Среди падающих стен

Чем страшнее трагедия, тем равнодушнее воспринимает сердце все беды и ужасы. Даже к собственным бедам становишься равнодушным.

Но хозяева не дают быть равнодушными.

30.10.1943

Польская столица бурлит. Польское подполье дает о себе знать актами саботажа и покушениями на видных немецких чиновников, ответственных за террор. Подпольные газеты доходят до многих поляков. Подполье действует все смелее и все с большим размахом.

В совершенное недоумение привела немцев дерзкая операция: подполье выпустило газету "Курьер Варшавски" того же формата и вида, что и польская газета, издаваемая немцами. На первой странице жирным шрифтом кричащий заголовок: "Испания вступила в войну", а под ним мелким шрифтом антифашистские статьи и сообщения советского и английского радио. Газету расхватали до того, как немцы опомнились и приказали конфисковать весь тираж.

И новый трюк: по одному из репродукторов, установленных по всему городу и предназначенных для немецкой пропаганды и передачи сообщений о победах немецкой армии, однажды передали антифашистскую передачу. Польские подпольщики сумели отключить этот репродуктор от общей сети и подключить к своему передатчику в соседнем доме. Когда, как обычно, сотни людей собрались вокруг репродуктора, чтобы послушать немецкую передачу, оттуда раздалась антигитлеровская речь и сообщения подполья.

Немцы, конечно, не остаются в долгу. Они мстят за каждую операцию подпольщиков по изуверскому принципу коллективной ответственности.

После каждого покушения на немца оккупанты хватают прохожих на улице и расстреливают их на месте или вешают тут же на улице. Эти экзекуции проводятся ежедневно. На балконах, на деревьях, на столбах качаются тела повешенных, а объявления кричат со стен, что расправы эти являются актом мести, направленным против польских "банд убийц".

Немцы устраивают обыски в домах, ищут оружие и подпольщиков, проводят массовые аресты. Подпольщики потом предпринимают порой успешные, порой безуспешные попытки отбить задержанных, которых ведут в Павиак.

Во время обысков попадают в ловушку и евреи. Вместе с усилением деятельности польского подполья растет беспокойство евреев. Они платят жизнью, даже когда ищут не их.

25.12.1943

Вчера мы вместе с Фелеком и его семьей отметили Рождество. На праздничном столе, накрытом белой скатертью, стояли напитки и различные яства. Из этого изобилия блюд, как цветы, поднимались кверху серебряные подсвечники с горящими свечами.

У окна стояла густая елочка, увешанная свечами, разноцветными лампочками, яблочками, конфетами, обернутыми в золотую фольгу, игрушками, различными украшениями. Елочка эта защищала нас от злого глаза соседей. С ее ветвей лился в комнату веселый свет разноцветных лампочек и холодные искры бенгальских огней.

Все вокруг было праздничным.

Для нас этот праздник не был похмельем в чужом пиру. Мы чувствовали будто отмечаем наш праздник, ибо слишком тесными были наши отношения с Фелеком и его семьей и слишком близким было наше знакомство с польскими обычаями. Наша радость была радостью людей подземелья, впервые за долгое время сидевших, как все люди, за столом, а не в тесном застенке.

И был самый разгар праздника, когда вылетели пробки из бутылок и рюмки опустели и вновь наполнились. Само собой разумеется, больше всех пил хозяин, но и мы не ударили лицом в грязь. Мы пировали почти всю ночь, забыв, что мы польские евреи 1943 года.

Вообще для поляков водка - не редкость, и не редкость она и для евреев на арийской стороне. Поводов для выпивки достаточно: праздники, дни рождения, "именины", которые еврейские Стасики и Юзеки празднуют вместе со своими польскими "тезками".

Но все эти выпивки не идут ни в какое сравнение с пьянством в ночь Рождества. Тогда все навеселе, ноги выписывают кренделя, долгая зимняя ночь пробегает как сон и песни-калядки звенят в ушах еще и на следующий день.

1.1.1944

Первый день 1944 года, пятого года войны. Из-за комендантского часа поляки отмечали Новый год не на улицах, не шумными компаниями, как до войны, а в тесном семейном круге, запершись в квартирах. За праздничными столами поднимали тост за погибель тирана.

А немногие евреи на арийской стороне встретили Новый год с сознанием того, что самое страшное, что могло случиться, уже постигло наш народ и что большей катастрофы, чем катастрофа 1943 года, уже быть не может. Для них же, этих остатков разбитого племени, худшее, быть может, впереди: они все еще на волоске от смерти, а шансов на спасение почти нет.

Истинную радость принесла нам статья Геббельса в новогоднем номере "Дас Рейх". Подводя итоги прошедшего года, Геббельс проговорился и о поражениях на фронтах, и о бомбежках немецких городов, и об отчаянии, охватившем население "третьего Рейха". "Но не трудности сгорбили фюрера, а его бдения над картой в генеральном штабе".

Лучшего подарка к Новому году, чем заявление о том, что фюрер сломлен, и не придумаешь.

Стук в дверь заставил нас закрыть герметически наше убежище. Через стену слышим, что дворник пришел, как обычно, пожелать хозяевам счастливого года и получить свои несколько злотых и рюмочку водки. И хоть он уже напился до чертиков у других соседей, Фелек уселся с ним за стол и стал наливать рюмку за рюмкой.

Мы сидели прикованные к месту, не издавая ни звука, нетерпеливо ожидая, когда дворник уйдет. Но визит затянулся. Мы слышим, как чокаются хозяин и гость, мы уже устали считать число выпитых рюмок, а конца не видно. Фелек понимает, что мы переживаем сейчас, но не может решиться избавиться от гостя. Фелек старается говорить погромче, смеется, стучит по столу, чтобы заглушить звуки, которые могут донестись из тайника.

Просидев целый час, дворник завел разговор об евреях. "Мы, поляки, - начал дворник, - несчастный народ. Раньше, до войны, нас давили жиды, теперь немцы".

Фелек соглашается. Но ведь евреев уже нет, а немцы остались.

"О! Ошибаешься, - отвечает дворник. - Их еще немало осталось в живых. Сукин сын был этот Казимир Великий, который позволил жидам поселиться в Польше".

Фелек громко, со смаком смеется и старается перевести разговор на другую тему. Мы слушаем эти речи, затаив дыхание.

К вечеру гость, наконец, вспомнил, что пора и честь знать. Стук закрывшейся за ним двери вывел нас из оцепенения.

Так закончился первый день нового года.

28.1.1944

Наступили тяжелые для еврейского подполья дни. Немцы схватили нашего связного Юзека.

Его еще не убили. Немцы хотят вырвать у него все, что он знает о евреях на арийской стороне.

А знает он немало: имена и адреса подпольщиков и евреев, которым носил деньги.

Пытки сломили Юзека, и несколько человек уже заплатили за это жизнью. А сколько еще заплатят?

Юзек знал и укрытие на Панской, 5, где прячутся Ицхак Цукерман, Цивья Любеткин, Марек Эдельман, Казик, Юрек, Крыся (Сарра Бидерман) и наша связная Люба (Марыся) - хозяйка квартиры. Им надо немедленно покинуть этот дом. Пришлось "рассовать" их по другим "малинам". К нам прибыла Цивья.

Провал этой "малины" был ударом по всей нашей работе, связанной с оказанием помощи прячущимся евреям. На Панской, 5, Ицхак сосредоточил документы и необходимые материалы. Но вскоре мы оправились от этого удара и приспособились к новым условиям.

С приходом Цивьи в нашем тесном укрытии стало еще теснее. Но жизнь наша стала намного интереснее. Приход нового человека всегда вносил свежую струю в наше уединение. Каждый вечер приходил Ицхак и рассказывал о том, что произошло за день. Мы теперь постоянно в курсе всех дел.

16.2.1944

11 февраля жизнь нашей "малины" вышла из привычного русла. Гнезду, где бился пульс подполья, грозит уничтожение: тень смерти нависла над нами.

Началось все с того, что Фелек ушел в город и долго не возвращался. Мы все и его домашние заволновались, понимая, что что-то случилось. Но старались сами себя успокоить: может, он задержался у приятеля и вот-вот вернется

Темнеет, мы все еще надеемся, что Фелек вернется до наступления комендантского часа. Но часы пробили 9 - и теперь опасно выходить на улицу. Нет сомнения: с Фелеком что-то стряслось. Но что? Немцы случайно схватили его на улице, как это бывает, а может, его взяли за то, что он скрывает евреев?

В любом случае нам нельзя больше оставаться здесь. Если его взяли, то ведь немцы придут сюда делать обыск, а они уж знают, как разбираются стены! Бежать, но куда? Где найдешь квартиру для шести человек? А если и найдешь, то как мы выйдем сейчас, после комендантского часа. Опасно оставаться здесь, и опасно покинуть этот дом. Логика подсказывает, что немцы придут этой ночью. Но у нас нет выхода: хотим мы или нет, нам придется остаться на ночь здесь.

Это была бессонная ночь. Никто не сомкнул глаз. Мы чутко прислушиваемся к каждому шороху во дворе. Ночь тянулась бесконечно долго.

На рассвете мы немного успокоились, но все еще боялись прихода гостей.

Утром Верона пошла по знакомым. Она все еще надеялась, что Фелек задержался у кого-нибудь из них до наступления комендантского часа и остался ночевать. Вернулась она ни с чем.

Рано утром прибежал Ицхак. Он узнал о случившемся, страх гнал его к нам: живы ли мы еще?

И тут как раз пришла зашифрованная записка, которую Фелеку унялось передать из тюрьмы через польского тюремщика. Фелек писал, что польский тайный агент задержал его на улице и отправил в уголовную полицию (КРИПО).

Дело было в следующем: на улице Мокотовской, 1, дворник прятал в погребе одного еврея. Но убежище не было замаскировано, и подполье, помогавшее этому еврею деньгами, просило Фелека как специалиста, пойти туда и оборудовать укрытие.

Когда Фелек пришел туда, то застал в комнате дворника шпика, выдавшего еврея немцам. Мы думали, что тем дело и кончилось. Оказалось, что шпик следил все эти дни за Фелеком. Теперь его обвиняют в том, что он строил укрытия для евреев.

Нам ясно, что каждая минута промедления приближает нас к гибели. Ицхак немедленно бросился искать для нас места и заодно попытаться любой ценой выкупить Фелека. Он поставил на ноги всех наших связных, и они пустились искать нам убежище по всей Варшаве.

Нетерпеливо ждали мы целый день, связные уходили и возвращались, не найдя места. Не опоздают ли наши спасители?

И снова наступил вечер, а они все не приходят: ни немцы, ни наши спасители. Понятно, почему не приходят спасители: они не нашли нам места. Но немцы, они-то почему не приходят?

Этого мы не можем понять, не в их обычае задерживаться. Мы совсем потеряли надежду, что сможем уйти сегодня. Перед самым наступлением комендантского часа нам сообщили: сегодня уж ничего не получится, однако есть шансы на завтра. Но как продержаться сегодня? Остается одно: надеяться на чудо, авось немцы не придут.

И в эту ночь никто не спал. Нам все казалось, что ухо улавливает в тишине ночи звуки, предвещающие беду: вот остановился автомобиль возле нашего дома, вот открылись ворота, вот поднимаются по лестнице, вот-вот стучат в двери... Но и эта страшная ночь кончилась, а немцы - как ни странно - не пришли.

Настал новый день, а с ним новые надежды: вот-вот нам найдут новую "малину" и вырвут нас из этой ловушки.

Время идет, и вместо того, чтобы вывести нас отсюда, - нам передают: ждать осталось недолго. К вечеру наметился какой-то просвет:

нашлось место для одного человека. Хорошо, что хоть для одного, но никто из нас не хочет оставить товарищей. Каждый готов уступить место другому. В конце концов все решили, что уйдет Цивья.

Потом сообщили, что есть еще три места. Ушли Лейзер Левин с сыном и золовкой.

Осталось нас двое: Грайек и я. Мы решили попроситься ночевать к поляку знакомому Грайека, который жил на улице Вольска. Через связную мы передали Ицхаку, чтобы завтра он пришел нас выручить.

На улицах уже пусто. Всю дорогу мы думаем: а вдруг поляк этот не живет уже там, ведь Грайек его долго не видел; а вдруг у него не найдется места для нас, и мы останемся под открытым небом?

Мы ускоряем шаги. Стучим в дверь и с замиранием сердца ждем. На пороге появляется пани Вильман. Смотрит на нас, как будто мы свалились с неба. Она не видела Грайека уже очень давно, а меня и вовсе не знала.

Мы просим пустить нас лишь на одну ночь, обещаем утром уйти. Знаем ли мы куда? В ответ мы бормочем что-то невразумительное. Но и себе самым мы не можем ответить на вопрос, куда мы денемся утром, когда хозяйка пойдет по своим делам, и нам придется уйти вместе с ней.

И хоть пани Вильман очень боялась, она все же приняла нас приветливо и даже накормила ужином. Мы были рады и молились в душе, чтобы ночь эта длилась вечно. Но мысль, что завтра мы можем оказаться без крыши над головой, отравляла нашу радость.

После двух страшных последних ночей на улице Тварда, 31, когда каждую минуту можно было ожидать прихода немцев, ночь на Вольской промелькнула быстро.

Утром мы встали, оделись, и не знали, куда идти. И снова Грайек вспомнил, что на улице Гурчевска есть у него знакомый поляк. Решили направиться к нему. Тем временем нашим связным, может, удастся подыскать нам новую "малину". В условленном месте ждали нас Ирка и Лирка дочь Фелека), мы дали им адрес поляка, к которому направлялись, сказав, что если до вечера нам не найдут укрытия, мы останемся на улице.

Весь день мы пробыли у пана Владека (забыл его фамилию), и весь день мы думали только об одном: где мы проведем ночь?

В четыре часа дня пришли наши связные: они так и не нашли нам постоянного пристанища, но предлагают нам перейти на улицу Раковецка, 10. Там прячется несколько евреев, которые хотят уйти оттуда, потому, что "малину", видимо, "засекли", но мы сможем пожить там немного.

Не долго думая, мы отправились туда. От Гурчевской до Раковецкой - из одного конца Варшавы в другой - мы шли пешком, трамваем не хотели ехать. Ирка и Мирка сопровождали нас, идя на довольно далеком от нас расстоянии. Мы шагали по центральным улицам Варшавы, а рядом и навстречу шли немцы, эсэсовцы, жандармы, польские полицейские, шпики в штатском, известные вымогатели и шантажисты. Этих не опознаешь по одежде, их надо распознавать по лицам и глазам.

Чтобы не привлекать к себе внимания, мы вели себя, как развязная молодежь: громко смеялись, перебрасывались шуточками, толкали друг друга, приставали к ребятишкам, катавшимся на саночках и т.п. Мы "вошли в роль" и забыли на время, кто мы.

На углу Раковецкой нас уже ждала наша связная Марыся Файнмессер, которая должна была отвести нас на новую "малину". Девушки, сопровождавшие нас, передали нас Марысе. Она привела нас к деревянному домику на бывшем аэродроме. Он стоит себе понуро в стороне, а вокруг - бескрайние поля. Нас встретили хозяева и указали хорошо замаскированное место под полом в подвале.

Здесь скрывались: Бронек, Галина (Бунд) и Юрек. В их взглядах читали мы сострадание: и нас судьба забросила сюда. Что-то тут неладно, но в присутствии хозяев наши молчат. "Еще наговоримся", - так растолковали мы их молчание.. Первая ночь на новом месте была несколько спокойнее, чем последние дни и ночи. Но мы чувствовали, что здесь нас ожидают новые беды.

21.2.1944

Прошла неделя. Бронек и Юрек все эти дни без конца говорили о том, как опасно оставаться здесь и как страшно то, что нас ждет впереди. И я без конца возвращаюсь к своему вопросу: если хозяева в самом деле антисемиты, если они вместе с сестрой хозяйки и ее мужем вымогали деньги у евреев, прятавшихся здесь, если они погубили какого-то еврея, если правда, что в этом шантаже участвует и женщина-еврейка, которая часто бывает в этом доме и знает, что вы здесь, - если все это правда, - то почему они вас не трогают? Почему не выдали вас до сих пор?

Товарищи пытались так объяснить это: пан Випославский и его жена пани Викта - алчные люди, гонятся за наживой, а за нас им платят большие деньги. Они не станут подвергать себя опасности из-за нас: сначала наживутся на нас, а потом выдадут немцам или, в лучшем случае, угрозами будут вымогать еще деньги.

Мы не знаем, когда они собираются нанести удар, и потому живем в постоянном страхе. Каждое утро, когда пани Викта уходит за покупками, мы прилипаем к окну и ждем: она вернется одна или приведет с собой немцев...

Но это еще не самое страшное, - продолжают свой рассказ наши сожители, судьба наша зависит не только от хозяина и его жены, которая вертит тут всем и способна на всякую подлость. Беда может свалиться на нас с другой стороны: пани Квятковска, сестра хозяйки, живет тут поблизости, она еще большая антисемитка, чем ее сестра, и еще более алчная вымогательница. В последнее время сестры поссорились между собой и стали лютыми врагами, так что пани Квятковска может захотеть отомстить сестре, выдав нас... Да и шантажистка-еврейка может нас предать.

Она, правда, подружка хозяйки, "своя жидовка" (у антисемитов издавна был обычай "водить дружбу" со "своим жидком"), потому без спросу ничего не предпримет. Но уже только то, что она крутится в городе среди таких же, как она, типов, вызывает беспокойство: в один прекрасный день она может ведь выдать нас.

Наши товарищи по несчастью торопятся покинуть этот дом и ищут себе новую "малину". Они не могут понять, зачем мы пришли сюда и советуют нам как можно быстрее смываться отсюда. Но мы "убедили" их, рассказав нашу историю: мы не только пришли сюда, но нам придется остаться здесь на несколько дней, если нас не выручат.

1.3.1944

Все то время, что мы находимся на улице Раковецкой, мы заняты исключительно "малинной политикой". Все то, что волновало нас в укрытии на ул. Тварда: мировая политика, положение на фронтах, - отодвинулось на задний план. Мы не ждем теперь, чтобы наши связные - Марыся Файнмессер и Инка Швейгер принесли подпольную газету или рассказали о новостях, услышанных по радио. Мы стали пассивнее, потеряли интерес к тому, что происходит в мире. Теперь для нас все вертится вокруг таких вопросов: хозяйка задержалась дольше обычного в городе - что это значит? Еврейка-шантажистка шепчется долго с хозяйкой, хозяйка злится и придирается к нам попусту - отчего бы это?

Все это вопросы нашего "бытия и небытия", и, поднимаясь утром, мы чувствуем себя как воскресшие из мертвых.

Долго так продолжаться не может. Нам нужно уйти или как-то изменить обстановку здесь, чтобы не приходилось заглядывать в глаза хозяйке и читать в них наш приговор.

Бронек, Галина и Юрек совсем уже отчаялись. Но нам с Грайеком ведь некуда идти. У нас нет надежды найти другое убежище. И потому нам остается только одно: изменить обстановку здесь.

Прежде всего, мы попытались оторвать еврейку от нашей хозяйки и от преступного мира. Мы включили ее в список получающих ежемесячное пособие от подпольного комитета, чтобы она не нуждалась в легкой наживе. Ей сразу выдали несколько тысяч злотых, теперь она "свой человек", и мы почти уверены, что она нас не выдаст. Она даже стала жаловаться нам на своих прежних приятелей.

При случае мы дали понять хозяйке, что знаем о ее и пани Квятковской "темных делишках", и намекнули, что подполье, с которым мы связаны, отомстит им, если с нами что-нибудь случится.

Мы показали ей сообщение, напечатанное в подпольной газете, о смертном приговоре, вынесенном подпольным трибуналом полякам, которые выдавали евреев.

Сообщение это потрясло хозяйку. Теперь только дошло до нее, что наша частая гостья - это не просто родственница или приятельница, а человек "из партии", как выразилась пани. Теперь она поняла, что мы не одиноки, что кто-то стоит за нами. Со страху наши хозяева стали теперь "шелковыми".

Но ненависть к евреям так велика, что искоренить ее хозяева не в состоянии. В "дружеской" беседе, где речь шла не о наших будничных делах, а о мировых проблемах, о судьбах Польши, у хозяина прорвалось: "То, что начал Гитлер, польскому правительству придется закончить после войны".

И он вовсе не хотел нас задеть, просто сказал то, что думал, что было у него на душе и не могло не слететь с языка даже тогда, когда он не хотел портить с нами отношения.

Теперь, когда мы сломили этих троих, стало намного легче, чем в первые дни. Но когда мы вспоминаем, в чьих руках наша судьба, нам становится не по себе. Первое впечатление и первое отвращение так глубоко запали в душу, что они отравляют нам даже ту ничтожную радость, которая выпадает на долю еврея на "арийской" стороне. Мы не можем быть спокойными по другой причине: нам ведь удалось обезвредить только часть шайки, а ведь сестру хозяйки мы не "обработали" и не можем "обработать", так как мы не знаем ее вообще, и сюда в дом она не ходит. Нам придется положиться на ее совесть (есть ли она у нее?) или на ее незадачливость,

15.3.1944

Сегодня пришли добрые вести: Фелека освободили 10 числа. Он успел побывать в КРИПО, в гестапо и в тюрьме Павиак. И всюду - допросы и пытки. Немцы хотели вырвать у него признание, что он строил укрытия для евреев, и выпытать адреса и имена этих евреев.

Фелек выстоял под пытками, не прельстился обещаниям выпустить его на свободу и твердил свое: "Я - поляк - стал бы жертвовать жизнью ради жидов? Знал бы я только, где они", - повторял он на допросах.

Но немцев не так просто обмануть. Они вновь пытали его, пересылали из одной тюрьмы в другую, но почему-то не догадались сделать обыск на Твардой, 31. Может, не подозревали, что он дойдет до такого нахальства: будет прятать евреев у себя в доме?

Сын польского народа, который прошел через тюрьмы санации, когда он сидел за коммунистическую деятельность, теперь показал свою душевную красоту, защищая жизнь евреев. Он рисковал собой, спасая нас.

Фелека, конечно, не освободили бы по "отсутствию состава преступления", просто в Павиаке он сумел купить своих мучителей, обещав им солидный куш. Когда его, избитого, измученного, выпустили, он заплатил своим "спасителям" 20 тысяч злотых.

20.4.1944

Начался еще один день, обычный день в ряду похожих друг на друга печальных дней.

И не радует нас яркое солнце, заглядывающее в окна сквозь густые ветви деревьев, окутавших зеленым покрывалом дом.

Нам теперь еще тяжелее: Бронек, Галина и Юрек ушли в другое место, и мы остались вдвоем: Грайек и я.

А кончился этот день совсем не так, как начался, и не как другие дни.

Уже стемнело. Мы сидели, углубившись в чтение, вдруг кто-то рванул крышку погреба, и грубый женский голос выкрикивал: "Жиды, выходите, не бойтесь". Это было так неожиданно, что мы совсем растерялись. Вот и настало то самое страшное, чего мы боялись с той минуты, как пришли сюда.

Нет смысла прятаться. Надо выходить. Сверху доносился еще голос мужчины, тоже незнакомый. А в доме шум, крики, ругань. И незнакомые люди: женщина среднего роста смотрит сердитыми, пронизывающими глазами, высокий мужчина в военной шинели. Оба ругают наших хозяев последними словами. А в углу молча стоит наша новая "приятельница" еврейка, и ей тоже достается от гостей.

С нашим появлением "беседа" прекратилась. Хозяин старается успокоить нас, он представляет нам гостей: супруги Квятковские.

Сколько мы слышали о них, как боялись их, а теперь они здесь. Присутствие еврейки-вымогательницы лишь усиливает наше беспокойство: нет сомнения, банда решила с ее помощью покончить с нами. Маска упала с ее лица. Напрасно тратили мы деньги, помогая ей. Вся эта ссора не более, как притворство.

Вдруг Квятковский исчез. Стефан тут же бросился вслед, хозяйка не замедлила выскочить за ними. Во дворе - перепалка. Стефан не отпускает Квятковского. Тот все твердит, что идет за папиросами. Хозяйка уговаривает Стефана вернуться в дом: Квятковский не сделает ничего плохого, она даже пытается растолковать ему, что и шинель то у него не военная, это форма рабочих газовой компании.

Стефан вернулся. Пробуем заговорить с пани Квятковской, выяснить, какова причина этого шумного визита. Но нас больше волнует исчезновение Квятковского: вернется с папиросами или приведет немцев?

Минут через десять он вернулся и швырнул на стол пачку папирос, угощает нас.

Наконец мы начинаем понимать, что взбаламутило это болото. "Наша" еврейка рассказала Квятковским, что евреи, скрывающиеся у Викты, знают о делах этой шайки, шантажировавшей евреев. Квятковские боятся, что подполье, с которым мы связаны, тоже узнает об этом, и тогда им несдобровать.

Квятковские злятся на своих "компаньонов"- Викту и "нашу" еврейку, которые свалили всю вину на них, Квятковских. Они, оказывается, пришли, чтобы задобрить нас и доказать свою лояльность, а заодно выяснить, кто их "продал".

Следствие вылилось в ссору, и дело дошло до драки. Видно было, что выяснение отношений с сообщниками для них все-таки не столь важно: пан и пани Квятковские из кожи лезут, чтобы завоевать наше расположение. Мы нагнали на них страху, и им дозарезу надо освободиться от него. Мы пошли на мировую. Дело кончилось крепкой выпивкой и закуской. Пьяные, они рассказали нам то, что, будучи трезвыми, скрывали бы.

Квятковские вспомнили, что пора уходить, когда настал уже комендантский час. На всех "спальных мест" не хватало, и потому пьянка продолжалось до утра.

Все хорошо, что хорошо кончается: мы расстались друзьями с теми, кого сначала так боялись.

Теперь и наши хозяева, и Квятковские обеспокоены только одним: а что, если мы попадемся не по их вине, как они оправдаются? И они обещают беречь нашу тайну строго-настрого.

Мы спустились в подвал успокоенные. Легче стало на сердце.

28.4.1944

Время Пасхи. Но когда начинается этот светлый праздник? Или он уже прошел? Мы не знаем точно.

Зато день христианской Пасхи запомнится мне надолго. Стефан пошел к своим друзьям, и я остался один.

В первый день Пасхи на рассвете приехали к хозяйке погостить в праздник родственники из Ченстохова. Хозяева боялись, чтобы гости не узнали нашей тайны, и потому мне пришлось сидеть два дня безвыходно в подвале. Это бы ничего, но гости явились так рано, что хозяева не успели обеспечить меня едой на эти дни.

Шум, поднятый приездом гостей, разбудил и меня. Но я не двинулся с места, мое ложе было сбито кое-как из досок, и каждое мое движение могли услышать наверху.

Проходят часы и я тешу себя надеждой, что может, на мое счастье, гости хоть на часок уйдут. Но они уходят не все сразу: один - уходит, другой приходит.

Уже полдень, а я все еще прикован к своей постели. Хозяева знают, в каком я положении, но они могут мне помочь лишь одним: громким смехом, шумными возгласами они дают мне знать, что я могу повернуться или кашлянуть.

Вечером я услышал, что хозяин предлагает гостям немного пройтись. Мое избавление близко! Гости упрямятся, они зовут с собой и хозяйку, а она увиливает под всякими предлогами. Но гости все же ушли, и хозяйка спустила мне вниз еду. Радость моя была велика, но коротка. Гости вернулись, и снова начались мои мучения, которые продолжались весь вечер с короткими передышками и на другой день. Я избавился от | них и от гостей только, когда кончился праздник.

Вернулся Стефан, и мы стали рассказывать друг другу, как провели праздник...

29.5.1944

Стояли жаркие дни троицы. В открытые настежь окна уже г раннего утра врывается горячий воздух. На улице чувствуется праздник, нарядные прохожие толпятся у трамвайной остановки возле нашего дома. Переполненные вагоны отходят от остановки, увозя поляков в пригородные леса, и улица пустеет.

Нелегко сидеть в четырех стенках в этот жаркий день 27 мая. Сердце рвется на волю не только из подвала, но и из комнаты. Жажда увидеть небо велика, она подсказывает мне соблазнительную мысль: в такой день у гестаповцев и вымогателей есть более приятные занятия, чем охота за евреями. Пройдусь-ка, чтобы насладиться летом.

Пришла наша связная Ривка Мошкович (Зося). Она согласилась пойти со мной на прогулку. Трамвай возле нашего дома - не для нас. Мы ушли, смешались с толпой, ожидавшей трамвая, и сели на 27 номер, идущий в Беляны. На каждой остановке в трамвай входили все новые пассажиры, главным образом, молодежь.

Они уже в летней одежде, и у них с собой купальные костюмы и свертки с едой: собираются, значит, провести в лесу целый день.

В трамвае давка. Толпа сжата в один ком, со скрежетом зубовным смотрит на передние скамейки, предназначенные для сынов "расы повелителей". На них сидят лишь два немца.

Мои спутники - кто из них обратил на меня внимание? Трудно догадаться. Я пытаюсь слиться с массой, казаться беззаботным, напеваю какой-то мотив, - все это для тех, кто и в такой возвышенный день готов заниматься такой прозой, как шантаж, или чем-то похуже.

Но я не только смотрю на себя как на объект чужого внимания; я и сам рассматриваю других, ищу шантажистов - частых гостей в трамваях, а больше всего "своего брата" - еврея, но напрасно.

Беляны - традиционное место отдыха поляков в троицу - гудит, как улей. Все тропинки и дорожки забиты людьми. Молодые и старые, женщины и мужчины веселятся, сбросив с себя все заботы, как будто нет войны и нет оккупантов в стране. Одни кружатся в танце в ликующей толпе, другие гуляют в свое удовольствие, поют. Кружатся карусели, взлетают качели вверх и вниз.

На пляже - шум, веселье. Мелькание купальных костюмов всех видов в лучах горячего солнца. Народ накинулся на лотки с газированной водой, закуской, игрушками.

В толпе праздношатающихся крутятся певцы, фокусники, пьяные, которые веселят народ.

Беляны - островок веселья, на котором чувствуешь себя свободным, сбросившим иго кошмаров и отчаяния.

До сих пор я видел Варшаву и всю Польшу глазами человека из укрытия: весь мир, думалось мне, не что иное, как одна большая "малина". Беляны показали мне все в другом свете.

Я обнаружил здесь несколько евреев и как раз с ярко выраженной "арийской" внешностью. Я узнал их по темным, потухшим глазам, по душевной сломленности, которая отражалась на их лицах и которую даже Беляны не могли стереть. Печать страдания на лицах - чужой не заметит ее, не распознает ни гестаповец, ни шантажист - только еврейский глаз увидит ее.

Назавтра я снова поехал с Зосей в лес. День был жаркий, но народу в лесу было мало. Не было прежнего веселья, берег реки опустел, в лесу стало тихо. Люди старались не задерживаться здесь.

Вскоре мы узнали разгадку странного явления: вчера немцы окружили пригороды, где веселились поляки, хватали людей и отправляли их на работу в Германию, и потому многие не решились сегодня пойти в лес.

Надо было уносить ноги и нам, и на первом же трамвае мы убрались восвояси.

8.6.1944

Вот уже несколько дней собираюсь я к Ицхаку и Цивье, которые вернулись на сгоревшую раньше "малину" на Панской, 5.

Нам, последним из центрального комитета Дрора, надо было встретиться и поговорить о делах.

Позавчера встреча состоялась.

Утром 6 июня я вышел из дому. Народу на улице было больше обычного. Лица прохожих сияют надеждой. Люди собираются кучками вокруг тех, у кого в руках газеты, заглядывают через плечо, стараясь прочесть что-нибудь, делятся новостями. Не иначе как что-то стряслось. Подхожу к Маршалковской и вижу: толпа осаждает продавцов газет, газеты рвут из рук, и не каждому достается экземпляр. Я тоже бросился доставать газету, и мне посчастливилось.

"Второй фронт" - "Англичане и американцы высадились в Нормандии" бросились в глаза кричащие заголовки в газете "Курьер Варшавски".

Я зачитался описанием того, как англичанам удалось ступить на французскую землю и не заметил, что со всех сторон меня окружили прохожие: каждый хочет взглянуть, а один от волнения даже стал читать вслух.

Но для меня нет ничего более опасного, чем общество людей, и мне захотелось поскорей выбраться из окружения. Я проталкиваюсь вперед, толпа за мной. Тогда я сделал вид, что очень тороплюсь, сложил газету и унес ноги.

Радостное известие, надежда на то, что мы стоим перед поворотным пунктом в истории войны, - все это захватило меня, и я не заметил, как оказался у цели.

Я постучал в дверь на Панской, 5, выпалил условленный пароль. И не успел я оглянуться, как на меня набросились Ицхак Цукерман, Марек Эдельман и Кайщак. Возбужденные открытием второго фронта, они, в наказание за опоздание, накинули мне на голову одеяло и, дотащив до топчана, всыпали мне, сколько полагается. Они дрались всерьез, а я сопротивлялся, как мог, отбиваясь руками и ногами. Цивья на моей стороне, она пытается их оттащить от меня. Хозяйка пытается взять нас в руки и напоминает, что война еще не кончена, и мы все еще скрывающиеся. Меня отпустили.

Наша встреча, само собой разумеется, была доброй и сердечной, тем более, что она состоялась в такой день - в день открытия второго фронта. В честь двойного праздника мы выпили "лехаим" и закусили, как люди, которых разделяли материки и океаны и которые, наконец, встретились друг с другом.

Разговор вертелся вокруг нашего положения, мы строили догадки, пытались заглянуть в будущее, но больше всего нас воодушевляло то, что близится конец этой бесконечной войне, война должна кончиться!

Вечером мы втроем - Ицхак, Цивья и я, - обсуждали новости из Эрец-Исраэль, положение евреев в лагерях и укрытиях. Мы решили, что надо встретиться с оставшимися в живых членами центрального комитета Поалей-Цион (Ц.С.), чтобы договориться о вступлении нашего движения в Крайову Раду Народову, которая объединяет подпольные левые и демократические силы просоветской ориентации.

Мы, конечно, понимали, что наше участие в КРН не играет серьезной роли, ибо мы теперь представляем не живую еврейскую общественность, а лишь ту, которая ушла в небытие. Мы расценивали наш шаг как символ, как доказательство нашей солидарности с идеями движения.

Два дня, проведенные мною на Панской, 5, пролетели как миг. Мы расстались, обменялись взглядами, в которых застыл немой вопрос:

"Встретимся ли снова?", "Не разлучит ли нас навсегда злая минута?"

Я вернулся к себе.

11.7.1944

Наконец пришел час покинуть "малину" на Раковецкой. Все четыре месяца, что я находился здесь, я ждал минуты, когда избавлюсь от своих хозяев-юдофобов. Хотя за это время мы немного обжились здесь, какой-то осадок отвращения остался.

Неделю назад я и Грайек перешли на новую квартиру на улице Лешно, 27.

Новая квартира - комната на втором этаже с укрытием в стене, как обычно. Мы уже успели подружиться с новым хозяином паном Чернотой. Он находит время и побеседовать с нами, и в карты поиграть, находит и повод пропустить по рюмочке. Изгнание союзниками оккупантов из любого важного пункта на любом фронте - повод для выпивки. И в последнее время, когда положение немцев на фронтах ухудшилось, - такие поводы не редки.

Мы говорили с паном Чернотой о политике и обществе, и пришли к выводу, что он не совсем свободен от неприязни к евреям, но на отношении к нам это не сказывается. Его антисемитизм несколько сглаживается внешней привычной вежливостью и образованностью. Наш хозяин умный, приятный в обращении человек - типичный польский буржуа. Он не бунтовщик и не революционер. Пан Чернота против экстремизма и насилия и потому ему претит гитлеровское "решение" еврейского вопроса, хотя и он считает, что евреи - чуждый элемент в Польше.

Улица Лешно была в последние дни гетто разделена надвое стеной: четные номера отошли к гетто, нечетные - остались на арийской стороне.

Все дома на арийской стороне стоят нетронутыми, будто совсем близко от них не бушевала буря, которая унесла все признаки жизни на противоположной стороне улицы. Странно: языки пламени, рвавшиеся с еврейской стороны, не оставили никакого следа здесь. Или стерлись уже черные пятна? Или поджигатели действовали так искусно, что не дали огню оставить след на другой стороне?

Эти две стороны улицы: одна разрушенная, другая - целая - свидетельство разыгравшейся здесь драмы.

В окно нашей комнаты мы видим разрушенные стены, груды кирпича, осколков, а надо всем этим - ясное летнее небо.

В центре этого острова смерти торчат кверху три нетронутых здания: Костел, Павиак, дом на Умшлагплаце, а вокруг идет лихорадочная работа - взрывают подвалы и развалины домов, вывозят кирпичи из руин гетто.

Все четырнадцать месяцев, которые я провел вне гетто, я мысленно не расставался с ним. Но поселившись на улице Лешно, 27, я снова вернулся к уничтоженному гетто, к его развалинам, которые все время перед моими глазами, к этой стене, которую я помню с тех пор и которая местами уже проломлена.

Как это все дорого мне и близко! Вновь раскрываются затянувшиеся раны, но я не хочу бежать отсюда. Не хочу бежать от этих воспоминаний, от этого вида, как это ни больно мне.

27.7.1944

Варшава! Она изменилась в последние дни. В жизни столицы наступил перелом. Люди живут со смешанным чувством страха и надежды, которое предвещает близость конца. Ветер свободы веет уже в воздухе, а по земле бродят опасности, которых с приближением освобождения становится все больше.

Все взволнованы молниеносным приближением Красной Армии к Варшаве.

Мы слушаем ежедневно, а иногда и дважды в день, официальные передачи и подпольное радио, которые сообщают, что взяты: Вильно, Гродно, Белосток, Брест, Поговаривают о боях в окрестностях городов Минск-Мозовецки и Шедлец. Уже раздался слух, что Красная Армия стоит под Радзимином, Воломином, Отвоцком и даже дошла до Праги - предместья Варшавы. И хотя слухи эти часто не соответствуют действительности, но есть надежда, что все это произойдет в ближайшие дни. Официальная пресса на немецком и польском языках уже не скрывает положения, она лишь пишет в утешение о "больших победах" "в тактике отрыва от противника". Читатели от души желают немцам еще много таких "побед"...

Русские бомбят Варшаву. Каждый день с наступлением темноты в воздухе раздается оглушительный вой сирен, лучи прожекторов разливаются по небу, в городе светло, как днем. В небе одна за другой появляются эскадрильи бомбардировщиков, свистят падающие бомбы, город сотрясается от взрывов. Немецкая противовоздушная оборона вступает в действие, в небе идут бои.

Жители бегут в панике в подвалы, но мы с Грайеком остаемся на месте, как и другие скрывающиеся евреи. Даже теперь нам лучше не попадаться на глаза соседям.

Но не только сообщения газет и взрывы бомб свидетельствуют о том, что приближаются большие события. Из окна нашей квартиры видим мы разбитые немецкие подразделения, запрудившие дорогу через Лешно; оборванные, грязные, голодные, больные, забинтованные, на подводах и пешком тянутся немцы колоннами. Я смотрю на них, и мне кажется, что вот этого солдата видел я в прошлом или позапрошлом году марширующего во всем блеске с песней под звуки оркестра - вперед на восток.

Я не забыл немецких захватчиков образца 1939 и следующих лет, совершавших "Дранг нах остен" (прорыв-наступление на восток), одетых, сытых, наглых, наводящих страх. Вот они теперь в своем "Дранг нах вестен".(прорыв-наступление на запад),

Всплывают в памяти рассказы стариков и страницы книг о немецком отступлении в 1918 году. История повторяется. И я когда-нибудь буду рассказывать молодым о своем "1918 годе".

Сколько евреев, мечтавших вот так же, как я, стать свидетелями разгрома немцев, не дожили до этого дня!

Что ни день - то новости! Что ни новость - то радость или отчаяние. Настроение - как в лихорадке: то поднимается, то падает. После пяти лет оккупации трудно поверить в разгром сил оккупантов, поверить, что пролетят считанные дни - и ты будешь сам себе хозяин!

И как поверишь, если и теперь, когда я своими глазами видел внушительную и возбуждающую надежду картину немецкого отступления, люди рассказывают, что тоже своими глазами видели двигавшиеся в восточном направлении немецкие танковые дивизии - оккупанты, видно, не собираются уходить.

С одной стороны, рассказывают о панике, охватившей немцев в Варшаве: административные учреждения сворачивают свою деятельность, бегут из Варшавы подданные "Рейха", прибывшие вместе с оккупационными войсками в новую колонию; уносят ноги "фолькс-дойче", гестаповцев почти не видно.

Настроение меняется по мере поступления новых сообщений, пока, наконец, не приходит последнее: после 24 июля, когда казалось, что немцы уже сломлены, им удалось стабилизовать положение, частично возобновилась работа в учреждениях, начали проявлять признаки жизни местные власти.

Мы судим о происходящем по артиллерийским обстрелам: мы прислушиваемся к канонадам, грохот их то приближается, то удаляется, и это говорит нам больше, чем газеты и уличные слухи.

Недавно мы слышали стрельбу только ночью, днем она почти затихала, теперь грохот слышен и днем. Не иначе, как близится освобождение.

Самым горячим из всех жарких дней последней недели был вчерашний вечер. Он оставил след в сердцах жителей Лешно, что напротив бывшего гетто.

Это случилось в полночь. Прошло уже с полчаса после обстрела советской артиллерии, и жители поднялись из подвалов в свои квартиры.

Вдруг воздух разорвала стрельба, продолжавшаяся целый час. Сначала мы думали, что стреляют где-то поблизости. Мы выглянули в окно, чтобы выяснить, в чем дело. Ночь была темная, но мы заметили, что стреляют не так близко, как нам казалось. Стрельба доносилась со стороны Павиака. Когда выстрелы ненадолго прекращались, слышны были крики немцев. Ясно! Немцы расстреливают перед своим уходом заключенных Павиака.

До поздней ночи не прекращалась стрельба, а потом с утра и весь день поднимались со двора тюрьмы (После ликвидации гетто немцы превратили тюрьму на Генша в концентрационный лагерь.) на улице Генша клубы дыма. Значит, выстрелы доносились не со двора Павиака: заключенных перевели в тюрьму на Генша и там ликвидировали. Теперь немцы сжигают трупы...

Наступили решающие дни. Мы на пороге новой эпохи. Прошлое давит еще всей своей тяжестью, и никто не знает, что еще будет, но люди уже вдыхают воздух завтрашнего нового дня. Мы все еще читаем в глазах отчаяние, но в душе уже пробуждается жажда жизни и иногда на лице появляется улыбка.

Пробил час польского подполья. Оно выходит на поверхность и берет в свои руки управление. На всех углах висят плакаты, призывающие население быть наготове. Будто нет уже в городе захватчиков и оккупантов.

Подпольная пресса продается открыто, и ее берут уже без страха. Люди громко обсуждают политические и военные новости, не боясь, что кто-то их подслушивает. Всем ясно: немцы уже бессильны что-либо сделать.

А евреи?

Мы, евреи укрытий, живем, как никто другой, в состоянии лихорадочного душевного напряжения.

Для всех будущее - это прыжок из подневольной жизни к свободе, нам будущее должно подарить жизнь! Когда я в мыслях своих пытаюсь перешагнуть через эти страшные дни и вижу себя снова свободным, как все люди, мне становится не по себе. Еврейское одиночество гнетет меня и отравляет радость. И несмотря на все - пусть придет этот час! Евреи измучились в своих убежищах и уже изнемогают наши связные на своих тяжких постах. Нет больше терпения ждать этого великого дня - он уже на пороге, он уже стучится в дверь...

АВГУСТОВСКОЕ ВОССТАНИЕ В ВАРШАВЕ

ТРЕТЬЕ СРАЖЕНИЕ В СТОЛИЦЕ

Наступил вторник, 1 августа 1944 года. Жаркий летний день. Он начался, как все последние дни в оккупированной столице - дни больших надежд. Но в послеобеденные часы положение изменилось: день скатился с привычной колеи и перестал походить на другие дни.

В полдень атмосфера в городе была уже другой. Из уст в уста передавалось: готовится восстание. Некоторые называли и время: пять часов дня.

На улицах полно народу. Все куда-то торопятся: бегут к родным, знакомым поговорить, поделиться новостями. В магазинах - люди запасаются продуктами, папиросами, свечами. Из магазинов они выходят нагруженные пакетами, мешками. Хватают все, что можно: цены растут, продукты исчезают.

В четыре, половине пятого улицы пустеют. Все спешат попасть домой. В пять в разных концах города началась стрельба. Повстанцы атаковали учреждения и предприятия, военные объекты, муниципальные и административные учреждения. Стрельба в городе сливалась с залпами орудий, доносившимися с фронта.

В несколько часов выросли, как из-под земли, баррикады. Жители лихорадочно выламывают булыжник и плиты из мостовой и тротуаров, опрокидывают трамваи и строят на улицах и перекрестках баррикады.

Вначале восставшие одерживают победы. Немцы в некоторых кварталах даже не оказывают сопротивления, бегут, оставляя в руках восставших склады военного снаряжения, продовольствия, обмундирования.

Немцы стянули войска к стратегическим пунктам: дорогам, мостам через Вислу, окраинам столицы. Восставшие овладели большей частью города. Попадая на перекрытие улицы, немецкие автомашины метались в поисках выхода. Их обстреливали с баррикад, и они попадали в руки восставших.

Но в первые часы восстания погибло немало жителей столицы, не успевших добраться до своих домов: немцы стреляли без разбору во всех прохожих. Люди старались добраться до ближайшего дома и оказывались оторванными от своих семей, многие навсегда. Не попав к себе в квартиру, люди добегали до чужих квартир и сидели там.

В первые часы восстания погибла и связная "Дрора" Ривка Мошкович (Зося). Она хотела успеть разнести евреям в укрытиях деньги, переданные Национальным Комитетом. Возле дома No 31 на ул. Тварда ее догнала пуля. В доме жил поляк Стасик Луткевич, помогавший еврейскому подполью. Тяжело раненная, Ривка с трудом добралась до дома Стасика. Он отнес ее на руках в больницу на улице Шленска. Там во время операции Ривка скончалась... То был день первый.

Восстание разгоралось и на второй, и в последующие дни. Жестокие бои шли за газовую станцию, электростанцию и водонапорную башню, за здание Польского банка, за небоскреб, почту на площади Наполеона. Жестоко бились восставшие за Павиак и лагерь на улице Генша. Здесь они освободили несколько сот румынских и венгерских евреев, которых немецкие бандиты еще не успели уничтожить.

Немцы сосредоточили свои главные силы в районе Воля.

Они хотели во что бы то ни стало удержать этот район - дорогу, ведущую на запад. Здесь идет борьба за каждый дом, за каждую пядь земли. Немцы сжигают дома, зверски убивают жителей.

Беженцы бегут отсюда в другие районы, находящиеся в руках восставших. Беженцы выползают из-за углов, из проломов, они тащат на себе все, что удалось спасти. В каждом доме освобожденной Варшавы можно найти беженцев с Воли. Они рассказывают о зверствах немцев и о мужестве повстанцев: они защищали свои позиции до последнего человека и до последнего патрона. Героизм защитников Воли - пример для всех бойцов на баррикадах.

Пламя восстания все разгорается и не только на баррикадах, но и в сердцах граждан столицы. Освобожденные улицы узнают по развевающимся на крышах и балконах флагах и по сияющим лицам и горящим глазам стариков и молодых.

Радостная приподнятость чувствовалась всюду, где собирались люди: в каждом дворе, на каждой улице.

Иногда человеку хотелось оставаться в четырех стенах, но улица тысячами голосов властно звала к себе, и хоть пули свистели в воздухе, нельзя было оторвать глаз от красно-белых флагов, от польской военной формы, от конфедераток, которых не видно было уже пять лет. Пять лет не видно было людей с такими гордо поднятыми головами, с таким свободным взглядом.

И не спрячешь в себе эту радость, хочется поделиться ею с другими. Радость выражается в рассказах о героях-повстанцах, о гибели оккупантов, о выигранных боях, об улицах и домах, освобожденных от немцев, о приближении Красной Армии. Конечно, немало в этих рассказах и преувеличений и небылиц, но они поднимают дух, те, кто не верит им, - просто не настоящие патриоты. Все охвачены национальным подъемом.

Сочувствие гражданского населения, его стремление сотрудничать с повстанцами выражалось в отношении к бойцам. Их окружали на улицах, расспрашивали о ходе боев, о положении на восточном фронте, женщины выносили им воду, хлеб, что-нибудь горячее.

Не слышно было, чтобы люди возмущались или выражали недовольство теми, кто поднял восстание. Родители не мешают детям вступать в ряды восставших и отправляться в самые опасные места. Отцы и матери с гордостью говорили: "Мой сын среди восставших".

Даже те жители, которые до восстания были в стороне от подпольного движения, а тем более от подпольной армии, теперь пробудились. Все новые люди вступают в бой. Девушки становились санитарками и мужественно выполняли свои обязанности. Они добирались в самые опасные места, оказывали первую помощь раненым, днем и ночью оставались на своем посту. Многие из них погибли на передовых позициях. Одиннадцати-двенадцатилетние дети тоже не сидели сложа руки: они разносили и расклеивали листовки, выпускавшиеся восставшими ежедневно, а иногда и два раза в день и служившие главным источником информации.

Подростки сыграли немаловажную роль в восстании: нагруженные пачками листовок, они пробивались по опасным дорогам и прорезанным баррикадами улицам, от одной баррикады к другой, от одного дома к другому, донося до самых отдаленных уголков Варшавы слово новых польских властей. Немцам не удалось ни уговорами, ни угрозами сломить дух не только восставших, но и "простого народа", обывателей.

И сегодня еще стоят перед моими глазами эти массы людей, которые вышли на улицы на третий день восстания ловить листовки, что разбрасывались с немецких самолетов. Я стою в этой толпе любопытных, пожирающих глазами слова:

"Братья-поляки! Помогите немецкой армии изгнать большевиков с земли нашей родины! Англичане обманули нас, а большевики хотят нас уничтожить. Немецкая армия - наша союзница..." и т.д. И подписи: премьер Миколайчик, генерал Соснковский.

"Им не удастся обмануть нас!" "Наши бойцы не последуют их лживым призывам и не сложат оружие!" - эти и подобные им возгласы раздавались в толпе вместе с насмешками и руганью в адрес немцев. Ни у кого не было сомнения, что листовки - подделаны, что это дело рук немцев.

Видно, немцы не очень надеялись на успех своей пропагандной уловки и не стали дожидаться ее плодов. Не прошло и часа, как в небе вновь появились немецкие самолеты и вновь любопытные высыпали на улицу из своих домов ловить листовки, падающие с неба, но на сей раз их обдало дождем пулеметных очередей... Беззащитные, они погибали, сраженные пулями.

С этого дня шум моторов в небе стал сигналом тревоги: когда в небе появлялись самолеты - улицы пустели. Немцы вымещали свою злость на деревьях и камнях: на город несколько раз в день сыпались взрывные и зажигательные бомбы, горели дома, и немало жителей было погребено под их развалинами. Но восставший народ видел в этом варварстве немцев признак и близость их конца.

Народ верил в силу своей армии, в свою стойкую в борьбе молодежь. Залпы советской артиллерии зажигали надежду в сердцах людей. Каждый залп возвещал: "Мы идем!" И эта мысль: они идут - укрепляла силы солдат на баррикадах и дух гражданского населения в подвалах.

Взрывы бомб, пожары, кровь были признаками родовых мук освобождения.

Так закончилась первая неделя восстания.

*

Черные тучи затянули небо над Варшавой, они спускались все ниже и ложились черным венцом на головы людей. Энтузиазм уступил место усталости, разочарованию, отчаянию. Стрельба, которая раньше была знаменем близости освобождения, теперь раздражала людей, и что хуже всего - вырывала из сердец веру. Люди потеряли веру не в поражение немцев, а в победу Варшавы. Они устали подбадривать друг друга, тешить себя и других надеждами. Они стали избегать встреч с друзьями, чтобы не ставить себя в неловкое положение, когда надо ответить на вопрос: до каких пор? Когда придет этому конец?

Даже в листовках подполья не упоминалось о шансах на ближайшее будущее. Можно ли вновь вернуться к бодрым речам, если жизнь не подтверждает их?

А тем временем наступило затишье на варшавском участке советско-немецкого фронта. Артиллерийская стрельба слышалась издалека. Ходят слухи, что немцы заставили русских отступить... И теперь, когда положение на фронте улучшилось, немцы могут восставших добить.

Снова начались уличные бои в освобожденных в первые дни восстания районах Варшавы. Немцы выбили поляков с нескольких позиций. Польская армия несет большие потери. Надо заметить, что во многих местах не было четкой линии фронта, немцы и поляки стояли друг против друга в соседних домах, на разных сторонах одной и той же улицы.

Вначале немцы вбили клинья между позициями восставших и отрезали друг от друга занятые поляками районы: центр города от Мокотова, Старе Място от Жолибожа и т.д. А потом они пошли в наступление на каждый укрепленный пункт в отдельности.

Положение польских повстанцев все ухудшалось. Не было никакой возможности передислоцировать части, доставить продовольствие и боеприпасы на позиции и т.д. Надо было надеяться только на свои собственные силы и ресурсы, а они иссякли. Немцы продолжали обстрел и бомбежку. Каждые полчаса в небе появлялись новые эскадрильи бомбардировщиков и бросали бомбы разных калибров. Орудия не смолкали даже ночью. Немцы пустили в ход многоствольные минометы, которые, когда их заряжали, издавали противный режущий визг, и потому их называли "шкаф" или "рычащая корова". Слышишь повизгивание - знай: через несколько секунд раздастся столько взрывов, сколько было визгов.

Взрывная волна и падающие дома убивали тех, кто не успевал вовремя спрятаться, даже если они находились относительно далеко от места взрыва.

В нескольких местах немцы врывались на танках на позиции: экипажи покидали машины, оставляя в них бомбы с часовым механизмом. Только на ул. Подвалье - в старом городе, - погибло несколько сот любопытных, захотевших посмотреть на покинутые немцами машины.

Немецкая военная тактика, беспрерывные координированные атаки подорвали жизненные силы столицы. Гигантские сооружения из бетона и стали превращались в груды развалин, горели целые улицы, люди гибли в своих домах в поисках убежища. Под непрекращающимся шквалом огня тянулись по улицам весь день толпы людей, женщины с младенцами на руках, мужчины с рюкзаками за плечами. Мучил голод и не давала покоя мысль, что резервы продовольствия иссякают. Солдаты тоже голодали, боеприпасы кончались.

Немцы перерезали артерии, снабжавшие город электричеством, газом, водой. Огромный город разрушался на глазах у жителей. "Варшаву кончат так же, как гетто", "Убийцы тренировались на евреях, как уничтожить нас", "С евреями покончено, теперь настал наш черед", - говорили в отчаянии поляки, сидевшие в бункерах.

Недовольство росло, ибо многие стали думать, что во всех бедах виноваты организаторы восстания во главе с генералом Бор-Коморовским. Поляки радовались успехам восставших в первые дни вовсе не потому, что легкомысленно считали, что небольшая польская армия со своим бедным снаряжением в состоянии сама победить немецкую армию.

Никому и в голову не могло прийти, что военные и политические руководители Армии Краевой в Польше и за границей, руководители, наметившие день начала восстания, поведут своих людей в бой, не согласовав операцию со стратегическими планами командования Красной Армии, которая могла действительно оказать помощь восставшим. Поляки верили в победу, думая, что бои продлятся не более трех-четырех дней, пока русские форсируют Вислу и возьмут город. Чем дольше шла борьба, тем слабее становилась вера. Всем было ясно, что восстание не имеет никакого смысла, если оно не согласовано с действиями армии, атакующей город. Неужели руководители Армии Краевой не понимают этого?

Обращение Бор-Коморовского за помощью непосредственно к Черчиллю и Рузвельту, минуя Сталина, показало, что руководство Армии Краевой хочет победить без помощи Красной Армии. Они ускорили начало восстания, чтобы опередить русских, освободить город до них, без них и помимо них. За эту попытку Армия Краева заплатила сотнями жизней сынов своего народа.

Повстанцы боролись самоотверженно, хотя было ясно, что в этих условиях восстание рано или поздно должно было задохнуться. Но все знали, что дороги назад нет, и остается одно - бить врага.

Армии Людовой были ясны намерения Армии Краевой еще до начала восстания, хотя ее (а ведь она воинская формация!) и не поставили в известность, на когда назначено восстание. И все же Армия Людова немедленно вступила в бой и призвала своих сторонников подняться на борьбу. Пока идет война с оккупантами, - надо отложить сведение счетов с Армией Краевой.

Плечом к плечу с солдатами Армии Краевой стояли бойцы Армии Людовой вместе на подъеме и в победах, вместе в борьбе и в поражении.

ВНОВЬ НА ПЫЛАЮЩЕЙ. ЗЕМЛЕ

Евреи в варшавском восстании - это особая история, всплывшая на поверхность в те бурные дни. В атмосфере всеобщего энтузиазма радость евреев была иной, как иными были их страдания, опасности, нависшие над ними, их надежды. Двадцать тысяч евреев выпили до дна вместе со всеми жителями Варшавы чашу страданий, но они несли еще на себе бремя страданий, не известных польским жителям Варшавы: пять лет жизни вне закона, в укрытиях, в вечном страхе, когда люди боялись собственной тени.

Не просто было еврею вновь почувствовать себя членом общества, равным среди равных. Да и поляки не сразу смогли переменить отношение к спасенным евреям,

Нас не всегда встречали дружескими взглядами, на которые мы надеялись: ведь у нас и у них был общий враг. Польские военные власти в освобожденных районах Варшавы тоже не торопились публично определить свое отношение к вопросу возвращения нам наших прав.

Евреи в дни восстания были охвачены внутренним душевным смятением: естественная для каждого человека радость освобождения от власти оккупантов переплеталась с горечью чудом уцелевшего еврея, сына уничтоженного народа.

Хотелось шагать по освобожденной земле навстречу власти, вышедшей из подполья, но какой-то внутренний голос приковывал нас к месту, приказывая не высовывать носа на улицу и даже не бежать в убежище во время бомбежки: а вдруг все еще вернется на "круги своя" и преждевременное раскрытие нашего убежища лишь повредит нам.

Сердце жаждало радости, участия в душевном подъеме тех дней. Хотелось стать частью этой восторженной массы, которая после пятилетней спячки вновь открыла глаза, подняла голову.

Но уцелевшие евреи разучились радоваться и смеяться, более того - они отвыкли уже свободно смотреть в глаза другого человека.

И в период восстания евреи выделились в отдельную группу. Поляки знали, за что они воюют. Евреи боролись не с меньшим мужеством, сознавая, что их война проиграна, что их братья не восстанут из небытия. Евреям придавала силу бороться и переносить свою боль и страдания лишь ненависть к немцам.

И только одно преимущество было у этих уцелевших евреев перед поляками: евреи чувствовали себя, как дома в этом пылающем море огня, в клубах дыма, в треске падающих стен и крыш. Не впервой нам бежать с места на место в поисках убежища, наталкиваясь на тела умирающих и погибших. Мы уже привыкли к этим поискам капли воды и крошки хлеба, привыкли смотреть смерти в глаза. Мы, прошедшие через все это в гетто, не были так потрясены новыми страданиями, как польское население Варшавы.

Евреев можно было видеть почти на всех баррикадах. В Армии Краевой и Армии Людовой - всюду евреи бились плечом к плечу с польскими солдатами. Евреи стояли на линии огня, строили укрепления, были связными, были офицерами и солдатами. Но большая часть этих евреев, разбросанных по позициям обеих польских армий, не открывала своей еврейской национальности, они записывались в польскую армию по документам, которыми пользовались на "арийской" стороне. Они скрывали свое еврейство "по привычке" и потому, что так было удобнее. Многие погибли в бою и были похоронены вместе с польскими товарищами по оружию во дворах, на улицах, на полях, и могильные плиты уже не расскажут, что под ними лежат евреи. Не мало единственных, уцелевших из больших семей евреев погибло затем под развалинами домов, и их хоронили вместе с поляками на временных кладбищах, не зная, кто они и откуда.

Когда вспыхнуло восстание, мы с Грайеком все еще прятались на Лешно, 27, и я пытался связаться с товарищами. И хотя улица наша была освобождена в первый же день без боя, но военные власти запретили людям выходить из домов, опасаясь обстрела из дальнобойных орудий. Хозяин наш тоже не выпускал нас за порог, пока не прояснится положение. Потому нам не удавалось использовать даже короткие передышки, чтобы добежать до дома No 18 на той же улице, где недавно поселились Ицхак и Цивья и где собрались наши товарищи по движению и по Еврейской Боевой Организации. Но на другой день Цивья и Ицхак пришли к нам.

Дух времени, конечно, наложил отпечаток на эту встречу: не пройдет и нескольких дней, как Варшава, а, быть может, и вся Польша, будут освобождены. Мы вырвались из-под надзора нашего хозяина и заторопились на Лешно, 18. Потом мы проделывали этот путь по несколько раз в день.

Наступил пятый день восстания. Возвращаясь, как обычно, домой, мы не узнали нашу улицу: сотни людей бежали в панике с детьми на руках и узлами на плечах. Люди бежали с другого конца улицы Лешно, с улиц Хлодна, Желязна, Огродова после того, как немцы вернулись, захватили снова здание суда на улице Лешно и начали атаку со стороны Вольской. Люди бежали в сторону Старого Мяста, где восставшие держались прочно. Трясущимися губами и глазами, полными страха, люди спрашивали нас:

"Откуда вы? Там безопасно? Горит? Стреляют?.." Залпы орудий и вспышки огня прерывали вопросы. До нас долетали лишь отдельные слова или обрывки фраз, когда мы вместе с другими бросались на землю или прижимались к стенам домов.

На улице Лешно, 27, мы не нашли ни живой души. Все вымерло. Опустели квартиры, пусто во дворе. Исчез и наш хозяин, бежал вместе с другими. Мы поторопились вернуться на улицу Лешно, 18, и остались вместе со своими товарищами.

К этому времени мы уже искали контакты с Армией Людовой, чтобы влиться в нее в качестве боевой единицы, представляющей Еврейскую Боевую Организацию. А пока на улице Лешно, 18, собралась довольно большая группа товарищей, которы решили не разлучаться ни при каких обстоятельствах и оставаться вместе в эти тяжелые дни. В группу входили: Цивья Любеткин, Ицхак Цукерман, Шалом Грайек, Марек Эдельман, Иосеф Сак, Сарра Бидерман (Крыся), Симха Ратанзер (Казик), Ирка, Марыся Файнмессер, Зигмунд Варман, Марыся Савицка, Мирка (две последние - польки), я и еще несколько товарищей. Решение принять участие в восстании не было результатом приказа, наоборот, каждый уговаривал товарища не лезть в огонь, ибо мы считали, что обязаны сберечь кого-нибудь из уцелевших в гетто: пусть останется живой свидетель уничтожения евреев. И хотя в принципе это было правильно, никому не хотелось оказаться избранным в "экспонаты" для истории в тот момент, когда поднялось восстание против немцев - наших смертельных врагов.

Когда нам удалось связаться с Армией Людовой, мы перебрались в Старе Място и присоединились к восставшим. На улице Лешно, 18, мы оставили только несколько девушек с заданием сберечь архивы еврейского подполья.

Еврейская Боевая Организация опубликовала во всех польских газетах обращение, подписанное Ицхаком Цукерманом. Мы призывали всех оставшихся в живых евреев влиться в ближайшие к их укрытиям боевые подразделения восставших, чтобы плечом к плечу с польским народом изгнать захватчиков с польской земли.

Члены Еврейской Боевой Организации в Старом городе были единственными евреями, влившимися в польскую повстанческую армию, как евреи и как еврейская боевая единица. Мы были вторым подразделением третьего взвода.

Командование Армии Людовой приветствовало создание еврейской боевой единицы и предоставило ей все права. Однако непосредственно в бой нас не посылали. Командование объясняло это так: нельзя подвергать опасности жизни уцелевших борцов гетто, наш долг сберечь их, если можно. Мы сумели оценить по достоинству этот аргумент командования Армии Людовой, однако не могли принять его. Мы рвались в бой, на баррикады, на позиции. После длительных переговоров мы добились своего. Нас послали на позицию на углу Мостовой и Рыбаки, которую занимали подразделения Армии Людовой и Армии Краевой.

Это был один из самых опасных участков: передовая позиция, которую немцы хорошо видели со своих аванпостов на берегу Вислы. На "ничейной земле" между нами стоял маленький домик, который мы называли "красным". Кровопролитные бои за этот домик длились несколько дней. Каждая из сторон хотела захватить этот домик, представлявший собой очень удобную для нападения на противника позицию. Но никто не мог его удержать, и он переходил из рук в руки. Трудно было выстоять под шквальным огнем, но отступать нельзя было: малейшее отступление сжимало вражеское кольцо вокруг Старого Мяста.

Через несколько дней после нашего прихода враг начал атаку на Старое Място: в бой вступили артиллерия и авиация. Жизнь была полностью парализована. Паника и смятение охватили всех. Не только Армия Людова, но и Армия Краева опустила руки. Казалось, конец Старого Мяста близок.

Командование Армии Людовой стало искать выход в подземные каналы для отступления. Так как у нас был большой "опыт" еще со времени восстания в гетто, на наших товарищей была возложена эта миссия.

Я с несколькими товарищами уже спускались в канал, прошли его по разным направлениям, но не нашли выхода. Течение воды здесь было очень сильным: Старе Място близко к Висле, и ее воды проникали в канализацию со всех сторон. Долгие часы бродили мы по сточным водам и вновь возвращались назад. Не раз мы говорили себе: буря унесла уже все, Старе Място взято врагом, товарищи погибли, и только собаки рыщут по улицам. Но взрывы снарядов, доносившиеся до нас сверху, давали нам знать, что враг еще не захватил Старе Място.

Отступать было некуда, и это заставило нас укрепить свою позицию и отбивать атаки противника. Мы лучше организовали дело, укрепили баррикады, улучшили систему снабжения и медицинской помощи, в подвалах оборудовали медпункт, кухню и т.д.

Каждый день падали бойцы на баррикадах, но главная артерия восстания не была перерезана.

Отбив очередную атаку, мы немедленно убирали погибших, перетаскивали раненых в медпункт. На места павших становились новые бойцы: жизнь не прекращалась, смерть не победила жизнь и не остановила стремления продолжить дело павших.

Старе Място - под непрерывным обстрелом, уничтожаемое, охваченное пламенем - упрямо не сдается.

Однажды вечером Казик, Грайек, Иосеф Сак, Крыся и Ирка направились на улицу Лешно проведать оставшихся там девушек и заодно наметить канал для отступления. Но в эту ночь немцы отрезали Старе Място от улицы Лешно, и мы до конца восстания уже не видели больше наших товарищей.

Все новые еврейские бойцы присоединялись к нам, и наше подразделение росло. Мы формально числились во взводе и роте, но все-таки составляли отдельную группу. Многих из нас связывали давние товарищеские отношения, многих сблизил путь страдания, общие переживания и идеи. Мы старались не расставаться, быть вместе всегда, а в минуты опасности братски заботились друг о друге. Мы жили коллективом: получали на всех вместе паек из полевой кухни и делили его поровну, также делили папиросы, белье и др. Мы жили одной семьей, в тесном кругу.

И квартира была у нас общей, но она никогда не была постоянной. Возвращаясь с позиции после двенадцати часов на посту, мы часто находили развалины там, где намеревались поспать. Так кочевали мы с места на место, с улицы на улицу. С улицы Подвале перешли на Фрета, оттуда в какой-то магазин на улице Свентоерской. Там мы пробыли недолго: в магазин попала мина, и мы только чудом спаслись. Пришлось вернуться на улицу Фрета, а назавтра мы снова бежали на Свентоерскую.

Идя на позицию, мы знали: вернуться, может, и вернемся, но квартиру свою уже не найдем, потому мы таскали за собой все свое добро: полотенце, мыло, зубную пасту. Одежду мы в случае необходимости доставали довольно легко: сбегаешь в покинутый дом, поищешь в оставленных вещах, что тебе нужно, бросишь свое старье и пойдешь дальше.

День идет за днем. Но и в день, когда нам не приходилось кочевать с места на место, не было покоя. Мы предпочитали оставаться на позиции

- враг не бомбил их, чтобы не попасть с своих, - чем сидеть в домах, представляющих прекрасную цель для тяжелых бомб, пробивавших насквозь, сверху донизу.

Наша группа была открыта для каждого еврейского бойца. Не раз слышали мы, как другие солдаты хвалили нашу группу, удивлялись нашим братским отношениям.

Особенно привязался к нам поручик Витек, командир нашей роты. Он был не только нашим командиром, но и товарищем. Свободное время он проводил с нами. Мы крепко подружились.

Поручик Витек был одним из лучших людей Армии Людовой и верным ее солдатом. Воспитанник коммунистического молодежного движения, он был человеком твердых убеждений, свободный от предвзятого отношения к евреям, ценивший человека прежде всего за его качества. Его характер и поведение оказывали не меньше влияния на людей, чем его приказы. Он не страдал обычной для военачальников болезнью - командирской строгостью, и даже чувствовал себя неловко в роли начальника.

Как человек из народа, он не ставил никаких преград между собой и подчиненными, но в то же время следил за четким выполнением заданий. Когда этот высокий, темноглазый парень, с серьезным лицом, шел своей простой, раскачивающейся походкой, нам казалось, что перед нами еврейский парень из ешибота. Некоторые наши ребята называли его "халуц" (пионер, первопроходец.) И он был достоин этого прозвища.

С Витеком мы не расставались и после поражения восстания. Он скитался вместе с нами, хотя с евреями было опаснее. Его и нескольких других товарищей мы на время потеряли из виду, но потом нашли и были с ними до самого дня освобождения. Через несколько дней после взятия Варшавы Красной Армией поручика Витека убили польские фашисты.

НАСТУПЛЕНИЕ

В темную ночь, примерно, в двенадцать часов, нашему подразделению было приказано занять позицию на улице Фрета, 16. С нами шли и другие подразделения Армии Людовой, в том числе и те, которые отличились в боях за Волю. Нам выдали больше снаряжения и даже заменили оружие на лучшее. Прибыло и санитарное подразделение. Ясно: мы идем в наступление. Произошло какое-то изменение в тактике, мы не ограничиваемся обороной. Но где именно начнется наступление?

Вскоре прибыл капитан Конрад, и под его командованием мы выступили в поход. Мы шли по пустынным улицам, натыкаясь на развалины, пробираясь через проходы и щели. Горящие дома освещали нам время от времени дорогу, и снова воцарялась темнота.

Фонарики зажигать нельзя, мы идем ощупью. Иногда сквозь дым сверкнет то тут, то там звезда. В темноте, в дыму натыкаемся мы на камни, заборы, падаем, подымаемся, израненные осколками стекла и ржавым железом, и идем дальше.

Наконец мы остановились у какой-то развалины. Капитан Конрад отдает последние распоряжения. Он был немногословен, очень серьезен. "Метров пятьдесят отделяет нас от насыпей на берегу Вислы, где находится немецкая позиция, - сказал капитан. - Задание - незаметно подобраться к насыпи и уничтожить немецкую охрану". Нас разделили на группы, каждой из которых было дано задание, указано место сбора и направление.

"В бой!" - и группы двинулись в заданном направлении. Мы шли на цыпочках, ползли ползком и снова продвигались вперед. Вокруг была мертвая тишина, которую ничто не нарушало, кроме далеких отзвуков замирающих стычек на других улицах. Эти отзвуки как бы прикрывали наше движение: они заглушали шорохи, которых при всей нашей осторожности, нельзя было избежать.

Недалеко от насыпи немцы почуяли нас и открыли довольно сильный огонь. Наши группы начали стрелять, бросали гранаты и даже строчили из тяжелых пулеметов. Немцы вынуждены были прекратить огонь с вершины насыпи, а когда оказались за ней, - то мы уже были у ее подножья, и теперь их стрельба не была уж так страшна: пули пролетали мимо и падали далеко от нас.

Мы стояли у подножья насыпи и бросали гранаты, самые отчаянные из нас карабкались наверх к вершине и стреляли оттуда в немцев, а те отвечали, не целясь. Велика была наша радость, когда один из наших ребят вернулся с трофеями: он приволок пулемет и ящик с боеприпасами, которых немцы не успели захватить с собой, когда отступали с вершины насыпи. Эта удача подбодрила нас. Мы смогли усилить огонь.

Немцы стали пускать световые ракеты, которые освещали все вокруг. Мы прижимались к земле, старались слиться с ней. Когда свет гас, мы вновь поднимали головы и продолжали стрелять, и тогда вновь взвивались ракеты и сыпались на нас гранаты.

Из-за этих гранат было невозможно удержаться у подножья холма. Мы начали отступать, немцы нас преследовали. Этот отрезок пути, который нам предстояло преодолеть ползком и длина которого была всего-то несколько десятков метров, казался нам бесконечным. На нас градом сыпались осколки гранат, не знаю, каким чудом мы остались живы.

Вырвавшись из огненного шквала, мы потные, грязные, поднялись на ноги и двинулись к нашей базе. На обратном пути я заблудился в развалинах. Наткнулся на разрушенный дом, без крыши. В темноте провалился в какую-то яму и не знал, как выбраться. Ничего не видя перед собой, я карабкался вверх, но отрывался и падал еще глубже. Я ждал, может, кто-нибудь случайно вытащит меня отсюда, но я шел замыкающим, и никто не заметил моего отсутствия.

Тут налетела эскадрилья английских самолетов, которые должны были сбросить оружие повстанцам. В хвостах самолетов горели цветные лампочки. Пролетев над развалинами, они на минуту осветили их. Я огляделся вокруг и нашел выход. Казалось, судьба специально послала мне эти самолеты. Благодаря им, я выбрался из этой ямы, разбитый, но довольный.

На базу я попал с опозданием. Товарищи думали, что я погиб, и смотрели на меня, как на выходца с того света.

УЛИЦА ФРЕТА 16

Дом No 16 на улице Фрета, в котором родилась Мария Склодовская-Кюри, стоял один, почти не поврежденным, в самом сердце разрушенного Старого Мяста. Будто заколдованный, защищенный высшей властью, более сильной, чем немецкие снаряды, разрушавшие старые, добротные дома в Старом Мясте.

Но дом этот был не только исторической достопримечательностью: он сыграл важную роль и в наше жестокое время. Он был теперь не просто памятным для научного мира местом, а памятником славы борцов. Здесь находился штаб Армии Людовой. Отсюда командование руководило боевыми действиями, отсюда тянулись нити ко всем позициям, ко всем повстанцам и ко всем тем, кто связал свою судьбу с судьбой восстания.

Дом этот стал и могилой штаба. Было это 26 августа. Днем появились в небе самолеты. Как всегда свист падающих бомб действовал на нервы сильнее, чем сами взрывы, но на сей раз, видно, были сброшены тяжелые бомбы и в таком количестве, что все на земле пришло в движение. Даже в глубоких подвалах люди не могли устоять на месте и вынуждены были держаться друг за дружку.

Немецкие летчики целились в дом на Фрета, 16. Дом был полностью разрушен, и под его обломками были похоронены десятки жителей и почти весь штаб Армии Людовой, который собрался как раз в это время там.

Уничтожение дома No 16 на улице Фрета и гибель штаба потрясли население столицы и были жестоким ударом для армии. Конечно, еще до этого было ясно, что дни Старого Мяста сочтены. Мы видели, что ряды наши редеют, а жертв становится все больше. Небольшая территория была густо населена - к местным жителям прибавились беженцы со всех концов Варшавы - и служила прекрасной мишенью для врага. Каждый немецкий снаряд попадал в цель. Боеприпасы кончились, запасы воды и продуктов были ничтожны, поэтому не было никакого смысла держаться на этом острове смерти, каким стало Старе Място. Но нам некуда было отступать, и только безысходность заставляла нас оставаться здесь. Гибель штаба на улице Фрета была новым доказательством того, что иссякают последние силы. Правда, место погибших членов штаба заняли активисты и офицеры, но военная организация была в сущности подорвана.

Командование Армии Людовой и Армии Краевой пыталось 26 и 27 августа организовать планомерное отступление из Старого Мяста. Мы продолжали удерживать свои позиции только для того, чтобы выиграть время: никакого другого смысла в этом уже не было.

Все наши мысли были заняты поисками выхода. Это стало нашим единственным стремлением, и каждая искра надежды на успех была как удар током. В тот момент мы не думали, что исход из Старого Мяста - только минутное счастье и что "рай" где-то "там" очень скоро тоже станет адом. Мы не в состоянии были думать об этом. В минуты отчаяния иллюзия может поднять дух, как и реальная удача.

Исход из "Старувки" (Старого Мяста) - это было магическое слово, державшее в напряжении бойцов и жителей, надеявшихся выйти вместе с нами. Об этом говорилось шепотом, из уст в уста по секрету передавались слухи, но толком никто ничего не знал. Мучила мысль: сможем ли выбраться их этих развалин?

Не покончат ли с нами немцы раньше, чем мы успеем уйти?

В развалинах дома на Фрета, 16, среди трупов, которые мы откопали, мы нашли тело Анатоля (Менаше) Матывецкого, которого все знали как поручика Настека (после освобождения польское правительство присвоило ему чин майора).

С именем Настека связана целая глава в истории революционной борьбы до войны и подпольной деятельности во время войны. Он был активным деятелем ППР. Он достоин того, чтобы рассказать о нем подробнее.

Человек с горячим еврейским сердцем, Настек не мог ограничиться лишь работой в польском подполье. Его беспокоила судьба евреев, скрывавшихся на арийской стороне. Десяткам евреев помог он, обеспечивая их всем необходимым.

Он был активным деятелем Еврейского национального комитета. Все его встречи с доктором Берманом и Ицхаком Цукерманом были связаны с планами помощи уцелевшим евреям. Он интересовался жизнью в Эрец-Исраэль и всем, что происходит там.

Когда началось восстание, Настек был назначен офицером разведки при штабе Армии Людовой. Но занятый делами восстания, он не забыл и уцелевшей группы Еврейской Боевой Организации. Его тянуло к нам. В свободные минуты он забегал к нам. Он сблизился с нами, и мы полюбили его.

Когда 26 августа мы отыскали его тело, наша группа отдала ему последние почести. Мы похоронили его на временном кладбище во дворе возле рынка на Свентоерской. Мы рыли могилу, а над нами свистели снаряды. И нам приходилось бросать работу и ложиться на землю. Потом мы поднимались и принимались вновь копать. Нам казалось, что мы копаем могилу самим себе. К несчастью, земля была твердой, как камень, да и лопаты никуда не годились. Трудно было копать ими даже в минуты затишья. А время не ждет - и хоть рой землю руками!

Мы оставили Зигмунда охранять тело, а я и Марек пошли за кирками. На обратном пути нас задержал на углу улицы Свентоерской офицер связи и приказал немедленно вернуться на позицию: немцы пошли в атаку, и у нас не хватает людей. Вместо нас он послал к Зигмунду с кирками группу венгерских евреев, не принимавших участия в боях, а лишь помогавших нам. Через несколько часов, когда я вернулся с позиции, я нашел лишь могилу поручика Настека.

ИСХОД ИЗ СТАРОГО МЯСТА

Дни тянулись как годы. Понятие о времени совершенно изменилось: слово "день" понималось как "вечность". Переживания делали человека в течение нескольких дней многоопытным старцем.

В моей памяти остался день - 27 августа 1944 - день, полный потрясений. Но именно в этот день появился проблеск надежды: из уст в уста передавали, что сегодня ночью мы выйдем из Старого Мяста. День этот тянулся дольше других и из-за свалившихся на нас бед, и потому, что мы напряженно ждали ночи.

"Сегодня придет к концу эпопея борьбы в Старом Мясте!" - развязка не замедлит придти. Сегодня наше сопротивление будет сломлено, и немецкие части войдут в Старе Място. Сознание неизбежности разгрома развеяло надежды оптимистов. Кто выдержит до ночи? У кого достанет сил пережить эти минуты, ползущие как годы, и не погибнуть в море огня?

А события двигались своим чередом: воздушные налеты, артиллерийские обстрелы, пожары - и убитые, раненые. Уцелевшие стараются угадать, есть ли надежда на исход. Мне приказано заступить на пост в шесть вечера. Значит, нечего рассчитывать на то, что мы уйдем этой ночью. Но явившись в указанный час в назначенное место, я сразу же понял, что что-то случилось: из 50-60 человек было вызвано только 10, из Еврейской Боевой Организации вызвали только Марека и меня. Он тоже слышал из достоверных источников, что ночью выходим. Марек сказал, что наша группа будет прикрывать спуск в канал, мы уйдем последними. Но приказа мы еще не получили.

Ночь была лихорадочной. Странно: немцы в эту ночь ослабили огонь. Мы вели ответный огонь теперь лишь с одной целью: не вызвать у них подозрений, что мы уходим.

Мы стояли в темноте, напряженно вслушиваясь, ловя каждый шорох с той стороны, вглядываясь, не появится ли живое существо с новостями для нас.

Страх охватил нас, когда мы осознали, как нас мало. Мы рассыпались по позиции на большом расстоянии друг от друга, и каждому казалось, что он остался один. Дом рядом, где oбычно стояли наши бойцы в резерве, опустел, тот ко ветер завывал в нем. Мысль, что пока м стоим здесь, все меньше людей остается на это окруженном острове и все больше спускаете под землю, несколько утешала нас и в то ж время еще больше подчеркивала одиночество бессилие. И все-таки мы молили судьбу, чтоб спуску в канал ничто не помешало.

После полуночи мы услышали шаги. Идут нам. Нас не забыли. Появились двое связны; они пришли снять нас с поста. Немцы не знали, что в эту ночь они малыми силами могли захватить нашу позицию, проникнуть в самое сердце повстанцев и отрезать путь к отступлению, мысль об этом несколько утешала нас.

Мы покинули баррикаду, за которую долгие недели шел бой, и темными разрушенными улицами добрались до входа в канал на углу Светоерской и Новинярской улиц. Его держали бойцы Армии Краевой, но через этот вход прошли в канал и бойцы Армии Людовой, и гражданские лица.

В канале были уже сотни людей. На протяжении нескольких километров людской поток тек под землей в направлении Жолибожа. Все бойцы были уже под землей. На поверхности осталось лишь несколько солдат, замыкавшие спуск, члены Еврейской Боевой Организации, несколько гражданских лиц и несколько евреев, шедших с нами.

Постепенно все они спускались в канал. Спуск проходил спокойно и организованно. Никто не толкался, все стояли на своих местах в очереди и по одному спускались вниз. Снова - в который раз! - ступает моя нога по железным перекладинам, ведущим вниз - в канал. И чем ниже спускаюсь я по перекладинам, тем сильнее вонь канала. Мои руки и ноги еще держатся за перекладины, а над головой уже стоит следующий. Цепь человеческих тел скользит вниз в неизведанную глубину. Всплеск воды означает, что один уже прыгнул вниз, и следующий может готовиться к прыжку. Грязная и липкая вода, холод, намокшая одежда, вызывали дрожь во всем теле, и даже я, чувствовавший себя здесь "как дома", дрожал, как все новички.

Ноги топали по воде канала долгие часы, и мы забыли обо всем, что за пределами канала, будто мы выросли тут в этой вязкой грязи.

Тонкие лучи света, пробивавшиеся сквозь щели люков, напоминали нам о том, что на земле уже занимается утро. Но мы боялись солнца и света, как злых духов. Мы чувствовали себя увереннее, удаляясь от этих люков и погружаясь в темноту проходов, не имеющих никакой связи с внешним миром. Там, в темноте, двигалась против течения толпа людей к своей очень ненадежной цели. Шагавшие впереди уже добрались до Жолибожа, а задние все еще в Старом Мясте, никто ничего не видит перед собой, люди держаться друг за дружку, положив руки на плечи идущего впереди.

Пройдя чуть больше половины пути, мы очутились в самом опасном месте, тут решалась наша судьба. В этом месте потоки, текущие с разных сторон, образовали мощный водопад. Бурлящие воды сливались из узких верхних каналов, проходивших над широким каналом, по которому мы шли. Прорваться через этот водоворот помогла нам веревка, прикрепленная к стенке канала: держась за нее, чтобы поток не унес нас, мы пробегали этот участок.

Опаснее этого водоворота, тянувшего за собой людей, даже державшихся за веревку, был выход из канала. У каждого люка подстерегала людей опасность. Спасти тебя могли только быстрота и осторожность. Прорвался сквозь поток воды, выкарабкался в верхний канал, а там - тебя, может, ждет враг. Две опасности, каждой из которых в отдельности было довольно, чтобы накликать на наши головы беду, слились здесь в одну.

Долгие часы тянулись люди друг за другом по этим опасным местам, но все шло благополучно. Пока не настала очередь бойцов Еврейской Боевой Организации. Как только Ицхак ухватился за веревку, готовясь прорваться сквозь поток, а мы вслед за ним, раздался взрыв: немцы бросают гранаты в канал, осколки летят вокруг нас. Ицхаку повезло, и он нырнул благополучно обратно в канал. Колонна, шедшая за нами, остановилась. Двигаться дальше не имело смысла. Но и оставаться у водопада нельзя было. Надо вернуться назад, иначе немцы могут преподнести нам новые сюрпризы. По цепочке передается приказ: последним отступить назад.

Мы тут на другом конце с нетерпением ждем, когда же, наконец, колонна двинется.

"Поляки, поднимайтесь! Не бойтесь! Поляки зовут вас!" - кричат нам по-польски из люка. Но мы знали, что эта "братская забота" не что иное, как новый немецкий трюк. Оставаться здесь дольше нельзя. Но как вернуться? Канал забит, а там, впереди, никто не трогается с места. Видно, не верят устным приказам. Кто-то протолкнулся в тесноте через всю колонну, и она, наконец, двинулась.

Теперь мы возвращаемся в Старе Място, быть может, уже захваченное врагом, - будто идем сдаваться. А если враг еще не захватил Старе Място, мы ведь все равно погибнем от голода и бомбежек.

Тем временем мы добрались до нового люка и остановились, боясь, что немцы и тут ждут нас. Один только подумал об этом, другой уже говорит, что немцы оцепили люки, и теперь ни войти, ни выйти отсюда, мы похоронены здесь заживо. Оказалось, что путь назад, к Старому Мясту, свободен... и мы двинулись дальше.

Мы завидовали тем, кто благополучно миновал опасные места и добрался до цели. Но от судьбы не уйдешь. Некоторые хотели еще раз попытаться добраться до Жолибожа. Наши ребята были согласны с ними. Мы знали: так или иначе мы обречены на гибель, так уж лучше попробовать прорваться сквозь водоворот, многие, верно, погибнут, но кто-нибудь, быть может, спасется.

Мнения разделились. Одни тянут в Жолибож, другие за то, чтобы вернуться в Старе Място. Некоторые совсем отчаялись, у них нет ни сил, ни желания думать, они идут, куда их поведут. Нам трудно было дотолковаться до чего-нибудь друг с другом, попытаться объяснить, убедить. Многие не хотели уж никуда двигаться, и мы все вынуждены были оставаться на месте.

Через некоторое время колонна все же двинулась к водопаду. Делать нечего: пройдем - так пройдем, нет - так нет, нам теперь все равно! Невозможно проследить, все ли идут. Кажется, некоторые отстали. Тернист наш путь: пробиваемся по горло в воде и доходим до водопада. Ждем.

Первыми двинулись сквозь водоворот мы, ребята из Еврейской Боевой Организации. Ицхак Цукерман пошел вперед, за ним Марек Эдель-ман, Цивья, я. Первые двое прошли благополучно. Но Цивью затянуло в водоворот, н она начала тонуть. Я бросился вперед, схватил ее за волосы и вытащил из воды. Когда она стала на ноги, волна сбила меня. И тут немцы начали снова бросать гранаты в люк.

Гремят взрывы. Кричат раненые. Поток уносит людей. Марек заметил, что мы в опасности. Он бросился в боковой канал, вытащил меня и толкнул Цивью к стенке. Осколки летели вокруг, но не попадали в нас. Марек пробрался за Цивьей, таща меня за волосы, в верхний канал. Тащить меня было нелегко, потому что сзади кто-то держался за мою ногу, чтобы не утонуть.

Меня тащили с двух сторон: Марек не хотел отпускать меня, и тот второй тянул вниз. Этот человек из последних сил старался подняться на ноги, схватив меня за рюкзак на спине, но ремни рюкзака оборвались, и несчастный вместе с рюкзаком исчез в потоке. Этот порвавшийся ремень спас мне жизнь. Если бы не он, утопленник увлек бы меня за собой в бездну.

Когда я поднялся в боковой канал, где смог вздохнуть свободнее, там было уже немало народу. Все наши были здесь, и еще несколько чужих. И снова колонна разделилась: большая часть осталась по ту сторону потока, не имея сил преодолеть препятствие. Во второй раз! Они, конечно, завидуют нам, как раньше мы завидовали тем, кто прошел до нас. Но мы ничем не можем помочь им.

В боковом канале мы немного успокоились и с удивлением разглядывали друг друга: неужели мы вышли из этого ада, где огонь и вода поднялись против нас?

Из последних сил мы двинулись дальше с верой, что выйдем на свободу. 28 августа в полдень мы выползли из канала и оказались в Жолибоже.

ЖОЛИБОЖ ПЕРЕД БУРЕЙ

Жолибож поразил нас своей красотой. Новые дома, утопающие в зелени палисадников и садов, улицы и парки, - все было свежим, все нетронутым, будто рядом и не было разрушенной Варшавы. Всюду царил порядок, все стояло на своих местах. Движение на улицах свободное, во дворах, как в доброе старое время, играют дети. Люди спят по ночам у себя в квартирах, хотя и приготовили на всякий случай бункеры. Изредка слышались взрывы и залпы немецкой артиллерии.

Иногда снаряд разрывался где-то близко, но массированных вражеских налетов не было. И только продуктов не хватало, как и всюду в Варшаве. Жители этого района не привыкли еще к трудностям и страдали от этой нехватки.

Нам, прибывшим из Старого Мяста, все это казалось очень странным. Пробираясь сюда подземными каналами, каждый из нас в душе сомневался, стоит ли тратить силы: мы были уверены, что попадем из огня да в полымя. Оказалось стоило. Но никто не тешил тебя иллюзиями, что так будет продолжаться долго. Немцы покончат с другими районами и возьмутся за Жолибож. А пока благословенна и эта короткая передышка, возможность придти в себя, собрать силы в преддверии новой бури.

Да и к тому же Варшава - не гетто, боровшееся без шансов на успех, отделенное сотнями километров от фронта. Теперь была реальная надежда, что короткая эта передышка принесет нам освобождение, что за это время приблизится армия-освободительница, и это поддерживало наш дух.

Затишье в Жолибоже продолжалось три недели. Это были последние относительно спокойные для гражданского населения и для армии дни. Армия Краева и Армия Людова использовали их для того, чтобы закрепиться на этом участке. Строились стратегические оборонительные позиции, формировались по всем правилам боевые подразделения, укрепившиеся за счет прибывающих из Старого Мяста боевых единиц. Жолибож стал военным лагерем.

Прибывшие из Старого Мяста, после короткого отдыха, вливались в местные части, выходили на вахту, участвовали в учениях. Отделение бойцов Еврейской Боевой Организации, входившие в роту поручика Витека, и здесь сохраняло свою обособленность. Мы получили приказ занять баррикаду на бульваре Польской армии, напротив Гданьского вокзала, который был в руках немцев. Как и защитникам других баррикад, нам нечего было делать. Мертвая тишина царила по обе стороны баррикад. Ни единого выстрела. Противники стояли друг против друга, наблюдали друг за другом - и выжидали.

В Жолибоже жизнь текла по новому руслу. В Старом мясте, где опасность подстерегала нас на каждом шагу, мысли были заняты одним: как пережить вот эту минуту, здесь можно было подумать и о будущем. В долгие часы на посту или в часы отдыха в доме на улице Красинского, где нас расквартировали, мысли уносились далеко-далеко от баррикад Жолибожа и разрушенных кварталов Варшавы. Ухо жадно ловило голоса далекого мира, а глаза впивались в страницы подпольных газет. Мы снова жили политическими и военными событиями в мире и пытались разгадать, что готовит нам судьба в окутанном туманом будущем.

Мы снова встретились с евреями. Их было несколько сот. Некоторые нашли здесь убежище еще до начала восстания. И хотя положение было не таким еще безнадежным, евреи жили в большем страхе и беспокойстве, чем поляки, из-за слухов о провале восстания в других районах Варшавы. Не давала покоя мысль, что и сюда, в Жолибож, могут вернуться немцы, которые жестоко расправятся с повстанцами и гражданским населением, с евреями и неевреями.

14 сентября - в день, когда Красная и Польская армии освободили Прагу предместье Варшавы - произошел перелом в настроении восставших и всего населения Варшавы. Возродились надежды, которые реки крови уже давно унесли в небытие.

Ожидания, утонувшие в море разочарований, вновь всплывали на поверхность и казались более реальными.

Красная Армия стоит уже на правом берегу Вислы, а мы - на левом. От этих слов, казавшихся еще недавно мечтой, - становится легче. А если и остались в душе какие-то сомнения, то их развевал гул советских самолетов, свободно летающих в небе, который было нетрудно отличить от гула немецких "Мессершмидтов". Слышна уже перестрелка между двумя враждебными берегами Вислы, - значит, вот здесь, по соседству с раскинувшимся до самой Вислы цветущим Жолибожем, стоит армия, пришедшая, чтобы уничтожить нашего самого страшного врага. Хотелось протянуть руки солдатам, которые были так близко от нас и в то же время так далеко: нас разделяет немецкая армия, закрепившаяся на левом берегу. Мы радовались изгнанию немцев с правого берега реки и забывали о том, что они еще здесь, на левом берегу. Близок час - это ясно - когда их выбьют и отсюда.

Повстанцы и гражданское население почувствовали себя увереннее, когда советские войска после освобождения Праги начали оказывать нам действенную помощь. С наступлением ночи появлялись советские самолеты, нагруженные оружием, боеприпасами, продовольствием. Специальные подразделения ожидали их на улицах и открытых участках. До поздней ночи стояли мы, подняв глаза к небу, пытаясь разглядеть в густой тьме очертания самолетов. И долго еще после того, как знакомый гул затихал вдали, из темноты спускались на землю тяжелые грузы.

Работы у нас после этого было много. Сотни людей всю ночь до утра собирали эти пакеты, переносили на склады, распаковывали, сортировали новые автоматы, ружья, снаряжение, банки мясных консервов, сгущенное молоко и др. Казалось, ты чувствуешь тепло братских рук, собиравших все это. Казалось, нам говорят: "Мы с вами, не оставим вас!"

Обнаружив, что повстанцам помогает Красная Армия, немцы решили выбить восставших с прибрежной полосы. Они атаковали нижний Жолибож у самого берега Вислы. Почти все жители покинули дома и разрушенные улицы и бежали в верхнюю часть Жолибожа. Но восставшие держались крепко на своих позициях и покинули лишь одну, выдвинутую вперед, которую нельзя было оборонять.

Немцы не успокоились. Они открыли огонь из всех своих батарей. Кончились спокойные дни Жолибожа. Немцы непрерывно обстреливали его с позиций на Гданьском вокзале, в Цитадели и в Центральном институте физкультуры.

Жолибож весь в огне! Немцы почти не вводили в действие авиацию, видно, опасаясь советских зениток, стоявших на другом берегу. Зато они не жалели артиллерийских снарядов. И снова десятки убитых, раненых, разрушенные дома. Повторялась история Старого Мяста. Оттуда можно было отступить, но из Жолибожа - куда двинешься?

Вначале штабы Армии Краевой и Армии Людовой готовили позиции к бою. Советские самолеты сбрасывали еще оружие и боеприпасы. Укрепление позиций сопровождалось перегруппировкой частей. Моему подразделению было приказано сняться с позиции на бульваре Польской армии и перейти в нижний Жолибож. Здесь нас разделили на две группы. Я был в той, которая двинулась к "полицейским домикам" на улице Беневецкой, самой близкой к врагу позиции.

Едва мы добрались до площади Лелевеля, как немецкие снаряды густо легли на всей площади. Мы еще не оборудовали по всем правилам свою позицию, не вырыли траншеи, и нам пришлось ползти по совершенно открытой местности метров сто. Пыль и щебень прилипали к потным лицам, забивали дыхание. Глазами мы пробегали это расстояние в миг, но руки переносили нас лишь на несколько сантиметров вперед. Странное чувство, когда ты знаешь, что должен, как можно скорее, выбраться из огненного котла, а сам ползешь, как черепаха. А тут еще заговорили противотанковые ружья. Я задержался у телеграфного столба, чтобы перевести дух. Пуля, ударившая в столб, вывела меня из оцепенения. Я пополз дальше. В этот момент ранило бойца недалеко от меня. Мои товарищи, вырвавшиеся вперед, вернулись, ибо не было никакой возможности добраться до цели. Мы поползли под шквалом огня. Наш солдат, Смутный, не переставал даже в самые ужасные минуты острить: "Не волнуйтесь. Будет еще хуже!"

С трудом добрались мы до здания, которое служило тыловой позицией восставших. И только под покровом ночи мы смогли добраться до "полицейских домиков".

Тут мы увидели, что дела наши плохи. Другие позиции находились в центре населенных районов, эта же стояла на пустыре, вокруг ни живой души. Ни воды, ни пищи, и нет возможности ничего подвезти: все дороги обстреливаются врагом. Приходилось стоять на посту подряд сорок восемь часов. Подразделение, которое мы должны были сменить, находилось здесь уже несколько дней. Люди были голодные, грязные, усталые. Мы смотрели на них с жалостью, но и они глядели на нас с сожалением: они отправляются на отдых, а мы остаемся на этом опасном участке.

Ночью мы начали рыть траншею к тыловой позиции. Шел проливной дождь, холодный ветер дул в лицо. Стрельба из пулеметов не прекращалась, и красные точки изредка пролетали в ночи над нашими головами. Мы вгрызались глубже в глинистую почву, хотелось поскорее вырыть траншею, чтобы пуля не зацепила случайно чью-то голову и чтобы не обнаружили нас немецкие прожекторы.

К утру нам осталось прорыть еще около метра до двора, где нас уже не могли настичь немецкие пули. Немцы со своих наблюдательных пунктов заметили, что мы выбрасываем наверх землю, и открыли шквальный огонь. Мы прекратили работу, забрались в уже вырытую траншею и замерли. Когда обстрел кончился, мы осторожно, по одному, вылезали из ямы и бежали во двор. Немцы не спускали с нас глаз, и как только первый из нас вылез из ямы, они открыли огонь. Мы вылезали по одному с интервалом, примерно, в полчаса, а немцы стреляли по нас. Нам удалось, однако, благополучно добраться до цели. Для тех подразделений, которые прибывали к нам позже и не знали о немецких наблюдательных пунктах, это было гиблое место. Здесь погиб также капитан - еврей "Гишпан" (испанец) один из видных командиров штаба Армии Людовой - боец интербригады в Испании.

Весь день (после этой тяжелой ночи) шел непрерывный бой. Несколько наших товарищей погибло. Нас мучили голод и жажда, но подвезти продовольствие из походной кухни не было никакой возможности. Группе наших ребят "специалистов" открывать замки и взламывать двери - пришлось под огнем отправиться на поиски продовольствия в покинутые жителями квартиры. Они искали всюду и натыкались на целые сокровища: меха, пальто, ботинки, белье, инструменты, - но все эти вещи не имели никакой ценности в наших глазах. Наконец им удалось найти немного картошки, моркови и свеклы. После долгих поисков нам удалось обнаружить и немного воды. Ребята засучили рукава и принялись кухарничать. Ожидание вымотало душу, но горячая похлебка взбодрила всех.

Прошел день. Наступила ночь. Мы снова принялись за работу: углубляли траншею, рыли новые. И только на третью ночь нас пришли сменить.

И вот мы уже снова в четвертом квартале на улице Красинского.

КОГДА ПАЛ ПОСЛЕДНИЙ ОПЛОТ...

Утром 29 сентября начался последний акт борьбы на Жолибоже и эпилог всего восстания.

Уже за несколько дней до этого радио и газеты сообщили, что Мокотов пал, и восстание потоплено в крови. В руках восставших оставались еще центральная часть города и Жолибож, где они бились из последних сил. Рассказывают, что немцы жестоко расправляются с восставшими и гражданским населением. Всех сгоняют в лагерь Прушков. Немцы уничтожают все на своем пути. Они взрывают улицу за улицей, дом за домом, не оставляя камня на камне.

Мы получили эти сообщения в самый разгар обстрела, длившегося без перерыва целую неделю. Каждый уже представлял себя, если "повезет", идущим в Прушков вместе с тысячами других пленников с поднятыми вверх руками и опущенными головами. Евреи знали, что их ждет еще более страшная участь.

29 сентября развеялись все надежды, пробудившиеся после взятия Красной Армией Праги. Рано утром немцы начали обстрел Мокотова. Не было дома, в который не попало бы несколько снарядов. Весь Жолибож сотрясался от взрывов, грохот оглушал напуганных жителей, глаза выедал густой столб дыма и пыли, поднимавшийся до неба.

После нескольких часов артиллерийской подготовки, орудия замолчали, и заговорили пушки немецких танков, выросших как из-под земли и двинувшихся на позиции повстанцев. За танками - туча пехотинцев. Начался неравный бой. Мы, правда, были хорошо вооружены, но что значило наше оружие против немецких танков и пушек...

Силы противника были велики. Часам к 11-12 врагу удалось прорваться в нескольких местах на наши оборонительные точки. Наши позиции вновь стали подвижными; время от времени мы вынуждены были отступать и переходить на новые. Моя группа выдерживала в течение нескольких часов натиск противника. Мы закреплялись в домах, в густых зарослях и между деревьями на улице Неголевского, Коссака и Козетульского. Мы цеплялись за каждый дом, каждую пядь земли, но шквальный огонь выбивал нас все дальше к средоточию сил восставших, откуда уже не было пути к отступлению.

В пылу боя мы и представить не могли, как близок враг. Наш командир поручик Витек - нашел в нескольких десятках метров от нашей базы удобную позицию, откуда мы смогли стрелять по немцам. Я был среди тех, кто отправился туда с противотанковыми ружьями. Мы не добрались еще до места, как вдруг из дома, скрытого густыми деревьями, по нас ударили из пулемета.

Мы несли свои ружья по двое. Я увидел, как выскользнул другой конец ружья из рук Владека, моего напарника, и прежде, чем я почувствовал всю тяжесть своей ноши, Владек упал замертво.

А пулеметы все строчили. Мы бросились в кусты и ползком вернулись на базу, волоча за собой наши ружья. Вслед за нами пришли двое связных, которые доложили, что мы окружены со всех сторон, и вражеское кольцо вокруг нас сжимается.

Нас было человек двадцать. Сами мы еще не видели немцев, но с этой минуты каждый силуэт мы принимали за немца, а каждый шорох - за танк. Мысленно мы уже видели себя погибшими, пленными, но жажда жизни брала свое. Все мысли сосредоточились на одном: как прорвать вражеское кольцо? Выдвигались разные планы. Один из нас заметил купол костела, поднимавшийся вдалеке к небу. Узкий проход вел к костелу, и мы, быть может, сумеем ползком добраться до него. Не долго думая, мы поползли. Время от времени кто-нибудь поднимался, чтобы проверить, приближаемся ли мы к цели.

Враг стрелял по нас. Вначале мы отвечали, но огонь не слабел. Мы бросились врассыпную в соседние дома и потеряли друг друга из виду. Когда стрельба утихла, я увидел рядом с собой еще двух солдат. Мы осмотрелись и пустились в сторону костела.

Уже возле самого костела над нашими головами, будто они искали именно нас, пролетели немецкие самолеты и обстреляли нас из пулеметов. Мы ищем, куда бы спрятаться, а немцы стреляют осветительными ракетами: сигналят своим самолетам. Ракеты помогали нам определить, где находится враг. Советские зенитки с того берега Вислы заставили самолеты скрыться. Прижатые к стенам, мы сразу же сообразили, что огонь советских зениток спасает нас. То была единственная светлая минута за весь этот горький день. Все же мы добрались до желанной цели - вырвались из западни! Мы находились теперь недалеко от улицы Красинского. К пяти часам вечера мы благополучно прибыли туда. Вскоре мы узнали, что немцы захватили костел.

Со многими из тех, с кем мы расстались на пути к костелу, больше никогда уже не довелось встретиться. Те, кому посчастливилось, во главе с Витеком, позднее добраться до улицы Красинского, ничего не знали об их судьбе.

В сумерки в Жолибоже несколько уменьшилось напряжение: немецкая атака прекратилась. Но что будет завтра? Думая об этом, мы впадали в отчаяние. Сюда прибывали все новые бойцы, которых немцы вынудили оставлять одну позицию за другой. Здесь, в нашем квартале, можно было еще держаться, но недолго, ибо часть улицы Красинского уже была занята немцами.

Прибывающие бойцы собирались в громадном четырехугольнике двора. Каждый хотел рассказать о пережитом в этот трудный день. А главное - хотелось знать, кто остался жив.

Начали прибывать и члены группы Еврейской Боевой Организации. Тут были и раненый Зигмунд Варман и оглохший Ицхак Цукерман. В глазах у каждого светится вопрос: - что будет завтра? - и это отравляет радость встречи.

В 11 часов ночи всех солдат Армии Людовой вызвали во двор. И хотя штаб держал задание в секрете, мы знали, что скоро двинемся к Висле и что штабу удалось связаться с командованием Красной Армии, обещавшим помочь нам перебраться на правый берег. Новая надежда затеплилась в сердцах вместе с новыми опасениями, не ждет ли нас опять разочарование. И вновь мучают сомнения и беспокойство: удастся ли прорваться сквозь немецкие позиции и добраться до берега?

Чем поможет нам Красная Армия? Только ли ударит по врагу или предоставит в наше распоряжение лодки? А может, придется просто прыгать в воду и вплавь добираться на тот берег? А тот, кто не умеет плавать, - как ему быть?

В условленный час бойцы построились, готовые выступить в путь. Жители стоят вокруг и глядят на нас с завистью. Велики были их страх и отчаяние, но не хватало смелости пуститься с нами в этот опасный путь. Штаб запретил, правда, брать с собой гражданских, но некоторые жители, с разрешения или украдкой, все же присоединились к нам.

Первый привал был на улице Мицкевича. Здесь мы стояли больше часа; вокруг видны были небольшие группы солдат, еще удерживавших позиции. Тут мы встретили Марека Эдельмана и Цивью. С прошлой ночи мы не знали о ней ничего и думали, что ее уже нет в живых.

Занималось утро 30 сентября. На горизонте блеснул бледный луч света. Мы знали: с наступлением рассвета немцы начнут новую - последнюю атаку еще до того, как мы доберемся до берега. Наши раздумья прерывает страшный гул. Он сотрясает землю, падают разрушенные дома, столбы пыли слепят глаза, трудно устоять на ногах. Дождь раскаленного металла падает на нас и заставляет забиться в щели, в подвалы, в развалины. Немцы атакуют! Кончилась артподготовка. Теперь они двинут на нас танки и пехоту.

Мы совсем обессилели после бессонной ночи и целого дня скитаний. Но когда немецкий танк приблизился к нам и соседний дом загорелся от немецкой зажигательной бомбы, мы встрепенулись, в нас пробудились скрытые силы, к нам вернулась способность двигаться. Оставаться здесь больше нельзя, и мы снова начали отступать в сторону нижнего Жолибожа. По вырытым траншеям добрались до улицы Гомулки, а оттуда на улицу Дыгасинского.

Мы снова рассыпались по домам и продвигались перебежками вдоль улицы - из дома в дом. Но мы уже слишком близко продвинулись к немецким позициям на берегу Вислы. Нам пришлось отсиживаться в подвалах, выставив у входа часовых. Немцы не преследовали нас. Видно, были уверены в своей победе, знали, что мы в ловушке и рано или поздно попадем к ним в руки.

Мы, правда, передохнули в подвалах, но ожидание было невыносимым. Был полдень, а мы знали, что Красная Армия по согласованию с Армией Людовой начнет атаку лишь в восемь вечера, когда совсем стемнеет. Тогда нас, быть может, на лодках переправят на тот берег. Надежды на спасение почти не было. Доживем ли еще до вечера?

День тянулся долго, но нам не оставалось ничего другого - только ждать. В мыслях своих мы уже были на том берегу, гуляли по улицам освобожденной Праги. Тот, кто на крыльях мечты поднялся над действительностью, - тому было легче переносить это долгое ожидание.

К вечеру на улице Дыгасинского собрались подразделения со всех позиций. Здесь было несколько сот человек. В семь часов нас собрали и велели ждать новых распоряжений. Напряжение достигло предела: приближается решительная минута.

И тут случилось непредвиденное: капитуляция. Слово это вылетело из уст бойца, который в испуге и в смятении сообщил нам: командование Армии Краевой подписало акт о капитуляции. Тут же появились два немецких парламентера в сопровождении двух офицеров Армии Краевой.

Все растерялись. Многие бросали оружие, срывали с себя обмундирование (между прочим, немецкого производства), чтобы скрыть свое участие в восстании. Командиры Армии Людовой изо всех сил старались сохранить какие-то организационные рамки и даже при создавшемся положении переправиться через Вислу, не дожидаясь сигнала с советской стороны. Но наши люди были уже окончательно сломлены. Каждый действовал по своему усмотрению, чтобы не попасть в плен к немцам. Те, кто уже оказался в плену, пытались скрыть свою принадлежность к Армии Людовой, так как с бойцами этой армии немцы расправлялись более жестоко.

В этой неразберихе и темени нескольким штабным офицерам во главе с капитаном Шанявским удалось сколотить группу, готовую попытаться двинуться к Висле. Они уговаривали людей присоединиться к ним, но их никто не слушал. Ждать больше было нельзя, и они двинулись с теми, кто был под рукой. У самой Вислы немцы разбили группу: многие погибли, некоторые переплыли реку, другие вернулись обратно. И это отбило охоту пытать счастья и пробиваться к Висле у тех, кто уже решился на такой шаг.

Теперь, когда этот план провалился, заговорила советская артиллерия. Стрельба должна была служить для нас сигналом - идти к Висле. Но у нас уже не было сил. Был еще один довод против: после того, как немцы обнаружили первую группу у берега, они усилят бдительность, и каждая новая попытка заранее обречена на провал.

Члены Еврейской Боевой Организации старались в эти минуты отчаяния держаться вместе.

Нас теперь было больше. К нам присоединилось несколько товарищей, которые, правда, не участвовали в восстании, но примкнули к нам в последние дни. Среди них был Юзек Зисман, Лодзя, Яся, Анджей, Стася, Зося и другие. Мы тоже не знали: идти или не идти к берегу.

А между тем ряды бойцов редели: счастливцы нашли себе укрытие, многие вынуждены были сдаться на милость врага. А с нами что будет? За какие грехи немцы нас расстреляют? За участие в восстании, да еще на стороне Армии Людовой, или за то, что мы евреи?

И тут Яся предложила пойти пока к ней домой, а там - посмотрим. Яся скрывалась в дни оккупации у одного поляка на улице Промыка, 41, недалеко отсюда. Хозяин бежал вместе с другими жителями Жолибожа. В доме осталась лишь его мать - восьмидесятилетняя парализованная старуха - и с ней три старые больные еврейки, пожалуй, единственные жители Жолибожа, оставшиеся на месте.