Среди падающих стен

Действительно, не раз случалось, что люди, только вчера обобравшие бункер, который немцы забросали газовыми бомбами, не успели воспользоваться своей добычей. Не проходило и дня, как другие уже забирали ее у них, мертвых. Были и такие, которые погибали по дороге с добычей в руках. Во время перестрелки метались они между языками пламени в развалинах, перелезая через заборы, ступая по трупам, залезая в какие-то дыры, но не расставались с добытым в бункерах "добром". Иногда по ночам среди рыцарей "шабера" возникала паника: это появлялись бойцы нашей организации. С оружием, в касках они издали выглядели, как немцы. Но и в этой панике никто не бросал добытого: они упрямо рвались донести добычу до места.

Были и такие, которые искали в бункерах не только необходимое для пропитания. И в эти страшные дни, когда вещи потеряли свою ценность, находились единицы, которые не брезгали шарить по карманам убитых, ища золото или валюту. Были и такие, которые снимали с мертвецов часы и кольца, ботинки и сапоги и тут же надевали их. Но недолго суждено было им пользоваться всем этим...

Здесь, на улице Мила, 18, в этом средоточии мучений и страданий, где говорили только шепотом или нервными жестами, среди приглушенных рыданий, во власти страха перед каждым новым известием, перед будущим - здесь, в этой юдоли печали, расположились и наши боевые подразделения и командование нашей организации.

Страдания евреев гетто были и нашими страданиями, и все же мы жили и другими заботами. Наши товарищи находились в тех же подвалах и щелях, нам приходилось постоянно заниматься дележом пищи и воды, жить в стремлении вдохнуть глоток воздуха, и все же мы отличались от других: и поведением и реакцией. Ссоры, личные счеты, страх перед собственной тенью - у одних; дружба, братство, забота о товарище, дисциплина, подчинение целям общества, у других.

Это различие могло бы, казалось, поставить преграду между бойцами и теми, кто не участвовал активно в борьбе. Но жизнь в бункере доказало обратное. Между двумя лагерями существовало взаимопонимание, и не было противоречий.

Поведение бойцов, их самообладание среди всеобщей паники успокаивало и поддерживало других евреев в минуты отчаяния. Более того: в простых людях рождалось чувство близости с нами, хотя мы не всегда могли оказать им действенную помощь.

Большинство людей в бункерах не было способно на активные действия, не могло освободиться от страха за себя, и потому смотрело на нас с уважением, дивясь нашей постоянной готовности к бою и нашей сплоченности. Люди относились к нам доброжелательно и тогда, когда наше присутствие в бункере ставило их под удар. Так, например, обитатели бункера старались как можно меньше выходить по вечерам, не без оснований полагая, что лишнее движение может навести немцев на след бункера. Но бойцы входили и выходили на задания в любое время, и остальные относились к этому, как к должному. Но и мы, в свою очередь, понимали нужды наших собратьев.

В бункере на Мила, 18, находилось также командование нашей боевой организации. Бункер стал центром движения сопротивления: отсюда тянулись нити ко всем боевым позициям гетто, сюда приходили связные с отчетами, отсюда они уходили, унося приказания и инструкции.

Каждую ночь с наступлением темноты начиналась другая жизнь в бункере. Вот встречаются командиры подразделений; передается план действий на эту ночь, составленный командованием. Вот короткое деловое совещание бойцов подразделений: командир распределяет обязанности, отдает приказы. Начинается подготовка к выходу на задание. Кто чистит винтовку, кто готовит боеприпасы, кто запасается необходимым снаряжением на "черный час", кто проверяет оружие. И вот уже стоят ребята, вооруженные, подпоясанные ремнями, готовые отправиться на задание.

А задания у каждой группы разные. Одни являются связными между командованием и бойцами на позициях. Другие должны разведать проходы по канализационным трубам и найти выход на арийскую сторону, подготовить проход для бойцов. Специальные группы бродили по бункерам в поисках продуктов. Несколько групп имели задание завязать стычки с немецкими патрулями.

Задания групп были различными, но все должны были быть готовы вступить в случае надобности в бой с врагом: любое задание - поиски ли пищи, исследование каналов и т.д. - было чревато опасностью столкновения с врагом, и в любом таком бою мы стояли стойко, теряя людей, но и нанося потери врагу.

Мы жили напряженной жизнью. Одно событие сменяло другое. Каждый день приносил такие потрясения и разочарования, которые человеческие чувства уже не в силах были воспринимать. Иногда, говоря о происшествиях дня, мы не могли установить, когда это было: случалось, что это произошло несколько часов назад, а нам казалось, что с тех пор прошла уже целая вечность.

И хотя жизнь человеческая не стоила ничего, мы хорошо помнили каждого товарища; мы беспокоились за каждую группу, выходившую на задание. Большую роль играл здесь личный состав группы, отношения между ее членами и строение всей организации. Да и деятельность Мордехая Анилевича во многом определила характер нашей повседневной жизни в бункере. Он немало сделал для создания добрых отношений между отдельными товарищами и между группами, принадлежащими к различным идейным течениям. Он был душой боевой организации, и в его руках сосредоточились все нити деятельности подразделений бункера.

В этом тесном, забитом людьми подвале, где надо было локтями пробивать себе дорогу, Мордехай постоянно двигался от одной кучки людей к другой. Он был вездесущ. Он сам говорил с каждым, сам получал сообщения от различных групп. Он советовался с каждым, прислушиваясь к рассказам о столкновениях и к предложениям о тактике борьбы. Он был признанным авторитетом, и само его присутствие воодушевляло нас.

НОЧЬ НА ФРАНЦИСКАНСКОЙ, 30

Был вечер, когда я с группой бойцов должны были добраться до дома 30 на Францисканской улице к отделению, отступивших из мастерской щеточников на улице Свентоерской, 32. Наш путь пролегал через узкую улицу Мила, охваченную огнем. С обеих сторон рвались навстречу друг другу языки пламени, достигая середины мостовой. Пробегая по мостовой, мы на минуту разрывали их, но иногда языки пламени соединялись над нашими головами, и мы оказывались под крышей из огня и дыма. Вдоль всей улицы насколько хватал глаз - огонь, пламя, пламя, пламя.

Когда мы приблизились к площади Муранов, немцы обнаружили нас. Пламя освещало нас, как прожектором, а немцев скрывала темнота. Они не стали в нас стрелять, как делали это обычно, а приказали остановиться. Мы бросились врассыпную, скрылись в полусгоревшем доме и разбились на маленькие группы.

Голоса немцев приближались. Вот немцы уже среди развалин, они строчат наугад. Мы притаились, готовые в любую минуту открыть огонь, если немцы нас обнаружат. С полчаса немцы оглушали нас выстрелами, криками, бранью. Они знали, что мы находимся где-то здесь, но боялись углубиться в развалины.

Положение наше было тяжелым: дым душил нас, языки пламени расползались по флигелю, падали обломки с верхних этажей. Мы стояли среди развалин, затаив дыхание, прижавшись к оголенным стенам.

Но вот стихла стрельба. Немцы удаляются. Однако никто из нас не тронулся с места. Кто погиб, кто жив? - думал каждый про себя, считая, что только он остался в живых, а остальные погибли. По одному стали выходить из укрытия и собираться.

Когда мы с Мирой Фухрер вышли из укрытия, нас уже поджидали Мордехай Гробас (Мэрдэк) и Павел, потом подошли другие. Не было только Ривки Пасманик. Мы долго искали ее, и нашли живой и невредимой.

Нас было семеро. Мы решили, что несколько человек вернутся на Мила, 18, а остальные продолжат путь на Францисканскую, 30, обогнув площадь Муранов.

И вот мы в длинных подвалах на Францисканской, 30, под громадным домом с просторным квадратным двором.

Подвалы эти служили складами продовольствия отдела снабжения юденрата, и раньше в них было полно сахару, круп, муки, картофеля. Теперь они были забиты мужчинами, женщинами, детьми. Только входы были теперь так хорошо замаскированы, что даже я, прежде здесь частый гость, нашел их с трудом.

Бункеры на Францисканской, 30 - это важный этап в истории страданий еврейской Варшавы. Здесь собрались, главным образом, служащие отдела со своими семьями и близкими - 500-600 человек.

У входа я увидел несколько евреев, копавших могилу в темноте. Покойника, в его одежде, поспешно опустили в землю, и немногие провожавшие его в последний путь разошлись - без слез, без кадиша, как будто ничего не произошло. Невольно вспомнилось мне прошлое: печаль еврейских похорон, плач родных, выражение уважения к покойнику, последние почести, которые отдавали ему.

Но подумав о том, что я увидел вокруг, я понял, какой чести удостоился этот покойник и как велики человечность и мужество тех, кто похоронил его. Вокруг, среди моря пламени, валялись убитые и агонизирующие, их тела гнили, но живые ступали по ним, не замечая этого.

Оказавшись в бункере, я понял, что дом над ним лишь недавно сгорел. Стены были еще раскалены, от них шел страшный жар. Люди просто жарились здесь, но выхода не было. Больше всех страдали старики, многие из них стояли уже одной ногой в могиле.

Среди них я нашел общественного деятеля Шмуэля Винтера. Он был тяжело болен.

Здесь встретил я и Нойгольдберга, известного деятеля организации Поалей-Цион Ц. С. в Лодзи. В Варшавском гетто он стал одним из активных деятелей подпольного центрального комитета партии. Старый, измученный, он почти не говорил со мной о голоде и опасностях. Первый вопрос его был: что слышно на восточном фронте. Думая, что на Мила, 18, у нас есть радиоприемник, он надеялся узнать у меня о том, что происходит в мире. Но не получив никакой информации, сам начал говорить о положении, как он его оценивал, и строить планы на будущее.

С глубокой верой говорил он о победе Красной Армии и о неизбежной гибели гитлеризма, как будто видел в этом спасение для нас, евреев гетто. На фоне общего отчаяния вызывала восхищение сила духа этого еврея, сумевшего подняться выше страшной действительности.

Я разделял его веру лишь с одной оговоркой: мы не можем рассчитывать на то, что изменение положения на фронтах спасет нас. Но он сказал:

"Лучше уж умереть с сознанием того, что гибель врага близка".

И хотя Нойгольдберг уже знал, что у нас нет связи с внешним миром, из глубины его души вырвалось: "Что в Эрец-Исраэль?" Он не ждал ответа, он просто хотел назвать это имя, чтобы хоть словом приблизиться к стране нашей мечты.

Встреча с Нойгольдбергом вновь показала мне, что и в такие дни не перевелись евреи, сильные духом и верой, не потерявшие надежду!

В бункере на Францисканской, 30, я встретил Гепнера, общественного деятеля, филантропа, бывшего заведующего отделом снабжения юденрата. Он тоже был подавлен, потерял интерес к происходящему вокруг, но мне удалось вызвать его на разговор.

Гепнер рассказал мне о спорах в немецкой верхушке по поводу судьбы, уготовленной евреям гетто. Брандт требовал немедленной ликвидации гетто, Конрад, начальник "Вертэрфассунг", был заинтересован в том, чтобы оттянуть акцию полного уничтожения, ибо гетто было для него источником Он был полновластным хозяином 5 тысяч еврейских рабочих обогащения.

Из команд "Вертэрфассунг", от которых он постоянно получал ценные "подарки". Он был компаньоном еврейского владельца мельницы на На-левках, 33. Были у него еще и другие источники доходов.

В "семейном" споре победил Брандт, и тогда между ним и Конрадом (продолжал свой рассказ Гепнер), началось отчаянное соревнование: кому удастся награбить больше добра со складов юденрата.

В 8 часов утра 19 апреля Конрад позвонил Гепнеру и сказал, что в целях сохранения запасов отдела снабжения, их надо перевезти на склады "Вертэрфассунг", для чего он пришлет немедленно грузовики. Гепнер должен выдать им все продукты.

Через несколько минут позвонил Брандт. По его словам, Гепнеру нечего бояться. Происходящее в гетто - это лишь одноразовая акция по ликвидации еврейских вооруженных "банд". Гепнеру лично не грозит никакая опасность. В час дня он должен явиться в юденрат на важное заседание.

"Положив трубку, - рассказывал далее Гепнер, - я решил, что после всех этих увещеваний и обещаний, мне лучше всего уйти в бункер".

Через несколько минут, без всякого предупреждения, появились машины, присланные Брандтом, и вывезли все, что было на складе.

Когда в условленное с Гепнером время появились машины Конрада, склады были пусты. В погоне за такой богатой добычей Брандт оказался проворнее своего соперника.

Позже стало известно, что на том "важном" совещании в час дня, на которое Брандт приглашал Гепнера, были ликвидированы все члены юденрата вместе с еврейскими полицейскими. Некоторых расстреляли на месте и трупы сожгли тут же во дворе юденрата, некоторых вывезли в Треблинку.

Большой неожиданностью была для меня встреча с боевой группой из щеточной мастерской. Впервые со времени начала восстания я встретился с товарищами из Дрора. Это была группа Генека Гутмана, с которым я дружил еще в "кибуце" на улице Джельна, 34.

Группа Гутмана отличилась в боях на территории мастерской: они уничтожили миной несколько десятков немцев и отступили в бункер на Францисканскую, 30.

Тут, в бункере, встретил я группу Поалей Цион - левых, которой командовал Герш Берлинский, бойцов Бунда и ППР. Это были сердечные встречи. Мы спешили рассказать друг другу о боях, о пережитом.

Возвратившись на Милу, 18, я мог нарисовать довольно четкую картину происходящего на улице Францисканской, 30, рассказать о боевых группах, укрепившихся там.

На второй день после моего ухода из бункера по улице Францисканской, 30, там разгорелся бой: немногие, которым удалось спастись, во главе с Мареком Эдельманом, отступили на улицу францисканскую, 22. Марек пришел к нам на Милу, 18. Он рассказал, что немцы окружили дом, ворвались в одно из укрытий и начали стрелять и бросать гранаты. Бойцы бросились к этому укрытию и открыли огонь по немцам, а вторая группа наших бойцов сумела незаметно обойти врагов с тыла и обрушить на них град пуль и гранат.

В тот день немцам не удалось захватить бункер, они отступили, унося с собой убитых. Но на другой день, вернувшись с подкреплением, немцы завладели всеми входами. Завязался бой, но газовые шашки задушили сопротивление.

Здесь погибли: Двора Баран, Цви Эдельштейн, Ципора Лерер из Дрора (Генек Гутман, их командир, был тяжело ранен), Авраам Диамант из группы Берлинского, Брильянтштейн и Берек из Бунда. Авраам Эйгер из Дрора геройски погиб: он был тяжело ранен, немцы предложили ему сдаться, но он закричал: "Убийцы! Мы погибаем от ваших грязных рук, но вы умрете собачьей смертью!"

Только один день прошел - и людей, которых я видел на Францисканской, 30, уже нет в живых! Они дружески уговаривали меня остаться с ними еще на день, и лишь случайно я не разделил их судьбу.

С Францисканской, 30, увезли в лагерь смерти и доктора Туло (Нафтали) Нусенблата, посвятившего свою жизнь изучению трудов Герцля, его эпохи и современников и опубликовавшего несколько книг на эту тему. В гетто он продолжал писать полную биографию Герцля, имея в своем распоряжении богатые материалы и ценнейшие документы.

За несколько дней до катастрофы я говорил с доктором Нусенблатом: он окликнул меня, когда я через Налевки пробирался к улице Францисканской. Мы были знакомы еще с тех "добрых времен" в гетто, когда я пришел к нему, чтобы пригласить на лекцию в подпольном семинаре Дрора. При свете горящего дома он узнал меня. Положение его было ужасным: он вырвался из своего сгоревшего дома на улице Мурановской, 44; скитался меж развалинами, не находя убежища, и обрадовался, увидев меня. Случайная встреча со мной заронила в его душу искру надежды на спасение.

Доктор Нусенблат тащил за собой тяжелый чемодан. Я посоветовал ему бросить вещи: какой смысл пытаться сохранить материальные ценности, когда человеческая жизнь потеряла всякую ценность! В ответ он открыл чемодан: в нем были рукописи его работы о Герцле. Не себя хотел он спасти, а сохранить ценнейший архив для потомков.

Я взял у него из рук чемодан, и мы двинулись вперед. На Францисканской, 30, я нашел ему место. Но радость доктора Нусенблата была недолгой. Через несколько дней его увезли из бункера, и ему не удалось спасти архив, который он так берег в дни всеобщей катастрофы.

ПЕРВОЕ МАЯ

Был конец апреля. Пожары стерли с лица земли последние остатки домов и улиц в гетто. Непрекращающиеся взрывы перекапывали всю землю. Гибель и уничтожение сопровождали наших бойцов, которые уже забыли, что где-то там все же существует мир и бурлит жизнь...

24 апреля, когда мы еще находились на улице Мила, 29, польская подпольная радиостанция "Свит" передала, что приближается международный праздник рабочих - Первое мая. В нашем погибающем мире это казалось нам далеким и чуждым анахронизмом. Сама мысль о празднике свободы и братства народов звучала диссонансом в жутких условиях нашей жизни.

И все же мы на минуту ощутили внутренний подъем и вспомнили, как шли на многолюдные демонстрации 1 мая.

Перед глазами вставали марширующие в море красных знамен колонны, сияющие лица людей, поющих о светлом будущем. И чем ярче были эти картины, тем страшнее был их контраст с нашим нынешним положением, с ужасным кровопролитием сегодняшнего дня.

...После этой радиопередачи до 1 мая утекло немало воды: мы отступили с Мила, 29, и потеряли радиоприемник, который был нашим единственным средством контакта с внешним миром. Повседневные заботы захлестнули нас, и все же мы считали дни, оставшиеся до праздника.

В бункере на улице Мила, 18, мы решили отпраздновать этот лень нападением на врага.

До сих пор мы нападали на врага ночью, 1 мая мы вышли в бой среди бела дня. Это было на Налевках, 47. Мы долго стояли среди развалин как в пустоте, не имея никакого прикрытия. Враги, как мухи, крутились вокруг. Заметив издали наши каски и ружье за плечом одного из нас, бандиты приняли нас за своих. Они не могли себе представить, что еврейские бойцы вышли посреди дня на поверхность земли. Ошибка врагов дала нам возможность выполнить наш план. Вскоре наши пули "объяснили" немцам, кто мы. Ицхак Сукеник ("Коза") из Гашомер Гацаир убил трех немцев. Остальные сначала растерялись, но потом бросились в погоню за нами. Мы отступили в направление нашей базы на Мила, 18. Дорога была долгой и тяжелой. До ночи мы скрывались в развалинах.

По дороге мы натолкнулись на группу евреев, вышедших на поиски продовольствия. Увидев нас издали, они в панике бросились бежать, приняв нас за немцев. Мы пытались их остановить, но безуспешно. Мы побежали за ними, но это еще больше их испугало.

И только, когда Мэрдэк догнал одного из них и убедил беглеца, что он тоже еврей - бегущие остановились.

Вечером мы благополучно добрались до Мила, 18. счастливые, что отпраздновали 1 мая, как положено еврейским борцам.

ПЕРЕД КОНЦОМ

Третья неделя восстания была самой тяжелой для борцов гетто. Все гетто было разрушено до основания. Не было ни одной целой стены, за которой можно было скрыться. Немцы обнаруживали бункеры один за другим. Бункеры потеряли свое значение как убежище и база для боевых групп. В них не было ни воды, ни продовольствия. Петля затягивалась все туже вокруг наших шей.

Чтобы выманить евреев из убежищ, немцы применили испытанную тактику обман. Среди попавших к ним в руки евреев немцы выбрали самых сломленных и отчаявшихся, физически и морально разбитых, потерявших волю и человеческое достоинство и обещали сохранить им жизнь, а главное дали им по куску хлеба (кусок хлеба! Золотая мечта наесться!) - и такой ценой купили их согласие указать места, где находятся бункеры.

Если бы не эти отщепенцы, немцы не смогли бы обнаружить хорошо замаскированные бункеры или обнаружили бы их не так быстро. Предатели также были безжалостно уничтожены, но лишь после того, как выполнили свою позорную роль.

Обнаружив замаскированный бункер, немцы сами не решались спускаться в него, а посылали такого еврея, заставляя его кричать на идиш, что если евреи добровольно сдадутся, то их просто отправят на работу, не причиняя никакого зла. Когда эти призывы не помогали, немцы пускали в бункер газ, и люди погибали в страшных муках.

Члены боевой организации при появлении в бункерах предателей и немцев сразу вступали в бой. Но там, где не было наших ребят, только немногие решались открыть огонь по немцам, хотя почти в каждом бункере были люди, имевшие оружие. Но им, неорганизованным, трудно было бороться против бомб и гранат; растерянность и подавленность мешали пускать в ход оружие.

На улице Мила, 18, чувствовали, что конец близок. После того, как немцы обнаружили столько хорошо замаскированных бункеров, мы понимали, что и нам не избежать общей судьбы. Лишь теплилась надежда, что немцам не удастся обнаружить все пять выходов одновременно, и останется один, а то и два, через которые мы сможем выбраться наружу и атаковать врага. На это надеялись и те, кто не состоял в боевой организации, но очень слабы были шансы на осуществление этих надежд.

Бойцы знали, что выход из бункера означает для них не что иное, как вступление в бой с немцами. Но перед теми, кто не был членом нашей боевой организации, вопрос стоял иначе: "Что дальше?" Куда денутся эти мужчины, женщины и дети, очутившись среди развалин, без крыши над головой, без какого-либо укрытия? Спасшись от газа, они найдут свою смерть на поверхности земли.

Но события развивались так быстро, что не оставляли времени для размышлений о будущем. Все самые страшные пророчества внезапно стали явью.

Это случилось 7 мая. В три часа ночи над нашими головами послышалось топанье. Немцы шагали туда и обратно, работали каким-то инструментом. На нас сыпались штукатурка и песок. Кажется, немцы намереваются пробить отверстия сверху. Наше убежище, быть может, станет нашей могилой!

Бойцы заняли свои места у пяти выходов, готовые открыть огонь в любую минуту. Остальные затаили дыхание. Старики шепотом читали предсмертную молитву. Матери закутали платками головы младенцев, чтобы не слышен был их плач.

Прошло полчаса, час, два часа, а немцы все еще возились там, наверху. Нас еще не нашли, и искра надежды, что и на сей раз нам удастся спастись, еще не погасла. Но пока слышны их шаги, опасность не миновала.

В шесть вечера немцы ушли. Мы облегченно вздохнули, напряжение спало. Однако мы ведь не знаем, обнаружил ли нас враг или нет. Может быть, немцы ушли лишь для того, чтобы вернуться с подкреплением. Возможно, они вернутся завтра, и нам надо готовиться к бою. Командование собралось, чтобы обсудить, покинуть ли нам сегодня ночью бункер или оставаться в нем, зная, что днем нет никакой возможности выйти.

Мы еще раньше знали, что на улице Смоча есть люк, ведущий в канализационные трубы, через которые мы можем выйти на арийскую сторону. Мы отправили в разведку группу бойцов. Если им удастся найти люк, то бойцы с арийской внешностью попытаются выйти из гетто и связаться с Ицхаком Цукерманом, заместителем командира боевой организации, осуществлявшим связь с польским подпольем. Быть может, им удастся организовать помощь бойцам гетто и вообще всем евреям. Остальные разведчики будут дожидаться у люка известий от тех, кто ушел на арийскую сторону.

В эту же ночь Цивья Любеткин и Хаим Фрумер отправились на Францисканскую, 22, где также был люк, ведущий в канализационные трубы. Цивья и Хаим должны были убедить хозяев бункера разрешить группе бойцов пройти в бункер.

Другим путем на арийскую сторону должны были пробираться Павел, Ицхак Сукеник, Лилька Зимак, Геля Шипер и другие. (Все они, кроме Гели Шипер, погибли, находясь уже на арийской стороне).

В то же время командование обсуждало, что делать в случае провала попыток пробраться на арийскую сторону по трубам. Предлагалось собрать все боевые группы и двинуть несколько Сот вооруженных бойцов к стенам гетто, атаковать немецкую охрану и прорваться здесь на арийскую сторону.

Сторонники этого предложения аргументировали его так: ночная атака дает нам преимущество в численности, ибо ночью на посту на одном участке стоят обычно 5-10 немцев. Внезапность нападения посеет панику в среде врагов, и это тоже будет нам на руку. Правда, было ясно, что погибнет немало и наших в этой операции, ибо еще по пути к стенам гетто начнутся стычки с врагом, и лишь немногим удастся пробиться на арийскую сторону.

Все понимали, что это дерзкое предложение, смахивающее на авантюру, порождено безвыходностью положения. Чем больше мы думали, тем яснее становилось, что силу наши ничтожны. Усталые и измученные, без боеприпасов и снаряжения, что можем мы сделать? Да и куда денутся те, кому все же посчастливится добраться до арийской стороны? Без адресов, бездомные, будут бродить они, измученные, босые и голодные, по улицам. Их еврейская внешность сразу выдаст их, и они попадут в руки к немцам.

Не знаю, какое бы мы приняли решение, если бы пришлось выполнять план прорыва у стен гетто, но враг опередил нас и нарушил все наши планы.

В ОДНОМ СТРОЮ С МЕРТВЫМИ

В ночь на 8 мая мы с десятью товарищами вышли искать люк на улице Смоча. Мы уже прошли улицу Волынскую, недалеко от улицы Смоча, и тут немецкие постовые услышали наши шаги. Конечно, они не видели нас, как и мы их, но по звуку шагов они определили направление и открыли огонь. Нам пришлось остановиться. Если бы немцы не поторопились, мы бы наверняка погибли Но они, видимо, боялись подпустить нас ближе и открыли огонь, когда мы были еще довольно далеко. У нас не было возможности ответить огнем, наше оружие не было рассчитано для дальнего боя. И мы начали ползком отступать.

Когда стрельба затихла, мы поднялись и пошли обратно на Милу, 18. Но на сердце было неспокойно. Мы, правда, сделали все, что могли, чтобы добраться до люка, но ведь не сумели выполнить задание и не оправдали надежд, которые возлагали на нас оставшиеся в живых бойцы. Ведь бункеру на ул. Мила, 18, каждую минуту грозит уничтожение.

Мы решили попытать счастья вторично: добраться до улицы Смоча через улицу Генша. Надо было преодолеть два препятствия: пройти улицу Заменгоф, по которой немецкие подразделения направляются в гетто, и обойти немецкий патруль на углу Заменгоф и Генша. Но и отступая на Милу, 18, мы должны были пересечь улицу Заменгоф. Поэтому мы решили попытаться обойти немецких часовых на углу улицы Генша и пробраться на Заменгоф.

На углу Волынской-Заменгоф мы остановились, а Мордехай Гробас (Мэрдэк) вышел на мостовую и стал шуметь: бросать камни, топать ногами, свистеть, чтобы привлечь внимание врага, - но немцы молчали. Мордехай дал знак идти.

Мы пошли гуськом осторожно вперед. Когда мы были уже на мостовой улицы Заменгоф, немцы из засады открыли огонь. Пули рассекли темноту и осветили все вокруг. Мы разбежались, бросая в немцев гранаты. Бой длился около получаса. Все мы, не сговорившись, пытались пересечь улицу и добраться до развалин на другой стороне. А там уже по более "безопасной" дороге мы могли добраться до ул. Мила, 18, так и не достигнув люка на улице Смоча.

Но и немцы поняли, что мы можем либо прорваться на ту сторону, либо вернуться на Волынскую улицу, ибо справа и слева от нас были немцы. Они вели огонь так, чтобы отрезать нам все пути к отступлению.

Мы бросили гранаты. Ночь скрывала от нас картину боя, только стоны раненых немцев доносились до нас. Когда кончились гранаты, мы стреляли из револьверов, но запас патронов тоже иссякал.

Несколько товарищей сумели пересечь улицу и добраться до развалин. Из семи человек четверо было тяжело ранено, и остальные на руках донесли их до ул. Мила, 18. Нам троим: Исраэлю Каналу, Мордехаю Гробасу и мне - не удалось пересечь улицу, и мы остались под огнем. Случайно мы оказались около Волынской и, не имея возможности присоединиться к товарищам, свернули на эту улицу. Немцы перенесли огонь поближе к нам.

Перестрелка продолжалась до тех пор, пока мы не расстреляли все патроны. Мы поползли вдоль улицы, натыкаясь в темноте на обломки стен, на тела убитых.

Немцы преследовали нас с двух часов ночи до шести утра. Мы переползли от развалины к развалине, не находя убежища. Немцы прочесывали всю Волынскую улицу, стреляли, бросали гранаты. Гонясь за нами, они не жалели ни патронов, ни гранат. Каждая пядь земли простреливалась Пули свистели над нами, вокруг, казалось, преследуя каждого из нас но, на самом деле немцы стреляли не целясь, и бывало пули попадали тупа, где через минуту мы находили убежище. До сих пор не могу понять, как мы уцелели в этой адской свистопляске.

Начало светать. Настало время смены часовых. Короткую передышку хорошо бы использовать для поисков убежища на день. Под какой-то развалиной мы нашли открытый подвал. Правда, немцы могли обнаружить нас в течение дня. Дома уже все были разрушены, и немцы днем только тем и занимались, что прочесывали подвалы и всегда находили даже хорошо замаскированные убежища. Можно ли надеяться, что нам удастся схорониться в этом открытом подвале?

Но у нас не было выхода. После такой ужасной ночи и это иллюзорное убежище было для нас счастьем.

Когда мы спустились в подвал, ужас охватил нас. В неровном свете спички увидели мы мертвецов, которые валялись тут уж, видимо, несколько дней. Одну за другой жгли мы спички, и глазам нашим открывались все новые страшные картины: подушки, залитые кровью, вспоротые перины, перья, поднимающиеся вверх, когда мы приближаемся к ним. Пыль щекочет нос, садится на ресницы, на платье. Кругом разбросаны посуда, одежда, ботинки, книги, талесы и тфилин. Сомнений нет: немцы только недавно уничтожили этот бункер.

Мы надеялись найти в кастрюлях немного воды, но напрасно. Уставшие до изнеможения, мы свалились на пол, не зная, что готовит нам судьба.

Мы расстелили перину и легли на нее, другой периной укрылись и были почти "как дома". К трупному запаху мы уже немного привыкли.

Нервное напряжение спало. Мысли обгоняют одна другую, но одна возвращается вновь и вновь: что там, на ул. Мила, 18. Ведь мы ввязались в ночной бой, приведший нас в этот подвал, из опасения, что немцы вот-вот найдут бункер на Мила, 18. Теперь мы оторваны от своих. Встретимся ли когда-нибудь с ними?

На ул. Мила, 18, нас, наверное, считают погибшими. Ведь семеро вернувшихся, конечно, не могли и предположить, что мы остались в живых. Если бы они знали, что мы живы, нам было бы легче переносить одиночество. Мы с большой силой почувствовали, что значит быть с друзьями, особенно в минуту опасности.

Ночью мы не думали ни о еде, ни о питье, теперь нам захотелось есть и пить. Сколько уже голодных дней прошло? Сколько бессонных ночей? Есть ли надежда смочить когда-нибудь водой запекшиеся губы и дать немного пищи ссохшемуся желудку?

Мысли опережают одна другую. Давно уже не представлялся нам случай "спокойно" сосредоточиться и обдумать все. Воображение уносит нас куда-то в другие миры. Перед глазами плывут образы близких, родных, довоенных друзей, товарищей по движению, которые уже много лет находятся в Эрец-Исраэль. Совсем недавно они психологически и географически были далеки от нас, сейчас же проходят перед нами, каждый со своей улыбкой, своим особенным выражением лица. Но все эти образы исчезли, когда тишину разорвали очереди, вернувшие нас снова к жестокой действительности.

Но та же сила воображения, которая вызвала к жизни дорогие сердцу образы, заработала в другом направлении. Я представил себе, как мы с Исраэлем и Мэрдеком лежим под периной, погруженные в тот же мертвый сон, что и наши соседи по подвалу. Эта страшная картина стояла перед моими глазами все то время, что мы прятались в подвале, и еще долго после этого.

Вдруг послышался странный звук, прервавший мои мысли. Он приковал к себе наше внимание, потому что не был похож на привычные звуки. Мы не понимаем, доносится ли он снаружи или идет откуда-то изнутри, из соседнего подвала.

Кто-то зажег спичку, и мы оцепенели: туча крыс набросилась на мертвецов и рвет их на куски. Они пищат, визжат и прыгают по мертвым телам и вокруг. Они вылезают из всех нор, серые, желтые, большие, жирные, как кошки, за ними маленькие мыши. Немецкие бандиты оставили для них богатую добычу.

Насытившись, крысы бегут назад в норы с отвратительным, режущим душу визгом. Мы зажигаем спички, стучим палкой по стене, но это не пугает крыс.

Вначале в свете спички крысы сверлили своими блестящими глазками нас, иногда наши взгляды скрещивались, и казалось, хищники удивлены, откуда появились здесь живые люди. Они уже давно не видели движущихся людских фигур. Но они быстро привыкли к нам, как, впрочем, и нам пришлось привыкнуть ко всему, что окружало нас.

Но переносить это было тяжело. А еще тяжелее становилось, когда мы вспоминали, что день только начался, и нам предстоит пробыть здесь еще целую вечность. Быть может, наше нынешнее положение покажется нам идеальным по сравнению с тем, что нам еще придется пережить. Сквозь маленькое, наполовину закрытое железным листом окошко пробивается тоненький сноп дневного света, который тянется светлой полоской через весь подвал. Наши взгляды прикованы к этому снопу, который напоминает нам, что где-то там еще сияет день и светит солнце.

Тоненькие лучи освещали пробегавших крыс и служили нам сигнальными огнями. Если становилось вдруг темно, значит, немцы заслонили окошко, ходят где-то там, наверху, и надо, затаив дыхание, приготовиться: встретить их градом кирпичей, которыми мы запаслись, - стрелять нам было уже не из чего.

Время тянулось мучительно долго, мы устали от дум и напряжения, с которым мы прислушивались к каждому шороху. Хотелось спать: сказывались долгие бессонные ночи и физическая слабость. А мягкие перины, в которые мы зарылись, еще больше расслабляли нас. Мы решили установить дежурство: двое спят - один сторожит. Меняемся каждый час.

День клонился к концу, а немцы все не приходили. Часов в 11 вечера мы решились пуститься в путь, чтобы добраться до ул. Мила, 18. Семнадцать часов просидели мы в этом подвале. Осторожно высунули мы наружу головы. Была темная ночь. Накрапывал дождь. Мы открыли рты, стараясь поймать несколько капель дождевой воды, но как назло, они падали на лицо, а в рот не попадали. Мы решили идти через Заменгоф, как шли и в прошлую ночь. Собственно, другого пути у нас и не было. Дошли до угла Волынской-Заменгоф, где мы прошлой ночью так упорно бились с врагом. Мы не пробовали даже разведать, есть ли здесь немцы. Мы просто пересекли улицу Заменгоф и углубились в развалины, где было уже безопаснее и откуда мы надеялись добраться до цели.

Разрушенные дома до неузнаваемости изменили вид улиц. Нам было трудно определить, по какой улице мы идем. Вдруг мы услышали женский плач. На земле сидела женщина лет 35, горько оплакивая убитого мужа. Она не хотела покинуть мертвого. Пламя горящего дома бросало красные блики на лицо мертвеца и на женщину, которая и сама была как мертвая. Она склонилась низко над трупом и причитала: "Иосиф, ты оставил меня одну. Я не хочу жить без тебя. Тебе уже легче, ты уже свободен, а я еще должна мучиться".

Мы остановились, удивленные тем, что кто-то еще оплакивает мертвеца. В дни, когда столько тысяч евреев было уничтожено, нам давно уже не приходилось видеть, чтобы с таким отчаянием оплакивали погибших.

Я стал успокаивать женщину. Мне хотелось также выяснить, что произошло в гетто: ведь она была первым живым человеком, которого мы встретили с того времени, как попали в подвал на Волынской.

Женщина рассказала, что она с мужем и ребенком и еще с 40 евреями бежали из обнаруженного немцами бункера и прятались в уцелевшей части дома. Они надеялись, что немцы не обнаружат их нового убежища. Но немцы пришли и подожгли это еще не сгоревшее крыло. Пламя осветило все вокруг, и люди бросились бежать. Немцы открыли огонь по бегущим. Женщина бежала с ребенком на руках рядом с мужем. По дороге она потеряла мужа. Немецкая пуля размозжила голову ребенку. Женщина ничего уже не видела, поток бегущих увлекал ее, с мертвым ребенком на руках, за собой в соседние развалины. Где-то в развалинах она уронила трупик ребенка.

Из этих 40 евреев погибло больше половины. Остальные притаились в развалинах. Она тоже спряталась, дожидаясь наступления ночи. Женщина верила, что муж ее жив. Ночью она вышла искать его и трупик ребенка и наткнулась на гору трупов, среди них был и ее муж.

Больше женщина не могла ничего сказать: ни о положении в гетто, ни о том, что произошло на улице Мила, - и мы двинулись дальше в полном неведении.

Мы прошли несколько сот метров и вдруг увидели в развалинах мерцающий огонек. Казалось, что на земле в темной ночи горит свеча и пламя ее раздувается ветром, тo усиливаясь, то ослабевая. Мы пошли на огонек и увидели: на двух кирпичах стоит казанок, а под ним тлеют щепки. Кто-то варил пищу для бездомных евреев. Но кто? Мы стали искать этого "повара" и наткнулись на ведро с водой. Для нас это был клад. Если бы мы нашли драгоценности, мы не радовались бы так этому. С жадностью набросились на воду. Один, напившись, передавал ведро другому, и пока один пил, другие с нетерпением ждали своей очереди. Мы не могли оторваться от ведра, долгие дни и недели мы ждали возможности утолить жажду. Да и кто знает, когда она представится нам еще раз!

Напившись, мы почувствовали неприятный вкус во рту. И вдруг из какой-то дыры вылез еврей, хозяин этой "кухни". Он нес щепки для своего костра. Мы рассказали ему, что выпили всю воду из ведра. Он испугался: Оказалось, что мы пили помои. Он не мог понять, как это мы не почувствовали, что пьем. Жажда была так велика, что мы потеряли способность обоняния, всякая влага опьяняла нас. Еврей вынул из тайника кувшин воды и налил каждому по кружечке. Тут мы и почувствовали вкус настоящей воды, но эти несколько капель не могли уничтожить противного ощущения во рту. Мы поблагодарили хозяина и продолжали свой путь.

НА РАЗВАЛИНАХ БОЕВОЙ ОРГАНИЗАЦИИ

Мы достигли своей цели, добрались до ул. Мила, 18. Но Мила, 18 уже не существовала. Еще издали мы увидели, что в наше отсутствие произошло что-то ужасное. Развалины, под которыми скрывался наш бункер, выглядели по-другому. Горы кирпича, камней, песка были сдвинуты со своих прежних мест. Дорожки, которые вели в бункер и о которых знали лишь члены боевой организации, были засыпаны. На месте, где стояли обычно наши часовые, не было никого. Мы несколько раз прокричали пароль, но никто не отозвался. Сначала мы решили, что заблудились, но потом поняли: место то же, но оно изменилось до неузнаваемости.

Мы спустились в бункер, облазили его весь и в одном углу увидели людей. Там были Тося Альтман, Михаэль Розенфельд, Иегуда Венгро-вер, Пнина и Менахем Бигельманы. И это все, кто уцелели из нашей боевой группы и жителей бункера на Мила, 18.

Для нас эта встреча была сильным потрясением.

Только сутки назад как мы вышли из бункера на выполнение боевого задания, только сутки назад у нас были друзья по борьбе, знакомые, просто евреи, был еще последний оплот организации - бункер на ул. Мила, 18. А теперь здесь одни развалины и погребенные под ними люди, с которыми мы вместе боролись и жили.

До сих пор нам давало силы жить сознание нашего единства, идея борьбы и сама борьба. Теперь, стоя темной ночью над могилами павших бойцов самого многочисленного подразделения нашей группы, окруженные врагами, непрерывно ведущими огонь по гетто и освещающими его ракетами, мы, последние свидетели ужасной трагедии, сознавали, что все кончено, и нет никакого смысла жить одинокими, забытыми и угнетенными в этом враждебном мире.

Мы отчетливо сознавали, что только случай спас нас: случайно мы трое неудачников не смогли прорваться тогда на углу Волынской и Заменгофа к товарищам на Миле, 18, и остались в живых, а те, кому мы тогда завидовали, погибли вместе со всеми обитателями бункера. И только один из них - Менахем Бигельман - остался с той кучкой людей, которые сидят в углу наполовину угоревшие.

На них наше появление подействовало как удар током. Они смотрели на нас, как на воскресших из мертвых. Наши товарищи, прорвавшиеся вчера обратно сказали, что мы погибли... Товарищи пытались что-то сказать. Их губы шевелились, но звуков не было слышно. Они задыхались, а у нас не было ни капли воды, чтобы помочь им.

Примерно, через полчаса после нас появились в подвале Цивья Любеткин, Марек Эдельман, Хаим Фрумер. Цивья и Хаим тоже случайно избежали смерти. Они задержались на ул. Францисканской, 22, где находился Марек Эдельман.

Все трое пережили то же, что и мы, увидев нас живыми. Мы все онемели, не находили слов, чтобы высказать то, что было у нас на сердце. Мы были рады встрече с тремя, самыми близкими товарищами, которые тоже случайно остались в живых.

От них мы узнали, что на Францисканской, 22, осталось еще несколько товарищей из разбитых немцами групп Дрор, Поалей Цион - левые, Гашомер Гацаир, Бунд (человек 30), и на Налевках, 37 остались еще две группы Дрор и одна Гашомер Гацаир.

Мы должны были привести в чувства угоревших друзей. Медикаментов у нас не было никаких. Мы просто вытащили их на воздух, тоже наполненный гарью и запахом трупов.

Те, кто очнулся, рассказали нам, как немцы напали на бункер.

8 мая немцы окружили бункер со всех сторон и взорвали все пять входов одновременно. Наши бойцы открыли по немцам огонь. Но защищаться было трудно, ибо не было ни одного выхода, по которому бойцы могли отступить и занять более удобные позиции. Сопротивление стало совершенно невозможным, когда немцы забросали подвал газовыми шашками. Когда положение стало безнадежным, Арье Вильнер стал призывать товарищей покончить жизнь самоубийством. Некоторые застрелились, другие приняли цианистый калий. Лютек Ротблат застрелил свою мать, потом себя. Берл Бройде, у которого была прострелена рука, просил товарищей застрелить его. Некоторые ребята не имели сил застрелиться и падали без сознания. И только немногие вышли из бункера и сдались немцам.

Несколько оставшихся в живых подползли к щели после ухода немцев, которые думали, что в бункере все погибли. Ребята глотнули немного свежего воздуха, и это спасло их от смерти.

В бункере погибли: командир Боевой Организации Мордехай Анилевич, Берл Бройде, Аарон Гальдзбанд, Неся Цукер (Дрор), Мира Фухрер и Арье Вильнер (Гашомер Гацаир), Лютек Ротблат (Акива). Из ППР погибли там Герман и Иегошуа Шпанцер, из групп Бунда: Мелех Перельман, Игнаций Путерман и другие.

Что теперь? Ночь уже близится к концу, мы хотим успеть собрать всех оставшихся в живых. Это можно сделать только на Францисканской, 22. Но прибывшие оттуда говорят, что часы этого бункера тоже сочтены. Немцы уже побывали там, искали замаскированные входы в бункер. Мы по опыту знали: это плохой признак. И все же мы решились идти туда: у нас не было другого выхода, а, во-вторых, мы надеялись оттуда спуститься в канализационные трубы.

Мы пустились в путь, таща за собой отравленных газом товарищей, которые почти не могли двигаться. Добравшись до францисканской, 22, мы поняли, что и тут земля под нами горит. Евреи, находившиеся там, боялись, что с наступлением дня придут немцы. Люди лихорадочно искали пути к спасению, но его не было. Даже канализационные трубы были спасением далеко не для всех. Многие готовы были умереть здесь, боясь страданий, которые ожидают их в темных зловонных канализационных трубах.

Иные, особенно мужчины, готовые проделать путь по трубам, не хотели расставаться со своими близкими: женами, детьми. Большая часть обитателей Францисканской, 22, знала одно: здесь им суждено умереть.

Мы пришли в бункер как раз тогда, когда все искали выхода. Но мы не могли продолжать свой путь, ибо наши товарищи совсем обессилели. Решено было послать небольшую группу (8-10 человек) через канализационные трубы на арийскую сторону, чтобы попытать счастья:

попробовать привести помощь с той стороны.

Выйти на арийскую сторону должны были на сей раз лишь несколько человек с арийской внешностью. Остальные должны были дожидаться их возвращения, чтобы вместе вернуться в гетто и попытаться спасти тех, кого еще можно будет спасти.

ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА

В ночь на 9 мая, я вышел вместе с группой товарищей, чтобы в третий раз попытаться пробиться на арийскую сторону. После провала двух прежних попыток ни я, ни мои спутники не верили в успех нашей миссии. Спускаясь в канализацию, мы знали, что это последняя попытка. Что ожидает нас - жизнь или смерть, - мы не знали, но это ведь как-то должно кончиться. Потеряв надежду, мы были готовы к любому исходу.

Со мной шли мои товарищи: самый молодой и очень мужественный борец Шломек Шустер, Адольф Гохберг (Дрор), Мэрдэк (Гашомер Гацаир), Абраша Блюм (Бунд) и еще два-три человека, чьи имена стерлись из моей памяти.

Когда мы окунулись в холодные воды канала, дрожь прошла по всему телу, и мы на секунду потеряли сознание. Потом мы глубоко вздохнули, как будто нас облили холодной водой. В несколько минут одежда прилипла к телу, грязная, вонючая.

Тяжело было ползти гуськом по тесному вонючему каналу. Мы пробивались вперед против течения грязных канализационных вод. Из последних сил пробивались мы по пути, по которому не ступала никогда человеческая нога.

Сюда стекались нечистоты из общественных и домашних уборных, жирные нефтяные отбросы с фабрик, грязь с улиц. Мы стали частью всей этой смеси нечистот, стекающих по разным трубам и сливающихся в один зловонный поток.

Неверие в успех, сознание того, что путь тяжел и долог, рождали мысли о том, что нам никогда не выбраться из этой липкой грязи и что вот-вот наши силы иссякнут, и мы не сможем идти дальше против течения. И тогда мутный поток подхватит нас и унесет в воды Вислы или еще дальше.

Плывшие нам навстречу шапки, рубашки, штаны, были свидетелями того, что немало людей, искавших, как мы, счастья в этом канале, унес в небытие мутный поток. В одном месте нам преградило путь тело какого-то несчастного, и мы тяжело потрудились, пока смогли оттолкнуть его и очистить дорогу.

Чем дальше, тем все труднее ползти. Мы выбились из сил и двигались очень медленно. Ноги с трудом поднимались и еще труднее опускались в жижу. Поднимая одну ногу и опуская другую, мы растопыривали руки, чтобы не потерять равновесия и чтобы поток нечистот не увлек нас за собой.

Восемь пар ног, в такт рассекавших воды канала, хотели покоя, чтобы чуть-чуть набраться сил, но это было невозможно: если мы сядем, вода захлестнет нас. Да и сидеть в узком, сводчатом канале можно было только согнувшись в три погибели и это утомляло еще больше, чем ходьба. Встать во весь рост можно было только под люками. Но они попадались через каждые 300-400 метров, да и стоять под ними могли не больше 2-3 человек.

Постояв несколько минут, одни снова опускались на четвереньки и двигались дальше, а другие занимали их место под люком.

Мы передвигались медленно, и, казалось, что все это длится уже целую вечность. Но прошло лишь часа два с тех пор, как мы вышли в мучительный поход, а по всем видимым признакам мы все еще находимся в пределах гетто. Самое страшное то, что мы не знаем, куда идти. Там, где канализационные трубы пересекались, мы обычно останавливались и выбирали направление наугад.

И вдруг мы остановились в испуге. Вдалеке зажегся сильный прожектор, и луч его все приближался к нам. Мы были ошеломлены и не могли найти другого объяснения, кроме того, что немцы ищут еврейских борцов. О том, что немцы охраняют люки каналов, мы знали еще до того, как пустились в путь. Мы знали также, что кое-где немцы забрасывали канал газовыми шашками и гранатами. Луч двигался на нас, и мы понимали: то, чего мы страшились, пришло.

В первый момент, увидев свет, мы инстинктивно отпрянули назад. Но тут же вспомнили, что дороги обратно - нет. Гетто полностью разрушено, и смерть подстерегает нас на каждом шагу. Мы решили остаться на месте и ждать.

Мы стояли и смотрели на приближающийся луч. Он становился все больше, в его свете мы могли уже видеть друг друга. Но кто эти люди, идущие на нас, мы не могли понять. Сильный свет ослеплял нас.

Вот и пришел наш смертный час, - думал каждый, и нас унесет поток так же, как он унес тех, на чьи тела мы натыкались. Мы ждали равнодушно, ибо знали, что спасения нет.

Прошло еще несколько минут, и мы услышали хлюпанье воды под ногами идущих. Последние минуты перед смертью.

И в этот самый страшный момент судьба неожиданно подарила нам радость: перед нами стояли Симха Ратгайзер (Казик) и Ришек - активист ППР на арийской стороне - и работник канализационной службы, который был их проводником.

Радость, свалившаяся на нас как раз в тот момент, когда мы ждали смерти, повергла нас в растерянность. Мы отказывались верить в это чудо.

Казик и Ришек тут же раздали нам конфеты и лимоны. Мы, не очищая их, с нетерпением вгрызлись в них, как в яблоко, не чувствуя их кислоты.

Мы опьянели от счастья и забыли о голоде, жажде и физических мучениях. Мы как будто родились вновь на свет. Невероятность случившегося была так велика, что мы никак не могли понять: действительность это или только сон.

Когда мы немного пришли в себя, Казик и Ришек рассказали о том, что предпринимали наши посланцы на арийской стороне во главе с Ицхаком Цукерманом, чтобы организовать помощь еврейским повстанцам и всему гетто.

Встреча в канале - результат этой работы.

Казик по заданию боевой организации вышел из гетто вместе с Залманом Фридрихом в ночь с 29 на 30 апреля, в самый разгар восстания. Они должны были связаться с Ицхаком Цукерманом и организовать спасение оставшихся в живых бойцов, когда дальнейшая борьба станет невозможной.

Казик и Залман ночью спустились в канал на Мурановской и в тот же день пробрались на арийскую сторону - к нашим посланцам.

Казик рассказал, что уже больше недели наши товарищи ведут переговоры с представителями ППР, которые проявили понимание наших нужд и готовность помочь нам. Особенно благожелательно отнесся к нам деятель польского рабочего движения Костек ("Кшачек"), благодаря которому удалось организовать спасательную экспедицию в гетто.

Несколько дней бродит группа Казика по каналам, пытаясь пробраться в гетто, но безуспешно. И вот в ночь с 8 на 9 мая (как раз, когда мы спустились в канал) Казику удалось пробраться в гетто. Он бродил среди развалин, ходил по адресам наших явок и баз, но нигде никого не нашел. Он решил, что все погибли, и вновь спустился в канал. Он пересекал его по разным направлениям в надежде обнаружить кого-нибудь. К счастью, на обратном пути он нашел нас, когда мы уже не надеялись на спасение.

Казик сказал, что на арийской стороне товарищи ждут нас и, когда мы выйдем из канала, нас отвезут в приготовленные убежища. Нам, привыкшим к стольким бедам, вся эта картина казалась слишком радужной. Позднее мы убедились, что наши опасения не были напрасными. Казик рисовал нам все в таких светлых тонах, желая подбодрить нас, хотя и знал, что не все идет так гладко, как нам бы хотелось. Теперь у нас была надежда, и мы лишь горько сожалели о том, что спасители опоздали на день. Если бы чудо произошло днем раньше, можно было бы избежать трагедии на Миле, 18.

Мы рассказали посланцам с арийской стороны о том, что там произошло. Теперь мы решили разбиться на две группы: одна вернется в гетто с добрыми вестями и выведет в канал всех бойцов с Францисканской, 22, и остатки боевых групп Захарии Артштейна, Ицхака Блуштейна и Иосефа Фарбера с улицы Налевки, 37. Другая - выйдет к люку на улице Проста, где есть выход на арийскую сторону, и будет дожидаться остальных товарищей из гетто.

Дорога по каналу к люку на улице Проста была нелегкой и долгой, но мы терпеливо сносили все трудности, ибо знали: наши страдания не напрасны. Сознание того, что мы идем к цели, поддерживало нас.

Часа через два мы дошли до люка на улице Проста. Наш проводник закончил свою миссию и вместе с Казиком поднялся на поверхность. Мы остались ждать товарищей из гетто.

Ожидание было трудным. Не было никакой возможности дать отдых усталому телу. Мы лежали в грязи, согнувшись, прижавшись мокрыми, грузными телами друг к другу и дрожали от холода.

Около 11 утра начали подходить товарищи из гетто. Но пришли не все, так как утром нельзя было пробраться к улице Налевки, 37, и вывести сидевшую там группу. Пришли лишь товарищи с Францисканской, 22, у которых был прямой ход в канал. Вместе с бойцами пришла небольшая группа обитателей бункера. С товарищами пришли: Цивья Любеткин, Марек Эдельман, Гирш Берлинский, Исраэль Канал и другие.

Собралось около 60 человек. Все с нетерпением ожидали минуты избавления, но нас постигло разочарование. Товарищи, сторожившие люк на улице Проста, спустили нам записку, что днем подъехать к люку на машине небезопасно. Надо ждать ночи.

Снова лежать в грязи, в холоде, мучаясь от жажды и голода, - с этим трудно примириться. Но другого выхода нет.

Сейчас лишь полдень. Мы лежим, прижавшись друг к другу, не смея шевельнуться, молча считая минуты. С улицы доносятся до нас веселые голоса детей. Когда один кричал другому: "Монек" - нам казалось, что они открыли нашу тайну, знают, кто лежит здесь в канале и зовут кого-то из нас. Время от времени прохожие заслоняли отверстие в люке, и тогда тонкие лучики света исчезали совсем. Каждый шаг там, наверху, был для нас сигналом тревоги: надо затаить дыхание, чтобы не выдать своего присутствия здесь.

Время, оставшееся до ночи, мы решили использовать, чтобы еще раз попытаться спасти наших товарищей на Налевках 37.

Два наших товарища отправились обратно в гетто, чтобы попытаться добраться по каналу к бункеру на Налевках, но, пройдя большой отрезок пути, они вынуждены были вернуться. Немцы открыли шлюзы и затопили каналы. Вторая попытка спасти группу Захарии Артштейна, Ицхака Блуштейна и Иосифа Фарбера провалилась.

Долгожданная ночь пришла. Сознание того, что вот-вот нас спасут укрепляло наш дух. Еще часок-другой и весь этот кошмар будет позади, - успокаивали мы себя.

Но время шло, а наши спасители не приходили. Один из нас пробрался к отверстию люка и просунул в него записку, в которой мы умоляли вызволить нас поскорей, потому что больше не можем выдержать. Наш посыльный стоял у люка долго, но никто записки не взял. Мы знали, что на улице должны дежурить: Казик, Ришек или Тадек (Тувия Шейнгут), но сколько ни прислушивались, не услышали ничьих шагов: к люку никто не подошел.

И вдруг мы услышали шаги. Вновь вспыхнула надежда на спасение. Мы ждали, что крышка откроется, и нас выведут наверх. Вместо этого нам просунули письмо, в котором говорилось, что все улицы, примыкающие к Проста, заняты жандармами. Этой ночью выйти из канала нельзя.

Письмо это убило нас. Всех охватил ужас: мы знали, если мы не выйдем этой ночью, то нам предстоит еще один жуткий день ожидания, которого мы просто не сможем выдержать.

Мы снова просунули в отверстие записку. Мы просили вывести нас любой ценой, даже если придется вступить в бой с жандармами. Пусть большинство из нас погибнет в бою, но кто-то останется в живых. Мы готовы выйти сейчас, ибо нам нечего терять. Оставаться в канале значило обречь себя на верную смерть.

Но наши "арийские" товарищи не могли выполнить нашу просьбу, прежде всего, потому, что у них не было машины, на которой они могли бы нас увезти.

Глубокой ночью, когда улицы опустели, два товарища подкрались к люку, поспешно приоткрыли его и спустили нам ведро с супом. Супу хватило лишь смочить губы, но для нас, голодавших столько дней, и это было благом. Позже вкус супа лишь усилил чувство голода, мучившего нас.

Утром мы почувствовали, что силы покидают нас. Одни товарищи предлагали вернуться в гетто. - Лучше умереть среди его развалин, чем ждать смерти в этой грязной жиже. Другие говорили, что мы не выдержим дороги обратно. Некоторые из нас, особенно женщины, дошли до полного истощения и лежали без сил.

О нашем душевном состоянии свидетельствует диалог, который мог бы показаться смешным, если бы проходил при других обстоятельствах. С нами был один житель гетто - Герцек Тильман. Он нарушил распорядок, установленный Юреком, и на просьбу последнего перейти в другое место, ответил: "Не пойду, хоть убей меня!"

- Жаль пули, - сказал Юрек в шутку.

- Сколько хочешь за нее? Я заплачу тебе.

- 100 злотых.

Тильман начал торговаться: 40 злотых, 50, 60, но 100 - было для него уже слишком. Мы все даже не улыбнулись. И только позже до нас дошел смысл этого трагикомического эпизода.

Положение наше с каждой минутой становилось ужаснее, и мы вновь передали товарищам записку, что готовы выйти и днем. Товарищи на арийской стороне, видимо, поняли, что до вечера мы не выдержим и начали готовить операцию выхода. Кшачек и Тадек позвонили в транспортную компанию и заказали грузовик на улицу Проста. Когда грузовик прибыл, несколько товарищей с оружием в руках подошли к шоферу и объяснили, что "груз", который ему придется везти, - это еврейские бойцы из гетто, и если он откажется сделать это, то не уйдет отсюда живым. IIIoфep вынужден был согласиться.

10 мая 1943 года в 9 часов утра над нашими головами внезапно поднялась крышка люка, и целый сноп солнечных лучей ворвался в канал. А наверху стоял Кшачек и торопил нас. Мы выползали один за другим и влезали в машину.

Тридцать часов пребывания в канале остались позади.

Был ясный солнечный день. За долгие недели пребывания в бункерах и подвалах мы отвыкли от света, и теперь он слепил наши глаза. Улица была полна народу. Все с любопытством глядели на происходящее у люка. На балконах стояли поляки и смотрели, как из канала вылезают какие-то странные существа, вовсе не похожие на людей: какие-то глыбы грязи с потухшими глазами на мертвенно бледных лицах.

Полчаса длилась операция выхода из канала. Вдруг кто-то передал, что недалеко от улицы Проста находятся немцы. Кшачек начал тащить из канала всех, кого мог. Но 15 человек, которые находились в глубине канала, не успели подойти к люку. Адольф Гохберг и Шломек Шустер, которые собирали людей из боковых каналов, не успели прийти вовремя.

Подождав немного и понимая, что дальше ждать опасно, Кшачек решил отправить машину, обещав позднее вернуться за остальными.

Мы все, согнувшись, чтобы не видели наших лиц, сидели в кузове, и машина мчалась по главным улицам города. Впервые за долгие месяцы вдыхали мы полной грудью свежий воздух и с удивлением глядели на цветущие деревья, казавшиеся нам чудом.

Машина приближается к заграждению, установленному немцами. Кшачек приказывает приготовиться к бою. Мы держим оружие наготове. Но если бы нам действительно пришлось вступить в бой с немцами, пользы от этого оружия не было бы никакой. Оно промокло и заржавело в канале, и мы не сделали бы ни одного выстрела.

Кшачек вовремя догадался приказать шоферу повернуть назад, и мы избежали стычки с врагом. Обогнув опасное место, мы выехали к другому заграждению и, благополучно проехав мимо, очутились в густом лесу у Ломянок, в нескольких километрах от Варшавы.

Попытки спасти оставшихся в канале товарищей окончились неудачей. Слухи о нашей дерзкой операции дошли до немцев сразу же после того, как мы вышли из канала. Они тут же окружили улицу Проста и все прилегающие к ней улицы, перекрыли дороги, выходящие из города.

Позже мы узнали, что товарищи наши сами попытались вырваться из канала, но наткнулись на немцев, вступили с ними в бой, и все до одного погибли.

В ЛЕСУ ПОД ВАРШАВОЙ

В лесу, среди густого кустарника и белых песчаных холмиков, мы впервые не только за эти три недели восстания, но и за все годы в гетто - свободно вздохнули на лоне природы. Погода была прекрасная, и мы чувствовали прелесть весны. Лесной воздух, пение птиц, зелень полей, цветение деревьев заставили нас на время забыть, что по этой земле ходят кровавые оккупанты.

Переход от мрачного гетто и темного канала, с трупным запахом, дымом пожарищ и развалинами к созерцанию идиллии природы, - был для нас как бы перемещением в другой мир. Мы еще всеми нашими нервами жили там, в том страшном мире, и этот, идиллический, казался нам нереальным миром сновидений.

Нервное напряжение несколько спало. Мы высушили свою одежду, согрелись, выспались, - а главное - впервые за долгие годы - наелись хлеба, который запасли для нас товарищи из боевой организации мастерских Тебенса. Они вышли из канала неделю тому назад и находились тоже в этом лесу.

В первый же вечер умер Иегуда Венгровер (Гашомер Гацаир) из группы товарищей, отравленных газом на Миле, 18. Пребывание в канале доконало его. Мы похоронили Иегуду в лесу в присутствии всех товарищей.

На наших товарищей из мастерских Тебенса с первого дня их пребывания в лесу была возложена нелегкая миссия - обеспечить продуктами такую ораву. Выход в деревню за продуктами для стольких людей мог выдать наше присутствие в лесу. Еще труднее было доставать воду: в первые дни пили росу, капавшую с листьев по утрам. Потом нашли колодец в полукилометре от леса. Туда посылали за водой двух человек с "арийской внешностью". Но нельзя было брать много воды, чтобы не вызвать подозрений. Каждому из нас выдавали в день лишь две маленькие чашки. Эта порция не могла утолить нашу жажду.

Положение с продовольствием несколько улучшилось за день до нашего прихода в лес. Давид Новодворский и Куба отправились добывать продукты. Они долго колебались, зайти ли в село, постучаться ли в хату, чтобы попробовать купить что-нибудь, не вызвав подозрений. По дороге они остановили прохожего и спросили, где можно купить немного продуктов. Поляк, его звали Кайщак, сразу понял, что перед ним евреи, да ребята и не скрывали этого. Правда, они не сказали, где мы находимся и сколько нас там...

Кайщак взял у них деньги и велел ждать. Поняв, что они не доверяют ему, поляк успокоил их: он не из тех, которые используют несчастье евреев, чтобы разбогатеть. Он не принадлежит к ненавистникам евреев, у евреев и поляков теперь общий враг - гитлеризм.

Оба наших товарища ждали с нетерпением возвращения поляка, боясь как бы он не привел за собой гестаповцев. Они уже жалели, что связались с незнакомым поляком, зная, что немало польских шантажистов предает евреев. Но Кайщак вернулся, передал нашим ребятам закупленные продукты, не взял ничего за труды. Он вновь убеждал их не бояться его, сказать, где они находятся, чтобы он мог приносить им и в дальнейшем продукты Но ребята не решились рассказать ему и договорились о встрече на другой день на том же месте.

Давид и Куба, счастливые, вернулись в лес, но принесенного ими продовольствия не хватило на всех. На завтра в установленный час Давид

и Куба пришли на условленное место. Кайщак ждал их. Поняв, что ему можно доверять, Давид и Куба рассказали, кто они и откуда и сколько нас в лесу. Они просили закупить побольше продуктов и обещали хорошо заплатить, но поляк отказался от платы, сказав, что рад помочь жертвам Гитлера. Кайщак, как мы узнали потом, был связан с польским подпольем. Он был крестьянином с небольшим хозяйством.

Правоверный католик, он не принадлежал ни к какому политическому движению, но придерживался прогрессивных взглядов. Бывший старшим сержантом запаса, он как настоящий патриот вступил в подпольную Армию Крайову. Он охотно помогал нам. Антисемитизма в нем не было ни на йоту.

С тех пор Кайщак приезжал в лес каждый день с телегой, нагруженной хлебом, маслом, колбасой, табаком и другими продуктами. Он был очень осторожен, ехал окольными путями. Кайщак стал нашим опекуном. Заметив немцев в деревне или на шоссе, он бежал в лес, чтобы сообщить нам об этом. Однажды дело приняло серьезный оборот, когда на шоссе появилась немецкая мотопехота, которая двигалась в направлении нашего леса. Мы приготовились к бою, но немцы проехали мимо.

Стараниями Кайщака мы были обеспечены продовольствием, но воды по-прежнему не было. Мы вырыли в лесу колодец и доставали из него ежедневно немного грязной, не пригодной для питья воды.

*

Положение наше ухудшалось. Находиться все время под открытым небом, в лесу, спать на голой земле, нередко под дождем в холодные майские ночи тяжело. Ребята стали все чаще болеть.

Было ясно, что долго нам здесь не продержаться. Рано или поздно немцы обнаружат нас. Мы хотели присоединиться к польскому партизанскому движению, перейти к активным действиям. Партизаны Гвардии Людовой находились в Вышковских лесах. Мы искали связи с ними. Но нелегко было их найти, нелегко было также найти в Варшаве на "арийской стороне" надежные квартиры для наших больных товарищей и тех, кто по приказу Еврейского национального комитета и Координационной комиссии должен был остаться, чтобы помочь прятавшимся на арийской стороне евреям.

Наконец, все препятствия были преодолены, и 19 мая роща опустела. Несколько товарищей вышли в Варшаву, а большинство было переправлено на грузовиках в партизанский лагерь в Вышковских лесах.

ДНЕВНИК С "АРИЙСКОЙ" СТОРОНЫ

17.5.1943

Сегодня я покинул рощу Ломянки и двинулся в "арийскую" Варшаву. Это случилось неожиданно. У нас появился Ицхак Цукерман и сказал, что в полчаса я должен собраться. В спешке я попытался стереть следы леса, канала, гетто, придать себе вид "рядового" жителя арийской Варшавы.

Я вышел в путь вместе с Ицхаком Цукерманом. За нами, на довольно далеком расстоянии, чтобы не возбудить подозрений, что мы как-то связаны с ними, шли Марек Фольман и Казик. Благодаря этой "свите" я чувствовал себя уверенней, ибо все трое моих провожатых имели ярко выраженную арийскую внешность.

Правда, и мне нечего было стыдиться своей внешности, но в этот мой первый выход в город мне не хватало естественности и, пожалуй, нахальства, необходимых для тех, чьи движения должны быть свободными, независимыми на глазах тысяч прохожих, из которых многие вышли на улицу лишь для того, чтобы выловить таких, как я.

Манерой держаться я не мог сравниться с моими провожатыми и не только из-за моей болезни (у меня была высокая температура, около 40°), но и из-за кошмаров пережитого, которые преследовали меня. Я то и дело хватался за правый рукав, мне не доставало белой повязки с вышитым голубым Маген-Давидом, к которой я так привык за четыре года и которая стала уже частью моей одежды.[LDN1]

Мои провожатые решили, что ехать трамваем опаснее, чем идти пешком: там много людей видят тебя. Эта "прогулка" дала мне возможность увидеть извне трагедию гетто во всей ее полноте. Я был потрясен тем, что всего лишь в нескольких шагах от того места, где разыгралась страшная человеческая трагедия, никто не чувствует, что в Варшаве нет больше евреев.

Жизнь течет нормально (насколько можно говорить о нормальной жизни в условиях гитлеровской оккупации), и никто не напоминает о том, что здесь, на соседней улице (а иногда на другом конце той же улицы) произошло "что-то" с евреями.

Люди торопятся по своим делам, погруженные в будничные заботы. Идет торговля, работают учреждения и фабрики. Люди толпятся у витрин магазинов, с интересом присматриваются к ценам и решают, что стоит купить. На улицах немало гуляющих, разодетых в роскошные пальто, не одно из которых еврейского "происхождения". Женщины вывозят детей в колясках подышать свежим воздухом, школьники весело шагают со своими книжками под мышкой.

На перекрестках огромные рекламы кино и театров. Прохожие подходят, чтобы лучше разглядеть, что там написано. И все это - без евреев. И все это - когда сотни агентов полиции и гестапо рыщут по городу в поисках евреев, которым еще удалось дожить до сегодняшнего дня под видом "арийцев".

Немецкая пропаганда трубит полякам, что они не должны прятать евреев, бежавших из гетто, и что их долг выдавать беженцев гестапо. Плакаты на улицах кричат о еврейско-большевистской опасности.

Мне трудно приспособиться к этому миру. Странны и далеки от меня его образ жизни, условия, моральные принципы и понятия. Неестественными кажутся мне забота родителей о детях, внимание, которое папа и мама уделяют им.

Перед моими глазами стоят дети гетто: без всяких скидок на возраст боролись они в одиночку за жизнь, а каков был их конец! Мне странно видеть по эту сторону стены гетто погоню за материальными благами, интерес к вещам, к золоту, к ценностям. А в гетто все это утратило всякую цену. В развалинах гетто дорогие вещи валяются под ногами.

Не попал ли я на другую планету? Мне странно было видеть дворника, подметающего улицу. Слово "улица" вызывало в моем сознании образ пустынной заброшенной местности, на которой навалены кирпичи, посуда, мебель, окровавленные подушки, книги, тела людей, и надо всем этим летающие перья. Удивительно: оказывается, кому-то мешает уличная пыль, кто-то хочет убрать ее.

Я иду по улице - впечатления обгоняют друг друга. С любопытством иностранца я всматриваюсь и прислушиваюсь, стараясь не пропустить чего-нибудь интересного.

Но вдруг что-то оборвалось во мне: сердце застучало сильнее, я съежился. Я проходил мимо стены, сверху утыканной битым стеклом. Немецкие жандармы в тяжелых сапогах, в железных касках, с ружьями наготове, с гранатами за поясом шагают на расстоянии нескольких шагов друг от друга вдоль стены. Злые глаза пронизывают каждого. По ту сторону стены - голые трубы - все, что осталось от домов, а рядом тлеют огоньки догорающих пожарищ, рвутся в небо клубы дыма.

Я прохожу мимо гетто со стороны площади Муранова. Хочется отдать последний долг, хотя бы в душе, этому святому месту. Но надо быть осторожным: чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не понял, что творится в моем сердце. Мне нельзя даже позволить себе выражение сочувствия - его можно прочесть на лицах некоторых прохожих поляков, которые силятся заглянуть по ту сторону стены. Мне следует походить на тех поляков, чьи лица выражают удовлетворение или, в лучшем случае, равнодушие к судьбе гетто, исчезнувшего в пламени пожарищ.

Издали я мог видеть лишь выступающие над стеной развалины домов, верхушки разодранных стен, на которых кое-где еще виднелись следы рисунка, а между ними повисшие в воздухе кафельные печки, разбитые окна, двери. Я глядел на развалины и, казалось, видел бледные, измученные лица евреев, быть может, еще оставшихся там.

Вновь встали передо мной картины жизни в бункере под грудами развалин: страх, гибель, тьма. А я уже за пределами этого ада, Я смотрю на него издалека, я свободен. И в сердце стучит: за какие заслуги?

Почему случай сделал так, что я оказался среди немногих счастливцев, в то время, как другие, с которыми я недавно был вместе, могут только мечтать о таком счастье? Несколько минут - и стена гетто позади. Я вновь влился в поток людей на улице, растворился в толпе праздношатающихся.

Идем с улицы на улицу и попадаем в боковой переулок, на котором стоят всего четыре дома. Переулок почти целый день пуст. Ицхак говорит: "Нам сюда, в дом No 4 по улице Комитетова". Когда мы приблизились к дому, наши провожатые издали взглядом попрощались с нами и пошли дальше.

Мы поднялись на 4 этаж. Постучали - дверь открылась. На пороге - женщина средних лет, аристократического вида. Увидев Ицхака, она улыбнулась и впустила нас. Я снимаю пальто и слышу: женщина шепчет какие-то слова. Вижу: книжные полки на стене сдвинулись с места, а за ними стоят две женщины и мужчина. Здесь тайник, где прячутся евреи. Услышав стук в дверь они скрылись в нише, которая искусно замаскирована книжными полками.

Когда меня приняли как своего, я узнал, что хозяйка дома такая же "арийка", как я и многие другие евреи на арийской стороне. Арийская внешность и прекрасное знание польского языка (два качества, которые не всегда совмещались в одном человеке), помогли этой женщине, Стасе Копик, выдать себя за жену польского офицера, попавшего в плен. Так она представилась соседям, управдому, дворнику, когда сняла квартиру для себя и дочери, выглядевшей, как и мать, чистокровной полькой.

Сняв квартиру, Стася решила сделать "ремонт", и рабочий, свой человек, в одну ночь сделал двойную стену в комнате. Никто из соседей, приходивших к Стасе, не заметил, что комната стала чуть меньше. Вместе с "арийской" дочерью, в комнате поселились еще две дочери и зять, еврейская внешность которых бросалась в глаза каждому и которые спешили, как и я, в укрытие всякий раз, когда кто-нибудь подходил к дому.

Ицхак Ц. был "легальным" квартирантом. Соседи знали, что он жених Зоей дочери хозяйки дома. Он мог свободно приходить и уходить, когда ему вздумается. "Малина" эта сразу стала мне домом, хотя я чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы хозяином квартиры был настоящий поляк.

Еще ближе стал мне этот дом, когда я увидел, что хозяйка зажигает субботние свечи: приносит их в нашу нишу и тихонько читает молитву.

О, эти свечи! Далекие и как будто чужие, напоминают они субботние свечи, горевшие у всех на виду, и ветер раздувал их пламя. А вокруг - вся семья сидит, слушает и поет вместе с отцом субботние напевы. На какое-то мгновение воспоминания согревали душу, а потом боль становилась еще острее и глубже.

18.5.1943

Весеннее солнце ранним утром ворвалось в дом и осветило все вокруг. Лучи солнца коснулись меня, когда я был еще погружен в глубокий утренний сон, будто кто-то осветил ярким электрическим светом мои глаза.

Какое это удовольствие: впервые за долгое время я спал в чистой постели!

Все наши быстро оделись и собрали постели, чтобы чужой, войдя в дом, не заметил, не дай Бог, что кроватей в комнате больше, чем должно быть по числу жильцов.

Я позавидовал нашим: у меня не было сил встать, температура поднялась до 40°. Но и оставаться в кровати нельзя было: кто-то может увидеть - и это навлечет подозрение на хозяйку.

Хозяева, конечно, боялись держать у себя (да еще в этих условиях) больного тифом. Я мог заразить кого-нибудь, и тогда пришлось бы вызвать врача. А это опасно для всех нас. Кроме того, мог ли я, больной, с высокой температурой, в случае необходимости так быстро бежать в наше убежище, как здоровые. А если больной умрет, то выдаст всех. Все это и многое другое, о чем вслух не говорили, пугало хозяев.

В этот момент я почувствовал себя обманутым судьбой: она улыбнулась мне тогда, когда я впал в полное отчаяние и в душе сказал себе, что погибну в гетто или в канале, а теперь заставляет меня расстаться с жизнью, и не "естественным" путем, как умирают все евреи на арийской стороне, а лишь из-за отсутствия врача и лекарств.

Я сжал губы и решил в душе, что, когда настанет мой смертный час, я выйду на улицу и там испущу дух, чтобы не навлечь беду на остальных. Казалось, час этот недалек, и все-таки я гнал от себя мрачные мысли. Я гоню их прочь, а они возвращаются. И некому раскрыть душу: Ицхак Ц. ушел по делам Еврейского Национального Комитета, с остальными жильцами я еще не так близок, да и говорить о себе с ними не могу, ибо понимаю, что из-за меня и они могут попасть в беду.

Стук в дверь прервал поток моих мыслей. Все бросились в укрытие. Хозяйка смотрит на меня, как будто спрашивает, смогу ли подняться. Я собираю все свои силы, вскакиваю с постели и, качаясь, как пьяный, бегу в укрытие.

Снова стук в дверь. Хозяйка "не слышит". И только на третий стук отвечает: "Кто там?" Дворник. Хозяйка не спеша открывает дверь. Стенка укрытия едва успела задвинуться за мной, как в комнате раздался грубый голос дворника.

Теперь оставалось только молиться, чтобы непрошеный гость поскорее убрался прочь. Долго стоять в узкой нише, где нельзя даже присесть, невозможно. Надо соблюдать полную тишину: не кашлянуть, не дышать громко. Даже шорох может выдать нас.

А посещения продолжаются. Только избавились от дворника, явилась соседка, потом какой-то чиновник, за ним случайный гость, искавший другого соседа, но по ошибке попавший к нам. И каждый раз повторяется "прогулка" по тому же маршруту: в укрытие и обратно - и та же "процедура" открытия двери.

Не всякий гость торопится уйти, как молю я в душе. Некоторые садятся к столу, заводят долгую беседу. Чем нетерпеливее я становлюсь, тем длиннее и обстоятельнее беседа. Одна история сменяет другую, один рассказ тянет за собой другой - и поди кричи, что ты больше не можешь выдержать. И вдруг приходит избавление: гость прощается, но у двери вспоминает новую историю, и разговор продолжается у двери столько же, сколько у стола. И, не дай Бог, хозяйке проявить нетерпение, она обязана быть приветливой с гостем и заставить себя непринужденно болтать на любую тему, даже на "еврейскую". Кстати, "еврейская тема" занимала не последнее место в разговорах поляков, и не все они сочувствовали нам. "Они заслужили эту кару", - такие и подобные им высказывания долетали до нас сквозь тонкую перегородку.

Наконец визиты кончились. Я вздохнул свободно. Теперь можно было выйти из убежища, но новые страхи овладели мной: ночные визиты, они страшнее дневных. Днем мы прислушивались к каждому стуку в дверь, ночью - к гулу моторов на улицах. В ночной тишине, когда движение по улицам запрещено, шум проезжающих машин вызывал беспокойство: наш слух улавливал возникающий далеко звук и напряженно следил за ним, пока он не затихал в другом конце улицы. Иногда казалось, вот-вот остановится у ворот машина с гестаповцами.

Ночь сменялась днем, день - ночью, но для нас это означало лишь смену опасностей.

19.5.1943

Сегодня нашего полку прибыло. Приехала Цивья Любеткин из Ломянок. Итак, у нас теперь трое "арийцев" и пять нелегальных жильцов.

"Халуцианское ядро" заметно выделяется своим поведением. Так, например, другие жильцы "малины" не могут понять, что мы с Цивьей вовсе не родственники, а лишь товарищи по борьбе. Им кажется странным, что она так преданно, как сестра, заботится о "чужом" больном...

*

Находясь в укрытии, мы тесно связаны со всем еврейским подпольем на арийской стороне.

Наша "малина" является центром планирования операций Национального и Координационного Комитетов по оказанию помощи евреям на арийской стороне. Этим ведают Ицхак Цукерман (Техалуц-Дрор), доктор Адольф Берман (левые Поалей-Цион) и Леон Файнер ("Миколай" - Бунд).

В нашем укрытии картотека тех, кто получает денежную помощь. Отсюда тянутся нити ко всем укрытиям, в которых прячутся евреи. Наши связные добираются во все уголки. Некоторые возвращаются с донесениями сюда же, и тогда мы узнаем все новости из первых рук, другие встречаются с Ицхаком в условленных местах, и, вернувшись вечером домой, он делится с нами полученными сведениями.

А в плохих новостях, на нашу беду, нет недостатка. Ежедневно десятки евреев на арийской стороне попадают к немцам в лапы. Многих выдают поляки, опознав еврея на улице, они требуют выкуп и, не получив желаемой суммы, выдают жертву немцам на расправу. А то отбирают у опознанного все деньги, и потом еще тащат в темный угол и раздевают догола.

Гестаповцам удается обнаружить некоторые "малины", ночью они окружают укрытие, волокут евреев в машины и везут в тюрьму Павиак на смерть. Достается и польским хозяевам, посмевшим прятать у себя евреев.

Причины провала "малин" разные: шпики выслеживают евреев в укрытиях, "тянут" из них, сколько удается, а потом сообщают немцам адреса. Иногда евреи платят жизнью за ссоры между поляками-соседями: если у одного из ссорящихся возникло подозрение, что другой прячет евреев, он немедленно строчит донос в гестапо - и участь евреев решена.

Навестил поляк по-приятельски соседа, заметил в квартире какое-то изменение, шепнул об этом невзначай кому-то на ухо - и ночью уже подъезжает к дому машина гестапо. А в лучшем случае - являются на квартиру шпики, и евреям удается откупиться. Но "малина" все равно "сгорела". Оставаться в ней опасно даже лишнюю минуту.

Арийские документы хороши лишь для собственного успокоения. Но они не спасают, когда сталкиваешься лицом к лицу с немцем или польским шантажистом и вынужден доказывать, что ты не еврей. Еврейским женщинам с польской внешностью удается еще как-то выкрутиться. Но от мужчин, на которых пало подозрение, не требуют даже никаких документов; снимай штаны - и тут не помогут ни паспорт, ни арийская внешность, ни прекрасное владение польским языком.

Правда, арийская внешность часто отпугивает злых волков, вынюхивающих евреев на улицах и в домах. Но немало таких "арийцев" попадает в немецкие руки во время облав на поляков, которых немцы отправляют на принудительные работы. И тогда медицинская комиссия обнаруживает их еврейское происхождение. У евреев отнято даже право быть несчастным, как те поляки, которых отправляют на работу в Германию.

Особенно трагично положение еврейских детей на арийской стороне, этих Мойшелех и Саррелех, которых родители отдали еще до ликвидации гетто в польские семьи, чтобы они остались живым памятником уничтоженных семей, поколения, приговоренного к смерти. Дети забыли уже свои настоящие имена, не помнят своих родителей, они даже привыкли к новым маме и папе. Но и в арийской семье дети чувствуют нависшую над ними опасность. Опекуны не разрешают им выходить на улицу, играть с другими детьми, опасаясь, как бы их не узнали. Они целыми днями сидят взаперти, а иногда и в темноте, не смея ни петь, ни плакать: соседи могут услышать детский голосок, а ведь они знают, что в семье этой нет детей.

В польских семьях, где есть свои дети, еврейские "подкидыши" часто становились как бы одним из "братьев" или "сестер". Но каждый стук в дверь загадывает еврейскому ребенку загадку: почему родители поспешно прячут куда-то от чужих глаз только его?

Ребенок растет, и растет в нем чувство неполноценности.

Хозяйский сын, которому разрешены все обычные детские занятия, чувствует свое превосходство, и это накладывает определенный отпечаток на его отношение к еврейскому мальчику.

Еврейские дети, как и прячущиеся взрослые, часто кочуют с места на место. Кто-то узнал ребенка, и его надо срочно куда-то вести. А если новое место не готово, опекун сплавляет ребенка знакомому, соседу, родственнику, пока еврейские связные не находят для него "малины". Ребенок плачет и кричит, не может забыть своих "родителей", не может привыкнуть к новым, но постепенно вынужден успокоиться и свыкнуться с новой средой.

Обо всем этом нам ежедневно докладывают наши связные. Наши собственные страдания становятся еще мучительнее от печальных известий о страданиях и горе тысяч евреев. Все они как бы аккумулируются здесь, накапливаются в воздухе. Но мы не можем и не хотим освободиться от этой тяжести, хотя нам трудно дышать в ней.

Рядом с польским подпольем, подрывная деятельность которого складывается из диверсий на дорогах, саботажа на фабриках, покушений на эсэсовцев и гестаповцев, - еврейское подполье ведет работу совершенно иного характера. Оно борется за спасение жизни евреев, за сохранение еврейских детей, за укрепление духа запертых в темных укрытиях. Их надо поддержать, дать им понять, что они не одиноки, что какая-то организованная группа заботится о них.

Совместная деятельность Еврейского Национального Комитета и Бунда была очень разветвленной.

Около 12 тысяч человек, из 20 тысяч укрывавшихся в Варшаве евреев, находилось под опекой еврейских организаций, которые ежемесячно выдавали подопечным небольшую сумму на жизнь, ибо у евреев не было и не могло быть в этих условиях никаких источников заработка.

Еврейские организации заботились об укрытиях для бежавших из лагерей и из других гетто, для пришедших из лесов и для покинувших "сгоревшие" малины. Когда евреев переводили из одного укрытия в другое, наши люди сопровождали их, чтобы в случае надобности - выкупить.

Мы торопимся помочь каждому: попал еврей в руки врагов, и можно еще его выкупить - сумма не останавливает нас.

Еврейское подполье выправляет также необходимые документы, которые поставляет отдел польского "Совета помощи евреям". Есть два вида документов: "липовые", собственного изготовления, выписанные на вымышленное имя, и подлинные документы погибших людей, имена которых значатся в списках муниципалитета. Мы достаем эти документы через муниципальных чиновников, управляющих домами, дельцов.

Обладатель такого документа чувствует себя уверенно: если его задержат, то муниципалитет всегда подтвердит, что данное лицо зарегистрировано в муниципальных списках. Но и положение обладателей настоящего паспорта не надежно. В глазах немецких и польских полицейских все документы имеют одинаковую цену. Заподозрив неладное, они прежде всего спрашивают:

"Сколько заплатил за это?"

Наша деятельность не ограничивается пределами Варшавы. Подполье посылает своих связных в леса. Они доставляют туда и в лагеря Травники, Понятов, Скаржиско, Ченстохова, Плашов оружие, деньги, фальшивые паспорта на случай побега.

Еврейское подполье черпает силы в контактах с еврейским миром и с Эрец-Исраэль. Нелегальная почта, которая доходит до нас разными путями, подымает наш дух. Деньги, которые мы получаем из-за границы, это больше, чем просто материальная помощь: они - свидетельство нашего братства.

В письмах инженера Раиса, доктора Шварцбарда (Анзелм Райс и Игнац Шварцбард, видные деятели польского еврейства. В годы войны пытались организовать политическую, моральную и материальную помощь еврейскому населению оккупированной Польши.) и других черпаем мы силу. Каждое слово западает глубоко в душу и остается там. Письма эти для нас - луч света, который проникает сквозь щелочку в тюремную камеру.

Нам отчасти помогает польское подполье, создавшее "Совет помощи евреям" (РПЖ). В Совет входит элита польской интеллигенции: ученые, общественные деятели, демократы. В рамках РПЖ становится возможной и деятельность еврейских организаций помощи.

Борьба кучки людей за спасение жизни евреев, надежды тех, кто сидит в убежищах, - все это сопровождается жестокими разочарованиями, постигающими нас ежедневно. Обнаруженная немцами "малина", пойманные на улице евреи и другие беды усиливают сомнения, рождающиеся в сердце: не напрасны ли все наши старания? Зачем мы бьемся из последних сил, если в конце концов всех поймают в сети, как рыб? Но нас гонит жажда жизни: пока ты жив - делай все, чтобы не умереть.

24.5.1943

Летний день клонится к концу. Солнце катится на запад. Последние его лучи пробегают по комнате, и она погружается во тьму, и только верхний угол под потолком еще освещен.

Сумерки гнетут душу, и ты не можешь не думать: чем кончится этот день?

Крадучись, входит Ицхак, измученный и грустный. Пропал его привычный юмор. Молча ходит он из угла в угол. Наконец Цивье удается выпытать у него то, что он хотел скрыть от меня, опасаясь за мое здоровье. Потом я заставляю Цивью открыть мне правду: нашей группы на улице 11-го ноября не существует.

Мало-помалу всплывают все подробности: в здании фабрики на улице 11-го ноября, там, где находились Тося Альтман, Элиэзер Геллер, Марек Мейерович, Моше Шарфштейн, Зиги Киршнер, Ицхак Моргенлендер, Шифра и Маня Гранек, случайно вспыхнул пожар.

Пламя охватило находившийся внутри целлулоид, и в несколько минут весь дом был в огне. Все, кто скрывался здесь, сгорели. И только Элиэзеру удалось бежать. Тося Альтман и Шифра, обожженные, выскочили на улицу и попали в руки к польским полицаям, которые выдали их немцам. Тосю и Шифру отвезли в больницу, но не оказали им никакой медицинской помощи, и обе они в муках скончались.

Несчастья не были редкостью в гетто, печальные вести приходили каждый день. Но страшнее этого еще, кажется, не было. Еще теснее стал наш круг, мы потеряли лучших товарищей и друзей. С несколькими из них я прошел вместе весь путь - борьба, восстание, канал. Уцелели, спаслись, вышли живыми из всех испытаний, и неосторожно зажженная спичка положила конец их жизням.

Для еврея на арийской стороне неожиданно блеснул луч надежды. Пополз слух, что можно купить за большие деньги паспорт иностранного подданного и покинуть Польшу! Эти волнующие слова завораживали евреев в подвалах, в дырах, в укрытиях, в нишах, прятавшихся в двойных стенах. Все будничные заботы отодвигаются на второй план. Теперь у всех одна мечта: стать гражданином какой-либо нейтральной страны.

Богачи, все еще сохранившие золото и доллары, стараются найти "первую руку" - тех, кто делает эти "элексиры жизни". Они не скупятся, платят разным посредникам, и бывает, становятся счастливыми обладателями волшебной бумажки.

Беднякам, с трудом добывающим скудные средства существования и деньги на квартирную плату, остается лишь завидовать богачам и горько жаловаться на свою судьбу: из-за отсутствия денег у них очень мало шансов на спасение.

Источник всех этих слухов - гестапо. Гестаповцы пустили слух, что у них в руках много виз, присланных консульствами нейтральных стран, а те, кому предназначались эти визы, уже давно мертвы. Гестаповцы готовы продать эти визы за хорошую цену другим, которые назовутся именем погибших.

Еврейские "гестаповцы" - Кениг, Адам Журавин и другие - составляют списки кандидатов на получение виз (гестаповцы утверждают, что обладателей виз посылают пока в специальный лагерь для иностранных подданных в Вителе (В лагере Витель (на востоке оккупированной Франции), содержались евреи из Польши, имевшие иностранные паспорта. Большинство их было отправлено в Аушвиц.).

Всех зарегистрированных собирают в гостиницу "Отель Польски" на улице Длуга, 29. И она уже переполнена. Время от времени "иностранцев" группами отправляют в пересыльный лагер в Павиак, а оттуда в Витель. С собой разрешается брать багаж без всяких ограничений.

Одна группа выезжает, другая - прибывает в "Отель". Мест меньше, чем желающих. Гостиница стала единственным во всей Варшаве островком, где евреи могут жить открыто, на виду у гестапо, и потому здесь находят убежище и те, у которых нет заграничных паспортов: евреи, у которых нет "малины", или те, которые вынуждены были ее покинуть и скитаться по улицам, пробираются в "Отель", смешиваются с толпой "иностранцев" - и не опознаешь их. "Отель" служит им временным пристанищем, пока не найдут они нового убежища. Но гестаповцы пронюхали неладное, сделали обыск, всех "незаконных" обитателей гостиницы отправили в Павиак и там расстреляли.

Но вся эта история с "Отелем" не так проста и для состоятельных людей. Бедняки, сетующие на свою судьбу, не знают, как велика опасность, которой подвергаются "счастливцы", не слышат голоса смерти, сопровождающего богатство.

А "счастливцам" - "иностранцам" ведь тоже нелегко: им не дает покоя вопрос, отчего это злодеи, выслеживающие во всех дырах каждого еврея, каждого еврейского ребенка, вдруг подобрели и начали спасать евреев?

Все это очень странно: немецкие отряды взрывают последние бункеры в гетто, рыщут по всем укромным местам, не прячутся ли там евреи, вынюхивают бежавших из гетто на улицу, - и в этот самый час они, "счастливчики", сидят на виду у всех в гостинице на ул. Длуга, 29. Немцы, снующие повсюду, не причиняют им зла. Не означает ли это, что немцы пошли на хитрость, чтобы поймать в сети тех, кого не удалось выловить раньше? Объявив о "заграничных паспортах", они соберут всех этих простаков, которые придут добровольно со всем своим добром!

В памяти все чаще всплывают картины недалекого прошлого: и во время акций немцы сознавали у некоторой части евреев иллюзию безопасности, выдавая "рабочие карточки", посылая в мастерские, на фабрики и т.д. И именно этих, уверенных в своей безопасности евреев, немцы уничтожили, когда им вздумалось. Может, и "заграничные паспорта" не что иное, как обман? И никого не могли успокоить письма, прибывавшие из лагеря Витель, откуда евреи писали, что все в порядке и что живут они свободно под защитой Международного Красного Креста. Ведь в июле-августе 1942 года в Варшаву прибывали такие же письма из Треблинки, в них тоже говорилось, что все благополучно и т. д.

В душе каждый взвешивает, зарегистрироваться ли в "Отель Польски" или нет - и все больше склоняется к мысли - "да". Война продлится еще долго, и скрываться станет все труднее и труднее будет не попасть в лапы гестапо.

Нервы напряжены до крайности. Постоянно терзают душу страх и неуверенность. Семь раз избежишь опасности, а на восьмой попадаешься. Лучше уж попытать счастья в "Отеле". Правда, и здесь подстерегают опасности, но зато теплится и искра надежды: а вдруг немцы на сей раз не врут, вдруг и в самом деле решили оставить в живых немного евреев, чтобы показать миру, что не такие уж они убийцы, как всем кажется. А, может, они это делают так просто - из спортивного интереса.

Как тут будешь умником, когда речь идет о жизни и смерти? Кто посоветует, что делать? Тут надо решать только самому. Но серьезные общественные деятели, и в том числе директор "Джойнта", Д. Гузик, дают евреям деньги, чтобы они могли купить эти иностранные паспорта: а вдруг в этом спасение?

12.6.1943.

Наша хозяйка ведет точный счет дням и еврейским праздникам. Еще две недели назад она высчитала, когда будет Шавуот.

Нетерпеливо ждет она субботы и праздников. Зажигая свечи или готовя праздничный обед, она хочет напомнить себе и нам о еврейских традициях.

Она, правда, не получила религиозного воспитания, но справляет праздники на свой лад. Мы можем не беспокоиться - в ее доме с нами ничего не случится, ее молитвы спасут нас.

Вчера утром она сказала нам, что Шавуот начинаются сегодня вечером. Не все были уверены, что она рассчитала верно: один утверждал, что праздник уже прошел, другой - что он будет через неделю. Но, в конце концов, победила хозяйка.

Первая ночь Шавуот навсегда врезалась в мою память и не из-за праздничных яств, а совсем по другой причине.

Случилось это около 11 часов. Мы уже расставили койки, одну около другой, тесно, как в больнице. Некоторые из нас уже успели лечь, другие раздевались, третьи еще крутились по комнате. Как вдруг мы все замерли на месте: до нас донесся шум приближающейся машины. Он слышался все громче и ближе.

Мы погасили свет, быстро убрали койки, свернули и спрятали постели и побежали в нишу. Все это молча, на цыпочках, чтобы не возбудить подозрений.

Слышим: машина остановилась у нашего подъезда, несколько человек вышли из нее, с улицы до нас доносятся их голоса.

Ясно: гестапо накрыло нашу "малину". Мы стараемся замести следы, авось нам удастся обмануть гестаповцев. А не удастся - пистолеты при нас.

Звонят внизу. Шаги по лестнице. Они приближаются к нам. На третьем этаже они стихают. Решающая минута! Остановились. Стучат в дверь. Да ведь не в нашу - молнией сверкнуло в голове.

А, может, они ошиблись, стучат к соседу, чтобы расспросить о нас? А, может, и у соседа в квартире - "малина"?

Нервы наши напряжены. Темень. В окно пробился свет уличного фонаря, те, кто стояли в освещенном его бликами углу, имели возможность переглянуться.

Многое передумали мы в эти минуты: разумеется, это хороший признак, что они так долго сидят у соседа, если бы они искали нас, то не стали бы задерживаться в его квартире; но пока они тут, рядом, опасность велика.

Наступает критический момент: они выходят из соседней квартиры. Еще минута - и они у нас. Но нет - они спускаются с лестницы. Отлегло от сердца. Чем ниже они спускаются, тем спокойнее мы становимся. Когда шаги затихли, мы окончательно успокоились и принялись гадать, что это было.

Но радость наша оказалась преждевременной: они возвращаются. Мы в ужасе. Но и на сей раз они идут к соседу. И так несколько раз они поднимаются и опускаются. Мы не можем понять, что происходит.

Мы понемногу привыкли к шагам - вверх, вниз - но не успокоились, пока не услышали шум отъезжающей машины. Звук мотора в ночи, всегда пугающий нас, на сей раз - успокаивает.

Мы прислушиваемся к затихающему шуму и чувствуем, что родились вновь.

Наутро хозяйка безразличным тоном спросила соседа, кто это "мешал ей ночью спать". Выяснилось, что соседу привезли товар на машине, разгрузили его, внесли в дом - и машина уехала.

Дорого обошелся нам этот соседский товар!

15.6.1943.

Вчера к нам прибыл Марек Эдельман. "Малина" наша теперь переполнена. Нас 9 человек, не считая Марека Фольмана, который живет у нас временно, до отъезда по заданию "Дрора" на связь с подпольной организацией в Бендине.

Чтобы разгрузить эту "малину", я переселился в другую - на улице Тварда, 31. Здесь живет Шалом Грайек (Стефан). "Малину" организовал его польский друг Фелек Райщак, который купил для этой цели полуразрушенную квартиру, отремонтировал ее сам и сделал там хорошо замаскированное укрытие.

На пороге меня встретил высокий мужчина, с густой косой волос и черными глазами, в которых светился ум. Сопровождавший меня Казик представил нас друг другу. Это и был Фелек Райщак. На вид ему было лет 40 с небольшим. Он был до войны коммунистическим деятелем и много лет провел в тюрьмах. Райщак - человек твердых политических убеждений, интернационалист, не зараженный антисемитизмом.

Фелек провел меня в комнату и велел искать Грайека: хотел убедиться, хорошо ли замаскировано укрытие.

Я буквально ощупал каждый уголок, но ничего не нашел. И тогда хозяин открыл мне секрет.

Все дело в печке. Высокая кафельная печка в углу, возле двойной стены, не вызывает никаких подозрений. В печке - двойные двери. За первой решетчатой дверью, вторая, которую надо открыть, когда хотят затопить печку. Но чтобы попасть в убежище, вторую дверь не надо открывать, нужно только поднять раму, на которой держатся двери, решетку, на которой горит огонь, словом, всю "топку" вверх. Тогда открывается большое отверстие, через которое можно лежа проскользнуть в укрытие между двумя стенами. Затем ящик "топки" опускается, печка приобретает прежний вид, и никому и в голову не придет, какой цели она служит.

Это, пожалуй, самая лучшая из всех "малин", которые мне довелось увидеть. Фелек проявил тут немалые способности конспиратора. Даже опытный строитель не смог бы обнаружить тайник.

Но не меньшее восхищение, чем сам тайник, вызывает то, каким образом удалось построить его. Чтобы восстановить разрушенный дом, нужны специалисты-строители и простые рабочие. А где возьмешь людей, на которых можно положиться? И тут Фелеку помогли его золотые руки и технические знания: он сам был и строителем, и печником. Фелек - мастер на все руки: он хороший часовщик и парикмахер, он умеет печь и варить. Но он, наверно, никогда раньше не имел случая так полно проявить все свои таланты, как в эти страшные дни. И все эти таланты он отдавал нам чистосердечно, с большим чувством ответственности, как подлинный гуманист.

25.6.1943

Я почти освоился на улице Тварда, 31, "почти", - потому, что не так легко приспособиться к условиям новой "малины".

Сам переход из одной "малины" в другую труден и опасен, но не менее трудно приноровиться к новым условиям. Как будто попал в неведомую страну.

У каждой "малины" свое уязвимое место, свои установившиеся отношения с сожителями. Каждый хозяин по-своему оценивает положение, у каждого свои методы конспирации, свои способы защиты. На моей новой "малине" мнения о способах защиты у хозяина и хозяйки разные. Он видит опасность в одном, она - в другом. Нам же приходится приноравливаться к ним обоим, ибо оба они хотят нам добра. И потому: там не стань, здесь не ляг, не говори громко, не кашляй и т.д.

Здесь не так, как на Комитетовой, 4, где мы целый день сидели в комнате, и только "по тревоге" прятались в укрытие. Здесь мы целый день в укрытии. Пролезть через отверстие в печке и вернуть ей затем прежний, не вызывающий подозрений вид - нелегко. И если все это время держать постучавшего в дом у дверей, то это может вызвать подозрение. Так что благословен сидящий в укрытии.

Но сидеть в тайнике - как сидеть в карцере. Мы все время стиснуты в узком пространстве между двумя стенами.

Солнце, воздух, небо, земля - все исчезло, забыто; глухие стены закрыли от нас горизонт. На одной из стен видны еще следы стершейся краски, один ее пласт проступает из-под другого, более старого, - и это единственный "вид", который открывается нашим глазам в тайнике. Правда, можно двигаться вдоль тайника, но так как ширина его не позволяет двум человекам разойтись, то мы прикованы к своим местам.

Нары идут в три этажа, на каждом - место для одного человека, но и на нем с трудом поворачиваешься на другой бок, а о том, чтобы сесть, не может быть и речи - голова стукнется о верхнюю полку.

С полки на полку падают сквозь щели между досками соломинки, и утром все лицо покрыто ими.

Свет горит здесь постоянно, и мы не знаем, когда наступает день, когда приходит ночь. Когда в доме начинается движение, - значит, наступил день. Мы не торопимся вставать, лучше еще немного поспать, - скоротать день. И только, когда Фелек стучит в дверцу печки, давая нам знать, что настало время завтрака, мы одеваемся и выходим на несколько минут в комнату, умываемся - и потом вновь возвращаемся в тайник.

Надо протянуть как-то день: мы читаем, пишем, беседуем шепотом и только по-польски - и у стен есть уши. Сквозь стену, смежную с соседней квартирой, до нас уже несколько раз доносился чьей-то шепот. Видно, и там прячутся "котята" (так называли шантажисты прячущихся евреев). Но для нас это еще одно предупреждение - надо быть осторожнее.

О том, что наступил вечер, мы узнаем, когда до нас со двора долетает "вечерний звон": соседи собираются на вечернюю молитву. Во время войны поляки в Варшаве стали религиознее. Почти в каждом дворе есть теперь часовенка, где в сумерки молятся при горящих свечах, поют религиозные гимны. Когда наше чуткое ухо улавливает звуки этой религиозной церемонии, мы знаем: еще немного - и мы сможем выйти на несколько часов, расправить кости. Но часы эти проходят быстро. Пока мы успеваем пройтись разок-другой по комнате, умыться и т.п. как уже надо возвращаться в темноту и нетерпеливо ждать, когда со двора донесутся звуки молитв, предвещающие, что близок час "освобождения".

15.7.1943

Недавно появился у нас Лейзер Левин со своим 11-летним сыном и золовкой. Он ушел из деревни Ломянки, где жил у родственника Кайщака, потому, что больше не мог оставаться одиноким, оторванным от друзей, от еврейского подполья.

Ему повезло: если бы он оставался в Ломянках, то, наверняка, попал бы к немцам в лапы. Через несколько дней после его ухода в село пришли из Вишковского леса, где стоял партизанский отряд Еврейской Боевой Организации, наши связные Давид Новодворский и Ривка Пасманик, посланные с заданием к Кайщаку.

В поисках дома Кайщака они случайно попали к "фольксдойче", и пока он показывал им дорогу к нашему другу, его жена побежала за немцами.

Почуяв неладное, Кайщак немедленно покинул село и велел ребятам бежать. Но, выйдя из его дома, они наткнулись на немцев и были застрелены на месте.

Немцы прочесали все село: не прячутся ли где-нибудь евреи.

Кайщак добрался до Варшавы, и наше подполье сейчас заботится о нем.

С приходом Лейзера с семьей в нашем тайнике стало еще теснее. Но он влил свежую струю в "политическую жизнь" нашей "малины". Усилился интерес к тому, что происходит во всем мире и к положению на разных фронтах. Мы толкуем сейчас о том, когда, наконец, откроют второй фронт. Разумеется, возникают разногласия. Одни говорят, что союзники высадят войска на берегу Ламанша, ибо это ближе всего к английским базам. Другие отвергают это предположение: зачем союзникам бросаться на хорошо укрепленные позиции немцев, где сосредоточены крупные силы противника, если можно морем добраться до Гамбурга и высадиться в самом сердце вражеской территории.

На основании тех же аргументов третьи доказывают, что лучше высадиться в Дании или Норвегии. И тут на помощь приходит карта, висящая на стене в нашем укрытии. Каждый водит по ней пальцем, доказывая: его версия самая логичная, с военной, политической и географической точки зрения. Похоже, что у нас тут "генеральный штаб", где решаются судьбы войны.

Мы спорим о еще не открывшемся втором фронте, а тем временем Красная Армия продвигается вперед - и это может спасти нас. Когда мы ищем на карте села и города, где Красная Армия ведет бои, мы чувствуем, что от успеха этих боев зависит наша свобода. И нам становится страшно, когда мы узнаем, что Красная Армия стоит на месте или отступила.

Мы с нетерпением ждем каждое утро газет. В них, этих печатных буквах, пророчество о нашей судьбе, которую не сравнить с судьбой других народов. Мы жадно впитываем в себя каждое слово, читаем и между строк. Очень немногие реагируют на происходящее на поле битвы так чутко, как мы - евреи, сидящие в укрытиях. Как узники в тюрьме, мы ждем, что кто-то извне разобьет наши оковы. И только одна мысль в голове: доживем ли мы до этого дня?

13.8.1943.

Мы все в укрытии слышим, что Тадек, сын Фелека, прибежал домой запыхавшись. Спросил, где отец, и побежал к нему в комнату. Что-то шепчет ему. Мы поняли: плохо дело. Фелек подошел к дверцам печки и тихо сказал, что агенты полиции во дворе.

Мы уселись, насколько это можно было, поудобнее, чтобы не пришлось менять положение. Погасили свет. Молчим. Только слышно биение наших сердец в тишине. Темнота ослепляет нас. В глазах стоят зеленые точечки, мелькают огненные круги. Каждый как бы попал в сеть к себе самому, сосредоточился в темноте на мыслях о случившемся. Ясно, что не в нас тут дело: нас бы искали немцы, а не польские полицаи, и не среди бела дня, а ночью. Да чем черт не шутит... невзначай и мы можем попасться.

Стук в дверь прервал течение наших мыслей. Момент серьезный, но подсознательно чувствуем облегчение: по крайней мере, разгадаем загадку появления полицаев.. Незнакомый голос спокойно и внятно произносит: "Доброе утро", Фелек отвечает грубым охрипшим не своим голосом.

Чужих, слышно, двое, они ведут перекрестный допрос: Фамилия, имя, год рождения, род занятий и т.д.

Допрос кончился. В доме тихо. Начинается обыск. Стучат дверцами и ящиками шкафов, двигают кровати, звенят конфорками в кухне. Глаз полицейских рыщет повсюду. Вот уже добрались они до места, скрывающего тайну улицы Тварда, 31. Слышно, как открываются металлические дверцы печки. Кто-то отвинчивает шурупы внутренней дверцы. Скрипит металл, как будто режет ножом по живому мясу. Затаив дыхание, мы прислушиваемся к последним поворотам шурупов.

Мы знаем: когда будет отвинчен последний шуруп и кто-то заглянет в топку, - в этот момент решится судьба пятерых евреев и целой семьи поляков.

А потом слышно, как завинчивают шурупы. Опасность миновала. Угли и пепел в топке обманули даже опытный глаз полицейского, который не догадался, что достаточно одного движения руки, чтобы двери топки исчезли - и открылся тайник.

Полицейские ушли. Мы воскресли из мертвых. Наша печь выдержала испытание.

Оказалось, что в доме была кража, и полицейские искали украденные вещи у нас и у других соседей.

1.9.1943

Дни тянутся унылые, скучные, бесполезные. Надоело вечно сидеть в одном и том же тесном месте, почти не двигаясь. Услышать бы, произнести бы самому еврейское слово. Так недолго и забыть родной язык. Иногда мне хочется говорить с самым собой. Хочется, чтобы кто-то назвал меня, как бывало мама, родным еврейским именем. Теперь меня зовут Тадек. Я привык к этому имени, и мне уже временами не верится, что когда-то меня звали иначе.

Арестант знает, что когда он отбудет свой срок, его выпустят на свободу. Мы - арестанты, осужденные на неизвестные сроки и не пользующиеся никакой защитой закона.

Знали бы мы, что определен наш день освобождения, пусть даже очень далекий, нам было бы, несомненно, легче. Если бы можно было вычислить, сколько недель, месяцев или лет отделяет нас- от того дня, когда мы заживем, как все люди, то каждый оторванный листок календаря стал бы радостным событием. Но и эта радость заключенных - "днем меньше" - отнята у нас. Иногда хочется пробить стену и вырваться в большой мир. Но ты вспоминаешь вдруг, что ведь тебя никто и не держит, никто не принуждает сидеть в "малине", ты можешь оставить ее в любой момент, - и тогда ты понимаешь, как страшно, когда ты сам себе тюремщик. Мы сами заключили себя в эту тюрьму, ибо не хотели попасть к немцам, и потому так тяжки наши страдания: нам некого проклинать, не на кого восставать, не на ком выместить злобу за наши страдания.

Не раз хотелось забыться, не думать. Не считать дни, бездумно отдаться их течению. Возможно, это проявление слабости, желание бежать от самого себя, не глядеть в глаза действительности, а, может быть, это дает силу преодолеть отчаяние и сомнения. Но от самого себя не убежать. Ты отмахиваешься от забот, которые приносит каждый новый день, не даешь им обступить тебя, а они врываются к тебе, лишают покоя.

Наша хозяйка Верона не скупится на плохие новости. Возвращаясь из города, она сообщает нам об облаве на евреев, об обысках в домах, о расстрелах и т.д. Вообще-то Верона не из трусливого десятка. К нам она относится по-матерински тепло, а к другим довольно агрессивно, пронизывает острым взглядом и "убеждает" своим самобытным лексиконом. Но она далеко не герой, когда речь идет о немцах: они нагоняют на нее страх и ужас. Несомненно, есть достаточно веские основания для этого, но Верона охвачена каким-то психозом, вся напряжена. Немцы всегда гонятся за ней, всегда она первая замечает их, первая слышит всякие страшные истории и талантливо и живо пересказывает их, так что картины эти стоят перед нашими глазами. В ее устах, подчас, мелкие происшествия превращаются в страшную драму.

Все эти истории рассказываются не просто для нашего сведения, а, так сказать, с воспитательной целью, чтобы мы были еще осторожнее, тише воды и ниже травы. Ее тревога, ее чуткость ко всему, что совершается в оккупированной Варшаве, происходит от сознания ответственности за нашу жизнь.

И хотя все эти известия действуют на нас удручающе, мы все же не бежим от них, напротив, мы ждем их с нетерпением: отсутствие известий иногда страшнее плохих вестей.

Особенно нетерпимо ожидаем мы прихода Ицхака Цукермана и наших связных Казика и Ирки. Правда, и у них нет добрых вестей, но их приход как бы соединяет нас с оставшимися в живых товарищами, приобщает к страданиям и борьбе наших товарищей и не знакомых нам евреев подполья.

В море безграничной скорби иногда загорается живительный огонек: Ицхак принес телеграмму или зашифрованное письмо от еврейских организаций в Лондоне, переданные через польское подполье. Коротенькое предложение об Эрец-Исраэль как живительный бальзам для нас. Но после редких минут душевного подъема наступают часы еще более глубокого отчаяния.

И вновь возвращаемся мы к обычной хронике: еврей бежал из лагеря, прибыл в Варшаву, бродил по городу, но не нашел, где голову притулить, пытался связаться с подпольем, но немцы схватили его. Еврейская женщина родила ребенка где-то на окраине Варшавы, в сарае, на сырой соломе. Наша связная была там и помогла ей, чем могла.

Иногда слышишь вести, которые человеческое сознание не приемлет, но в эти безумные дни мы уже привыкли ко всему.

Один еврей, рассказывают, умер в "малине", хоронить его было опасно можно выдать укрытие, где прятались его родные. Тогда труп разрезали и вынесли по частям в корзине. Сердце окаменело, и на нас уже не производят впечатление сообщения о больных, которым никто не оказывает помощи, о выброшенных из квартир за неуплату денег (только немногим посчастливилось устроиться у добрых людей, которые не только не брали с них квартплаты, но даже содержали своих квартирантов).