы попросту забросали римлян и их лагерь стрелами, часть которых были обмотаны горящей паклей. Большого ущерба жизней воинов Помпея этот налет не принес, но доставили много хлопот от тушения загоревшихся палаток.

Будучи истинным сыном своего народа и времени, озабоченный Помпей позвал к себе жрецов и приказал им принести богам жертву, чтобы узнать их волю. Жертвенные бараны всегда сопровождали римские легионы, и не прошло и часа как они были заколоты на походном алтаре и, изучив внутренности животных, гаруспики поспешили на доклад к полководцу.

Их слова встревожили Помпея. У первого животного печень оказалась без головки, а у второго – головка оказалась больше обычных размеров. Все это было истолковано жрецами как опасность для полководца связанную с тайными замыслами врага и скрытым предательством.

Желая иметь дополнительную информацию о планах врага, Помпей обратился за помощью к авгурам, но и те не смогли сказать ничего определенного. Воинское счастье по их приметам продолжало идти за победоносными знаменами Гнея, но тайные козни вождя восставших рабов могли очернить его блеск.

Испортившаяся погода стала дополнительным знаком богов о нависшей над его легионами опасности, и Помпей не отдал приказ войску покинуть лагерь. Весь день легионеры провели в ожидании нового нападения кавалерии Спартака или появления его войска, но ничего не произошло. Для обсуждения положения дел, вечером в своей палатке, Помпей собрал военный совет.

К этому его подтолкнуло не только неблагополучные результаты гадания, но и вполне реальные опасения главнокомандующего. Все дело заключалось в том, что армии Помпея и Спартака подошли к точке на карте, переход через которую имело решающее значение. В этом месте начинались две большие дороги, одна из которых вела на север в Умбрию, Этрурию и Галлию, а вторая – через горы шла в Лациум, к Риму.

Именно здесь должны были стать полностью понятными намерения Спартака. Продолжит ли вождь восставших позиционную игру с Помпеем в кошки-мышки на полях Умбрии и Этрурии или повернет свои легионы на Рим. И то и другое решение имело свое логическое обоснование и полководцу требовалось как можно быстрее разгадать намерения противника.

На военном совете, мнения помощников Помпея, как он и ожидал, разделились. Одни упрямо доказывали, что Спартак продолжил свой поход на север, так как это его единственный шанс попытаться одержать вверх над римлянами в затеянной им позиционной войне.

- В Этрурии и особенно в Цизальпийской Галлии у Спартака по-прежнему имеется множество тайных союзников и сторонников готовых поддержать его. С их помощью он в прошлом году смог увеличить численность своей армии и наверняка намерен сделать это и на этот раз, - уверенно излагал свою мысль легат Котта. - Сейчас мы превосходим числом своих воинов войско рабов и Спартак, попытается исправить это опасное для себя положение. Двигаясь по дружественным землям, он соберет нужное количество людей, чтобы потом на равных по Сенат пытаться одержать победу над нашей армией. Будь я на месте гладиатора, я бы поступил именно так.

Сидящий рядом с Коттой квестор Назика и трибун Рулл согласно закивали головами, но Пизон и Магниций имели другое мнение.

- Мы слишком сильно оторвались от войска противника и точно не знаем, что он сейчас делает. Будь мы, где ни будь в ином месте Италии, подобное положение дел не вызывало бы у меня особого беспокойства. Однако сейчас Спартак имеет возможность повернуть на Соляную дорогу и направить свою армию на Рим. Согласитесь, что у него есть благоприятный момент для того чтобы внезапно напасть и захватить нашу столицу. Я бы на месте фракийца поступил именно так и никак иначе - апеллировал Котте Пизон. В его словах была своя истинна и поддерживающий его Магниций, решил развить мысль претора.

- Выиграет фракиец у нас сражение на севере Италии или нет, по большому счету это не так важно. Пока жив Рим, жива Республика, которая сможет набрать новые легионы и продолжить борьбу с рабами до прихода Метелла или Лукулла. Так было во время нашествия галлов, так было в войне с Ганнибалом и в войне с тевтонами и кимврами. Спартак это хорошо понимает и потому, рано или поздно должен будет нанести удар по Риму, чтобы одержать свою главную победу в войне с нами.

Котта считает, что гладиатор намерен идти на север, чтобы пополнить свою армию новыми бойцами и там разбить наши легионы. Да, это логичное предположение, но он забывает о том, что в этом случае у фракийца мало времени, чтобы полностью переломить ситуацию в свою пользу. Пока он будет собирать бойцов в Этрурии и Галлии для решающего сражения из Испании подойдет Метелл, в Брундизии высадится Лукулл. И все его попытки одержать в войне победу пойдут прахом. Поэтому у Спартака остается только один шанс – это ударить по Риму, захватить его и тем самым внести хаос в управление Республики.

- Прекрасная речь, взвешена и разумна – ядовито усмехнулся Назика, намекая на главную профессию Магниция юриста. – Я был бы полностью согласен с ней, если бы не некоторые «но». Да, используя фору во времени, Спартак может повернуть на Соляную дорогу и направить свои легионы на Рим, но вот только эта дорога не прямая как стрела, а кривая и извилиста. Быстрого броска к нашей столице, позволяющего захватить её врасплох у Спартака никак не получиться. О том, что рабы двинулись на Лациум, обязательно станет известно в Риме и как бы, не быстро шли их легионы, они все равно уткнутся в закрытые ворота.

Также Спартаку наверняка известно, что для защиты Рима в самое ближайшее время должны подойти легионы претора Эмилиана и легата Агенобарба. Этих сил вполне хватит, чтобы отразить натиск врага и дождаться прихода нашей армии. Ведь глупо предполагать, что узнав о том, что Спартак пошел на Рим, мы не поспешим вслед за ними.

- Ты говорил о том, что у фракийца мало времени и поход на север Италии, в конечном счете - это его стратегический проигрыш, - поддержал Назику трибун Рулл. - Однако если он повернет на Соляную дорогу, он лишиться не только времени, но и возможности тактического маневра. За три года войны с нами Спартак показал себя грамотным воином и опасным врагом, не потерпевшим ни одного поражения. Все его действия просчитаны и вряд ли он станет затевать такую сложную и опасную комбинацию, с риском в любой момент оказаться между двух огней.

- Фракиец всегда одерживал победу тогда, когда наши силы были разъединены – вступил в спор трибун Манлий Ципион. – С поворотом на Рим у него есть маленький, но шанс разгромить наши армии поодиночке.

- И насколько этот шанс мал? Настолько или настолько? Покажи! – набросился с усмешкой на трибуна Котта, но тот сохранил полную серьезность при обсуждении столь важного для судьбы Республики вопроса.

- Я говорю в первую очередь о тех сторонниках Сертория, что находятся сейчас в Риме. Все мы знаем об их существовании, и закрывать глаза на эту проблему я считаю преступлением перед Римом и Сенатом.

Старый воин знал, о чем говорил. Когда Помпей разгромил Перпену и захватил лагерь испанских сепаратистов, в числе трофеев ему достался архив убитого Сертория. Никто кроме полководца не разворачивал свитки, что были доставлены к нему в палатку в превеликом множестве.

Оставшись один на один с этим страшным наследством, Помпей принялся их читать и от открывшейся ему правды у него волосы встали дыбом. Полководец не подозревал, сколько знакомых ему сенаторов и всадников поддерживали связь с Серторием, которого они на людях громко называли преступником и врагом Рима.

Какие планы строили они с ним. Какие предложения обсуждали они в этих письмах с Серторием, какую тайную помощь ему оказывали. Благодаря попавшему в его руки архиву, Помпей совсем по-другому стал смотреть на последние события в Риме и Италии и в первую очередь на восстание Спартака.

Имея в руках такие неопровержимые доказательства измены, Гней Помпей мог многое потребовать от авторов этих писем, включая верховную власть, но он не стал заниматься шантажом. Имея свои стойкие идеалы, Помпей не стал брать в руки столь дурно пахнущее оружие. Утром следующего дня он приказал развести большой костер и собственноручно сжег опасное наследие Сертория все до последнего свитка.

В своем письме к Сенату, он упомянул о том, что в его руки попала переписка Сертория, но для успокоения сенаторов написал, что не читал его и лично сжег эту мерзость. Ципион, как и многие из офицеров Помпея догадывались о содержимом писем и потому посчитал важным, напомнить на совете о существовании тайных друзей Сертория.

При упоминании об испанских письмах, Котта метнул на Ципиона гневный взгляд. Возможно, ему было просто неприятно напоминание об этом опасном инциденте. Возможно, в числе неназваных друзей Сертория были его друзья или родственники, но легат явно не желал продолжения разговора на эту тему.

- Если тебе известны имена сторонников предателя Сертория и имеются доказательства их измены, то назови их нам. И мы немедленно отправим гонца в Рим, чтобы Сенат назначил расследование и обезопасил столицу от внутренней угрозы – потребовал Котта у Ципиона, прекрасно зная его ответ.

- У меня нет имен и доказательства измены, но я твердо знаю, что такие люди в Риме есть и они представляют серьезную опасность для Республики.

- Подозревать и твердо знать это совершенно разные вещи, не так ли Магниций? – вступил в разговор Назика у которого также как и у Котты был свой интерес в прекращении обсуждения этой щекотливой темы.

- Да, это так, – подтвердил Магниций. - Подозревать мы можем любого, но для предъявления обвинения нужны твердые доказательства. На основании только одних подозрений нельзя решать судьбу римского гражданина.

Оказавшись в одиночестве, трибун с надеждой посмотрел на Помпея, ища в нем себе поддержку, но главнокомандующего предпочел не ворошить столь опасную для всех тему. Свой главный выбор он сделал в Испании, и отступать от него не собирался.

Во время этих бурных обсуждений, он не проронил ни слова, ожидая известия от жрецов гаруспиков которые должны были совершить новый обряд жертвенного гадания. Приказ им был отдан более час назад. Гадатели уже должны были давно заколоть своих баранов и узнать скрытую от глаз простого смертного волю бессмертных богов, но почему-то они так и не появились в палатке полководца.

Помпей уже хотел послать центуриона, чтобы узнать, почему жрецы так долго медлят, но в этот самый момент полог распахнулся и перед Гнеем предстал долгожданный гаруспик. Помпею было достаточно одного взгляда на его встревоженное лицо, чтобы понять, что и это гадание для него ничего хорошего не сулило.

- Говори! – потребовал от гаруспика Помпей, смело шагнув навстречу грядущим неприятностям.

- Согласно твоему приказу мы принесли жертву и вынутая печень, не сулила никаких бед. Однако когда мы положили её на алтарь, вдруг откуда-то появилась змея и объела края печени. Испугавшись, мы закололи ещё одну жертву. Её печень также не сулила бед, но когда мы положили печень на алтарь, вновь появилась змея и объела её края. Мы в третий раз совершили обряд жертвоприношения, и в третий раз появилась змея и объела края печени – рассказал Помпею гаруспик, с большим трудом сдерживая волнение.

- И какова воля Юпитера? – каменным лицом вопросил у жреца полководец.

- Такого случая никто из нас не помнит, – честно признался жрец. - Для того чтобы понять волю великого Юпитера нам пришлось смотреть священные книги, но и там ничего подобного не оказалось.

- Так какова воля великого бога!? Вы можете сказать мне её!? – в голосе Помпея прорезалась нотка нарастающего гнева.

- Да, можем. Боги предостерегают тебя от большой беды, которая связана с хитростью и обманом со стороны врага – выдавил из себя жрец, и скорбно склонив голову, покинул палатку полководца. Озабоченный Помпей обратился за помощью к авгурам, гадание которых также не дало ясного ответа о воле богов.

Следуя своим гадательным канонам, авгур в первую очередь стал искать непосредственное проявление воли Юпитера в виде молнии, но хмурые небеса за все время гадания остались немы. Даже противный дождь, донимавший римлян, затих, едва жрец сел в свое гадательное кресло под широким зонтом.

Не дождавшись голоса бога, авгур приступил к наблюдению за птицами, и эта часть гадания выявило явную опасность для легионов Помпея. В благоприятной для римлян части горизонта жрец увидел только одного коршуна, тогда как во враждебной половине был слышны голоса, по меньшей мере, четырех различных птиц. Всего говорило, что боги явно отдавали предпочтение восставшим рабам. С горьким сердцем авгур приступил к третьей части гадания и приказал выпустить из клеток священных птиц, и здесь дело обстояло для римлян гораздо благополучнее. Цыплята клевали зерно с такой охотой и желанием, что ни у кого не могло быть сомненья, чью сторону взял Юпитер громовержец.

Все это, обладатель кривого жезла расценил больше как положительные приметы для дел римского полководца, который должен проявлять максимальную осторожность при их проведении.

Когда волю богов и трактующие её приметы были объявлены Помпею, пришел его черед принимать решение. Тревожная тоска беспокоила душу полководца. Уж слишком соблазнительной была возможность поворота спартаковской армии на Рим, но и доводы, приведенные Назикой и Руллом, тоже имели свой вес в этом непростом споре.

Помпею было крайне трудно прийти к окончательному решению и госпожа Судьба, решала эту трудную задачу за него. Когда все помощники полководца сверлили его требовательным взглядом в ожидании вердикта главнокомандующего, полог палатки распахнулся и вошел центурион.

- Ты просил докладывать об изменении погоды, господин. Дождь уже полностью закончился и подул хороший восточный ветер. Знающие люди уверяют, что к сегодняшнему вечеру земля высохнет, и можно будет пускать кавалерию.

- Отлично! – обрадовался Помпей. – Скажи Габинию, чтобы готовил отряд разведчиков. Пусть этой ночью они двинуться вперед и попытаются найти рабов.

Приказ главнокомандующего несколько озадачил центуриона. Как правило, римляне не проводили ночных разведок, считая темное время суток неблагоприятным для себя временем. Однако приказ был получен, и его следовало исполнять.

- Будет исполнено, господин – центурион глухо ударил себя в грудь ручкой своей трости и удалился.

Результаты разведки перевесили чашу спора в пользу Назики и Котты. Разведчики обнаружили на засохшей земле многочисленные следы ног и конских копыт, что вели прямо на север. Следуя им, римляне достигли места разветвления дорог и, исполняя приказ Помпея, повернули на Рим с целью обнаружения на ней следов прохождения по ней легионов Спартака.

Добросовестно проскакав по ней на протяжении одного дневного перехода, они не обнаружили ничего, что могло указывать на прохождение по ней армии восставших рабов. Всего говорило о том, что фракиец не сворачивал на Соляную дорогу, а продолжил движение на север в Умбрию. Подтверждением этого стала засада, в которую угодил конный отряд римлян гораздо дальше поворота на Соляную дорогу.

Она была организована по всем правилам военного искусства, и конникам Габиния удалось вырваться из неё ценой больших потерь. Желая наказать коварного противника, Помпей бросил против него всю свою кавалерию, но его удар пришелся в пустоту. Противник ожидаемо отступил и как не желал Габиний смыть позор со своих знамен кровью восставших рабов, этого не случилось. Единственное что удалось римским кавалеристам – это обнаружить лагерь Спартака, однако помня печальную судьбу консула Лукулла, Габиний воздержался от внезапного нападения на него.

Узнав об обнаружении потерявшегося противника, Помпей обрадовался и воспарял духом. Он уже начал вынашивать планы атаковать врага, но Судьба жестоко перемешала все его намерения.

Нехорошие предчувствия полководца и предостережения гадателей о большой беде для римского войска связанной с обманом и хитростью, сбылись.

Спартак действительно не поворачивал своего войска с самнитской дороги на Соляную дорогу. Следуя давнему плану, он предпринял свой очередной нестандартный ход, которого так опасался Помпей.

Зная, что противник немедленно бросится за ним в погоню, поверни он свое войска на Рим, вождь восставших, пошел на рискованный и опасный шаг. Он вновь разделил свою армию на две части. В одну из них ожидаемо вошли легионы Публитора и почти вся кавалерия Спартака, так сильно досаждавшая римлянам в последнее время. Она должна была двигаться на север и как можно дольше вводить противника в заблуждение, создавая иллюзию присутствия перед римлянами всей армии восставших рабов.

Другая часть армии, в состав которой входили германцы, галлы и фракийцы, Спартак повел на Рим, имея твердое намерение захватить столицу римской Республики. Чтобы скрыть от Помпея свои действия он повел своих солдат к Соляной дороге напрямик через горы.

Местные пастухи, яро ненавидящие римлян с радостью показывали спартаковцам нужные им тропы и удобные проходы. Используя временной отрыв от врага, гладиатор успел совершить этот рискованный маневр, а обрушившаяся непогода полностью скрыла все следы его войска.

Ещё сражаясь с римлянами на склонах Везувия, фракиец приметил, что римляне плохо воюют в условиях гор. Привыкшие действовать на равнинах, легионеры не так уверенно действовали на крутых склонах, испытывая постоянную угрозу обхода с флангов и тыла.

Сделанное открытие, стало краеугольным камнем большинства побед одержанных фракийцем над своими врагами. Действуя вопреки привычным для римлян тактическим шаблонам, он совершал непредсказуемые маневры и обрушивался на головы врагов тогда, когда они этого не ждали.

Совершив скрытный переход через горы, Спартак вывел своих солдат на Соляную дорогу, имея разрыв с противником в два с половиной дневных переходов. Благодаря умелым действиям Серванда и Амика, а также везению и максимально быстрому темпу дневных переходов, вождю восставших удалось увеличить свой временной отрыв от противника ровно вдвое. Когда Помпею стало известно, что подлый гладиатор ловко обвел его вокруг пальца, разрыв между главным римским войском и армией Спартака составлял целых пять дней.

Разразившись проклятиями в адрес ненавистного фракийца и его армии, Помпей спешно повернул свои легионы на Рим. Решение было принято единолично, без обсуждения на военном совете, хотя в этот момент было что обсудить.

Спеша на защиту столицы, римский главнокомандующий оказался перед сложной дилеммой. В связи с тем, что Спартак разделил свое войско, у Помпея был прекрасный шанс разбить противостоящего ему Публитора и тем самым серьезно ослабить заклятого врага римского Сената. В том, что он разгромит спартаковцев, полководец не сомневался, но в его душе поселились сильные сомнения.

Серьезный временной отрыв от противника, который вопреки всем здравым аргументам вдруг совершить поход на Рим заставлял Помпея серьезно нервничать. Значит, он что-то проглядел и не учел, совершил опасную ошибку, если ничего не делающий просто так Спартак пошел на столь откровенно рискованный шаг.

Непонимание действий противника, открыло опасный «ящик Пандоры» из которого хлынул ворох страхов и опасений. Под их давлением, Помпею совсем в ином свете виделась боеспособность армии претора Эмилиана со всеми минусами наскоро созданных легионов. Раньше он ими смело пренебрегал, но теперь они казались ему серьезными просчетами, способными сыграть на руку противнику в деле защиты столицы.

Также свою роль сыграли и слова Ципиона о тайной угрозе Риму, что притаилась внутри него самого. Помпею была хорошо известна история родного города, когда одна партия обнажала оружие против другой и возникший вопрос, привычно решался большой кровью. Увы, но такова была реальность римской жизни.