Среди падающих стен

Мы согласились, не раздумывая, что даст нам это сидение в доме, покинутом жителями, который к тому же стоит у самой Вислы, между советской и немецкой линиями фронта.

Мы бросились в боковой переулок. С нами пошел и поручик Витек. Через несколько минут мы стояли уже у дома No 41. "Не все сразу, идите по два", наставляла нас Яся. Первая пара прошла вперед, а мы увидели, что кто-то крутится возле нас. Кто это, мы не знали. Решили переждать, чтобы не выдать своего убежища. Но неизвестный не спускал с нас глаз. Пришлось спросить, что ему надо. Он, не колеблясь, ответил: "Вижу, вы ищете убежища. Я иду с вами. Вы хотите жить, я тоже". Пришлось взять его с собой.

Последний закрыл за собой дверь и спустился по узкой, крутой лестнице в подвал. Началась новая глава в нашей горькой эпопее.

СНОВА В БЕЗДНЕ

В КОНУРЕ НА ПЕРЕУЛКЕ ПРОМЫКА

Тихо в Жолибоже. Замолкли пушки. Прекратилась стрельба. Погасло и остыло раскаленное железо с шумом и грохотом летевшее беспрерывно на наши головы. Земля перестала вздрагивать. Вокруг все пусто и голо. Не видно повстанцев. Мертвая тишина.

В подвале стоявшего в стороне домика на углу переулка Промыка (последнего переулка у Вислы), куда мы вечером 30 сентября спустились, на нас уставились четыре пары глаз. Там была глухая, парализованная старуха-полька, которую оставили здесь бежавшие; пани Рена - маленькая, худенькая женщина, с коротко остриженными волосами, совершенно ассимлированная, которая никогда в жизни не общалась с евреями; пани Цецилия Гольдман - с бледным болезненным лицом и глубокими глазами, которая всю жизнь впитывала в себя еврейскую культуру, а теперь старалась стереть ее следы со своего лица; пани Сабина, которая была для этих трех женщин заботливой мамой. Пани Сабина - умная, подвижная старуха, лет семидесяти, - не боялась ничего и не раз смело смотрела в глаза опасностям. Она далека от еврейства. Пани Сабина добра ко всем без разбору.

Мы понимали, что наш приход не великое счастье для этих женщин. Без нас они еще могли надеяться, что, и обнаружив их, немцы не станут стрелять в старух, которые не похожи на евреек и, конечно, не имеют ничего общего с политикой. У женщин было в запасе немного продуктов и воды, которые Сабина добыла с большим трудом, и потому была еще какая-то надежда выжить.

Появление непрошеных гостей подрывало эту надежду. Если немцы обнаружат укрытие, - мы все пропали. Радоваться таким гостям было нечего, и все-таки женщины приняли нас тепло.

Они сидели и лежали на своих постелях, закутавшись в перины. На столе горела свечка, ее тусклое пламя рисовало наши тени на стене. Ноги путались в поломанной мебели, тряпках, посуде, кучками разбросанных по полу. Вместо ответа на вопрос, где нам расположиться, чья-то рука отодвинула от стенки какой-то шкафчик, за которым открывается дверь в комнату, служившую в былые времена прачечной. Вот наше убежище.

- И этот примитивный, сколоченный из простых досок, весь в щелях и дырах шкафчик защитит от немцев? - Стоит им дотронуться до. него - и нас обнаружат, - заметил кто-то.

- А у тебя есть лучшее место?

Пришлось лезть в эту конуру. Сабина придвинула на место шкафчик, где на полках стояли бутылки, горшки, коробки и другие мелочи, а мы изнутри прикрепили его веревкой к гвоздю, чтобы не двигался с места.

Мы расстелили на цементном полу одеяла, которые натаскали из соседних брошенных подвалов, и улеглись как селедки в бочке. Для пятнадцати ребят здесь было маловато места. Юзек, Эдек (тот самый, который пристал к нам на улице), улеглись на кухне, Ицхак - на полке, прикрепленной к стене почти у самого потолка, остальные - тесно друг возле друга на полу. Одному надо повернуться все должны подняться. О том, чтобы вытянуть ноги, - и думать нечего. Воздух спертый, густой, хоть режь ножом.

Тишина во дворе просочилась сквозь стены и заставила и нас притаиться. Мы не произносили ни звука. Душит кашель - голова моментально прячется в подушку. Тайна витает над нами и делает все вокруг нереальным, фантастически?

Прошла первая ночь. Не знаю, спал ли я, дремал ли, или лежал без сна и думал. Скорее всего не было ни сна, ни отдыха. Это была кошмарная ночь. Страшно попасть к немцам в руки и погибнуть, и страшно, невозможно жить здесь, даже если немцы не выследят нас. Одна надежда - может, русские форсируют Вислу и возьмут наш домик, стоящий на их пути, под свою защиту. Но именно потому, что это единственная надежда, - она не может успокоить после стольких разочарований, постигших нас за время восстания. Сколько раз говорилось: вот она Красная Армия - а ее все нет. Придет же она когда-нибудь? Кто поручится, однако, что это будет как раз в те считанные часы или дни, которые осталось нам жить? А если избавление запоздает, придет месяцем, неделей, днем, часом позже? Планы главного штаба, общая стратегия войны важнее, чем спасение жизни ребят.

Горькие мысли мучили всю ночь, не давали покоя.

Утром мы услышали знакомое: ALLE RAUS! (Всем выйти!) ALLE RAUS!

В подвале тихо. Мы затаили дыхание. Замерли женщины в первой комнате. Команда "ALLE RAUS!" звучит вторично.

Пани Сабина не стала ждать прихода немцев. Она встала и вышла наверх. Мы слышим: она что-то говорит, но слов не разобрать. Только разобрали: "Нас четверо старух, нам разрешили остаться здесь". Потом мы услышали, как пани Сабина спускается по лестнице вниз. И вот она уже в подвале. Но мы все еще соблюдаем осторожность. Не нарушаем молчание.

Пани Сабина подходит к шкафчику и как бы про себя: "Немцы спрашивали, нет ли тут вооруженных бандитов, они не поверили моему "нет", и я предложила: "Пойдемте вниз и посмотрите, есть ли в подвале кто-нибудь, кроме нас, старух". Немцы велели пани Сабине со старухами освободить подвал; в Варшаве, мол, нельзя оставаться, особенно на линии фронта. На это пани Сабина ответила, что проходившие здесь раньше немцы разрешили старухам остаться на месте.

Солдаты ушли.

Весь день во дворе было тихо. И только изредка слышались чьи-то шаги и немецкая речь.

Часов в семь вечера мы поднялись со своих мест, отодвинули шкафчик и вышли из укрытия в комнату старух, прошлись по соседним подвалам, расправили немного кости. Девушки тем временем приготовили поесть. Мы наскоро проглотили похлебку, не забыв оставить немного еды и на завтра. Потом мы снова вернулись в темноту и снова закрыли вход шкафчиком.

Жизнь вновь как будто "входила в свою колею". Ведь пролежав часов двадцать в этой темени, мы все же не были обнаружены немцами.

Прошло несколько дней. Запасы воды и продуктов кончились. Надо было подумать, где добыть новые, будто в том, что мы спасены, уже не было сомнения.

С наступлением вечера каждый приступал к выполнению своих обязанностей. Двое из нас выходили сторожить на лестницу, девушки торопятся приготовить поесть, остальные рыщут по соседним подвалам и тащат все, что попадается под руку.

Осторожно-осторожно, обернув ноги тряпками, чтоб не слышно было наших шагов, пролезали мы друг за другом через проломы в стенках из дома в дом, из улицы в улицу. Ослепшие от темноты, немой тенью скользили мы, держась за стены, по кучам обломков, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не выдать себя. В одной руке у каждого из нас ведерко или кастрюля, другую - держим на плече соседа, чтобы не потеряться в темноте.

Позднее мы поумнели: брали с собой веревку, и все держались за нее. Добравшись до какого-нибудь подвала, мы, прежде всего, затыкали окна и щели подушками, завешивали тряпками, попадавшимися под руки. И только потом решались зажечь спичку. Труднее в квартирах, где много окон и нечем их замаскировать. Тут приходилось шарить в темноте по углам, вычерпывать воду из ванн, искать в темноте картошку, крупу, горох, оставленные бежавшими хозяевами квартир.

В первые ночи мы возвращались с добычей и собрали скромный запас на несколько дней. Но все-таки мы продолжали свои ночные вылазки. За несколько ночей мы очистили все соседние дома, и пришлось приняться за дальние. Не раз мы потом в ночи не могли найти дорогу обратно.

Еще хуже обстоит дело с приготовлением пищи: в случае тревоги мы можем как-то спрятаться, но огонь-то не потушишь сразу и не скроешь его следы. В лунные ночи и вовсе нельзя варить: дым сразу выдаст нас. И все-таки роковым был для нас вопрос: что варить, а не как это делать.

Особенно плохо без воды. Вода, которую нам удавалось собрать в ваннах, в кастрюлях и горшках в оставленных квартирах, была затхлой, грязной, с песком и мусором. Но нам не приходилось выбирать: чистая вода была предметом несбыточной мечты. Даже самая чистая вода становилась вонючей, простояв столько времени. Но и ею мы дорожили, несли ее осторожно через проломы и щели, по лестницам и подвалам, боясь пролить на землю хоть каплю этой драгоценной влаги. "Дома" мы процеживали ее через тряпочку. Однако воды не хватало на нашу семейку из девятнадцати человек.

С каждым днем воды становилось все меньше. Мы уже несколько ночей возвращались с пустыми ведрами. Пришлось экономить каждую каплю. Вначале мы держали воду только для варки. Потом и на это не хватало, и мы ели горох и крупу сырыми. Из каждой "добычи" мы оставляли себе резерв, а остальное делили два раза в день на всех. Но этого хватало лишь на то, чтобы смочить язык, проглотить же было нечего.

Надо было обладать железной волей, чтобы беречь в ведерке запас ржавой воды на завтра, когда сегодня в горле пересохло и губы горят от жажды. Надо подавить искушение, нашептывающее: пей, пока ты жив, завтра тебя уже не будет, а драгоценная влага останется. Но тут же поднимается другой голос: а если повезет, и завтра мы все еще будем живы, а воды не будет совсем?..

Мысль, как бы утолить страшную жажду, не давала покоя, не оставляла нас ни ночью, ни днем. Даже сегодня, через много-много дней после Промыка, я не могу пройти спокойно мимо воды, жажда гонит меня: пей, - и не сразу удается мне вернуться к действительности: опомнись, то время уже давно прошло.

Грязь и вши увеличивали наши мучения, отнимали последние силы, изнуряли. Умывание стало для нас далеким воспоминанием, мы уже забыли, что это такое. Можно ли тратить дорогую влагу, необходимую для поддержания жизни, на пустяки? Но когда грязь, накопившаяся еще за время восстания, совсем заедала нас, мы шли на большую жертву: в маленькую мисочку, где с трудом умещалась пара рук, наливали немного воды, и все по очереди мыли в ней руки и лицо. Подходили по одному и каждый мылся в воде, смывшей грязь предыдущего. Хуже всего последним. Даже иллюзии умывания уже не остается на их долю: когда очередь доходила до них, то уже не оставалось ни капли воды, чтобы хоть сполоснуть руки.

Мы сидим здесь уже целую неделю. Мы перестали чувствовать себя людьми нормального мира. Нас будто перенесли на заброшенный остров, где живут туземцы по заведенному ими обычаю первобытного человека, жизнь которого зависит от случайной добычи и которого преследуют хищные звери.

Стерлись границы дня и ночи, мы постоянно лежим в темноте. Мы уже потеряли счет дням и только Зигмунд еще вел этот счет и был у нас живым календарем. Каждое утро, когда в окошко, засыпанное землей, пробивался тонкой ниточкой луч света, Зигмунд голосом диктора объявлял день, число, месяц. Эти "радиосообщения" служили также сигналом быть настороже: днем опасностей больше, чем ночью.

Мы стали постепенно привыкать к этому миру тьмы. Только вначале мы думали, что с приходом первого же немца - нам конец, теперь мы увидели, что немцы довольно частые гости здесь, а мы все еще живы. Идя на фронт и возвращаясь оттуда, немцы "заглядывали" в дом в поисках добычи. Мы слышали их тяжелые шаги над нашими головами, слышали, как они рыскают по углам, двигают мебель, рвут двери шкафов, перекликаются друг с другом, не жалеют труда, чтобы обнаружить какую-нибудь ценность для отправки в "фатерланд". Не раз стучали их тяжелые сапоги по лестнице, ведущей в подвал.

Шаги спускаются все ниже по ступенькам, а мы перестаем совсем дышать, наши глаза прикованы к углу, в котором мы храним несколько револьверов и гранат на крайний случай.

Уже не раз казалось, что вот он этот "крайний"... Всякий раз, попав в первую комнату нашего подвала, немцы останавливались в недоумении, увидев старух: Что вы здесь делаете? Как попали сюда, в этот дом в прифронтовой полосе, в запретной зоне?

- Мы четыре старухи, нам разрешили остаться здесь, - следовал обычный ответ Сабины.

Немцы всегда задавали новый вопрос: нет ли здесь "вооруженных бандитов" и, получив отрицательный ответ, удалялись.

Эти старухи в первой комнате - в сущности наш заслон. Если бы их не было, немцы, придя в подвал, конечно, перевернули бы все вокруг и, несомненно, обнаружили бы нас. А взглянув на старух, мародеры понимали, что поживиться здесь нечем.

Наше положение теперь казалось нам уже не таким безнадежным, как вначале. Мы чувствовали себя уверенней и перестали считать, сколько нам осталось до гибели. Однако осторожность мы по-прежнему соблюдали со всей строгостью.

Осторожнее всех была Сабина: время от времени она подходила к шкафчику-перегородке, чтобы словом или знаком напомнить нам, где мы находимся. Донеслись сверху голоса немцев - Сабина торопится к перегородке и бормочет будто про себя: "Идон"! ("Идут!") и это "Идон" звучало у нас в ушах долгое-долгое время после освобождения.

Нам пришло на ум, что брошенные хозяевами кошка и собака, которые бродят по дому голодные, злые, - могут навлечь на нас беду. Вой собаки может привлечь внимание двуногих псов, - они могут явиться и пронюхать, что мы здесь, - и горе нам! Кошка, которая все тянется к шкафчику, тоже может привлечь немцев.

Но что делать, как прогнать животных? Мы их гоним, а они возвращаются. Застрелить бы их - но мы боимся шума. Как ни верти, а уничтожить их надо, но без шума. Двое из нас обвязали веревкой шею кошки и задушили ее. Но с собакой так не расправиться. Жребий выпал на нас с Юзеком. Мы накинули на пса мешок, потащили его в палисадник и закопали живьем в яме, которую мы заранее приготовили. Когда мы стали бросать первые комья земли в яму, пес начал бросаться и рваться, но напрасно. Мы вынуждены были довести дело до конца, и через несколько минут от ямы не осталось и следа: мы сравняли ее с землей.

Бедные, несчастные существа! Они ушли из этого мира только потому, что из-за них могли погибнуть другие, еще, быть может, более несчастные.

Мы находили все новые изъяны в нашем укрытии, нам чудились новые опасности. Вот, например, следы отправления естественных нужд в соседних подвалах и в палисаднике, - они ведь тоже могут выдать нас. Мы нашли квартиру, замаскировали ее как следует - и готова уборная. По малой нужде можно не ждать ночи: парни и девушки справляют без стеснения нужду в ведро.

Настроение падает и поднимается, как чаши весов. Одна беда страшнее другой. Одна перевешивает другую. Правда, нам удалось несколько раз обмануть солдат, приходивших в подвал, то ведь мы можем и попасться.

Выстрелы, доносившиеся до нас с линии фронта, не оставляли надежды на скорое спасение. С других участков фронта слышались артиллерийские залпы, то ближе, то дальше - значит, фронт отдаляется. На "нашем" участке бои затихли. Иногда советские пушки подают голос, немецкие отвечают им. Все это только игра. Но и этого довольно, чтобы заставить дрожать наш домик, стоявший меж двух огней. Когда настанет час советского наступления, нас раздавят с двух сторон...

Ясно, что отсиживаться в подвале - это верная смерть: нет никаких надежд выйти живыми из этого полымя. Надо смываться отсюда! Не попробовать ли пробраться ночью с оружием в руках мимо немецких позиций? Но кто знает, не эвакуировали ли немцы все население и из окрестностей Варшавы? Кто-то предложил спуститься к Висле и вплавь добраться до противоположного берега, но не все у нас умеют плавать. А может, завалялась у берега какая-нибудь покинутая лодка?

Как-то утром Эдек и Юзек тихонько пробрались на чердак, чтобы обозреть местность и выяснить, можно ли пройти к Висле. Только влезли на чердак, как заметили приближающихся немцев. Вернуться вниз было уже поздно. Ребята легли, накрылись листами жести, попавшимися под руку, и остались на месте, пока мародеры ушли.

Парни вернулись в подвал с грустным видом: лодки у берега не видно, вокруг рыскают немцы, заметны пулеметные гнезда и артиллерийские батареи. Пропало желание предпринимать какие-то решительные шаги. Небольшой запас воды и еды у нас есть - потерпим до прихода врага и погибнем в бою. Но теснота, грязь и безнадежность заставляли искать пути спасения.

Неожиданно заговорил молчун Эдек: "Недалеко отсюда, на улице Беневицкой, где я жил раньше, есть укрытие. Пусть несколько человек пойдут туда, и тогда здесь станет свободнее".

На другой день утром Витек, Эдек и я пошли туда. Пройдя часть пути, мы нюхом почувствовали немецкий патруль и вынуждены были ползком вернуться назад. На дороге попался нам в руки почти сгнивший мешок сухарей. Верно, он лежит тут давно, с того времени, как советские самолеты сбрасывали продовольствие восставшим. Находка эта компенсировала нам неудачу.

Ночью Марек и Эдек снова отправились в путь. Марек вернулся следующей ночью.

- Ну, бункер хорош?

- Хорош, но там могут поместиться не более пяти человек. Эдек остался там. Теперь надо решить, кто еще пойдет.

В эту ночь ушли Витек, Юзек, Андзя и Стася. С тяжелым сердцем распрощались мы с ними и до самого освобождения уже ничего не слышали о них. Это было на десятый день пребывания в этом убежище.

В душе мы верили, что, когда придет час нашего освобождения, мы снова соединимся с нашими товарищами.

Прошло две, три недели, наступила четвертая. Медленно и уныло тянулись дни и ночи. В промежутках между сном мы мысленно возвращались к прошлому.

Закроешь глаза - и встают картины детства. Как во сне, проходили перед нами образы родителей, братьев, сестер. Вспоминались хедер, школа, молодежные организации. Как в кино, проходили перед глазами города, люди, которых не коснулась коричневая чума. Они не знают, что такое оккупация, гетто, крематории. Они свободны, работают, радуются. Может ли это быть? А мы за что страдаем?

Глаза открываются, и нить раздумий прерывается. Лучше не думать об этом. Но можно ли не думать, когда целый день лежишь без дела с устремленными в одну точку глазами?

И мы встряхнулись и сказали себе: надо попробовать заняться чем-то, чтобы оставалось меньше времени на размышления. Мы установили распорядок дня. В восемь - день начинается сообщением "календаря". В девять - завтрак: корочка сухого хлеба и ложка знаменитого салата: горох с картошкой. Время между завтраком и обедом заполнили лекции. Первой выступила Яся - бактериолог по профессии. Ее рассказ о роли бактерий вызвал большой интерес.

Зигмунд, юрист, говорил на близкую его профессии тему. Ицхак, Юлек и я читали лекции на общественные, политические и научные темы.

Лекции, читавшиеся шепотом, вызывали дискуссии, длившиеся часами. Так убивали мы время: не успеешь повернуться, как наступает уже время обеда. И не раз дискуссии в самом разгаре прерывались голосом Сабины, произносившей привычное: "Идон", - наступала тишина, и все наше внимание было приковано к шагам на лестнице. В голове только одна мысль: "Спустятся? Спустятся и сюда?" Шаги удаляются, и мы продолжаем дискуссию с того, на чем прервали ее.

Мы приступаем к обеду с чувством человека, который закончил какую-то работу и обедает после трудов праведных. И снова ложка салата и твердый, как камень, сухарь, немного пудинга, а иной раз деликатес из запасов, оставленных хозяевами и обнаруженных нашими острыми глазами.

С четырех часов мы заполняли пустоту анекдотами, шутками, загадками, сыпавшимися одна за другой. Анекдоты были разные и очень смешили нас. Но вот беда: трудно смеяться шепотом. Забывшись, мы иногда переступали границы дозволенного, пока Сабина не останавливала нас своим магическим словом.

Пока каждый из нас выложит свой запас -глядишь, уже шесть вечера. Все с нетерпением ждут наступления темноты; можно будет выйти немного, расправить кости, а главное - втянуть в себя дым папирос, которые мы делали из сушеных вишневых листьев. И этого удовольствия надо было ждать целые сутки: в нашем тесном, грязном укрытии курить запрещается.

Мы читаем лекции и даже развлекаем друг друга анекдотами, но тяжкие заботы не оставляют нас. Вода и запасы пищи кончаются. Все дома вокруг уже обобраны, все источники пополнения запасов иссякли. Надо найти выход и не зависеть от случая.

- Надо выкопать колодец! - бросил кто-то идею.

- Идея хороша, но как это сделать?

- В соседнем подвале, возле кухни. Решить легче, чем сделать. Пол в подвале бетонный, а у нас нет никаких инструментов. Да и работать можно только во время перестрелок, тогда залпы артиллерии заглушают шум.

После долгих поисков мы нашли железные ломы и молотки. Каждые полчаса вечером, а иногда и днем мы выходили по два человека на работу. Но дело не двигалось: после многих часов работы нам удалось лишь прорубить отверстие в бетоне. Мы больше сидели с молотками наготове, ожидая выстрелов, чтобы не опустить молоток ни до, ни после залпа. Немецкие посты находились так близко от дома, что до нас долетали часто отрывки разговоров и кашель солдат.

Прошло несколько дней. Мы уже потеряли надежду довести начатую работу до конца. Казалось, что нам остается лишь вернуться к старому способу добывания пищи: рыскать по домам. В соседних уже нечего искать, а в более отдаленные не попадешь ночью, поэтому мы решили попытать счастья вечером, когда еще только начинает темнеть. Но кто пойдет? Парни, которых немцы примут за "бандитов", не могут идти, разве что с оружием в руках. Попадутся к немцам - будут защищаться.

Жребий пал на девушек с арийской внешностью. Девушка всегда найдет отговорку: она может сказать, что жила здесь раньше и пришла взять что-то из оставленного добра.

Лодзя, Марыся и Зося каждый день ходили на добычу и всегда возвращались не с пустыми руками. В переулках нижнего Жолибожа можно еще кое-что добыть. А если еще принесут ведерко воды - вот будет радость. Несколько раз они натыкались на немцев, но все обходилось благополучно.

Операция имела успех. Но мы понимали, что не можем ежедневно подвергать смертельной опасности наших девушек. И мы решили иначе: одна из девушек пойдет с Сабиной, идти со старухой безопаснее. Правда, рассчитывать на немецкую доброту не приходится, но так все-таки лучше.

Теперь с Сабиной всегда ходила ее "внучка" Лодзя, хорошо говорившая по-немецки. И они приносили добычу. Но как долго это может тянуться?

Однажды бабушка с внучкой лицом к лицу столкнулись с двумя немецкими солдатами, скрыться было некуда. Долго допытывались немцы, что Сабина и Лодзя делают здесь, а потом удивили наших перепуганных женщин своей щедростью: они привели их к колодцу и разрешили набрать воды, и даже донесли ведра до нашего дома. Делать было нечего: нельзя было не доверять столь щедрым кавалерам. Немцы обещали даже показать место, где можно достать продукты. Но тут как раз стемнело, и немцы ушли, обещав вернуться на второй день.

Когда до нас донеслись обрывки разговоров наших женщин с немцами, мы уже сказали себе:

"Попались, теперь всем нам крышка". Но тут в подвал спустились Сабина и сияющая Лодзя. Они торопились рассказать о счастливой встрече.

В этот вечер у нас был праздник. Мы наслаждались вкусом чистой воды, которая для нас была теперь лучше самого дорогого вина.

Лодзя встала рано утром, чтобы выйти из укрытия до прихода немцев. Она с Сабиной пошли вместе с немцами, и с их помощью собрали в покинутых домах много продуктов.

Увидев, что эти немцы, действительно, хотят помочь нашим женщинам, мы подумали, не попробовать ли попросить их купить для нас где-нибудь немного продуктов. Они согласились. Взяли у Сабины деньги и обещали завтра в свободное от службы времени поехать в ближайшее село, откуда население еще не эвакуировали, и купить продукты, а послезавтра принести продукты сюда. Чтобы не вызвать подозрения, Сабина заказала им всего понемногу. Она даже попросила купить несколько папирос - "лекарство от зубной боли".

В тот вечер, когда немцы принесли покупки, мы устроили пир. Глазами пожирали мы хлеб, колбасу и другие вкусные вещи, которых не пробовали и не видели целую вечность. Папирос было немного, каждому из нас "на затяжку" - и их не стало.

Жадно накинулись мы на случайно оказавшуюся в одном из пакетов "Варшауер цайтунг", впиваясь глазами в каждое слово о событиях на фронте и во всем мире.

Но мы недолго наслаждались добротой "наших" немцев. Пришел день, когда они сообщили новость: их переводят на другой участок фронта.

И снова обязанность добывать пищу легла на "бабушку" и "внучку". Каждый день выходили они на охоту, иногда доставали больше, иногда меньше. Не раз бывали на краю гибели - но чудом спасались. Однажды они попали в такую беду, что об этом стоит рассказать.[LDN2]

Недалеко от нашего дома Сабина и Лодзя наткнулись на компанию эсэсовцев человек двадцать. Как злые волки, накинулись они с криками и улюлюканьем на двух женщин с ведрами воды в руках. Они приставили дула пистолетов к головам. Сабины и Лодзи, потом приказали женщинам стать к стенке с поднятыми вверх руками. Сомнений не было: это конец. И тут Сабина затянула свое привычное про четырех больных старух и внучку. Главарь банды спросил, где эти старухи, и Сабина вынуждена была показать.

Несколько эсэсовцев спустились в подвал, а Сабину и Лодзю тем временем разлучили. Главарь банды учинил каждой из них допрос. Когда Лодзю спросили, как зовут ее бабушку, она ответила Сабина, но фамилии не знала и назвала первое, пришедшее на ум имя. Немцы пришли в ярость, когда обнаружили обман, они скрежетали зубами, щелкали плетками, потрясали кулаками и грозили пистолетами: сейчас они расстреляют обманщицу!

И тут, когда все уже висело на волоске, Сабина что-то шепнула главному бандиту. Он загоготал. Остальные, которым главарь передал слова Сабины, тоже покатывались со смеху. Лодзя не могла понять, в чем дело.

А случилось вот что: Сабина, чтобы спасти внучку, придумала целую историю. Внучка, мол, не виновата, что не знает фамилии бабушки. Тут кроется трагедия семьи. Она, Сабина, никогда не была замужем и взяла девочку на воспитание, когда была уже немолодой. Стыдясь рассказать, что она старая дева, Сабина сказала девочке, что она ее бабушка, назвалась именем несуществовавшего мужа, которое Лодзя и назвала эсэсовцу.

Эта смелая выдумка сразу изменила "ход следствия". Немцы поверили в эту историю. Вот так развлечение: перед ними семидесятилетняя девушка. Опасность на минуту отдалилась. Но Сабина и Лодзя дрожали от страха: а вдруг все откроется. Вдруг эсэсовцы, спустившись в подвал, найдут там не только четырех старух, но всю нашу братию, - и тогда спасения нет.

Но через несколько минут эсэсовцы поднялись наверх и доложили командиру, что не нашли в подвале никого, кроме трех больных старух. Тогда лишь главный эсэсовец объявил нашим женщинам, что жителей Варшавы эвакуировали. Недопустимо, чтобы кто-нибудь оставался в прифронтовой полосе. Сабина и Лодзя начали молить, чтобы им разрешили остаться: они прекрасно понимали, что если эвакуируют старух, то мы теряем надежную маскировку. Но их старания напрасны. Немцы не могут взять в толк, чего эти бабы упрямятся, ведь для их же пользы предлагают им эвакуироваться в окрестности Варшавы. Наконец, немцы заявили, что завтра явятся и увезут всех на тележке.

Когда Сабина и Лодзя спустились в подвал, все мы были как мертвые. Надо бы радоваться успеху счастливой выдумки Сабины, но грусть охватила нас, когда мы вспоминали, что завтра не будет уже никого в первой комнате, и любой случайно забредший сюда немец легко обнаружит нас. А кто позаботится о пище и воде для нас: или не будет уже в этом необходимости? А что будет с нашими хранительницами, которых немцы собираются увезти отсюда? У нас не было никаких иллюзий в отношении того, куда немцы собираются увезти женщин. Их рассказы об окрестностях Варшавы выглядели в наших глазах не чем иным, как очередной немецкой уткой; ведь они не раз вводили в заблуждение свои жертвы перед тем, как уничтожить их. Горе нам: горе тем, кто уезжает, и тем, кто остается.

На следующий день немцы не пришли: было воскресенье. В понедельник явилась полевая жандармерия в сопровождении ксендза, чтобы выполнить приказ эсэсовцев.

Лодзя вышла на рассвете из укрытия. Не желая расстаться с нами, она спряталась в соседнем подвале, думая, что немцы не станут искать ее, но у них были записаны имена и фамилии всех женщин. Увидев, что немцы ищут ее, она поторопилась предстать перед ними, чтобы не дать им обнаружить нас.

Немцы приказали женщинам покинуть подвал, подняться на верх, сесть на телегу. Женщины просили пожалеть их: куда им идти, одна парализована, другая тяжело больна. Они взывали к христианскому милосердию ксендза, но и у него, как и у немцев, сердце - камень.

И вдруг один из солдат сжалился над женщинами. - Оставим их, уйдем, доказывал он своим.

Хорошо, кажется. Но рано радоваться - они ведь могут еще вернуться. Во всяком случае Лодзе нельзя оставаться с нами, она только вышла и успела задвинуть шкафчик, как немцы вернулись.

Теперь уже никакие мольбы не помогли. Улучив минуту, когда немцы вышли из подвала, ожидая наверху, чтобы женщины поднялись вслед за ними, Лодзя подошла к шкафчику, за ним с той стороны стояла Цивья. "Если выйдешь живой из их рук, - шепчет она второпях, - не забудь о нас. Мы будем ждать здесь два дня. Если никто не придет на помощь, уйдем отсюда. Мы оставим тебе записку под кроватью Сабины. Вот тебе немного денег. И будь здорова!"

"До встречи! Будьте здоровы!" - шепчет Лодзя. Слова ее звучат еще в ушах, а с улицы уже доносится шум колес - и телега трогается с места.

ВЕЛИКОЕ ЧУДО

На другое утро, часов в семь, наш чуткий сон был нарушен топотом шагов. Не иначе, как пришли сюда десятки солдат. Шум доносится из всех комнат, со всех сторон, из всех углов, с лестницы, из подвалов нашего и соседних домов.

Шум страшный. Свистят, говорят, стучат Будто банда чертей шумит над нашими головами. Не нас ли они ищут? А может, они случайно попали сюда? Тогда почему их так много и почему так рано? Такого еще не было. А, может, они вернулись после вчерашнего? Тогда зачем их так много? Разве несколько солдат не "справилось" бы с нами?

Все громче стучат сапоги по ступенькам, ведущим в подвал. Мы слышим, как рыщут люди в подвалах, шарят по комнате, где жили женщины, ясно: это не мародеры, это ищут нас. Шаги приближаются к шкафчику, кто-то там стоит и слушает. Потом быстро ушел. Обнаружил, верно, нас, и пошел докладывать офицеру?

Каждый его шаг по лестнице вверх отдается в нашем мозгу: еще несколько минут - и все будет кончено. Мы представляем себе последнюю встречу с немцами, когда они отодвинут шкафчик, маскирующий наше укрытие. Мы уже видели вспышки выстрелов, которыми мы встретим врагов, - и конец этому логову. Но картины эти остались лишь в воображении. А поиски продолжались.

Вдруг мы услышали, что во дворе, недалеко от нашего засыпанного наполовину землей окошка, идет какая-то лихорадочная работа. Копают землю. Страшный взрыв потряс наш домик. Взрывы следуют один за другим. А в перерывах между ними копают землю, стучат по стенам. Они, видно, хотят подкопать дом.

Время от времени мы слышим быстро удаляющиеся шаги. Верно, готовят новые взрывы. Они хотят нас взорвать снаружи, опасаясь встречи с нами лицом к лицу? Но мы отвергаем и это предложение: ведь немцы сами находятся внутри дома. Что же здесь готовится?

Эта странная история длится долго. Ровно в полдень вся эта шваль исчезла, и наступила тишина. Мы вздохнули свободнее. Но только на часок. В час дня они вернулись и работали до пяти вечера. Мы слышали, как сменяют они друг друга: одна группа работает, другая спускается в подвал.

На второй день все началось сначала. В семь утра застучали сапоги, в 12 все затихло, в час работа возобновилась. Оказалось, что все это не имеет к нам никакого отношения. Видно, немцы строят оборонительные позиции где-то поблизости, и наш домик служит им сборным пунктом, а соседние подвалы складами.

Теперь мы поняли весь ужас нашего положения. Немцы могут случайно докопаться до нашего окошка и заглянуть внутрь или, рыская по подвалам, обнаружить нас.

Каждый день они копают все ближе к нашему окошку, которое все больше очищается от засыпавшей его земли. И в нашем укрытии становится все светлей... Чем светлее вокруг, тем страшнее нам.

Через несколько дней мы уже знали всех немцев по именам и, мне кажется, могли по голосам и шагам представить себе, как каждый из них выглядит.

У всех нас - "детей Промыка" - в памяти остались два имени: Макс и Вилли. Они старательнее всех рыскали по всем углам в поисках добычи, ни на минуту не оставляли подвала. Всегда они были вдвоем. Они не ходили, а бежали по ступенькам. В душе мы говорили себе:

эти двое обнаружат нас в конце концов.

И настала эта страшная минута. Невидимые Макс и Вилли добрались до нашего шкафчика. В руках у них электрические фонарики. Сквозь щели пробились к нам лучи света. Они освещают наши лица, перебегают из угла в угол, как будто хотят осветить все вокруг. Мы слышали какие-то странные звуки, издаваемые батарейками фонарей. Сначала мы, не понимая, откуда эти звуки, приняли их за сигналы. От этих звуков волосы становились дыбом. Мы лежали, как мертвые.

Немцы двигают шкаф. И сразу слышим: "Макс, да зинд вайцен" ("Макс, тут зерно!"). Дружки нашли в углу мешочек зерна, заваленного всяким хламом. Они немало потрудились, пока вытащили его оттуда и скрылись. Опять - не нас они искали.

Прошло несколько дней, а нам все еще везет. Но надолго ли? С тех пор, как увезли старух, жизнь наша катится в пропасть. Дни лекций и анекдотов, установленных часов "приема пищи", - казались теперь далеким сном. Теперь эти шесть недель мучений в темной, грязной дыре, шесть недель страха и опасностей, казались нам раем. Сейчас и думать нечего о еде, о варке, о набегах на соседние подвалы, малейший шорох может выдать нас! Сухари можно грызть только тогда, когда немцы идут на обед или вечером, чтобы не слышно было, как мы грызем их. И что будет с нами, когда кончится запас воды?

Помощи ждать неоткуда. Уже прошли два дня после срока, о котором мы условились с Лодзей. Что с ней? Не попала ли она в лагерь? Да и жива ли вообще? Нельзя в бездействии сидеть и ждать смерти.

Снова взялись мы за старый план: выйти отсюда темной ночью с оружием в руках и попробовать пройти через немецкие позиции. Кто погибнет - погибнет, а те, кто останутся, будут бродить по развалинам и полям, пока не выйдут из прифронтовой полосы.

С другой стороны, - говорили некоторые из нас, - мы и так идем на верную смерть, с той лишь разницей, что выйдя отсюда, мы только приблизим ее, а оставаясь здесь - отдалим. В темноте, окруженные немецкими огневыми точками, артиллерией, мы погибнем прежде, чем успеем произвести хоть один выстрел. Здесь же мы сможем обороняться. А через день-два, глядишь, положение изменится!

Те, кто хочет идти, твердят одно: вода! Запас остался на один день каждому по несколько капель. Когда вода кончится, мы, столько недель терпевшие жажду, не выдержим и погибнем прежде, чем немцы обнаружат нас.

Наконец мы решили, если доживем до завтра, то вечером выйдем из убежища. Мы начали готовиться к решающей минуте. Мы уже представляли себе, как мы бродим в темную осеннюю ночь, в дождь и бурю, по грязи и ямам, а немцы стреляют нам вслед.

Утром немцы снова принялись за свою работу. Во всех углах гудело, как в улье. Наше окошко уже наполовину освобождено от земли, и на стекле остался лишь тонкий слой пыли. Ветер качает сухие ветки кустов, растущих рядом, и они заглядывают нам в окно, будто стоят здесь, чтобы спрятать нас в своей тени.

С наступлением ночи возник новый план: завтра утром, до прихода немцев, выйдут из убежища только Марыся и Зося. Они возьмут с собою старые вещи, и если наткнуться на немцев, скажут, что пришли из окрестностей Варшавы собрать оставленное добро. Девушки разведают дорогу, чтобы мы потом могли пройти между немецкими огневыми точками и не заблудиться, не попасть немцам в руки. Если им удастся добраться до окраин Варшавы, они постараются найти товарищей, знакомых, подпольщиков, сообщить им о нас и просить придти нам на помощь.

Мы договорились ждать их до вечера следующего дня. Мы дали им два дня и две ночи для выполнения задания - для них это мало, для нас - целая вечность.

Мы ждали их, впадая в отчаяние и вновь оживая: если мы до сих пор не попались, может счастье улыбнется нам еще несколько дней?

Прошел день, два, а избавление не приходило. На третий день мы окончательно решили: с наступлением ночи начнем пробиваться через немецкие позиции и... будь что будет!

Четверть первого, когда немцы ушли уже на обеденный перерыв, и наши нервы немного успокоились, я вздремнул, но меня разбудил толчок. Кто-то по лестнице спускался в подвал. Странно: в это время сюда никто не ходит. Жаль, испорчены столь редкие минуты отдыха. Шаги приближаются к шкафчику. Конец? Чья-то нога отодвигает шкафчик и женский голос зовет:

"Цивья!"

Мы не могли опомниться. Тут же отодвинули шкаф - и глазам нашим предстала наша связная - Алла Маргулис. Она наспех объяснила нам, что во дворе ждут нас люди, которым немцы дали пропуска в Варшаву, чтобы подбирать мертвых и больных, оставшихся после восстания.

Постепенно узнавали мы историю этой спасательной экспедиции. Немцы вывезли Лодзю и старух за пределы Варшавы и отпустили. Лодзя добралась до Гродзиска и там случайно встретила Инку Швайгер. Узнав, где мы находимся, Инка немедленно связалась с Аллой. Обе они обратились к подпольщику, тот направил их к доктору Свиталу - главному врачу больницы в Бернерово. Девушки рассказали ему, что в Варшаве в бункере сидят несколько повстанцев и что, если их не спасти немедленно, - они погибнут. Не зная, каковы взгляды доктора, они не сказали ему всей правды, но и не решались полностью скрыть ее. Они сказали, что в группе два солдата Армии Краевой, четыре солдата Армии Людовой и два еврея.

Оказалось, что доктор Свитал - польский патриот, человек надежный. Он не стал допытываться, кто эти евреи, кто эти солдаты Армии Людовой, и сделал все, что мог. Собрал нескольких своих работников, выдал им удостоверения Красного Креста, где говорилось, что они направляются в Варшаву для выполнения санитарного задания. Немцы относились с уважением к этим удостоверениям и группа, рискуя жизнью, добралась до нас. Счастье, что они прибыли через пятнадцать минут после ухода немцев. Опоздай они или приди раньше - весь план провалился бы.

Алла рассказала нам, что Марыся и Зося попали к немцам в руки и были отправлены в лагерь Прушков, но вскоре бежали оттуда.

Мы постарались как можно скорее покинуть укрытие. Нас ждали во дворе несколько парней и девушек с носилками. Марека и Зигмунда выбрали мы на роль "больных" и уложили их на носилки. Я, Ицхак и Юлек вместе с "санитарами" несли носилки. Впереди нас, на большом расстоянии, чтобы не вызвать подозрений, что они имеют какое-то отношение к нам, шли Цивья и Яся с торбами за спиной и готовой присказкой: они жительницы Варшавы, вернулись, чтобы собрать свое оставленное добро.

Дорога была нелегкой и долгой. Вечность прошла, пока мы добрались до контрольного пункта. Мы часто останавливались передохнуть, опускание и подымание носилок отнимало много времени. Проходившие мимо немцы подозрительно глядели на нас: какие-то гражданские лица, да еще с носилками - это редкое явление, но никто так и не спросил нас, кто мы и откуда.

Иногда какой-нибудь немец останавливался и, показав на носилки, спрашивал: "Шон капут?" (уже мертвый?) А мы отвечали: "Еще нет", - и продолжали свой путь. Единственная радость - папиросы, которыми нас угостили санитары. Дым тешит душу.

Но мы еще не чувствовали себя свободными, пока не прошли через контрольный пункт. Мы спросили санитаров, что нам ответить, если немцы будут допытываться, откуда эти больные и те, кто тащит носилки. Но санитары не знали, что ответить. Не пропадем ли мы все: и спасенные, и спасители? Мы не очень торопились добраться до вахты, как будто хотели растянуть удовольствие, наглядеться на небо, которое не видели уже семь недель.

Примерно на расстоянии километра от нас мы заметили немецкий пост. Мы видели, что Цивья и Яся уже стоят там в уголке. Может, их задержали, и они ждут приговора. Но мы все еще тешили себя надеждой.

Каково же было наше удивление, когда немцы приказали нам проходить скорее и не задерживаться. Оказалось, что и девушек не задержали, им просто приказали подождать, пока подойдут санитары и идти с ними, чтобы женщинам не скучно было идти одним...

Мы прошли мимо первого часового, но нам навстречу выбежал второй и приказал остановиться. Первый немец ткнул пальцем в лоб, дескать, сумасшедший, но тут одна из санитарок сказала, что у больного - тиф. Услышав это, немец отскочил, как змеем укушенный, а мы поторопились смыться. Игра удалась! Немцы не обратили внимания на то, что туда прошло только шесть человек, а обратно идет больше.

После семи недель сидения в укрытии на Промыка и десяти дней осады, мы почувствовали себя свободными, будто уже избавились от немецкого ига. Это было в среду 15 ноября 1944 года.

Но мы все еще не позволяли больным "выздороветь" и несли их еще довольно долго. Проходя мимо немецкого военного лагеря, две санитарки подошли к коменданту и попросили у него лошадь и повозку, чтобы отвезти больных в больницу. И через несколько минут - перед нами две лошади, впряженные в повозку. Мы поставили носилки на повозку, сами сели по бокам и немецкий возница гнал лошадей пять километров до больницы в Бернерово. Там нас приветливо встретил доктор Свитал. В первую ночь он поместил нас в боковой комнатенке, чтобы не попались мы на глаза дурному человеку.

В БОЛЬНИЦЕ

Радостной была первая ночь в больнице. Санитары, которые привезли нас сюда, устроили нам настоящий пир - с выпивкой и закуской. Мы ели с жадностью, как будто хотели наесться за все дни Промыка. Мы не могли оторваться от напитков и папирос. В нашей маленькой комнате дым стоял столбом.

Только поздно ночью мы легли спать, но сон не шел. Всю ночь до утра мы проговорили о чуде "исхода из Промыка". На другой день доктор Свитал оформил нас в больницу на правах больных. Он хотел скрыть, кто мы, от тех людей из персонала, которые еще не знали нас. Сестры ухаживали за нами, как и за другими больными.

Так я впервые в жизни оказался в больнице, да еще не будучи больным. Пришлось притворяться. По правде говоря, нам не вредно было поваляться здесь, мы хоть немного отдохнули после Промыка.

На третий день утром сестра сказала, что сегодня на обход придет врач, которого надо остерегаться. Каждому из нас надо выбрать себе болезнь, которую нелегко распознать по внешним признакам. Но мы-то опасались другого: как бы не распознал он, что мы евреи.

И вот он пришел. Переходит от койки к койке со своим стетоскопом. Подошел к Зигмунду, приблизился к Мареку. Я боюсь смотреть в их сторону, чтобы не смутить их, и только прислушиваюсь к их рассказу.

А время не ждет: выдумай, выдумай болезнь. Когда врач подошел ко мне, я сказал, что страдаю язвой желудка и что мне все хуже. Он начал щупать живот, давил, спрашивал, как обычно: "Тут болит? А здесь?" Я отвечал: да или нет, соответственно изображая на лице страдания. Наконец, он отпустил меня, сказав, что нужно сделать рентген, а этого здесь в больнице нельзя сделать. Я понял, что обман мой удался.

Однажды нас навестил ксендз и пригласил на воскресенье в больничный костел. Это приглашение могло дорого обойтись нам.

Любой поляк, даже нерелигиозный, сразу поймет, что мы не знаем обычаев, не умеем молиться. Лучше всего нам уйти отсюда до воскресенья. Правда, Ицхак вышел отсюда уже два дня назад искать для нас убежище, но мы не уверены, что успеем уйти до конца недели.

К счастью, немцы потребовали освободить больницу, а больных перевести в другие места. Доктор Свитал перевел нас в сельскую больницу в Яблонки. Тут мы пробыли два дня. Когда Ицхак нашел нам квартиры, мы вышли по одному в разные места в окрестностях Варшавы.

ВЕСНА В ЯНВАРЕ

И снова "на арийской стороне". Снова, как до восстания. Но на сей раз не в центре шумной столицы, а среди ее обломков и развалин.

В "малинах" села Близна, Гродзиска, Бервинова начали мы опять искать новую нить жизни в подполье, овеянную бурями и ветрами, опаленную огнем и почерневшую от дыма; жизни, восставшей в бунте, и вновь ушедшей в подполье; жизни, которую не баловали надежды и потрясали разочарования, и надо всем этим - безмерная усталость.

Пока здесь правит свастика, не должно быть места усталости! В момент, когда власть сатаны уже была подорвана, когда трещали стены генерал-губернаторства доктора Франка, мы все еще были преследуемыми, нас все еще пронизывали злые взгляды, и мы все еще должны были быть бдительны и осторожны.

(Франк - "хозяин Польши", приговоренный к смерти на Нюрнбергском процессе и повешенный в 1946 году)

Тебе хочется немного покоя? Но война нервов еще не закончена; еще хватают людей на улице, на железнодорожной ветке Гродзиска, делают обыски в домах. Тебя вновь окружает воздух "малины".

Даже в те дни, когда Красная Армия стояла уже у ворот, "зеленые мундиры" рыскали по улицам и собирали кровавую жатву. И именно теперь, когда день освобождения уже занимался вдали, немецкий террор был страшнее, чем в те дни, когда на горизонте было черным-черно. У нас было такое чувство, будто мы тонем у самого берега.

Но мы не дали усталости и равнодушию овладеть нами. Мы чувствовали себя отрубленными ветками вырванного с корнем дуба, единственными и осиротевшими, и все же в сердце стучало и не покидало нас сознание того, что мы - сыны народа, который выстоит и будет жить, сыны еврейской страны, которая еще расцветет, сыны мира, который станет лучше.

Два месяца - от исхода из Промыка до прихода Красной Армии - были, как и прежде, тревожным временем немецкого господства. Нам предстояло выстоять, но не каждому в одиночку, а всем вместе, хоть и были мы рассеяны и разлучены. Как и раньше, нити связи тянулись от одной "малины" к другой: в Гродзиске, Бервинове и других селениях, где были наши товарищи.

Стены халуцианского дома пали, но крыша его все еще над нашими головами, и он все еще стоит в нашем сердце.

И ДЕНЬ НАСТАЛ...

Морозный день 17 января 1945 года. Стрельба приближается и усиливается. Красная Армия наступает. Кончились бедствия? Кончились страшные годы? Здравый смысл говорит: да. Когда-нибудь это ведь должно было случиться. Но сердце все еще не верит. Может, это еще одно разочарование, как бывало уже много раз.

Соседи передают друг другу: немцы хотят эвакуировать население. Бандиты позаботятся о том, чтобы день их гибели стал и нашим последним днем.

И вдруг, часов в 11 утра, прямо перед моим окном на дороге, ведущей в Варшаву, я увидел немецких солдат с поднятыми вверх руками; Несколько солдат подходят к нашему дому - просят убежища. Кто гонится за ними? Кто нагнал на них страх? Соседний дом мешал мне видеть это. А издали доносится грохот танков. Наверное, немецких. Тогда кто они, эти солдаты с поднятыми вверх руками? Может, это дезертиры, преследуемые своими офицерами?

И вдруг перед глазами вырос советский танк. второй, третий. А там дальше еще и еще, и нет им конца. И красные флаги победно развеваются на башнях. И со всех сторон появлялись, как на сцене, солдаты Красной Армии, мужчины, женщины, молодые ребята. Уверенно шагают они по этой земле, будто испокон веков жили здесь.

Немецких солдат, которые только что шли с поднятыми руками, ведут теперь в плен, сломленных, с опущенными головами.

Я вышел на улицу. Не верилось, что немецкая власть просочилась, как вода, сквозь пальцы. Идет мощная лавина - и кто устоит перед ней? Сердце не может вместить огромной радости. Улица сияет, со всех сторон несутся приветственные возгласы в честь Красной Армии.

В сумерки я вернулся в "малину". Я все еще не мог осознать, что теперь это уже не укрытие.

Мне казалось, что я иду между двумя громадными горами: одна - воспоминания о страшном горе, о жизни в гетто, об опухших, умирающих на улице евреях, о погибших в газовых камерах; другая - гора надежд, радости и счастья для тех, кто дожил. Обе эти горы не оставляли меня и шли за мной до самого дома, как луна в светлую ночь.

Кончились черные дни и ночи. Был первый день свободы.

(из Ш. ЭТТИНГЕР "ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА" Часть шестая :

"С середины 1935 года массовые нападения на евреев стали в Польше распространенным явлением. В марте 1936 года жестокий погром разразился в Пшитеке; окрестные жители не удовлетворились грабежом еврейских лавок, а врывались в жилые дома и убивали находившихся в них евреев. В 1937-1938 гг. волна погромов и нападений усилилась еще больше; по мере того как страх перед мощным германским соседом одолевал польскую правящую верхушку, правительственный и общественный антисемитизм принимал все более угрожающие формы. "

"В 1940 г., когда в Польше были созданы первые гетто, в них не угасала оживленная многосторонняя деятельность. Проводились театральные спектакли и художественные вечера; писатели и художники продолжали свою творческую работу; существовали учебные заведения.

Со стороны казалось, что жизнь в гетто протекает более или менее нормальным образом. Несмотря на ужасающую скученность, открывались магазины и кафе. Учреждения социальной помощи оказывали поддержку нуждающимся. Однако уже в 1941 г. произошли крупные перемены. Доставка посылок из нейтральных стран была запрещена, и чрезвычайно обострился надзор за контрабандой с арийской стороны.

В гетто наступил голод, вспыхнули эпидемии различных болезней; смертность приняла устрашающие размеры. В марте 1942 г. начали действовать "лагеря смерти", и нацисты потребовали от "юденратов" выделять людей для отправки туда. Большинство "юденратов" подчинилось этим приказаниям, хотя некоторые из их членов в знак протеста покончили жизнь самоубийством. Под бдительным надзором немецких надсмотрщиков, еврейская полиция сгоняла обреченных на смерть на сборные пункты. Началась агония заключенного в гетто еврейского населения Восточной Европы, осужденного на зверское истребление в газовых камерах лагерей смерти."

"Многие тысячи евреев вернулись сначала из концентрационных лагерей на старые места в Польше, Чехословакии и Румынии в поисках родных, но местное население, годами находившееся под влиянием нацистской антисемитской пропаганды, нередко встречало их с крайней недоброжелательностью.

В связи с возвращением конфискованных квартир и имущества возникали столкновения, приведшие в некоторых городах даже к погромам. В июне 1946 г. разразился жестокий погром в Кельцах (в Польше), причем было убито несколько десятков евреев.

В июле того же года Польшу покинуло 17.000 евреев, в августе - 35.000. По данным чехословацкого правительства, в течение 1946 г. 200.000 человек перешли границу из Польши. "Бегство" охватило всех евреев, которые были в состоянии спасаться. Массы беженцев концентрировались главным образом в Западной Германии, где в конце 1946г. собралось около 200.000 еврейских перемещенных лиц, единственной надеждой которых была эмиграция. ...")