Средневековая Венеция

Венеция — город, расположенный посреди вод, и одна из самых старинных ее церквей носит имя Моисея, ставшего Св. Моисеем. Вода приносила городу благо — пищу, рыбу и соль, по ней доставлялись товары со всего света, но от нее случались и беды. Нужно было и защищаться от нее, и в то же время беречь. Венецианцы отдавали предпочтение лагуне, так как ее соленые воды менее подвержены заражению, чем пресные. Жители проявляли чудеса изобретательности, чтобы спасти пресную дождевую воду от заражения. Соленая лагуна являлась частью моря, и венецианцы чувствовали себя на ней весьма уютно, считая все Адриатическое море своим владением. Поэтому Венеция учредила морскую полицию, которая патрулировала также и в соседних морях — Ионическом и Эгейском, а по мере надобности — на просторах всего Средиземного моря. Именно вода была залогом могущества Венеции, которое обеспечивалось благодаря кораблям и галерам, сходившим с ее верфей. Но город одновременно боролся с водой, усмиряя реки и отводя их от лагуны. Венеция отсчитывала время и отмеряла сезоны в соответствии с навигацией, которая также зависела от воды. Календарь, регулировавший ритм ведения дел, торговлю, денежную эмиссию и деятельность людей, был связан с навигацией.

Венеция и натиск вод

Лагуны, где находили прибежище италийские племена, давали им неоспоримое преимущество: никто не мог вытеснить их оттуда, никто не смел затеять авантюру в сложном переплетении фарватеров, илистых проток, среди закрывавшего видимость тростника — в этом негостеприимном мире, где смешались земля и вода и где ничто не напоминало настоящее море. Такое место могло служить убежищем, но жить там было невыносимо тяжело, приходилось учиться жить среди болот, в местности, со всех сторон окруженной водой, среди тины, топей и морских вод, что способствовало размножению комаров и распространению переносимых ими болезней, таких как болотная лихорадка, свирепствовавшая в поселениях на внутренних берегах.

Наиболее уютным местом являлась защищенная от моря песчаными дюнами полоса, пролегавшая между морем и лагуной, называемая lido. Эта местность, мало доступная со стороны континента — Террафермы, была вся изрезана сетью дельт альпийских рек (начиная с По и Адидже на юге), впадавших в море у Кьодджи, Бренты, Силии, Дезы и Пьявы. Бурные реки, песчаные отмели, вырванные с корнем стволы деревьев, плывшие по воде, неразличимые берега, бирюзовые воды представляли опасность для посещавших эти места. И лишь море в хорошую погоду было дружелюбно к человеку, когда открывались многочисленные устья lido, заслуженно называемые «портами», дававшие возможность связать лагуну с морем, воды которого оживляли застоявшиеся болота. Первые поселенцы обосновались в Кьоддже, в Маламокко, в Сант-Эразмо. Им необходимо было выжить, освоить местность, найти пропитание. Лагуна давала средства к существованию — рыбу, птицу. Самые первые обитатели находили следы деятельности предыдущих охотников, их затонувшее в воде оружие. Поселенцы ловили рыбу шестами, охотились на водоплавающих птиц. Время от времени эти люди видели, как среди камышей проплывали лодки под парусами — лодочники покоряли воды, невзирая на опасности, преодолевали бурные фарватеры для того, чтобы привезти растительное масло, вино, соль, зерно в Истрию и Аквилею, являвшиеся опорными пунктами римской колонизации на окраинах данного региона и оспаривавшие право считаться столицами.

Образ жизни охотников-рыболовов широко распространялся, их хижины были разбросаны по обширным территориям. Протяженная болотистая равнина, расположенная возле лагуны, требовала специальных методов освоения. Приходилось жить среди соленых болот, претерпевая множество неудач, перенося и зимние бури, уничтожавшие все сделанное, и осенние дожди, вынуждавшие прерывать начатые работы.

Обустраивать соленые болота — дело не из легких. Сначала предстояло привезти разведку ландшафта, представлявшего собой залитую водой равнину, расположенную вблизи фарватеров, по которым могли проплывать барки с урожаем. Затем приступали к межеванию, собирали многочисленные артели, состоявшие из двадцати или тридцати человек, которым приходилось вбивать сваи, рыть тяжелую, пропитанную водой землю, управлять барками и работать, стоя в воде. Руководили работами один или два «капитана» из собственников земли. Если на протяжении четырех или пяти лет все шло по плану, к месту застройки доставлялись земля и древесный материал, использовавшиеся для сооружения по периметру мощного ограждения, соединенного с тройной изгородью фашиной из переплетенных прутьев, призванного прикрывать и защищать будущее поселение. После этого выкапывали водосборную яму и канавы, а также водоотводные канавы, по которым поступала соленая вода, из которой с помощью выпаривания получали соль. При этом приходилось постоянно следить за уровнем воды, чтобы она беспрепятственно попадала в самую нижнюю ячейку системы, где под лучами летнего солнца происходила кристаллизация.

В солеварнях соль варили, осушали, а в конце недели грузили на длинные барки с ровным дном и доставляли к месту продажи. Когда сезонные работы по добыче соли оканчивались, оставалось открыть шлюзы и впустить воду, предназначенную для промывки солеварни, и защитить хрупкие полы от зимних холодов. Весной движение воды меняли в обратном направлении, и зимние воды, смешанные с дождевыми, поступали в солеварни. Для того чтобы регулировать движение воды, требовалась изобретательность. Люди, занимавшиеся этим, обладали ценными знаниями в области гидравлики.

В течение двух с половиной веков, с середины X и до конца XII в., когда по всей Европе лесорубы и пахари окультуривали новые земли, люди, жившие возле лагуны, то залитой солнцем, то покрытой туманами, трудились над созданием солеварен. В 1200 г. Венеция стала самой большой солеварней Средиземноморья. Вдоль лагуны тянулись наиболее обширные солеварни, расположенные в строгом геометрическом порядке и имевшие заграждения. Они представляли собой бассейны вровень с землей или слегка выступавшие над ней. По лагуне сновали барки торговцев солью, приезжавших в сентябре на ярмарки, по контракту доставлявшие соль в города Террафермы до Болоньи и Милана и даже до Тосканы, а также в Словению и Валахию, расположенные за горами. От Кьодджи тяжело нагруженные барки плыли против течения. В Кьоддже развитие солеварения сдерживалось бурной урбанизацией. С XI в. осушавшие «озера» жители охотились за солеварами, чтобы захватить новые земли для строительства. Ближе к 1000 г. Венеция перенесла солеварни с территорий трех будущих sestieri к меридиональным границам лагуны, расположив их вблизи эстуариев крупных рек, по которым плавали ломбардийские лодки и тяжелые барки.

Двумя веками позже реки стали создавать людям трудности. Венеция была обустроена, ее торговля процветала, в порт заходило множество судов, но лагуна зарастала камышами, а реки несли с гор ил, песок и гравий, засоряя лагуну и создавая целые острова. Мощная растительность (canneto) на аллювиальных почвах вызывала опасения за судьбу города и лагуны — за торговлю, независимость, безопасность рубежей и свободу. В связи с этим приняли одно из самых важных решений, повлиявшее на последующие века, — изменить направление рек, отвести их от лагуны. Эти работы начали там, где риск был наибольшим — на севере, где потоки низвергались непосредственно с Альп, образуя реку Бренту и угрожая Венеции (Большой канал являлся одним из ее притоков). Поворот реки в новое русло при технических средствах того времени требовал титанических усилий. В XV в. возникла необходимость в деревянной переправе, установленной над высокой плотиной, чтобы перемещать тяжелые суда из лагуны (Брента) в район Фузины. На Лисса Фузина располагались конные манежи, и лошади вытаскивали барки с помощью тросов и лебедок.

Не успели еще закончиться кампания по отведению рек и обустройству сооружений, защищавших от речных наносов, угрожавших занести лагуну, возникла опасность — эрозия почвы, вызванная натиском моря. Лидо ослаблялось уничтожением лесов и вырубкой сосен, заготовкой тростника, который употребляли для отопления домов и на подстилку скоту, его растительность вытаптывалась животными. Дюны Лидо разрушались из-за постоянной добычи песка. В XIII в. приняли меры по сохранению Лидо. Для этой цели назначили экспертов, которые должны были изучить местности, подверженные разрушению под влиянием антропогенных факторов и чрезмерной эксплуатации, и найти способы исправления сложившейся ситуации. Для решения этой проблемы начали возведение плотин, защитных ограждений, дамб и пирсов, ослаблявших силу морских волн. Был мобилизован частный флот (marani), беспалубные суда которого пять раз в году направлялись в Истрию за отсутствовавшим на лагуне и на Терраферме строительным камнем. Для получения камня дробили булыжники. После каждой бури, сметавшей хрупкие сооружения, работы начинались снова. Между тем Лидо в районах Сан-Николо, Маламокко и Кьоддасе необходимо было оставить открытым для морских приливов, чтобы там могли причаливать рыбацкие лодки, торговые суда и галеры.

С XIII в. в Венеции утвердилось понимание, что выживание основано на поддержании равновесия между землей и водой. Все усилия государства направлялись на поддержание этого равновесия, чтобы земля и вода не оказывали друг на друга негативное воздействие, на борьбу с заиливанием рек и с морской эрозией. Разговоры об опасности этих процессов не были вздором, которым пугали население. Опасность грозила не в далеком будущем, а в ближайшей перспективе, и все люди, а в особенности старые рыбаки, видели, как разрушались прежде цветущие острова, такие как Эквило, Читтанова, Аммиана и Констанчако, как происходило заболачивание лагуны и распространялась малярия. Рыбаки, тонкие знатоки этой проблемы, обогащали свои познания советами служителей, отвечавших за сохранение общественного достояния. Высшие государственные органы, занимаясь этими проблемами, назначали экспертов, и лучшие инженеры-гидравлики принимали меры безопасности. Для скорейшего претворения в жизнь этих решений их финансирование возлагалось на соляную палату — наиболее состоятельное ведомство, ресурсы которого концентрировались в Венеции, легко мобилизовывались и регулярно возобновлялись. Богатства лагуны позволяли финансировать работы по ее защите, проводившиеся с помощью простейшей техники и человеческих рук. В 1416 г. изобретательный мастер Пинчино Бергамский, инженер, находившийся на службе у Сеньории, объявил сенаторам: «Я знаю способы, как укрепить Л идо, которое будет существовать столько же, сколько и сама Венеция».

Охота и рыбная ловля

Охота и рыбная ловля в лагуне до того, как стать досугом для городского населения, служили занятием для крестьян и самых малоимущих слоев населения. Лагуна была благоприятной средой для большого количества разнообразных животных, ее леса изобиловали дичью. Там обитали кабаны, олени, косули, лисы, мелкая дичь, фазаны, куропатки, кролики, зайцы. В болотах водились перелетные и оседлые птицы, утки, в том числе утки-мандаринки, гуси, журавли, цапли, пастушки, селезни, бекасы. Для охоты на адриатических птиц пользовались особым приемом: к добыче приближались на легких барках (Jisolare — по названию птиц, за которыми шла охота), тихо скользивших среди камыша, ложились в засаду в тине вблизи проточной воды. Оружием охотников были лук и стрелы либо выпускаемые из лука сферические шары из обожженной глины. Знать предпочитала соколиную охоту. Вблизи Лио Маджоре находилась valle Falconana — район миграций хищных птиц, которые останавливались там на длительное время при перелетах от мест гнездования к местам зимовки. Охотники держали соколов привязанными за нити, прикрепленные к длинным шестам. Соколов перепродавали за хорошую цену приверженцам этой аристократической охоты. Власти поощряли такую охоту, считался ее хорошим видом физической тренировки, развивавшим ловкость и большую выносливость. Это требовалось охотникам, чтобы вынести неподвижность в условиях повышенной влажности и холода, тумана и долгих зимних ночей. Эти же качества могли пригодиться и на государственной службе. Места охоты становились объектом, ожесточенных споров между островными общинами. Обитатели Торчелло и Бурано узурпировали право на ловлю соколов в Лио Маджоре, и дожу пришлось вмешаться, чтобы вернуть права их законным обладателям. Сам дож в предновогодние дни принимал участие в охоте, которая проходила либо в лесах, либо на болотах в окрестностях старинного аббатства Сант-Иларио. Охота заканчивалась делением добычи между ее участниками, каждый уносил по пять частей. Охота служила двум целям: для самых обездоленных, вынужденных ею заниматься во все времена года, она была средством выживания, а для аристократов, приближенных ко дворцу дожа, — признаком их принадлежности к привилегированному сословию, времяпрепровождением и видом спорта.

Рыбалка являлась, вероятно, наиболее древним способом поддержания существования населения Лагуны. Сочетание пресной и соленой воды, разнообразие микросреды, планктон и содержание соли в воде благоприятствовали изобилию различных видов ракушек, ракообразных и рыб. Со времен Средневековья рыбаки использовали два вида рыбной ловли — с помощью передвижных или закрепленных сетей. Рыбаки проживали в нескольких поселениях: в Бурано, Сан-Пьетро-ин-Вольта, Маламокко, Кьоддже и Риальто, в обители Св. Николо. Они не занимались морским разбоем, а довольствовались интенсивным использованием лагуны и разведением рыбы в скромных питомниках на границе с Террафермой. Ловля рыбы, в особенности мальков, велась с помощью сетей, закрепленных на стволовых преградах (grisole); на концах сетей делались карманы (cogoli). Такие заграждения устанавливались во время весенней миграции, когда молодь двигалась от берегов к глубинам лагуны. Хотя эти устройства преграды были временными, власти винили рыбаков в том, что создавались препятствия свободному течению воды, а в результате происходил интенсивный рост водорослей и заиливание вод. Пойманных мальков откармливали для того, чтобы потом поставлять рыбу на городской рынок. От рыбаков товар поступал торговцам рыбой. Корпоративные правила обязывали рыботорговцев иметь опыт рыбной ловли не менее двадцати лет, а возраст — свыше пятидесяти лет. Предприятия по разделке рыбы в Риальто и в Сан-Марко финансировали пенсии престарелым рыбакам. Самым бедным разрешалось продавать рыбу на торгах. Рыбаки составляли в средневековой Венеции привилегированную категорию населения, пользовались покровительством дожа, их приглашали на праздники при его дворе. В XIII в. самых пожилых рыбаков обязывали сообщать судьям (piovego), ответственным за охрану общественного достояния, о нарушениях. Большое развитие получила ловля угрей, которые служили важным источником питания в бенедиктинских монастырях, а также способствовали разнообразию рациона жителей региона.

Море

Море было враждебной средой — ужасной, наводившей страх и населенной чудовищами, которые, как казалось людям того времени, затягивали в ад суда и их экипажи. В представлении людей Средневековья море являлось адской стихией. Но не стоит думать, будто венецианцы были подвержены подобным фобиям, это не подтверждено ни одним письменным свидетельством. Конечно, они боялись гнева моря и его превратностей. Они искали убежища, но не на островах посреди моря, а на лагунах, где имелись удобные гавани, от которых пролегали пути навигации. Венецианцы также умели укрываться от моря на время неблагоприятного сезона, устраивая зимовки и прерывая навигацию, при этом они старались не покидать порты на длительный период. Однако они не боялись ночных плаваний, хотя ночь позволяла врагу скрыться, пустившись в бегство. Лунный свет всегда благоприятствовал мореплавателям, причем он не столько помогал ориентироваться в пути, сколько позволял своевременно заметить преследовавших их корсаров. Считалось, что удача на море и все несчастья, которые могли произойти с мореплавателями, а также возможность избежать их являлись «делом рук Божьих». Для венецианцев море издавна стало дружественной стихией. Они отстаивали свой суверенитет на море и господство на всей Адриатике. Даже если бы Венеция не контролировала треть побережья на севере и на востоке вплоть до Корфу, но полностью владея территориальными водами, она благодаря этому обладала монополией на навигацию в здешнем узком море. После завоеваний Римской империи, Корфу, ионических островов вплоть до Канди и Эгейского архипелага Венеция овладела еще двумя морями — Ионическим и Эгейским. В этих морях венецианцы чувствовали себя хозяевами, хорошо зная острова и мысы, ориентируясь в течениях и направлениях ветра.

Именно на море Венеция одержала наиболее решительные победы, действуя вначале с помощью византийского флота, затем, в 1000 г., самостоятельно, очистив море от славянских пиратов, располагавшихся на островах в устье Неретвы. В свою очередь Венеция оказала содействие Византии, преградив доступ в Адриатическое море сарацинам и норманнам. С середины XI в. Венеция достигла неоспоримого превосходства в водах к северу от канала Отранте, став «королевой Адриатики». Венеция утвердила свое господство на море, подобно Финикии, Афинам и Карфагену. Вторжение Генуи в Адриатику и в саму Лагуну, где она овладела вторым по значению городом Республики — Кьодджей, ошеломило венецианцев, но они сумели отвоевать потерянные территории в последующие два десятилетия. Три четверти века венецианцы обладали первенством на море. Но ситуация изменилась, когда турки, овладев Константинополем, взяли под свой контроль Арсенал и мощные судоверфи.

Если в начале турецкой войны венецианцы считали, что имеют преимущество перед турками, пришедшими из континентальных степей и имевшими сорок боевых галер и два десятка кораблей, то к концу войны они были обескуражены тем, что турки завоевали Эгейские острова и овладели Негрепонте, важным бастионом империи. Потрясенные венецианцы даже вручили туркам ключи от албанских городов, которые до этого оказывали туркам упорное сопротивление.

Изучение морских путей и товаров дает представление о механизмах торговли, которые действовали в X–XI вв. При уведомлении об угрозе венецианцы группировали свои суда, формируя конвой. Корабли следовали по Адриатическому морю двумя путями — вдоль далматинского или итальянского берегов. Если ветер дул на восток, то условия складывались достаточно благоприятными и суда шли по более глубоководному пути, вдоль берегов и островов, которые во время бурь могли служить пристанищем. Но войны и пираты отбили у венецианцев желание пользоваться этим маршрутом. Оставалась дорога вдоль итальянского берега, ровного, покрытого песками, безветренного, имевшего мало портов и укрытий. Прибыв в канал Отранте, суда направлялись к Модону. Далее их пути расходились: одни двигались на Крит, а оттуда в Александрию, другие шли вдоль меридиональных мысов Пелопоннеса, затем поворачивали на север, к Аттике и Негрепонте, откуда следовали к Тенедосу или Абидосу, где ожидали попутного ветра, который помог бы им добраться по проливам до Золотого Рога. Венецианцы не заплывали в Черное море, признавая там монополию Византии на морскую торговлю. Константинополь был главной гаванью и складом на Востоке, как Венеция на Западе. Безусловно, навигация зависела от ветров и течений, придававших судам подчас самое неожиданное направление: плывя от Крита, можно было оказаться вправо от Александрии; при возврате этезий (северо-западных ветров в Средиземноморье. — Прим, пер.) суда, направлявшиеся к берегам Малой Азии, относило к побережью Святой земли и к Бейруту.

Направление морских путей было строго очерчено, но купцы всегда пускались в авантюры (alla ventura). Фактором, создававшим особую неуверенность, являлась погода: в благоприятную погоду и при попутном ветре за десять дней можно было добраться от Адриатики до Корфу, но при встречном ветре требовалось до двадцати дней. Время пути до Канди удваивалось и утраивалось — до Кипра, и при этом из соображений безопасности приходилось держаться побережий Средиземного моря. За пределами Мессинского пролива — на путях к иберийскому Понанту или в Атлантике по направлению к Брюгге и Лондону — из-за бешеных ветров и проливных дождей моряки теряли ориентиры и предпочитали доверять управление своим судном кормчим из местных гаваней. Морской путь занимал в два раза больше времени, чем наземный маршрут той же протяженности. Хотя море давало Венеции преимущества, она дальше всех отстояла от нужных ей морских объектов. Парадокс был очевиден. Он влиял на функционирование торговли, в соответствии с ним составлялись планы военных действий, и приходилось приспосабливаться к существовавшей конъюнктуре. Очевидно, что невозможно было откликнуться на просьбы о помощи, обращенные к Венеции из Негрепонте или с Кипра, поскольку подмога приходила тогда, когда все уже было потеряно. Но Венеция находила способы действовать и в условиях отдаленности: она направляла в Адриатику и в воды Модона (Кандия) военные патрули. Тогда просьбы о помощи поступали к командующему эскадрой, которая курсировала в прибрежных водах в боевой готовности.

Суда

В Средние века венецианский морской флот комплектовался двумя видами судов: галерами — длинными, низкими, заостренной формы, вмещавшими большое количество гребцов, и высокими массивными судами округлой конфигурации, ходившими под парусами, которые назывались навильо (naviglio) или наве (nave) в соответствии с их тоннажем и размерами. Суда не делились на торговые и военные, четких критериев различия не существовало, длинные галеры и суда круглой формы могли служить как для торговых, так и для военных целей. Галеры приводились в движение не только веслами, но и с использованием хорошей системы парусов, что способствовало достижению достаточной скорости. Труд гребцов требовался для осуществления сложных маневров, таких как выход из порта или вход в гавань при полном штиле. Значение галер никогда не терялось, все преимущество оставалось за ними. Галеры служили хорошими торговыми судами, и Венеция доставляла на них ценные товары, реализация которых покрывала высокую стоимость перевозок. На галерах, вмещавших многочисленный экипаж, места для тяжелых и крупногабаритных грузов не хватало, и такие грузы перевозились на вместительных судах, называемых «круглыми». Два вида судов дополняли друг друга. Тяжелые круглые суда, освобождая легкие галеры от тяжеловесных грузов, защищали их своими высокими бортами, а во время боевых действий они прикрывали друг друга. В войнах на море Венеция использовала оба вида судов.

Будучи крупным портом, Венеция располагала большим количеством судов различного назначения. Город имел в своем распоряжении барки малого тоннажа, способные перевозить до тридцати тонн однородного груза по коротким маршрутам — в Равенну и Истрию. На маршрутах в Зару и другие порты Далмации, вплоть до Рагузы или до берегов Абруццо, использовались более приспособленные суда грузоподъемностью от 50 до 60 тонн. В плавание до Корфу и Бриндизи отправлялись суда грузоподъемностью в 100 тонн. Их владельцы хотели бы совершать плавания до Мессины, Канди и даже дальше, но Республика этого им не позволяла. В навигации вне Адриатики участвовали самые крупнотоннажные суда — грузоподъемностью в 400 тонн.

Государство оснащало крупные суда средствами защиты, причем речь идет не об оснащении их навигационными принадлежностями (якорях, реями, снастями, парусами), а об оружии для нападения и обороны, необходимом во время ведения боевых действий или для защиты от пиратов и корсаров. В Средние века такие крупные военизированные суда назывались нефами (в Венеции — navi). В XII–XIII вв. строились navi латинского типа, которые оснащались латинскими треугольными парусами, привязанными по продольной оси судна и закрепленными на вершинах двух мачт. Для управления судном имелось два румпеля, расположенных по обеим сторонам кормы.

Корпус такого судна имел приподнятую переднюю и заднюю части, служившие для оборудования палубы и боевой площадки, а также мачты. Король Франции Людовик IX зафрахтовал в Венеции неф Роккафортис — плавающую крепость, способную сопротивляться до победного конца любому, даже численно превосходящему противнику. Это сооружение было двухпалубным, его длина равнялась 38,19 м, ширина составляла более 14,22 м, а высота — 9,35 м в медиане. Обе мачты имели высоту 13,70 м. В венецианском и генуэзском флотах насчитывалось множество судов данного типа. Торговые суда латинского образца (с системой парусов и румпелями), или тариды, делались с объемным корпусом, способным вместить все массивное оснащение. Венеция оставалась приверженной этому виду судов до 1350 г., когда появились некоторые нововведения, отвечавшие требованиям современного флота, например дополнительная палуба (в начале XIV в.).

Дни тариды также были сочтены — она уступила место судну нового типа, «cocca» («кок» — от германского «kogge»), в устройстве которого использовались изобретения ганзейского Севера, заимствованные басками. Румпель на таких судах устанавливался на ахтерштевень, по оси судна, а квадратный парус насаживали на рею перпендикулярно оси судна. Эти два технических новшества давали возможность экономить рабочие руки, что в XVI в. было очень важно, поскольку эпидемия чумы нанесла населению большой урон. Это судно имело скромные размеры, являлось самым маленьким из крупнотоннажных судов. Но когда его вместимость стала составлять от 500 до 800 тонн, Венеция без колебаний приняла его в эксплуатацию. Однако и его век оказался недолгим, и в 1420–1430 гг. этот вид судна перестали использовать, а неф вновь вошел в моду. В сущности, старым осталось лишь его наименование, само же судно представляло собой новый тип, поскольку на нем имелись различные приспособления, характерные для cocca — штурвал на ахтерштевне и квадратные паруса, а мачты в соответствии со средиземноморской традицией делились на большую мачту, фок-мачту и кормовую мачту, несущую латинские паруса. Сложная система парусов давала судну возможность выбирать самые разные скорости движения. Грузоподъемность судов значительно выросла, и в конце XV в. начали строить суда грузоподъемностью от 2500 до 4000 тонн. Кораблестроители воплотили в них самые смелые замыслы, но эти массивные суда оказались хрупкими, плохо приспособленными к плаванию в фарватерах венецианской лагуны и эстуария Эско, открывавшего доступ к аванпортам Брюгге. Поэтому, исходя из практических соображений, в следующем веке было решено использовать суда грузоподъемностью в 1000 тонн. Этот массивный парусник по своему облику напоминал суда более раннего типа, на нем отсутствовала только кормовая мачта (бушприт), выходившая за пределы корпуса судна и имевшая значительный наклон для удобной связки с булинями фок-мачты.

В Венеции существовали и иные парусники, такие как «марсилианы», курсировавшие вдоль побережья Пуйи. Там они загружали на борт зерно, растительное масло и вино, а затем брали курс на север и входили в эстуарии. Имелись также marani с латинскими парусами. Эти специализированные суда Венеция использовала при перевозки камней с известковых залежей Истрии для сооружения укреплений Лидо. Наконец, следует упомянуть о каравелле, верность которой Венеция хранила со свойственным ей консерватизмом. В 1499 г., когда против турок были мобилизованы все имевшиеся в наличии суда, Занудо указал в списках шестьдесят navi, пять из которых имели грузоподъемность от 1500 до 2500 тонн, шесть barze — судов баскского происхождения и 43 каравеллы. В совокупности флот вместимостью около 50 000 тонн был доверен командующим, не умевшим правильно его использовать.

Одни суда строились непосредственно в Венеции, другие закупались за рубежом, третьи создавались на островах Лагуны и в портах Далмации (в Заре и, особенно, в Спалато). Судоверфи, которым требовался выход к воде для спуска судов либо для подъема кораблей, подлежавших ремонту, располагались на берегах самых больших каналов — канала Джудекка, в доке Святого Марка и на реках Лагуны, относившихся к сестьере Кастелло и Канареггиа. Судоверфи заняли практически все удобные места. Город рос, становился все краше, и его decorum не гармонировал с судоверфями, откуда доносился визг пил, стук молотов и запах горячей смолы, которой конопатчики обмазывали паклю. В 1333 г. Совет сорока запретил размещать судоверфи на берегах Большого канала, 14 мая 1339 г. Большой совет проголосовал за демонтаж судоверфей Террановы, портивших пейзаж, обозреваемый путешественниками, причаливавшими у доков Св. Марка. Но, несмотря на запрет, в 1495 г. еще продолжала существовать судоверфь Троицы, располагавшаяся в устье Большого канала. 14 марта 1339 г. судоверфи испытывали постоянные трудности из-за возраставшего недостатка воды в канале Джудекка, поэтому в 1500 г. там были сделаны обширные запруды (paludi). Вскоре частное судостроение нашло прибежище в Кастелло, по соседству с Арсеналом, на каналах Сан-Домениго и Сан-Пьетро в Квинтавалле. Корабли, построенные на частных судоверфях, являлись собственностью владельцев, которые использовали их по своему усмотрению. В первой половине XV в. «суда Коммуны», построенные в Арсенале для морских патрульных операций, также эксплуатировались на линиях, ведущих в Александрию и Сирию.

Класс галер, унаследованных со времен Античности, существовал наряду с высокобортными судами. В этот класс входили многочисленные весельные суда, бригантины, фрегаты, различавшиеся по длине и, следовательно, — по количеству мест для гребцов. Эти виды судов многократно подвергались обновлениям, отвечавшим трем целям: увеличению скорости, техническому совершенству и безопасности. Фундаментальные изменения произошли в конце XIII в., когда боевые суда, ранее двухвесельные, оснастили третьим веслом, что заставило изменить пропорции судна для предоставления места третьему гребцу. Мачта теперь устраивалась ближе к корме, и на ней в зависимости от ветра поднимались различные типы латинских парусов. На корме судна имелся компас, там находились штурвальный и капитан, ведавший оружием. Такие галеры предназначались для ведения ближнего боя. Арбалетчики и другие воины помещались в отсеке кормы, защищенном парапетом и фальшбортом.

Размеры боевой галеры достигали 111–120 футов (40 м) в длину и 12,5–15 футов в ширину, она возвышалась над водой на 1,5 м. Гребцы располагались по три человека на скамье, над ними находились холщовые тенты, защищавшие их от брызг воды. Двадцать пять скамеек были поставлены в два ряда, разделенных проходом (corsia). Весла, снабженные свинцовыми противовесами, имели десяток метров в длину и выступали за борт на ⅔ длины. Скорость такой галеры составляла 3 узла, а в форс-мажорных обстоятельствах достигала 7 узлов за счет привлечения гребцов. Если позволял ветер, над мачтой поднимались латинские паруса, выдвигавшиеся вперед на ⅔ длины. Благодаря этому скорость могла легко достигать 12 узлов. Этот вид военного судна обладал необходимым для атаки вооружением, сосредоточенным главным образом спереди. Его носовая часть была удлинена за счет волнореза. На корме располагалась платформа, где матросы брали оружие, идя на абордаж. Для поддержания равновесия артиллерия размещалась на корме и на другой стороне носовой части corsia. На галерах находились гребцы, командный состав и привилегированная часть команды (капеллан, хирург, писарь, плотник, конопатчик), а также 70 матросов-воинов. Там же присутствовали двое молодых аристократов, изучавших морское дело.

Для торговых перевозок предназначались иные галеры, называвшиеся в конце XV в. «большие галеры» (galea grossa). Они по-прежнему были весельными и сохраняли тот же облик, но стали более тяжелыми, высокими и прочными. Эти галеры строили в Арсенале на средства Коммуны, их брали в аренду купцы для использования на определенных маршрутах. В Венеции сооружались два вида таких галер: del sesto de Romania — «Тана» грузоподъемностью в 130 тонн и del sesto de Fiandra (170 т). Эти виды судов, плававшие в бурных водах Атлантики, имели в трюмах запасные материалы, оружие, на них даже выделялись помещения для хлевов, в которых содержали скот мясных пород. На этих судах находились также помещения для экипажа и камбуз. Веслами пользовались при выходе из портов и при входе в них. В наличии было 120 весел (для il postili e per pianeri), имевших 28–29 футов в длину, и 60 весел — 16,5 футов, расположенных ближе к воде (для terzaroli). Для ведения боя имелось 120 кирас, столько же щитов, 60 копий, 10 кольчуг, каждая из которых состояла из 200 колец, 10 арбалетов, 2 пищали.

Галеры изготовлялись на государственном Арсенале и являлись собственностью Республики. Аристократам они предоставлялись в пользование за определенную плату (incanto), вносимую ежегодно при каждом отправлении в плавание. Лишь одни патриции были способны вносить эту плату. Государство решило откладывать эти средства, вырученные за счет морской торговли, в пользу правящих классов. Наниматели могли объединять капиталы, чтобы заплатить пошлину государству, и собрав экипажи, пускаться в плавание. Государство оставляло за собой право назначать командующего караваном судов, а главный наниматель (глава общества) командовал галерой, которую он на время путешествия называл своим именем (например, галера «Saranza», галера «Contarina» и т. д.). Судовладельцы вносили пошлину в казначейство за перевозимые купцами товары.

Наем всех галер, входивших в караван, финансировался по принципу ad unum denarium, «до одного динария», и все денежные поступления делились поровну между галерами, а затем по инвестициям каждого. Принцип солидарности обязывал каждого командующего галерой оказывать поддержку другому. По возвращении в Венецию государство, являвшееся собственником судов, основываясь на записях в вахтенных журналах, забирало половину фрахтовой суммы и налог в размере от 2 до 3 % стоимости товара. Такие путешествия на галерах, называемые li viazi, получили наибольшее распространение со второй трети XIV и до середины XV в. Снятие папского запрета на торговые отношения с исламским Египтом позволило венецианцам учредить в 1346 г. линию навигации на Александрию, а в 1374 г. — на Бейрут. В 1453 г. падение Константинополя серьезно помешало Венеции осуществлять свой контроль над Черным морем, Таной и Трапезундом, взятым в 1332 г.

С 1332 г. по окончании зимнего периода караван отправлялся в сторону Фландрии и Великобритании, но этот единственный караван не мог перевозить все пряности с Востока, и в 1412 г. государство направило караван в Эг-Морт для посещения портов Лангедока и Прованса, а в 1436 г., была проведена новая операция, названная «Берберийским караваном», поскольку в ходе ее проведения экипаж высаживался в сицилийских Сиракузах, Тунисе, в различных портах Магриба, а затем в Валенсии. Венеция предоставляла свои транспортные средства купцам-мусульманам из Северной Африки, желавшим развивать отношения с Европой. Это желание усилилось, когда в 1462 г. Венеция для облегчения паломничества в Мекку открыла линию коммерческой торговли, связавшую Магриб с Александрией.

Эта хорошо организованная система основывалась с последней четверти XIV в. на предоставлении ссуд с рассрочкой. Чтобы побудить патрициев оснащать галеры, сенат обещал им различные виды вознаграждений, покрывавших вносимый государству аванс с процентными надбавками. Создается впечатление, что в конце XV в. пускавшихся в плавание привлекало больше вознаграждение, чем само плавание. Справедливо заметить, что такое ведение коммерции ломало рыночные механизмы: венецианские купцы, объединяясь для закупки товаров на Ближнем Востоке, способствовали повышению цен, а продавая товары в Венеции или в Брюгге, создавали ситуацию снижения цен. Ведая морскими делами, Сенат проявлял заботу об обороне, а не о торговле: в случае войны государство могло мобилизовать большое количество галер и гребцов, служащих и техников. Так Венеция сопротивлялась врагам и выживала.

Люди моря

Практически в каждой венецианской семье ее члены в том или ином качестве были заняты морским делом. Среди дворян встречались судовладельцы и арбалетчики, среди простого народа — гребцы, матросы и плотники. В течение Средневековья специализация моряков совершенствовались. Среди военных моряков, входившие в судовые советы, создаваемые для помощи командиру, с начала XIV в. различались две категории: матросы, принимавшие участие в управлении судном и в навигации, и морская пехота, состоявшая из лучников и арбалетчиков, главной задачей которой была защита судна и участие в наземных боях. Карьера молодых венецианцев зависела от их социального статуса и от определенной с рождения принадлежностью к тому или иному сословию. Юный аристократ начинал службу арбалетчиком на галерах или на торговых судах (их было 150), что позволяло ему постепенно приобщаться к делу. В конце XV в. арбалетчики-аристократы уступили место артиллеристам, поскольку с 1461 г. на корме галер стали устанавливаться пищали. По истечении четырех лет службы на галерах аристократы получали командные должности, становясь «супракомитами» — командирами боевых галер. Командующих галерами da mercato называли «патронами» (раrоn). Следовавшие караваном галеры подчинялись главному командующему — «капитану». Человек, имевший такой чин, мог надеяться занять далее высокий пост — armata di marе либо принимать участие в боевом оснащении кораблей. Ежегодно от 40 до 50 аристократов осуществляли командование галерами. Купцы-аристократы владели определенной долей судов, большинство из них не желало обладать галерами полностью, поскольку это было слишком рискованно, несмотря на быстрое развитие в XV в. морского страхования. Обычно им принадлежала треть или четверть судна. Эти обладавшие долевой собственностью купцы получали от государства компенсацию. Они образовывали общества, каждый член которых обладал частью капитала. Горожанам также не запрещалось владеть частью торгового судна, и компания судовладельцев часто поручала кому-то из них командование, если данное лицо обладало опытом мореплавания.

Патронам помогали морские служащие — настоящие специалисты в различных областях техники. Кроме того, в портах набирали рулевых, прекрасно знавших морские пути и способных управлять судами на своих участках. Рулевые менялись достаточно часто, поскольку они хорошо ориентировались лишь на определенном отрезке маршрута: например, могли отменно знать Адриатическое море, но не рисковали плавать через Мессинский пролив и в Тирренских водах. Сойдя в гавани, рулевой ждал следующего судна, чтобы вернуться в свой порт. В XII–XIII вв. патроны имели обыкновение созывать собрания — societas navis (лат. «морское сообщество») из моряков и купцов. Это происходило в случаях, когда нужно было принимать важные решения, в особенности, если речь шла об изменении порта назначения либо о необходимости выбросить товар в море, чтобы не пострадать от бури. Во времена демократичной Коммуны все свободные люди могли быть приглашены на такие собрания. Важную роль играли ремесленники, мастера и компаньоны, которых брали в плавание на случай срочного ремонта, например для заделывания пробоин. Среди этих мастеров имелись плотники, работавшие с топором, конопатчики и те, в чьи обязанности входила починка парусов и весел.

Члены экипажа, матросы и гребцы составляли в Венеции одну из самых многочисленных социо-профессиональных категорий. В целях повышения эффективности морского транспорта на протяжении Средневековья не раз обновлялись средства и условия плавания на судах. В конце XV в. было подсчитано, что один матрос мог управиться с 10-тонным грузом, т. е. 600-тонное судно сопровождал экипаж из 60 матросов, управлявших парусами, снастями и якорями. Венеция имела в распоряжении от 30 до 50 судов данного типа с соответствующим количеством человек, для крупнотоннажных судов нужно было 4000 человек и еще требовались люди для малотоннажных и каботажных судов. Многие из этих моряков были уроженцами деревень Лагуны и приморских территорий — Далмации, Албании, Греции, особенно ее островных территорий, Крита и Эгейского моря. Эти территории ценились венецианцами больше как источник рабочих рук для флота и сельскохозяйственной продукции для метрополии, и менее — как объект морской торговли. Низкооплачиваемые моряки жили за счет побочных доходов, что также играло на руку судовладельцам. Моряки, как командующий состав, так и простые матросы, имели право (potages) брать товар без выплаты пошлины и перепродавать его в гаванях. Они забирали выручку себе или передавали ее купцам, купившим право размещать свои товары в отсеках судна. Эти товары буквально заваливали капитанский мост и каюты моряков — венецианские суда превращались в настоящие плавучие базары, где каждый старался что-то купить и продать по выгодной цене. Такая практика была вполне легальной: в 1361 г. Сенат разрешил всем морякам перевозить товар за 200 дукатов. Вполне очевидно, что моряки не являлись собственниками товаров, а лишь получали от купцов право им распоряжаться. Судовладельцы, не получавшие пошлину за перевозку товаров, могли снижать жалованье команде судна. Каждый человек, находившийся на судне, был связан с торговлей — купцы издавна отказывались сопровождать свой товар.

Венецианское счисление и отсчет времени в навигации

В Венеции год начинался 1 марта, как и в Древнем Риме, и все средневековые документы датированы в соответствии с данным правилом. Январь и февраль считались последними месяцами года. Историки, верные этому церковному календарю, помечали летописи буквами m.v. («more Veneto»), что означало — «по венецианскому стилю». Тот, кто хотел применять современную хронологию и проводить соответствия с современными событиями, должен был прибавить год: событие, датируемое 25 января 1425 г. m.v., реально произошло 25 января 1426 г. н.с. (нового стиля). В остальном Венеция следовала христианскому календарю и христианским праздникам, отмечая Рождество и Пасху, к которым добавлялись собственно венецианские праздники. Городское время озвучивали колокола, звонившие строго в указанное на часах время, механизм часов заботливо поддерживался в надлежащем состоянии. Однако рабочий день подчинялся иному ритму — космическому и изменчивому: первый час начинался при заходе солнца и наступлении ночи. О наступлении первого часа оповещал колокол, называемый rialtina, находившийся в колокольне Св. Джованни Элемосинарио. О наступлении третьего часа ночи извещал тот же колокол, что служило сигналом к тушению огня в мастерских и лавках Риальто. Ночь заканчивалась на заре вместе с ударами mattutinum, когда снимался запрет на разжигание огня и дозволялось держать свечи зажженными, тогда как marrangona, доносившаяся с собора Св. Марка, призывала плотников (marangoni) Арсенала приниматься за работу. Капитулярий «служителей Риальто» гласил, что лавки следует открывать утром в час marangona и закрывать в вечерний час marangona. Для купцов вечерняя marangona возвещалась тремя ударами колокола. Торгующие должны были находиться в своих лавках вплоть до окончания колокольного звона и покидать их в три часа пополудни.

Ритм экономической жизни и труда был определен не только на сутки, но и на год и на каждый сезон, что было необходимо для экономики, основанной на мореплавании. В навигации использовался особый календарь, согласно которому зимовка и прекращение навигации начинались в день св. Андреа (30 ноября), когда наступала пора туманов, сильных дождей и бурь, возвещавших о приходе зимы. С этой даты все венецианские суда должны были находиться в портовых укрытиях, и деловая активность сильно замедлялась. Строгое сезонное регулирование венецианской торговли соответственно влияло на механизмы спроса и предложения на финансовом рынке. Город представлял собой вечную ярмарку, регулируемую отплытием торговых караванов либо их возвращением. В этой области деятельности все было взаимосвязано в обратном порядке: одни караваны привозили в Понант то, что другие доставляли с Ближнего Востока. Навигация также зависела от немецких купцов, привозивших с Севера добытые в шахтах металлы — золото и серебро, и избегавших передвижения по зимним горным перевалам. Регулирование торговых перевозок было проявлением волюнтаристской политики со стороны Сената и советов Коммуны. Периоды повышения и понижения цен соответствовали годовым циклам: в феврале дела продвигались медленно, на рынке наблюдался упадок; в марте и апреле наступало некоторое оживление, связанное с прибытием галер из Фландрии, привозивших большое количество товаров, купленных в кредит и в обмен на банковскую монету; в мае — июне совершался товарообмен с крупными городами Европы — Брюгге, Лондоном и Парижем. Прибытие галер из Римской империи ожидали к середине июля, когда цены резко взлетали и стоимость кредита превышала стоимость привозимых с Востока золотых монет и слитков. После отплытия этих галер (между 15–20 июля) ажиотаж вновь спадал. Вскоре начинали готовиться к встрече галер из Бейрута, привозивших еще большее количество ценных металлов, чем предыдущий караван. Наконец, в самом начале сентября прибывали галеры из Александрии. После этого рынок опять замирал, цены стремительно падали, и в следующие два месяца денежный спрос оставался незначительным. С середины ноября Венеция ждала возвращения своего флота, тогда немецкие купцы использовали свои золотые монеты и слитки для покупки пряностей и других восточных товаров. Рынок переполнялся (la larghessa) платежными средствами. В пору рождественских ярмарок рынок снова активизировался, возрастал денежный спрос, импортеры платили за свои права и вносили государственную пошлину. Тем временем суда в составе каравана, отправлявшегося за хлопком, отплывали на Кипр и в Сирию, увозя большое количество серебра. И, наконец, с февраля рынок опять угасал и наступало изобилие денежных ресурсов. Time is money! («Время-деньги!», англ.).

Этот календарь, позволявший распределять время, был очень нужным средством. Венеция проявляла чрезвычайную приверженность к галерам, поскольку они, благодаря дополнительной движущей силе — гребцам, расходовали на передвижение меньше времени, чем парусники. В XIV и XV вв. плавание длилось долго. Галеры из Кипра появлялись в Венеции в августе, в сентябре они прибывали в Фамагусту и оставались в этом порту от 15 дней до месяца, а в конце ноября, в период предрождественских ярмарок, возвращались в Венецию. Галеры из Александрии отбывали в конце августа — начале сентября, их путешествие длилось от 35 до 40 дней, пребывание в гавани могло быть сокращено до 15 дней. В целом плавание, включая обратный путь, занимало пять месяцев. Во Фландрию суда возвращались в конце года, что диктовало отправление оттуда в феврале — марте, и очень часто такое путешествие длилось восемь месяцев. Если суда не заходили в гавань, они экономили некоторое время. Венеция располагала хорошей курьерской службой, избравшей наиболее быстрый путь — по суше. Тем не менее письмо из Венеции в Константинополь могло идти от 25 до 70 дней, в Лондон — от 35 до 51 дня. Купцам не было смысла тратить столько времени на рассылку писем своим компаньонам, ведь когда письмо достигало своей цели, его содержание оказывалось уже устаревшим.

Венеция принимала форму церковной организации, преобладавшей в Европе. Она учреждала различные монашеские ордена, что означало желание обратиться к духовным истокам — наставлениям святого Бенедикта или размышлениям блаженного Августина. Существовали секты, характерные для христианской Европы, имелись отшельники или представители радикальных объединений (флагелланты). Из политики, проводимой Венецией, могло создаться впечатление, что она имела статус светского государства, столь очевидным было ее стремление избежать папской опеки. Например, Венеция отказывалась вводить инквизицию. Но все же полное отделение церкви от государства было чуждо венецианской ментальности. Строгий контроль церкви и ее высших сановников являлся для государства средством утверждения и укрепления своей власти. Стремление приравнять Рим к византийскому наследию являлось вдохновляющей силой этой политики. Другой специфической чертой религиозной жизни Венеции было большое количество церковных иерархов во главе с патриархом, что представляло для Европы уникальное явление. Многочисленные епископства и сотни приходских церквей либо монастырей часто оказывались единственными поселениями в многочисленных заброшенных уголках Лагуны. Христианские и светские нормы поведения настолько переплетались, что в религиозных церемониях дож играл роль если не главного священнослужителя, поскольку она принадлежала патриарху Градо, то главного лица богослужения.

Второй Рим в Европе

Долгое время основным источником сведений по истории Венеции являлись хроники. Затем археологи сделали необходимые проверки, и выяснилось, что изложенное в Chronicon Gradense и Chronicon Altinate далеко от событий, реально происходивших в XI в., сильно приукрашено последующими летописцами. Однако эти хроники все же не лишены интереса, поскольку в них освещены первопричины многих событий и содержится информация о религиозных и политических концепциях, характерных для XI и XIII вв.

В 579 г. епископ Аквилеи созвал синод в Градо, где он нашел убежище после вторжения ломбардийцев. Этот иерарх объявил собравшимся епископам о создании в Лагуне шести епархий — в Торчелло, Маламокко, Оливоло, Эквило, Читтанова (Эраклиана) и Каорле. Покровителем двух последних он назвал святого Петра. Образование этих епархий свидетельствовало о зависимости их от патриархии Градо, над которой Венеция имела политическую власть. Роль в создании города приписывается одному из самых знаменитых епископов Аквилеи — Элии и апостолу Марку, посланному в Аквилею апостолом Петром. Обе хроники X в., в которых весьма красноречиво описаны эти легендарные события, были также детищем реформ папы Григория VII, утвердившего первенство папы. Они гласили, что венецианские епархии созданы последователями святого Петра. Но ближе к середине IX в. были аттестованы лишь два венецианских епископа — Градо и Оливоло, и венецианская церковная организация была учреждена между 864 и 880 гг. во времена дожа Орсо Партичако, признавая за двумя самыми древними епископствами преимущество, что служило интересам молодого герцогства. Патриарх Градо посвятил новоизбранных в сан. Так возникла Венецианская церковь, обладавшая огромной автономией и умевшая находить опору в светской власти. Шесть епископств Лагуны разделяли позицию епископа Градо, добивавшегося звания патриарха Аквилеи, чтобы иметь преимущество перед соперником, опиравшимся на десять епархий во Фриули, Истрии и Далмации.

Патриарх Градо получил поддержку римского папы Бенедикта IX, провозгласившего в 1044 г. автономию от патриарха Аквилеи и признавшего за ним право на «земли Венецианского герцогства, италийского королевства и графства Истрии». Его преемник Леон IX объявил Градо «новой Аквилеей», признавая права митрополита на римскую античную провинцию Venetia et Histria В 1073 г. папа Григорий VII попросил дожа Доменико Сельво поддержать патриархию. Иметь на своей земле резиденцию патриарха было огромной честью, и Венецианская церковь получила преимущество перед всеми церквами Европы, заняв второе место после Римской. Но окрестности острова Градо стали быстро терять привлекательность, и патриарх Энрико Дандоло (1131–1186) покинул этот остров, решив построить новую резиденцию — в обители Сан Сильвестро, на Большом канале. Папа Адриан IV в целях повышения престижа патриархии передал Дандоло права архиепископа на далматинские епархии Зара и Оссеро, Арба и Велья, на три острова залива Кварнеро, которые были покорены Венецией во времена дожа Пьетро Орсеоло. Постоянная благосклонность Рима играла определенную роль в борьбе между папством и империей и диктовала папе необходимость поддерживать альянс с Венецией или по крайней мере сохранять по отношению к ней доброжелательный нейтралитет. Такая политика принесла свои плоды при заключении в Венеции перемирия 1177 г., совершенного дожем Себастьяно Зиани, между Александром III и Фридрихом Барбароссой.

Что касается отношений зарождавшегося государства с церковью, то оно предоставляло последней автономию, не допуская ни малейшего вмешательства папства. В 1140-х гг. священник Бонфилио Микеле, вдохновленный патриархом Энрико Дандоло, основал в обители Сан-Сальваторе общину каноников, живших по наставлениям святого Августина. Папа Иннокентий II взял общину под свою протекцию и запретил любое вмешательство в ее дела. Это противоречило воле правящей верхушки Венеции, желавшей осуществлять контроль над церквями и общинами, находившимися на ее территории, поэтому основателя общины изгнали, а общину подчинили общим правилам.

Присутствие патриарха в Венеции создало определенные сложности, поскольку в городе одновременно находились епископ (Кастелло) и его митрополит, патриарх, тогда как папа Иннокентий III освободил от подчинения епископу пять приходских церквей и передал их во власть патриарха. Такое сосуществование продолжалось на протяжении двух веков. В 1420 г. Венеция, овладевшая Фриули, аннексировала территорию патриархии Аквилеи. Таким образом, в Республике появились две резиденции патриарха. 8 октября 1451 г. папа Николай V буллой «Régis aeterni» упразднил патрициат Градо, передав его территорию и имущество венецианской епархии. И епископство Кастелло, и эту резиденцию занял Лоренцо Джустиниани, которому был пожалован сан патриарха Венеции. Папа внимательно следил за событиями на Востоке. В ту пору Константинополь был на грани захвата турками-ocманами, и Венеция оставалась единственной христианской державой, оказывавшей им сопротивление на Востоке. Она считалась преемницей Византии и возможной наследницей византийской патриархии. Папа сохранил патриархию Аквилеи, но за ней оставались только духовные функции. Эта патриархия действовала до ее упразднения в 1751 г. в связи с созданием двух архиепископств — Удины и Гориции.

В XV в. епископов стал выбирать сенат. Выбор осуществлялся из списка кандидатов и признавался в случае одобрения папы. Процедура голосования проводилась в соответствии с венецианскими принципами баллотировки: имена кандидатов писали на жетонах, которые помещались в коробку и откуда их вытаскивали один за другим. Извлеченный жетон служил объектом голосования «за» или «против». В конце этой процедуры (pròba) против имени того, кто собирал наибольшее количество голосов, ставился крест. Дож письменно сообщал папе имя избранного. Римский понтифик либо одобрял выбор венецианских властей, либо, в случае наличия своего кандидата, мог оспаривать результаты голосования или назначать своего ставленника раньше proba сенаторов. Желая победы своего кандидата, папа мог вступить в борьбу с Сенатом, но он не мог быть уверенным в победе, поскольку Сеньория присвоила себе право принимать или отвергать папские буллы (как и любое другое предписание понтифика). Назначение на должности путем выборов практиковалось дожем Доменико Моросини и его последователями в середине XII в. и санкционировалось папой Евгением III. Так были избраны патриарх Градо, епископы, аббаты и аббатисы, действовавшие на территории Лагуны. Считалось, что сан им дарован не святым Петром, a per sanctum Marcum (лат. «святым Марком»), т. е. папой и Римом. В XV в. многие достигли папского сана: Анджело Коррер (Григорий XII), его племянник Габриэле Кондульмер (Евгений IV), Пьетро Барбо (Павел II).

В XV в. епископы и патриархи (за исключением одного), избранные представителями наиболее знатных венецианских семей, сами являлись знатными, и это было характерно для всего государства (dominio). В 1488 г. Сенат милостиво разрешил венецианским подданным, если их доходы составляли менее 60 дукатов, пользоваться помощью церкви. Кроме того, простолюдины могли поступать на церковную службу.

Монастыри

В XVII в. историк Франческо Сансовино, проницательный наблюдатель, автор «Венеции, города благородного и уникального» (1663), писал, что «Венеция — город, опоясанный кольцом монастырей». Они сплошной стеной шли вокруг города, а внутреннее кольцо формировали церкви. Монастыри были похожи на крепости, скрытые за глухими кирпичными стенами. Через редкие отверстия в стенах протекали каналы Лагуны и, по представлениям верующих, через них в город проникал святой дух, покровительствовавший Венеции. В конце средневекового периода вокруг города находилось сорок семь монастырей, что являлось наглядным свидетельством духовности, характерной для купеческой среды, из которой вышли многие монахи.

Наиболее старинным из монастырей было аббатство де Брондоло, созданное не позднее 727 г. и получившее в 788 г. пожертвование от ломбардийского герцога Сенигаллии, излечившегося от проказы и отдавшего монастырю свое имущество. Монастырь, возведенный в пустынной местности в устье Бренты, на периферии венецианской Лагуны, был посвящен Михаилу Архангелу и Святой Троице. После завоевания франками ломбардийского королевства монастырь получал пожертвования от знатных франков. Аббатство де Брондоло, построенное на территории, находившейся под господством Византии, оказалось под защитой королевств, ориентированных на Запад и признававших роль монастырей в примирении Востока и Запада и в осуществлении посредничества между ними. Другой монастырь может служить примером вмешательства зарождавшейся герцогской власти в дела религии: аббат монастыря Сан-Серволо, возведенного среди болот на негостеприимном острове в середине Лагуны, добился от дожа Партичако согласия на перенесение монастыря на Терраферму — в Местр, вблизи герцогской часовни, посвященной Сант-Иларио (Илеру, епископу Пуатье) братья-дожи запретили высшим церковным сановникам, патриарху Градо и епископу Оливоло, вмешиваться во внутреннюю жизнь монастырских общин. «Светские власти Венеции никогда не переставали осуществлять непосредственный контроль за жизнью монастырей, подчас вопреки воле церковных властей», — свидетельствовал Джованни Спинелли. Третий монастырь, названный в честь Святого Захарии, был женским бенедиктинским монастырем, также игравшим важную роль.

Дож Джустиниано Партичако указал в своем завещании, что этот монастырь нужно освободить от власти епископа. Дож распорядился, чтобы его супруга и невестка провели свое вдовство в данном монастыре, но не отказывались от собственности.

Многие знатные семьи основывали и содержали женские монастыри, устраивая туда своих дочерей, не вступавших в брак. Для них старались создать наилучшие условия. В 853 г. епископ Оливоло, Орсо Бадоэр, указал в своем завещании, чтобы собор Сан-Лоренцо, который он унаследовал от отца, перешел непосредственно под покровительство города, своей сестре он поручил создать там женский монастырь. Монастырь Санто-Стефано д'Альтино, опустошенный в конце IX в. венгерским вторжением, из соображений безопасности был переведен из Сан-Серволо в район старинных построек, церкви Санти Феличе и Фортунатто на остров Аммиана. Этот первый мужской монастырь, расположенный на Лагуне, дож взял под свое покровительство. Единственным венецианским монастырем, дата возникновения которого точно известна, является монастырь Сан-Джорджио Маджоре. Он был основан 20 декабря 982 г., когда дож Трибуно Менио передал монаху Джованни Морозини часовню вместе с островом для учреждения там бенедиктинского монастыря. Монах привлек к делу пребывавшего в отставке дожа Пьетро Орсеоло I, перед возвращением в Венецию находившегося в каталанском монастыре Сан-Мигель-де-Куха, сооруженном «во славу Господню и для защиты Родины».

До 1300 г. в Венеции и на Лагуне появилось сорок семь монастырей, две трети из которых были женскими. Увеличивавшиеся монашеские братства не были затронуты веяниями реформаторских движений X и XII вв., как аббатства Клюни и Клерво, желавшие добиться автономии от местных властей, епископа или принца, которые перешли под власть папской резиденции (Рима). Эти аббатства отказывались участвовать в политических делах и подчеркивали свое превосходство. Приобщение к внешним течениям произошло при создании трех клюнийских общин, самой знаменитой из которых была Санти Корнелио и Киприано де Маламокко, выросшая из аббатства Святого Бенедикта де Полироне, к которому была присоединена церковь Маломокко вместе с пристройкой — герцогской часовней (Сан-Марко), дарованной дожем Витали Микеле (1098). После 1109 г. община покинула Маламокко, которому угрожало море, и с согласия дожа Орделафа Фальеро обосновалась на острове Мурано, на землях, которыми владел Пьетро Градениго. Последний поручил членам своей семьи покровительство над новым монастырем. В 1218 г. Сан-Киприано отделилось от Полироне, став самостоятельным аббатством в венецианском бенедиктинском духе. Другая обитель, община святого Даниэле, была основана в церкви, пожертвованной епископом де Кастелло аббату Сант-Бениньи де Фруаттария (в предместьях Пьемонта) для основания там монастыря. В 1229 г. папа взял под наблюдение аббатство Троицы де Брондоло, раздираемое нескончаемыми конфликтами между сеньорами, епископами и аббатами Террафермы. Его реформирование папа поручил монахам из Белого братства Кьяравалле (Клерво) и Коломбы (Плезанс).

Среди новых бенедиктинских монастырей можно упомянуть Сан-Николо в Лидо, созданный в 1053 г. дожем Доменико Контарини в угодьях Сан-Джорджио. Систематическая колонизация островов периферии продолжалась, но изменения, происходившие в окружающей среде, принуждали переносить монастыри обратно в Венецию, как это было с монастырями Сан Феличе-э-Фортунато д'Аммиана. Монастырь Сант-Иларио вновь поменял место расположения и обосновался в обители Сан-Грегорио в Дорсодуро как из-за угрозы Коммуны Падуи, так и в связи с невозможностью существования в местности, все более превращавшейся в болото в результате подтопления.

Монастыри хранили святые мощи. Монастырь Сан-Джорджио, наиболее могущественный из всех, обладал мощами святого первомученика Стефана, а с 1154 г. там обретались мощи святых целителей Космы и Дамиана, затем — мощи святой девы и мученицы Лючии. Вскоре после четвертого Крестового похода монастырь Сан-Николо получил останки святого Николая Мирликийского и его дяди, носившего то же имя, а также останки святого Теодора. Приор Сан-Даниэле привез из завоеванного Константинополя тело святого Иоанна Великомученика. Богатые аристократы оставляли завещания в пользу монастырей Лагуны. Так поступили Пьетро Энчио в 1123 г., дож Пьетро Зиани в 1228 г. и Мария, вдова Джакомо Градениго, в 1267 г. Монастыри обладали значительным имуществом. В 1013 г., получив в дар от братьев Фальеро приходскую церковь святого Бенедикта вместе с ее имуществом, община Троицы де Брондоло вписалась в пасторскую жизнь Риальто и Венеции.

Основание женских монастырей соответствовало веяниям того времени. Ближе к середине XII в. инициатива создания этих монастырей исходила от аристократов — от дожа, иногда от епископов и всегда — от знатных семей. Девушки и женщины из этих семей часто уходили в монастыри для того, чтобы укрыться от мира или чтобы получить воспитание, нужное для дальнейшей жизни в обществе. С конца XII в. ситуация коренным образом изменилась, инициатива стала исходить от женщин, объединенных узами родства или соседства и получавших благословение от епископа на праведную жизнь в соответствии с наставлениями святого Бенедикта. Эти общины по-своему способствовали сохранению различных уголков Лагуны, спасая их от запустения. Основанный в 1185 г. монастырь Сан-Лоренцо д'Аммиана брал под свое покровительство приходские церкви острова, покинутые духовенством — церковь Сан-Анджело (1195), Сан-Марко и Кристины (1200) и Сан-Филиппо и Джакомо (1210). Таким образом Аммиана превратилась в своего рода архипелаг женских монастырей. То же явление наблюдалось и в Торчелло, где четыре приходские церкви были преобразованы в монашеские общины, существовавшие под сенью главной общины. В этом проявлялась характерная для Венеции особенность — невероятными усилиями поддерживать заселение и размещение культовых сооружений на территориях, находившихся с начала XIII в. на грани разрушения.

Но времена менялись, и постепенно религиозная жизнь сосредоточилась в городах. На протяжении первой трети XIII в. в городе стали появляться первые братья из новых религиозных орденов — францисканцы, отмеченные в завещании дожа Пьетро Зиани от сентября 1228 г. (Франциск был канонизирован в июле). Пятью годами позже богач Джакомо Микеле предоставил им остров в епархии Торчелло для возведения там церкви, названной именем св. Франциска Пустынника, рядом с которой он построил дом, чтобы уединяться на время поста. Еще более ярким примером размещения культовых сооружений в городе было пожертвование Джованни Бадоэром земельных угодий, расположенных в обители Сан-Тома (сестьере де Сан-Поло), где возникла церковь Санта-Мария-Глориоза Деи-Фрари и монастырский комплекс. Марко Зиани, сын Пьетро, в 1253 г. предоставил шести послушникам виноградник и церковь, названную именем св. Франческо делла Винья, а также передал им в пожизненное пользование необходимые в быту вещи… Менее чем за четверть века орден перешел от завещанной Франциском бедности к присвоению в вечное пользование имущества и получению ренты. Проповедники ордена доминиканцев по возвращении в Венецию были взяты под протекцию дожа Джакомо Тьеполо, который в июне 1234 г. (канонизация Доминика состоялась в июле 1234 г.) пожаловал им земельные угодья, расположенные в районе церквей Санта-Мария Формоза и Санта-Марина, где началось сооружение комплекса Сан-Джованни-э-Паоло (Сан-Саниполо). Вмешательство государства и аристократов в дела религии привело к проявлению новых религиозных движений, стремившихся избегать контроля, «политико-институциональная реальность, в которой пребывала Венеция, делала невозможным проявление любых форм религиозного гнета». Герцогская власть систематически поощряла распространение нищенствующих орденов. В конце века было дано разрешение на сооружение церкви кармелитам, построившим церкви Санта-Мария дель-Кармело или 1-й Кармини.

В XIII в. снова вошло в милость движение отшельников, особенно на Лидо Пеллестрина, где обосновался орден отшельников (Св. Марии из Назарета). Под покровительством святого Августина объединялись различные группы отшельников в Венеции (Санта-Анна-э-Катарина) и на Лидо (Сант-Андреа дель-Лидо). Два основных ордена, францисканский и доминиканский, получали поддержку властей за свою посредническую деятельность. В середине 1280-х г., когда Венеция запретила эти ордена, в Рим направились два проповедника и два горняка, желавшие узнать у руководства церкви, что им делать в дальнейшем. Пять или шесть дожей, сменившихся в период с 1229 г. до конца века, выбирали себе место захоронения в одной из двух церквей нищенствующего ордена (Сан-Саниполо стала венецианским пантеоном), но такая набожность высших лиц государства вовсе не означала их подчиненности церковным властям, вмешательства со стороны которых они не выносили. Венецианские власти упорно сопротивлялись попыткам папы учредить в Венеции инквизицию для борьбы с еретиками. Эту миссию возложили вначале на доминиканцев, а затем на францисканцев.

Священники и епископы

Венецианские епископы служили на местах опорой высшему церковному органу — патриархату Градо. Епархия Оливоло, называемая с 1091 г. де Кастелло, территориально совпадала с Риальто (венецианским городом), другие располагались на различных землях Террафермы (Читтанова). Больше всего епархий находилось на разрозненных островах — Каорле, Иезоло, Торчелло и Маламокко, а затем переместились в Кьодджу. Епископ Кастелло страдал от конкуренции, которую составляли ему два церковных иерарха более высокого ранга. Один из них был «главой» дворцовой часовни (Сан-Марко являлась часовней дожа), назначенный дожем и получивший одобрение советов, являлся главой, куратором церкви и капеллы Св. Марка, где находились мощи этого святого. Этому иерарху была дарована привилегия — назначать патриарха и епископов Лагуны. В XIII в. лица этого сана получили права епископов, и их епархия стала «настоящим церковным центром Лагуны» (Кракко), а церковь была полностью освобождена от епископа де Кастелло. Вторым таким сановником являлся патриарх Градо, заседавший во дворце Св. Сильвестра и имевший в подчинении пять приходских церквей, неподвластных епископу. С XI по XIII в. в патриаршей резиденции находились представители знатных семей, обладавших монополией на самые высокие государственные посты. Люди одной фамилии могли одновременно занимать высокие должности: один сын герцога Пьетро Орсеоло, Орсо был патриархом, другой, Пьетро, — епископом Торчелло, а дочь служила аббатисой обители Св. Захарии. Контарини уступили место Фальеро, Микеле и Полани, являвшимся представителями герцогской династии. Объединившись, они укрепили свою власть и увеличили влияние на общество. На мозаике собора Св. Марка дож изображен в окружении епископов и аббатов, игравших важную роль его советников, но не имевших возможности выдвинуться на первый план, как это было в Европе на обломках империи Каролингов. Такое подчинение светской власти негативно воспринималось патриархом Градо, который был нужен дожу для противостояния патриарху (находившемуся на территории империи). Впрочем, патриарху Градо приходилось создавать видимость лояльности, избегая прямых столкновений с Римом. Он был вынужден отказаться от двойного титула, пожалованного ему папой — патриарха Градо и Аквилеи. В этой трехглавой церкви место епископа Кастелло было не самым выгодным, кафедральная церковь находилась на окраине города, а сооружение Арсенала и дальнейшее его разрастание лишь усиливало изолированность этой церкви. В 1451 г. папа положил конец этой двусмысленной ситуации, упразднив резиденции Градо и Кастелло и учредив Венецианский патриархат. Венеция оказалась единственным городом Европы, имевшим такую высокую честь — другие резиденции патриархов располагались в Александрии, Антиохии, Константинополе и в сакральных центрах восточных церквей. Другой особенностью Венеции являлось то, что ее многочисленные приходские церкви носили имена ветхозаветных пророков — Иеремии, Иова, Моисея, Самуила, Симеона. Влияние капитулов, которые обычно ассистировали епископам, уменьшалось. Епископы часто назначались из числа приходских священников, и это вовсе не было предосудительным. В Сан-Пьетро ди Кастелло, кафедральной церкви XII–XIII вв., семь из пятнадцати епископов в прошлом были приходскими священниками (plebanï), и среди них трое Микеле и двое Кверини. Первые являлись приходскими священниками Сан-Поло, вторые — приходскими священниками Сан-Мартино. Значительную роль играли светские покровители и семейные связи. Во второй половине XIII в. произошли перемены — на должности епископов стали назначаться представители нищенствующих орденов, в особенности доминиканцы. В Венеции епископы играли важную роль в жизни города, в подтверждение чего можно привести пример Бартоломео Кверини.

Приходская церковь в Средние века была типа plebs (по-итальянски pieve) и имела часовню для крещения и кладбище. Такая церковь осуществляла опеку над часовнями, которые не могли проводить обряд крещения; plebs также являлась церковью-покровительницей. Управлял ей приходской священник (plebanus), поручавший руководство часовней викарию. Часовни постепенно стали преобразовываться в церкви-покровительницы. Единственная церковь в Венеции, которая могла законно претендовать на титул ecclesia-matrix (лат. «церковь-мать»), был собор де Кастелло, Св. Петра, где два раза в год, в святую субботу и в канун Троицына дня, собиралось все духовенство. На этот статус претендовали и другие церкви, в особенности церковь Св. Сильвестра, резиденция патриарха Градо, имевшая духовную власть над четырьмя приходскими церквями (Сан-Маттео, Сан-Джакомо де Луприо, Сан-Канчано и Сан-Мартино ди-Джемини), что иногда служило причиной конфликтов, например конфликта по поводу земли. До 1184 г. церковь Св. Сильвестра изъяла у епископа ¾ десятин земли, оставив ему лишь четверть. Она присвоила также ¾ десятин зависимых церквей. Между церквами разгорались конфликты и в связи с расширением территории Венеции, когда изменились границы островов, на которых располагались приходские церкви. Наиболее серьезной была ссора между церковью Св. Марии Формозы и Сан-Северо по вопросам сложных границ, а также отношений последней с монастырем Сан-Лоренцо. Помимо этого шли тяжбы между обителями Сан-Поло и Сан-Агостиньи, между Сан-Бартоломео и Сан-Сальватор, резиденцией каноников, предлагавших в XII в. воспитывать молодых священников и читавших проповеди, занимаясь «заботой о душах» (от animamm), создавая тем самым конкуренцию основному духовенству, для кого этот вид деятельности был исконным призванием. Обитель Сан-Сальвадор опиралась на патриархию и на папскую резиденцию, даровавшую ей в 1169 г. привилегии епископата.

В XI и XII вв. приходские священники назначались «после выборов с участием служителей и одобрения жителей» либо по запросу последних. Светские власти играли важную роль в церковных вопросах, наибольшее влияние имели основатели и их наследники. Так, Фальеро единолично назначали викария церкви Сан-Бенедетто и лишь в 1013 г. уступили свое исключительное право Троице де Брондоло. Но участие прихожан было также источником конфликтов, как в случае с обителью Сан-Северо, когда это вызвало неодобрительное отношение аббатисы Сан-Лоренцо. В 1217 г. епископ лишил светских лиц права управлять делами церкви, оставив за ними лишь долг послушания. Освобождение церкви от светской власти было в духе времени, имело целью примирение, но оно же означало двойной разрыв связей — между основателями церквей и созданными ими церквами, отношений между прихожанами и приходскими священниками.

С середины XII в. для сглаживания внутренних конфликтов существовали упомянутые в документах 1105 г. братства, образовывавшие две конгрегации — Св. Михаила Архангела и Св. Луки. Пьетро Энчио проявил свою щедрость postmortem (лат. «после смерти») по отношению к пяти конгрегациям (двум вышеприведенным, а также Св. Марии Матери Божией, Св. Марии Формозы и Св. Маркуолы). С середины XII в. к ним прибавились конгрегации Сан-Поло, Сан-Канчиано и Сан-Сальваторе. В общей сложности образовалось девять конгрегаций, каждая из которых носила имя покровительствовавшей ей церкви. Существование девяти духовных конгрегаций отражало сложность структуры церковной власти: три церкви находились под властью патриарха, одна (Сент-Анджело) была тесно связана с монастырем Сан-Бенедетто, подчинявшимся монастырю де Брондоло и принявшего его имя. Церковь Святой Троицы и Св. Михаила Архангела и каноническая церковь Сан-Сальватор подчинялись непосредственно папе. Во главе конгрегаций стоял прево, обычно избиравшийся из числа викариев и получивший в XIII в. титул архимандрита (archiprêtre). В 1181 г. служители этих церквей добились от епископа, чтобы он четко обозначил критерии распределения доходов с десятин. От верующих, желавших искупить грехи, церквам дозволялось получать подношения либо в деньгах, либо в форме недвижимого имущества и служить мессы за упокой души (денежный взнос в 25 ливров давал возможность постоянно служить мессы). Успехи этих конгрегаций в служении и их упоминание в завещаниях наряду с монахами дополнялись тем, что поминовение усопших не было преимущественным правом монахов. Молебны за вознаграждение также входили в полномочия приходских церквей, находившихся в социально-экономических структурах города. Список ежегодных месс, включая молитвы за здравие и за упокой, свидетельствовал об общественном влиянии различных конгрегаций.

В середине XVI в. девять конгрегаций образовали коллегию из 27 членов (из 9 архимандритов и 2 синдиков на одну конгрегацию), среди которых избирались трое представителей, уполномоченных разрешать противоречия. Епископ выносил решающий вердикт. В середине века епископа замещали двое архимандритов, один из которых являлся канцлером дожа Фоскари, что свидетельствовало о присутствии представителей светской власти в церковной иерархии. В то время большое значение уделялось оказанию моральной и материальной помощи бедным, престарелым, больным, страждущим от душевных мук и впавшим в нищету. Но эта помощь оказывалась лишь представителям духовенства, проживавшим в Венеции, а не прибывшим со стороны. И, наконец, благодаря богослужениям братство играло активную роль в обществе. Оно собирало верующих раз в месяц или раз в неделю на заупокойную мессу, на поминовение усопших собратьев, на погребение, приглашало участвовать в процессиях и в других общественных церемониях. Все приглашенные на церемонии держались достойно и были хорошо одеты, а отсутствовавшие подвергались штрафам. Братство Св. Павла ревностно держалось за свои привилегии и не делило их ни с другими братствами, ни с капелланами собора Сан-Марко, которых не приглашали ни на погребения, ни на различные чествования, отмечаемые прихожанами. Присутствовать при исполнении этих обрядов могли все те, кому это было необходимо. При участии в гражданских процессиях все девять конгрегаций, включая все белое духовенство Венеции (возможно, 500 священников в 1480–1500 гг.), следовали к собору Сан-Марко.

Набожность и милосердие

Для того чтобы определить, насколько набожны были люди Средневековья, историку необходимо обратиться к завещаниям. Завещание составлялось в Венеции особой категорией священников-нотариусов, которые могли также выполнять роль «духовных отцов» (patrinus), присутствовавших, когда умирающие выражали свою волю. Эти две категории священников четко разделяли свои полномочия. Духовные отцы часто были приходскими священниками, и завещатели не забывали о них, оставляя деньги на ремонт — стен, кровли, колокольни либо на покупку новой одежды, книг или нужных в богослужении чаш. Деньги часто шли на проведение месс, количество которых измерялось тысячами: 3000 и даже 4000 месс не было чрезмерным для богатого венецианца, заботящегося о своем существовании по ту сторону бытия и отдававшего деньги «честным и набожным священникам». Денежные суммы делились между добрым десятком религиозных служителей — от приходских священников, монахов из соседних монастырей и каноников до отшельников, снискавших репутацию святых и появлявшихся в городах из отдаленных мест. Верующие уточняли дни, когда после их кончины будут служиться мессы за упокой их душ, иногда заказывали ежедневные богослужения в честь Святого Духа, Святой Марии и Св. Михаила Архангела. Один из завещателей выделил в пользу «славных дам города Риальто» 50 ливров для того, чтобы они каждый день служили мессы в своей приходской церкви.

Все подношения со стороны верующих были выражением их религиозных чувств. Когда подношения поступали в женские монастыри, где находились девушки из знатного сословия и где была хорошо развита семейная солидарность, то религиозное чувство проявлялось в оказании благодеяний ближним. Некоторые монастыри были бедны, и верующие поддерживали их подношениями, иногда дарили даже острова Лагуны. Подношения шли как в старые (бенедиктинские) монастыри, так и в обители новых религиозных орденов, которые иногда финансировали Крестовые походы, возмещая издержки на дорогу отрядам, прибывавшим для оказания помощи воинам, сражавшимся за Святую землю. Чувство милосердия побуждало завещателей оказывать помощь неимущим, калекам, приютам, больницам и богадельням. Другой одариваемой категорией были сироты, вынужденные в одиночку противостоять жизненным трудностям и нуждавшиеся в приданом для вступления в брак или для поселения в монастыре. Показная щедрость часто скрывала эгоизм и желание подчинить супругу своей воле: вдова должна была вести целомудренный образ жизни, находясь лишь в обществе своих служанок; после ее смерти имущество переходило к другой вдове из Риальто — аристократке, сироте, целомудренной и бездетной, ведущей одинокий и праведный образ жизни. Госпожа Бадоэр оставила священнику украшения и потир, которые использовались при богослужениях в ее дворце. Андреа Зено передала своим сыновьям реликвию, чтобы «оградить их от отцовского проклятия».

Для простого народа, ремесленников и лавочников, чье экономическое благосостояние значительно улучшилось на протяжении XIII в., личное завещание не имело большого значения. Среди цеховых организаций, а также братств (scuola, от греч. «схоле») довольствовались коллективными актами милосердия, в решающие моменты жизни или во славу святых покровителей. Члены корпораций помогали друг другу, поддерживали соседей в трудную минуту, соблюдали благочестие, что предусматривало набожность и проявление милосердия. Сеть этих ассоциаций была очень плотной. В 1211 г. завещанное имущество некоего Джакомо делла Скала могло увеличиться за счет ссуды под залог, составлявшей пять сольдо с каждой из восьми scuole, членом которых он являлся. В 1260 г. произошло событие, совершившее переворот в религиозной практике братств — появление флагеллантов (battuti). Они появились в 1260–1261 гг. в Санта-Мария делла-Карита, Сан-Джованни Евангелиста, Санта-Мария делла-Мизерикордиа и Сан-Марко, в принявших их «четырех великих братствах» (quatre scuole grandi). Эти четыре братства различались между собой цветом свечей, использовавшихся на процессиях, и начертанными на хоругвях символами. Одно из этих братств было связано с нищенствующими орденами (Мизерикордиа), все они встречались в приходских церквах (Сан-Джованни ди Риальто, Сан-Леонардо, Сан-Апполинарио, Санта-Кроче де-Луприо) и организовывали публичные процессии с реликвиями своего покровителя. Эти scuole выходили за пределы прихода, орденов и даже города, представляя собой международное движение. Его участники собирались толпами, коллективно и индивидуально приветствуя друг друга. Братства могли благословлять индульгенции, выданные церковными властями — епископами де Кастелло и Зара и всеобщим предводителем младших братьев scuola Марии делла-Мизерикордиа и Св. Франциска (его полный титул). Другим коллективным деянием scole являлся знаменитый пир на Страстное воскресенье в братстве Санта-Мария делла-Карита, на который приглашали бедняков. Братство Санта-Мария делла-Мизерикордиа организовывало «пир любви» (prandium caritatis) для бедняков из domus Misericordia, богоугодного заведения, которому она всегда уделяла внимание.

Среди приверженцев scole di battuti имелись братья, которые не позволяли себя бичевать в ходе процессий. «Мудрые и набожные» люди рекомендовали ограничивать число ударов, наносимых участникам процессии, если они были аристократами, церковнослужителями или женщинами. Несмотря на эти послабления, число желавших вступить в братство не уменьшалось. У входа в храм Санта-Мария делла-Мизерикордиа, принявшего в 1294 г. 350 братьев, висел список очередников сверх утвержденного количества (numerus clausus) на 320 человек. Эти параллельно существовавшие братства воспроизводили модель гражданского общества, в котором большую роль играла аристократия, как это было и в небольшом братстве Св. Апостолов, состоявшем из двенадцати учеников и одного наставника (по образу Христа и апостолов), где поддерживалась строгая дисциплина (практиковалось наказание бичом). Члены этого братства набирались главным образом из числа монахов братства Санта-Мария делла-Карита.

Милосердие считалось добродетелью и в государственном масштабе, государство придавало большое значение поддержанию благосостояния граждан и согласия между ними. Частная и государственная сферы в Венеции не имели четкого разграничения. Государство активно вмешивалось в порядок составления завещаний, являвшихся личными распоряжениями, в которых проявлялись искренность и милосердие. Закон обязывал нотариусов побуждать завещателей передавать часть наследства в пользу благотворительных заведений. В 1431 г. в их число Большой совет включил больницу Св. Марии из Назарета для пострадавших от чумы, а в 1436 г. — приют для сирот де-ла-Пьета. Конечно, дружеские уговоры нотариуса не всегда имели успех, завещатель мог ответить отказом. Совершались такие общественные акты благотворительности, как предоставление кредитов Коммуне и помилование на Новый год и на Пасху заключенных, которые не могли расплатиться с долгами, потому что были слишком бедны. Щедрость Коммуны обращалась и на бедную знать и на молодых патрициев, для которых Сенат выделил в 1413 г. по четыре должности арбалетчиков на каждом торговом судне, отплывавшем из Венеции. Эти воины, находившиеся на судне, получали жалованье и доходы от перевозки грузов. В конце концов был издан закон о профессиональном обучении аристократов, в котором говорилось, что им следует заниматься переговорами о перевозке грузов с целью их обучения торговому делу. В 1445 г. 400 молодых аристократов поступили на эти должности, позволившие наиболее ловким из них извлекать для себя значительную выгоду. Злоупотребления и коррупция не могли затмить благотворительную деятельность государства. Так, в декабре 1471 г. во время нескончаемой турецкой войны, для прибывших из Римской империи беженцев соляная компания построила крытый лагерь — Кампо Сан-Антонио, где они могли спасаться от холода, а компания, ведавшая пшеницей, распределяла среди них хлеб. В 1474 г. Сенат распорядился преобразовать это убежище в постоянный приют для бедных — богадельню Господа Иисуса Христа. Английский историк Брайан Пуллан усматривал в данной акции первые шаги венецианского государства на пути к социальной ответственности.

Проявление милосердия со стороны светских властей и сострадания со стороны частных лиц были ориентированы на бедняков, стариков, калек и больных. «Система больниц отвечала более удовлетворению социальных нужд, чем санитарных», т. е. лечению больных (Лучано Бонуцци). Больница вначале представляла собой приют, созданный частным лицом для того, чтобы дать убежище вдовам, странникам, бывшим морякам, сиротам, кающимся девам. Эта функция больниц еще более усиливалась, основателем богоугодного заведения выступало братство, предназначавшее его для своих членов.

Движение по организации таких заведений никогда не ослабевало и особенно усилилось после 1348 г. в связи с частыми эпидемиями: с 969 г. до конца XIII в. было создано 16 богоугодных заведений, в XIV в. — 24, в XV в. — 28, в 1500 г. — 68. Эти цифры впечатляют! Динамика отражает перемены, происходившие в сознании благодетелей. В XII в. внимание уделялось странникам, проходившим через Венецию по пути к Святым местам; в XIII в. были созданы пять, затем еще шесть больниц, носивших имена Сан-Марко, Сан-Джованни Евангелиста, Св. Троицы и Санта-Мария Крочифери либо называвшихся domus Dei или domus Misericordiae («дом Бога» или «дом Милосердия»), которые принимали бедных и калек; был сооружен лепрозорий Сан-Лазаро. В XIV в. церковь стала проявлять милосердие ради избавления страждущих от физических мучений и нищеты, оставляя многочисленные завещания прокураторам. Паломничество на Восток вышло из моды, и среди 52 больниц, построенных в XIV–XV вв., восемь предназначались для бедных, четыре — для больных, четырнадцать — для женщин и четыре — для моряков. Приток в город бедных крестьян приводил к опасности распространения чумы, и их необходимо было изолировать с целью профилактики. Тогда приют Сан-Лоренцо стал вместо прокаженных принимать тех, кто мог быть переносчиком чумы.

Поскольку значительная часть населения Венеции занималась торговлей, многие венецианцы не были приобщены к высокой культуре, и в коммерческих письмах не использовался изящный витиеватый стиль. Мастер риторики Бонкомпаньо де Сенья рекомендовал (ок. 1220 г.) купцам пользоваться простым языком, без стилистических приукрашиваний — вульгарной или испорченной латынью, но понятной в данной среде, чтобы вести деловую переписку. Купцы обладали солидными практическими знаниями в области торговли и мореплавания, прекрасно разбирались в сложных вопросах мер и весов, умели определять стоимость монет, имели некоторые познания в области географии, что помогало им ориентироваться на морских и сухопутных дорогах. Все необходимые им сведения были собраны в «Руководстве для купцов», распространявшемся в XIII в. Два издания этого руководства являлись чисто венецианскими — «Zibaldone» и «Tarifa», полное название которых — «Тариф или сведения о мерах и весах, а также о землях по всему миру, где можно заниматься торговлей». Купцы имели солидные познания в области арифметики и счетоводства, которые они получали из учебника, составленного одним из них — Леонардо Фибоначчи, автором «Книги счетных таблиц» (1202). Они были знакомы с тригонометрией, помогавшей «вычислить отклонение от пути, когда плавание происходит не при попутном ветре, несущем прямо в порт, а при поперечном, относящем судно от цели, а также <…> определить направление движения и расстояние до объекта — пункта назначения». Чтобы производить такие измерения, было необходимо разбираться в таблицах, называемых morteloio, помогавших вычислять четверти окружности (позже названные румбами) при отклонении от избранного пути. Купцу-мореплавателю помогали в навигации компасные карты, на которых с доскональной точностью указывались маршруты следования, береговые линии, глубина воды, преобладающие ветры и течения. Кроме того, купцы могли почерпнуть знания по искусству навигации в пособии XIII в., «Compasso da navigare». В городе со столь развитой торговлей всегда придавалось большое значение полезной информации. Для обучения купцов иностранным языкам выходили небольшие двуязычные словари-разговорники. В XIV и XV вв. процветал политический и гражданский гуманизм, Венеция занимала привилегированное положение, ее купцы отправлялись исследовать мир. Венецианцы обращались к античным наукам, таким как гидрология и гидравлика, и одновременно пользовались новыми изобретениями, например печатным станком. Это помогало успеху в делах и общему развитию.

Язык

Разговорный венецианский язык, отделившись от разговорной латыни, возник на островах Лагуны, заселенной уже в римскую эпоху. Население Лагуны увеличилось за счет беженцев, скрывавшихся от нашествия ломбардийцев, не добравшихся до здешних мест. Беженцы также являлись носителями латинского языка. Местный язык развивался под влиянием германизмов и в относительной изоляции. Политические, религиозные, торговые и культурные связи с Византией способствовали проникновению в язык многочисленных эллинизмов. Этот процесс имел две стадии: первая относилась ко времени экзархата Равенны, вторая — к периоду крупной торговой экспансии в Средиземное море XI–XII вв., когда венецианцы заимствовали ряд терминов из арабского языка, касавшихся морского дела и метрологии — измерения мер и весов. Язык Венеции не был однородным, в нем различались диалекты — Бурано, собственно Венеции и Кьодджи. Безусловно, жители Венеции могли отличить по произношению и акценту гондольера, проживавшего на востоке де Кастелло, от рыбака из поселения Сан-Николо на крайнем западе Дорсодуро, говорившего на старом венецианском наречии, называемом «nicoloto» (Марино Занудо). Самыми древними венецианскими словами являлись фамилии, а имена требовались, чтобы различать людей персонально, и они были распространены во всех слоях общества с IX в., что «свидетельствовало о продолжительном влиянии поздней латыни» (Штуцци). Исследователь Муратори утверждал в XVIII в., что венецианцы первыми в Италии стали использовать фамилию (родовое имя), часто образовывавшуюся от латинского корня с прибавлением окончания -анцо, -анус, -икус, -улус и т. д., впоследствии изменившегося на венецианский манер и превратившегося в -анцо, -ано или -ан, -иго и -оло Рост числа фамилий способствовал появлению прозвищ, помогавших различать людей, носивших одно и то же имя. Прозвище могло характеризовать внешность человека (Caputincollo — «бычья шея»), свидетельствовать о его моральном облике (Cavoduro — «деревянная голова») либо о профессии (Navigacoso — «плавающий внизу», т. е. на юге). Тройная система (фамилия, имя, прозвище) была особенно характерна для наиболее изолированных мест, таких как Малая Кьодджа (Лидо Кьодджи) или Босколо. Прозвища стали необходимостью. Они употреблялись даже представителями знатных родов, таких как Морозини.

Наиболее древний текст, написанный на венецианском языке, сохранился на небольшом пергаменте конца XII в. Он представлял собой коммерческое заявление, в котором говорилось, что молодой венецианский купец берет в свидетели двух венецианцев для подтверждения, что он отправил отцу в Венецию большую партию сыров и льна, а также два бочонка вина на корабле Марко Грити, а стоимость перевозки следует оплатить по прибытии груза. Текст был произнесен на народном языке, затем продиктован и записан на подобии латинского языка. Следующие документы появились в середине XIII в. — в 1253 г., а затем — в 1281 г. По письменным источникам этой эпохи можно наблюдать главную особенность венецианского языка — отсутствие гласной на конце слова (например, man вместо mano — «рука», far вместо fare — «делать»). А. Штуцци был убежден в том, что «Estoires de Venise» написан между 1267 и 1275 гг. Мартино де Канале, когда его родной язык еще находился в стадии зарождения, и в нем отсутствовал необходимый лингвистический материал, так что в случае использования данного языка многое пришлось бы создавать самому, а это было весьма рискованно. Поэтому автор, желавший быть прочитанным, написал свое произведение на французском языке. В таком виде его могли прочитать и пересказать в купеческих кругах Востока, где после Крестовых походов французский получил широкое распространение. Можно ли сделать аналогичный вывод из того, что самый знаменитый итальянский путешественник — Марко Поло — диктовал свои мемуары на французском языке? Вероятно, удаляясь от Венеции в период длительных плаваний, он утрачивал практику общения на родном языке и уже мог не владеть им в достаточной степени.

Венецианский язык был языком народа, образованные люди пользовались латинским. В канцелярии дожа имели хождение оба языка, о чем свидетельствуют послания на латинском языке, которые дож Пьетро Градениго отправлял в 1308–1310 гг. герцогу Крита и различным венецианским военачальникам Римской империи, которые были людьми высокого социального положения и высокой культуры. При этом указания гонцам, перевозившим почту, и солдатам, охранявшим гарнизоны, давались на народном языке, значит эти люди умели читать на том языке, на котором они говорили. Распространению венецианского языка в середине XIV в. способствовали братства и цеховые организации, оставившие богатый письменный материал на народном языке, предназначенный для ремесленников. Одна из таких записей была составлена в «великом братстве» Санта-Мария делла-Карита, и в ней говорилось о произошедшем 25 января 1348 г. землетрясении, после которого земля содрогалась 40 дней, а затем последовала эпидемия чумы, уничтожившая более 300 братьев. В некоторых судебных документах, составленных на вульгарной латыни, приведены свидетельские показания и заявления осужденных. Капитулярий служителей Риальто, написанный на народном языке ближе к середине того же века, был адресован толпе купцов, собиравшейся вокруг моста. Купцы происходили из разных народов, и поэтому существовала необходимость в переводчиках — sensali. Один из них — некто maistro Сорци, переделавший на венецианский манер свое немецкое имя (Георг из Нюрнберга), записал содержание германо-венецианских переговоров по поводу наземных перевозок и создал простейший двуязычный словарь.

Исторические сочинения

В Венеции бесспорным успехом пользовалась историография. Сведения записывались, как правило, в форме хроник. Со времен Джованни Диаконо они были тесно связаны с работой государственного аппарата и правительственных структур. Мартино де Канале, в 1268 г. состоявший на таможенной службе, задался целью рассказать грядущим поколениям о деяниях венецианцев, о том, как они сооружали благородный город, названный Венецией, красивейший в мире. «Я хочу, чтобы все, кто придет в этот мир, знали, как строился славный город, сколько в нем имелось богатств и как могущественен был сеньор венецианцев, благородный дож». Замечательным последователем Мартино де Канале являлся Андреа Дандоло, писавший на народном языке.

В XV в. для хроник на народном языке были хорошие времена. Например, хроники Антонио Морозини представляют ценность для историков, поскольку в них откровенно говорится о проведении налоговой политики, об отплытии кораблей и возвращении галер, а также анализируется заговор дожа Марино Фальеро. Автор рассматривал заговор не как проявление амбиций правителя, стремившегося к установлению тирании и опиравшегося на простолюдинов, а как вспышку конфликта, давно тлевшего в среде городской аристократии. Узнав об этой хронике, Совет десяти приказал ее автору отречься от «скандальных материалов». В сложившейся обстановке, когда государство проводило завоевательную политику, приходилось следовать императивным указаниям официозной пропаганды. Если политика Венеции вызывала негативные суждения, историографии полагалось незамедлительно давать им отповедь, т. е. вести идеологическую контрпропаганду. Так история становилась служанкой политики. Языком официальной историографии, создаваемой по проекту Забеллико, был не народный венецианский язык, а латынь — язык Тита Ливия.

В конце века появилось новое поколение хронистов и мемуаристов, отошедших от составления хроник по первоисточникам и обратившихся к жанру рассказа, лишенного точности в воспроизведении текущих событий. После поражения при Негрепонте 12 июля 1470 г. Доменико Малипьеро отмечал в «Annali veneti»: «Кажется очевидным, что могущество Венеции пало, и наше великолепие угасло», а после битвы при Сапиенсе, проигранной Антонио Гримани, летописец обличал трусость и предательство капитанов судов, которые не дали вступить в бой членам своих экипажей.

В конце XV в. начал развиваться новый жанр — ведение дневников, в которых записывались текущие события. Этот жанр получил название «diari» (от лат. «dies» — «день»). Джироламо Приули, происходивший из семьи купцов и банкиров, записал в своих дневниках о прибытии в Лиссабон груза пряностей после океанической экспедиции (июль 1501 г.) и затем о возвращении галер из Бейрута и Александрии. Тем временем Марино Занудо, чье общественное положение позволяло ему разбираться в тонкостях политической, экономической и социальной жизни города, писал в своих дневниках: «Новость о прибытии груза пряностей из Калькутты в Португалию дала в Венеции пищу для размышлений, многочисленные купцы предчувствуют свое близкое разорение».

Путешествия и географические открытия

Венеция три века подряд осуществляла торговую экспансию, длившуюся почти непрерывно между серединой X в. и серединой XIII в. Она велась главным образом благодаря молодым купцам, постоянно находившимся в разъездах в поисках кредитов и товаров, занимавшихся обменом и покупками. Купцам помогали семьи, проживавшие в колониях Востока и на конечных пунктах караванных путей — в Александрии, Аккре, Триполи, Трапезунде, у начала дорог на Тавриз, Персию, Судан и Крым, поддерживавший контакты с монгольской Золотой Ордой (тартарами, как их называли в Европе). В середине XIII в., после завоеваний Чингисхана, монголы, во времена просвещенных правителей Одогая и особенно Хубилая, содействовали установлению мира в Азии (pax mongolica) и объединению в политическом и коммерческом отношении территорий, которые до того не принимались во внимание. Они развивали систему почтовых сношений вдоль караванных путей, возобновили функционирование портов Китая, куда прибывали индийские, персидские и арабские купцы. Один венецианский купец привез в Европу точное и интересное описание этого нового и неизведанного мира, назвав свою книгу «Le Divisament dou monde» (букв. «Разделение мира»). Ее автору, Марко Поло, едва исполнилось семнадцать лет, когда он отправился в путешествие и находился вдали от Венеции на протяжении двадцати четырех лет. Марко Поло был выходцем из семьи купцов, его отец Николо и двое его дядей, Маттео и Марко, занимались торговлей.

Венецианские купцы и послы активно способствовали географическим открытиям. Как отмечал купец и дипломат Джиосафа Барбаро, постоянно посещавший Тану с 1436 г., «без венецианской торговли и флота значительная часть населенных земель оставалась бы неизвестной». Барбаро должен был наладить отношения с Персией, добиваясь открытия второго фронта на подступах к Турции в конце большой войны, обескровившей Венецию. Посещение Турции он запечатлел в своем «Описании». Другой купец, Амброджо Контарини, побывал в Московии.

Купцы и моряки передвигались по обширным пространствам, осваивая их в экономическом отношении. Вначале это были морские пространства. Путешествуя по континентам, они сочетали коммерческий интерес с исследовательским: одних интересовала торговля алмазами, других — перевозка рабов или поиски африканского золота.

Все купцы начинали дело на отцовских фирмах. Так, Николо де Конти покинул Венецию в 1415 г. и вернулся в 1439 г. За время путешествия он посетил Александрию и Каир, затем двор повелителя тартаров в Дамаске, после чего пересек Евфрат и отправился дальше на восток — до Бирмы, став первым проникнувшим туда европейским путешественником. Затем он побывал на Яве, возможно, на Борнео, во Вьетнаме, на обратном пути посетил Цейлон, Калькутту, Аден, Джедцах и Египет, следуя великим торговым путем через Индийский океан. Его странствия могли остаться неизвестными, если бы по возвращении Конти не поехал к папскому двору во Флоренцию, чтобы попросить прощения за отречение от «правильной» веры перед лицом угрожавшей ему опасности, и не встретил там гуманиста Подджо Браччолини, который записал воспоминания Конти на латинском языке в «Histona de varietate fortunae» («История о переменчивости фортуны»), наглядно иллюстрируя, какую важную роль играет случай (фортуна) в человеческих деяниях.

Отчет об этом путешествии пополнил этнографическую энциклопедию сведениями о жителях и религии Индии. Альвизо да Мосто исследовал берега Западной Африки в середине XV в. Его отчет, обнародованный венецианским географом Рамусло, помог избавиться от распространенных в Европе ошибочных взглядов на Африку как на обширное пустынное пространство, безлюдное и не знающее земледелия.

Да Мосто, напротив, писал о влажных тропических лесах и черных людях, говоривших на самых разных языках.

Третьим направлением, по которому шли венецианские исследователи земель, после Юго-Восточной Азии и «черной» Западной Африки, была Северная Америка. Мореплаватель Джованни Кабото отправился на поиски знаменитого Северо-Западного пути.

Техническая литература: гидравлика и лагуна

Лагуна, реки, море и их взаимное влияние были предметом многочисленных описаний научно-технического и мемуарного характера, не лишенных эмоций. Венеция, покорившая обширные пространства на континенте, повсеместно столкнулась со сложными проблемами — возникла необходимость в проведении каналов, чтобы соединив реки, наладить навигацию и получить воду для орошения. Требовалось также выполнять дренажные работы для удержания воды, проводить мелиорацию на болотистых землях для увеличения возделываемых площадей, чтобы обеспечить Венецию и другие города продовольствием. В Средние века было достаточно сложно одновременно защищать лагуну и создавать обширную ирригационную сеть на окраинах государства. Для этой цели в Венецию приглашали инженеров из Ломбардии — из Брешии и ее окрестностей. Успешной деятельности способствовал прогресс картографии и наличие, например, работ фра Мауро от 1444 г., в которых он выступал за отвод Бренты в Лисса Фузина. Исследователи Возрождения черпали полезные сведения из трудов эпохи Античности. Так, Джоконда де Вероне, издавший «Dé aqua ductibus» («Об отведении воды») Фронтина, занимался изменением русла Бренты и корректировкой русла канала Брентелла, отводившего воды из Пьявы и служившего орошению плато на севере Тревизо.

Марко Корнаро был наиболее знаменитым автором трактатов по гидравлике XV в. Ему принадлежал амбициозный проект регулирования русла Бренты. Власти довольствовались отведением вод Бренты в порт Маламокко, расположенный в центре лагуны между двумя «портами» — Лио Мазор и Брондоло. После получения поддержки других экспертов, таких как Паоло Саббадино (отец знаменитого Христофоро), которые были сторонниками впуска как можно большего количества соленой воды для очистки лагуны от речного ила. Это предложение вызвало оживленные дебаты, в ходе которых обсуждались вопросы влияния на окружающую среду болот, роль морских течений в porti, сезонных паводков, переносивших большое количество илистых наслоений, говорилось об опасности нарушения хрупкого экологического равновесия. Часто отстаивались личные корыстные материальные интересы, например при обсуждении использования водяных мельниц, приносивших хорошие доходы, но мешавших свободному течению воды.

Политический и религиозный гуманизм

Предшественники хрониста Энрико Дандоло, отличавшегося осторожностью во взглядах, строили куда более амбициозные проекты обустройства Венеции, в особенности Марино Занудо, прозванный Торчелло, или Древний (в отличие от знаменитого тезки, автора «Diari», посвятившего свою жизнь воплощению идеи Крестового похода). В конце века канцлер Раффаино Каресини написал хронику событий 1343–1388 гг., к которым он был причастен и которая позволила ему достичь дворянства и стать членом Большого совета. В хронике он изложил свои соображения по поводу политики, которой должна была придерживаться Венеция. «Лучше было бы, — писал он, — чтобы Венеция уделяла больше внимания морю и меньше — суше, поскольку море приносит городу несметные богатства и почести, а суша — трудности и неудобства». После войны в Кьоддже Венеция стала заниматься морем, а суша подверглась своего рода запустению. Основным врагом являлась тогда Турция, и весь христианский мир должен был обороняться против нее. В этой ситуации Венеция прибегла к помощи венгерского короля.

В 1362 г. Петрарка, мечтавший стать «наследником блаженного евангелиста Марка», оставил Коммуне свою библиотеку для целей всеобщего просвещения. Эта библиотека стала ядром публичной библиотеки, являясь типичным учреждением новых времен. Подобно крупным библиотекам Античности (например, Александрийской) или Востока (Константинопольской) она оказывала большое влияние на жителей города. Новая культура должна была укрепить социальное единство, став культурой и отдельной группы, и общества, и правящих верхов. Они вели к созданию, по замечательному определению Витторе Бранка, европейской литературной республики (respublica luterana) вместо обанкротившейся единой христианской республики (respublica Christiana). В Венеции, находившейся под покровительством Св. Марка и представлявшей собой обитель христианства (civitas Christiana), где «набожность и политика стали почти синонимами» (Коцци), гуманизм отказался от мирских, светских форм и от флорентийской агностики эпохи Медичи для того, чтобы обогатить религиозным содержанием духовную, моральную, культурную и интеллектуальную сферы. Венецианские гуманистические традиции поддерживались в первую очередь правящими кругами, т. е. теми людьми, которые доминировали в политической, социальной, экономической и даже военной сферах — мыслящими людьми. Поэтому, как заметил Агостино Вальере, через литературу можно было наилучшим образом увидеть политическую обстановку и познать государственных деятелей. Аристократические семьи Тревизан, Зено, Кверини, Барбаро, Барбо, Джустиниани, Контарини, Коррере, Дона, Фоскарини и Бембо в период Кватроченто дали Венеции наиболее компетентных деятелей в самых разнообразных областях политики, экономики, религии и культурной жизни. В своих произведениях они обосновали завоевания Террафермы, преподнося их как дело, направленное на установление свободы Италии (libertas Italiaé).

Помимо библиотеки Петрарки, важной достопримечательностью гуманистической Венеции (и Падуи) был падуанский studium, ставший официальным университетом Республики. Его наставники открыли в Венеции частные курсы для молодых аристократов, из этого университета в 1430–1440 гг. вышло поколение, воспитанное «в духе гуманизма, приобщенное к творчеству, обученное различным наукам, получившее множество мудрых советов, разбиравшееся в делах правосудия и политики» (из письма, адресованного Леонардо Джустиниани). Нельзя лучше определить своеобразие венецианского гуманизма, чем это сделал Бранка, сказав, что его просвещенные представители «подчиняли свою творческую деятельность службе на благо Отечества и посвящали свое время политическим делам и дипломатии». Они не обладали рафинированностью, присущей людям, выросшим в придворных кругах, но остро ощущали потребности общества, что подтверждалось созданием школы Св. Марко, а затем — дарами кардинала Бессариона. В такой ситуации историография занимала привилегированное место, поскольку она отражала преобладавшие в обществе тенденции, цели политических деяний и должна была показать, как заботливое правительство оказывало благодеяния своим благодарным подданным и какое согласие и единение царило в обществе и среди правящего класса.

Синтез науки и культуры: издательское дело

В школьном образовании, получившем развитие в Венеции, широко применялись учебники и дидактические пособия. Сформировалась категория культурных людей, любивших приобретать книги в лавках, расположенных в различных местах города, или покупать их на аукционах. Прокураторы Сан-Марко пустили на продажу вверенную им библиотеку и тем самым дали возможность обогатиться торговцам, продававшим книги с молотка, для которых библиофилы были ценными клиентами. Кто создавал эти книги? Первыми этим занялись в бенедиктинских монастырях, для которых сотворение книги стало святым делом. Например, монастырь Сан-Микеле де Изола обладал большим штатом писцов (scriptorium), выполнявших работу не только для монастырских библиотек, но и для рынка. Этот монастырь за высокую цену покупал книги, украшенные изящными миниатюрами, служившими образцами для многочисленных копиистов. Ближе к 1430 г. в этом монастыре была создана лаборатория картографов, в которой трудился фра Мауро, пославший (около 1450 г.) образец своей знаменитой карты мира в Португалию Генриху Мореплавателю. Для доминиканцев книга являлась прежде всего «средством повышения интеллектуальной и духовной активности» (М. Сорци), и они держали в своих монастырях мастерские по переписыванию рукописей. Любители книги обращались в эти монастыри, заказывая издания Сенеки либо комментарии св. Фомы Аквинского к Аверроэсу и Аристотелю.

В книжном деле существовало разделение труда: продавцы реализовали бумагу или пергамент, миниатюристы украшали текст начальными буквами, переплетчики соединяли листы бумаги, а затем облекали их в кожаные переплеты, продавцы книг сбывали товар населению. Среди переписчиков наиболее профессиональными были нотариусы и служащие контор, прекрасно владевшие образцами канцелярского письма. Аристократы брали их на должности писцов, scriptorium, в свои дворцы. К писарской работе привлекались также грамотные люди из числа заключенных, например заключенный из Мантуи в 1498 г. завершил переписывание «Divine Comedia» («Божественной комедии») для Джованни Соранцо. Переписчики и миниатюристы ездили по Европе в поисках хорошо оплачиваемых контрактов. Книги стали объектом активной международной торговли. Джованни Контарини посылал своим братьям книги, купленные в Оксфорде. Патриции любили приобретать книги Петрарки, Боккаччо, Марко Поло («Миллион») и венецианские хроники, поскольку они обожали историю, начиная с истории собственных семей.

В 1446 г. представители интеллектуальной элиты Венеции во главе с Лодовико Фоскарини и его сподвижниками-гуманистами, увенчанными лаврами Падуанского университета, осознали необходимость повышения уровня дипломатов в соответствии с новыми требованиями жизни. Они добились открытия классической школы Св. Марко для молодых служащих. Эта же группа энтузиастов работала над созданием крупной публичной библиотеки. В связи с угрозой наступления турок, попытками восстановить единение церквей и создать военный альянс с Византией участились визиты в Венецию греческих официальных лиц, в особенности императора, патриарха и епископа Никеи Бессариона, чувствовавших, что Венеция может стать стержнем будущей коалиции.

С конца XIV в. в венецианских мастерских научились воспроизводить изображение с помощью деревянных матриц с гравюрованными буквами и формами (ксилография). Иллюстрированные издания переплетались, получая форму книг, которые были весьма полезны для школьного обучения. На смену устаревшим технологиям пришло гениальное изобретение Гутенберга. Венеция немедленно переняла его между 1462 и 1470 гг. у немецких книгопечатников, многие из которых боролись за признание их первенства. Среди них были, например, немец Ганс фон Шпеер (Джованни да Спира), француз Николя Энсон, издавший на свои средства печатную книгу и «скромно» объявивший себя «замечательным создателем искусства книжного дела», а также венецианский врач Панфил о Кастальди. Во всяком случае, именно Гансу (Джованни) коллегия пожаловала исключительные права сроком на пять лет, и он проживал в Венеции с семьей, имея возможность рекламировать свою продукцию — «Письма Цицерона» и «Естественную историю» Плиния, выполненные «лучшими печатными знаками». Получив привилегию, мастер стал монополистом, и ни один другой печатник в данном городе не мог заниматься этим видом искусства. Но в тот же год типография Ганса прекратила свое существование, привилегия была утрачена, и открылся путь для Энсона.

Приезжавшие в Венецию печатники находили поддержку у патрициев-гуманистов, «веривших в книгу, в ее важность для культуры и политики, любивших книгу за ее духовное значение и, сверх этого, считавших ее престижной вещью и посредником в делах культуры, политики и дипломатии» (М. Сорци). Эти интеллектуалы благожелательно приняли Бессариона с его изданием «De natura dearum» («О природе богов») Цицерона, посвященным в 1471 г. дипломату Альвизо Дона, активно отстаивавшему его кандидатуру на папский престол. Когда Энсон напечатал речь посла герцога Бургундского, этот текст быстро распространился по государственным канцеляриям, что имело политический резонанс. Речь посла оживила надежды на скорое выступление против турок. В Венеции надеялись привлечь для развития печатного дела инвесторов-банкиров и промышленников. Среди книг, напечатанных в те годы, 20 были выпущены семьей Приули (Са Priuli) и 21 — семьей Агостини. Обе семьи занимались банковским делом, кроме того Приули имели хорошую прибыль от торговли кожей и металлами, из которых отливались печатные знаки. Агостини, владевшие предприятиями по производству бумаги, изготовили 86 рулонов стоимостью в 731 дукат, что позволяло отпечатать в типографии издания Плиния на народном языке, используя оборудование Энсона. Так возникло новое явление — связь между владельцами капиталов и современной техники. Это позволило книжному рынку ориентироваться не на ученых гуманистов, а на широкую публику, склонную читать главным образом трактаты по праву и религии.

Энсон устанавливал контакты с немецкими владельцами капиталов во Франкфурте, в то же время в Венецию приезжали печатники из северных стран. Затри года (1476–1478) венецианские типографии выпустили 207 печатных книг, тиражи которых доходили до 1000 экземпляров, что свидетельствовало о наличии широкой сети книгораспространения по всей Европе. С 1469 по 1480 г. в Венеции насчитывалось 44 типографских предприятия, 16 из которых были немецкими, 21 — итальянским, 6 — французскими и фламандскими… Книги стали стоить значительно дешевле. Их печатали на латинском, греческом, итальянском и на некоторых славянских языках. В 1480 г. два наиболее влиятельных книгоиздательских общества объединились, создав «великую компанию» с уставным капиталом в 10 000 дукатов, находившуюся под руководством Энсона и Иоганна Кельнского, продававшего книги на ярмарке во Франкфурте.

В условиях этого издательского бума произошло еще одно важное событие: историк Марко Антонио Сабеллико впервые в мире добился от коллегии гарантии авторских прав на свою «Historiée»: он доверил рукопись печатнику Торресани, и никто другой уже не имел права на ее публикацию.

Венеция за несколько лет стала культурным центром высшего уровня, ее книжные богатства и общества гуманистов привлекали известных ученых мужей, таких как мэтр романской грамматики Альдо Мануцио, обосновавшийся в Венеции около 1490 г. и предложивший проект публикации в оригинале текстов Древней Греции.

Венеция всегда стремилась показать себя в наилучшем виде. Для того чтобы сделать город самым красивым и поразить гостей, венецианцы ничем не пренебрегали. Посещавших этот город впечатляло, что он выстроен в соответствии с геометрическим планом и по правилам межевания. При планировке и расположении зданий использовались знания функциональной геометрии. Хотя город поздно воспринял готическую архитектуру — она появилась в формах барокко, зато романский стиль получил большое распространение, например в этом стиле был построен собор Св. Марка. В Венеции процветало также искусство Ренессанса. Благодаря работе мозаистов, стекольщиков и скульпторов, трудившихся над украшением наиболее знаменитых памятников, благодаря миниатюристам, творившим в своих монашеских мастерских, и художникам, принадлежавшим к известным венецианским династиям, в которых секреты искусства передавались из поколения в поколение, Венеция обрела исключительной красоты декор. Корпорации художников под руководством братств соперничали между собой, выдвигая проекты оформления герцогского дворца; музыканты создавали шедевры, на века, словом, — все виды искусств участвовали в сотворении великолепного образа Венеции. В этом городе, прославившемся книжным искусством, под влиянием греческих беженцев была создана уникальная библиотека.

Градостроительство

Венеция представляется посетителям запутанным лабиринтом, покрытым сетью узких и темных переулков (calli) и каналов (ril), прерывающейся лишь Большим каналом — величественной центральной артерией, имеющей извилистое русло шириной в 60 метров и более, окруженной многочисленными площадями (campi), которые вначале служили папертями приходских церквей. Кампо Санта-Маргарита, Кампо Сан-Поло, Кампо Санта-Мария Формоза, Кампо Сан-Джакомо дель-Орио, а также Кампо Сан-Джованни и Паоло обладали внушительными размерами и отличались разнообразными формами. Другие имели меньшие размеры и прямоугольную форму — Кампо Сан-Тома или Кампо Матер Домини. Кампо украшали фасады приходских церквей, а также один или два колодца. Эти колодцы и мостики в форме ослиной спины составляли основные элементы венецианского пейзажа. Мостики были совершенно необходимы для наземного движения, поскольку calli и ril представляли собой сплошную водную сеть. Мостики имели дугообразную форму, чтобы под ними могли проплывать барки, а чтобы пешеходы могли взбираться наверх, делали ступеньки. В XIII в. мостики строились из дерева, а в конце века были сооружены первые каменные мостики (мост Каноника). В конце XV в. уже все мостики строили из камня. По берегам некоторых каналов проложили набережные и дорожки, называемые fondamenta. Эти сооружения преобладали в отдаленных от центра районах.

В городе передвигались в основном пешком и на лодках. Самой длинной магистралью был Большой канал, служивший в городе постоянным ориентиром, но венецианцы редко пользовались им, предпочитая короткие и малопосещаемыми маршруты, по которым можно было скорее добраться до любой точки города. Над Большим каналом был всего один мост в наиболее узком и возвышенном месте (rivo alto), давшем название мосту — Риальто.

Для передвижения по каналу венецианцы прибегали к услугам гондольеров, ожидавших клиентов на своих барках — гондолах или sandalo — в специально оборудованных местах или станциях (stazi), представлявших собой пристани со ступеньками. Передвижение (traghetto) гондолы осуществлялось с помощью двух гребцов, один из которых стоял на корме с левого борта, другой — посередине. По каналу их курсировало до тридцати. Каждой stazi выдавалось определенное число лицензий, оплата перевозок строго фиксировалась, время работы, в том числе и ночной, определялось расписанием. Служба водных перевозок являлась одной из самых важных в городе. На гондоле можно было достичь любой точки города, выбрав наиболее короткий путь. Цена обычно обсуждалась с гондольером и устанавливалась в зависимости от длительности поездки. Торопливые туристы нашего времени испытывают некоторые трудности в постижении такого дублированного движения, топография города кажется им запутанной, несмотря на то, что теперь она существенно изменилась, в частности многие каналы были засыпаны и превращены в улицы (rii interrati и rio terra).

В XVIII в., и особенно в XIX в., во время австрийской оккупации и при сооружении железной дороги появились толпы пешеходов, и сорок шесть каналов были преобразованы в переулки.

Из соображений лучшего управления город был разделен на шесть секторов, названных sestiere, по три сектора на каждом берегу Большого канала. Их размеры менялись по мере роста города. Тот, кто находился в Сан-Марко, то есть на «этом» берегу (de titra) Большого канала, был на территории сестьере Сан-Марко, к которому на востоке примыкало Сестьере Кастелло, а на западе — сестьере Канареджо. На другом берегу (de ultra) — с востока на запад располагались Дорсодуро, Сан-Поло и Санта Кроче. Процесс урбанизации шел от центра и от восточной части к западной, что заметно и по сей день. Самым малым сестьере был Сан-Поло (около 22 гектаров), самым большим — соседний с ним сестьере — Дорсодуро, занимавший площадь в 121 га и располагавшийся вдоль широкого канала Джудекка. Напротив Большого канала, служившего границей в административном делении, располагался длинный узкий остров, называвшийся Спиналонга, который с южной стороны примыкал к сестьере Дорсодуро. Кастелло и Канареджо занимали совместно площадь в 190 га, Сан-Марко, как и Санта Кроче, около 45. Площадь города достигала больших размеров на «этом» берегу, особенно если к ней отнести сестьере Кастелло, площадь в 27 га, занимаемую Арсеналом, строительство которого было еще не завершено в 1500 г. В конце Средних веков город казался недостроенным, он имел возможность расти за счет новых осушенных территорий, что и происходило непрерывно с начала с IX в. Граница между землей и водой оставалась размытой. Укрепление берегов, примыкавших к лагуне, началось со строительства каменных изгородей и посадки камышей и гибких ив, насыпания земли и песка, чтобы соорудить преграду (arzere) волнам и сформировать пологий скат в форме пляжа, наклоненного к лагуне. На следующем этапе перешли к возведению каменных плотин, сооружаемых из камней Истрии или Эвганейских каменоломен и укрепленных каменными плитами либо кирпичами. В конце Средних веков был оформлен берег Склавонов, примыкавший к бассейну Св. Марка, но строительство фондамента над каналом Джудекка прервалось. На смену пришли глинобитные настилы, спускавшиеся к воде. Такие фондамента получили затем наименование zattere, означавшее цепь плотов из сплавного леса, перегонявшихся от Альп по реке Пьяве и продававшихся на берегу в качестве строительного материала различного назначения.

В 1500 г. город представлял собой архипелаг, состоявший из сотни островов, разделенных 150 каналами и связанных между собой 400 мостами. Эти острова возникли не из-за естественного обмеления водоемов и появления суши, а были творением человеческих рук, территории, отвоеванной у воды. В решении этой задачи венецианцам хорошо помогал опыт строительства солеварен, когда они накопили солидные познания в области гидравлики. До начала XII в. почти вся территория будущего города использовалась под солеварни. Возвести остров оказалось не очень сложно, но вода могла его разрушить, поэтому для защиты стали возводить настоящие дамбы из камней. Венецианский язык располагал большим количеством слов, обозначавших последовательные фазы осушения — barena, velma, pantano, piscina и т. д. — и заросшие растительностью пространства. Слово piscina (бассейн) означало влажный участок земли или небольшой бассейн в зоне, где процесс осушения был почти завершен.

Весь город стоял на сваях, позволявших выдерживать тяжесть каменных зданий, которые в противном случае покоились бы в жидкой грязи. На укрепленных участках земли, по преимуществу в центре, располагались приходские церкви, по берегам каналов — деревянные дома. Заселение шло от периферии к центру. Небольшие общины занимали общую территорию и жили там за счет садов, отчасти — за счет сельского хозяйства, птицеводства и рыбной ловли. Впоследствии это пространство превратилось в campo, где сосредотачивалась значительная доля общественной деятельности. Такой способ заселения и обустройства территорий содействовал распространению приходских церквей, их было 114 и почти столько же колоколен (103). Колокольни, как правило, сооружались возле церквей или перед ними. Местообитание венецианца не ограничивалось одной улицей, поэтому указание на калле мало что значит; он проживал на территории прихода— в contrada (области).

Несмотря на весьма запутанную нумерацию в sestiere, в них нетрудно было ориентироваться, поскольку границы островов четко определялись каналами. Не приходилось удивляться, если кто-либо проживал в доме номер 4789 на улочке, не насчитывавшей и десятка домов.

На этом архипелаге, окруженном солеными водами, обеспечение пресной водой являлось насущной проблемой. Принимались и претворялись в жизнь самые разнообразные решения, начиная с простейшего — сбора дождевых вод, стекавших с крыш в бочки и цистерны, поставленные внизу. Дождевая вода служила для удовлетворения всевозможных домашних нужд и потребностей промышленности, но она не являлась питьевой. Чтобы сделать воду пригодной к употреблению без риска для здоровья, ее следовало фильтровать. Венецианцы изобретали сложные механизмы фильтрации, сооружая под campi кирпичные водосборники, заполненные песком, куда собиралась дождевая вода через отверстия в почве, имевшие небольшой уклон. Кирпичные стены этих сооружений обмазывали глиной, что препятствовало проникновению в колодцы соленой воды. Из колодцев-водосборников женщины черпали воду деревянными ведрами. Общественные колодцы имелись во всех campi.

Жилище

Дома (domus maior, лат. «большой дом»), начиная с XII в. строившиеся из камня по берегам каналов, представляли собой своего рода дворцы, где проживали семьи купцов, прислуга и различные помощники. Дом являлся многофункциональным жилищем — находясь в нем, его владелец мог руководить куплей-продажей товаров, вести торговые или производственные дела. Функциональное назначение предписывало строить дома в непосредственной близости от каналов, располагать их в горизонтальной и вертикальной проекции. Дома редко строились между двух параллельных каналов, их задние фасады выходили на cortile (curtis, curia), дворы, находившиеся между двумя зубчатыми кирпичными стенами. Тяжелые дубовые порталы были укреплены гвоздями и железными окантовками и выходили в переулок. Дворцы находились на пересечении пешеходных и водных путей. Сеть каналов была настолько густой, что они часто примыкали к дворцам с двух сторон, под прямым углом. Слово «casa» — «дом» — венецианцы сократили, превратив его в «са». Им обозначали дворцы, перенявшие архитектурные формы и элементы декора у дворцов дожа и патриарха. В «дворцовом» стиле строились многие здания, в которых проживали семьи, велась коммерческая деятельность и располагались склады, где хранились привезенные наземным и морским путем товары, направлявшиеся затем на продажу или на экспорт. Иногда при частных домах имелись ремесленные мастерские по обработке льна, шелка, мехов и кож. Расположенные на канале ка украшались по всей ширине здания поперечными портиками, опиравшимися на лоджии и сообщавшимися с андроне (anditus, andedo) с тремя нефами и сводчатой колоннадой, располагавшимися на уровне первого этажа. В мезонинах андроне находились рабочие кабинеты и канцелярия, где помещались сундуки и складировались некоторые товары. Портики и андроне создавали удобства для торговли, а также для погрузки и выгрузки товаров на причаливавшие домам корабли. Монументальная лестница вела в парадный просторный салон (portego) второго этажа, на котором также располагались комнаты членов семьи. Третий этаж был устроен аналогичным образом. Комнаты часто отапливались каминами (caminum). Служебные лестницы вели в помещения последнего этажа, под самую крышу, в них проживала прислуга. Освещение салона обеспечивалось через высокие стрельчатые окна, которых могло быть три (trifore), четыре (quadrifore) или пять (pentafore). Окна являлись одним из главных символов венецианской архитектуры. Дома имели некоторые удобства, в частности устройства, предназначенные для слива нечистот и канализацию (iaglaciones и transglaciones). На крыше имелись приспособления для сбора дождевых вод и отведения их в частные колодцы. В дальнейшем конструкция домов несколько изменилась, поскольку торговля перестала быть основным занятием венецианской знати, так что, например, наличие портиков-andedo более себя не оправдывало. Эти изменения скрывают от сегодняшнего зрителя характерный облик дворцов, построенных во второй половине XII в. и в XIII в., таких как Ка Пальмьери-Песаро, ставший в XVII в. турецким складом и испорченный в 1869 г. из-за неумелой реставрации. К тому же периоду относятся два смежных дворца, Ка Фарсетти и Ка Лоредан, со стрельчатыми окнами, Ка да Мосто, Ка Бузинелло св. Сильвестра, все дворцы на Большом канале, а также некоторые живописные большие дома, рассеянные по всему городу, и, наконец, Procuratìe vecchie, расположенные на северном берегу площади Св. Марка.

Венецианский дом-склад относился к типу casa-fondaco. Фопдако являлась торговой организацией, заимствованной на мусульманском Востоке (fondouk) и принимавшей в свои ряды и венецианских, и иностранных купцов. Дома-фондако напоминали караван-сараи, куда прибывали караваны, посещавшие Александрию, Бейрут и Константинополь и привозившие шелк и пряности. Это была своего рода гостиница или склад, необходимый для иноземных купцов, и место, удобное для проведения сделок между различными общинами. Эти заведения посещали посредники-переводчики, собиравшие налоги от имени местных властей. По этой модели на территории делового квартала в Риальто, у подножия моста, была создана обширная гостиничная и складская сеть для немецких купцов, называемая «fondaco tedeschi» или «fotico dalamani». Арабы, персы, а позднее и турки также имели свои фондако в городах, первые — в Мадонна делль'Орто, вторые — в Сан-Джованни Гризостомо, третьи — в Сан-Джакомо делла'Оро.

Венецианцы, учитывая нестабильность сельскохозяйственного производства, заботились о постоянном обеспечении продовольствием населения, численность которого составляла около 100 000 жителей. Зерном запасались на год вперед, и запасы хранились в амбарах. Амбары для проса (fontigó) находились рядом с Фондако деи-Турки (Турецким складом). В Сан-Марко располагались амбары для хранения пшеницы (granai di Terranova). Они имелись также в Сан-Бьяджо возле Арсенала. В Риальто и Сан-Марко были амбары с мукой. Запасы продовольствия первой необходимости рассредоточивались по всему городу для того, чтобы использовать их при любой неожиданности. Для того, чтобы усилить безопасность этих хранилищ, амбары, защищенные каналами, были огорожены зубчатыми стенами с мерлонами. Так же были ограждены амбары Террановы и соляные магазины, находившиеся в ведении морской таможни. Последние имели длинные фасады, обращенные один — к Большому каналу, другой — к каналу Джудекка, и были защищены одной из башен, редко встречающихся в Венеции.

На протяжении всей своей истории Венеция предпочитала мобильные способы обороны — с помощью судов и эскадр, расположенных в отдаленных цитаделях. Город имел естественную защиту — лагуну, поэтому оборонительные сооружения на его территории и на подступах к нему почти отсутствуют. Не имелось никакой необходимости возводить крепостные стены с башнями или бастионами. Но жители города все же опасались за свою безопасность, видя угрозу изнутри и извне. Внутренняя угроза была связана с борьбой за власть различных группировок. Примерно с 1000 г. и до достижения Коммуной относительного согласия, эта борьба была отмечена трагическими эпизодами. Из-за этой угрозы знатные семьи возводили зубчатые башни для защиты своих территорий.

Многие такие сооружения с XII в. существовали вплоть до XV в., среди них — дворец Бароцци-Джустиниани, дворцовый комплекс Пальмь-ери-Песаро, перестроенный в XVII в., когда Сенат запретил возведение башен, или дворец патриархии Градо в Риальто (на Рива дель Вин), где Карпаччо написал сцену заклинания злых духов. Эти сооружения находились на берегах Большого канала, а многие другие были рассеяны по всему городу. В XV в. указ патрициев уже не имел прежней силы, и дворец Контарини (Ка Доро) разукрасили декоративными merli в готическом стиле.

В промышленных кварталах города — местах обитания простого народа, особенно в западных секторах сестьере Дорсодуро, Санта-Кроче и Канареджо, а также в Кастелло в районе Арсенала, ремесленники и компаньоны проживали в низких одноэтажных домах, скромных, лишенных декора и пышности, присущей домам аристократов. Эти жилые здания тянулись вдоль каналов или находились во дворах, закрытые с трех сторон. Они предназначались для квартиросъемщиков. К концу Средневековья появилось коллективное жилище, и к дворцам аристократов, расположенным возле каналов, пристраивали два крыла с помещениями, предназначенными для сдачи внаем.

Искусства и памятники

Наиболее старинный из сохранившихся памятников Венеции — собор Св. Марка. Для того чтобы разместить мощи евангелистов, обретенные в Александрии, дож Джустиниано Партечипацио приступил к постройке к северу от герцогского дворца часовни, освященной в 832 г. Этот собор, как видно по недавним раскопкам, имел три нефа и три абсиды, кафедры, поперечный неф и просторный склеп. Его планировка, выдержанная в европейском стиле, подчеркивала независимость от Византии и от ее монументального стиля. В 976 г. церковь сгорела во время пожара, опустошившего зарождавшийся город и оборвавшего жизнь дожа Пьетро Кандиано IV. Его наследник — Пьетро Орсеоло потратил все свое состояние на восстановление дворца и церкви, и удалился в Пиренеи, в Куха, где жил отшельником. Спустя полвека собор стал слишком мал.

В 1063 г. дож Доменико Контарини построил новую святыню, существующую и по сей день, освященную в 1094 г., согласно традиции, построенную по образу впоследствии разрушенного собора Двенадцати Апостолов в Константинополе с применением центрированного плана в форме греческого креста. Впрочем, археологи придерживаются точки зрения, согласно которой моделью служила церковь Партичако. В соборе Св. Марка центральный неф и два боковых придела-нефа завершались тремя абсидами. Во всем облике собора ощущается влияние Востока — собор увенчан пятью куполами; нартекс (pronaos) окружает подножие западной части пространственного креста, образованного главным и поперечным нефами.

В период Крестовых походов с завоеванных территорий венецианцы привезли множество трофеев и сокровищ, самыми знаменитыми из которых были скульптуры четырех коней с византийского ипподрома из позолоченной бронзы, относившиеся к эллинистической эпохе, а также порфировые «тетрархи», замурованные в стену сокровищницы, сирийские колонны и великолепный pala d'oro («золотой дворец») с портретами Иоанна Комнина и императрицы Ирины. Эти творения были особенно ценными, поскольку их изготовили греческие мозаисты, принятые с почестями и получившие вознаграждение золотом. Этих мастеров пригласили, чтобы декорировать поверхности стен, колонны, своды, капители, пилястры и купола, а также украсить полы изображениями животных, выложенными из мелких камушков богатой цветовой палитры. Греки обучали своему искусству молодых венецианцев.

Многочисленные художники, созванные со всей Италии — из Тосканы, Ломбардии, Рима, а также из Франции, конкурировавшие между собой за участие в работах религиозного центра, третьего Рима. Рядом с центральным римским порталом, имеющим традиционное изображение месяцев года и связанных с ними календарных работ и знаков зодиака, находятся мавританская арка левого портала и место погребения тела св. Марка, выложенное старинной мозаикой. На мозаичном фризе, находящемся в баптистерии, натуралистически представлен обагренный кровью мученик — Иоанн Креститель, и изображены танцы Саломеи. Нартекс покрыт изображениями, повествующими об истории Ноя и Всемирного потопа (15 сцен). Там же имеется изображение высокой воды (aqua alta), готовой поглотить Венецию. Этот сюжет повторяется на монументальной капители, расположенной в юго-западном углу дворца герцога. Иконостас увенчивают статуи двенадцати апостолов работы Джакобелло и Пьетро Паоло далле Мазенье, расположенные над амвоном из красного мрамора. Эмали и драгоценные камни великолепного pala d'oro, шедевра венецианской готики, и покрывающая его стены живопись Паоло Веронезе придают собору художественную целостность. Его полы также украшены мраморной мозаикой XII в., выложенной двумя способами: либо из элементов различного размера, но размещенных в определенном порядке (opus tessellatum), либо из элементов небольшого размера, но выложенных в произвольном порядке из различных камней (opussedile).

Герцогский собор зависел непосредственно от герцога и ряда наиболее важных сановников, находясь под покровительством шести прокураторов Св. Марка, высших государственных лиц после дожа. В соборе Св. Марка отмечались наиболее важные события истории города.

Дворцы романского стиля, сооруженные в XII в., были в Венеции весьма многочисленны. Они прекрасно узнаваемы благодаря расположенным в центре аркам, выступавшим за пределы зданий, как в Ка да Мосто на Большом канале, лоджия которого, декорированная шестью аркадами и колоннами, с панно и барельефами, опирающимися на поясной карниз, выходит на просторную бухту. К воде обращен портик с тремя порталами. На другом берегу Ка Барсиса украшает тот же декор, но барельефы распределены по кирпичным стенам. Замечательный ансамбль дворцов в романском стиле сформирован дворцами Ка Лоредан и Ка Форсетто, в которых сейчас находятся мэрия и муниципальные службы. Эти сооружения носят имена своих последних владельцев — патрициев XVII и XVIII вв. Оба эти дворца принадлежали Зане, затем Зиани. Первыми собственниками этих дворцов являлись Корнери, затем — Дандоло. Дворец Ка Лоредан выстроен в венецианско-византийском стиле.

У всех четырех дворцов есть общее в том, что спустя многие годы после их сооружения над ними надстроили один-два этажа с квадратными или прямоугольными окнами, нарушившими гармонию фасадов. Переделки свидетельствуют о сложной истории этих зданий и проживавших в них людей.

Изголовье данной церкви выстроено из кирпича и составляет несколько ярусов. На первом этаже — крупные слепые аркады, опирающиеся на сдвоенные столбики. Выше следует двойной кирпичный фриз и, наконец, ярусная галерея. Пол декорирован в венецианско-византийском стиле, мозаикой, изготовленной в то же время, что и мозаика собора Св. Марка.

Дворец был построен дожами Партичако в те времена, когда они обосновались в Риальто. Он представлял собой замок-крепость — квадратный в плане, усиленный четырьмя угловыми башнями в византийской традиции, к которым примыкали укрепленные ворота. Дворец являлся резиденцией дожей и местопребыванием первых лиц республики. Герцог стремился обладать военной властью и получить право передавать свои полномочия по наследству. Дворец принадлежал ему полностью, и он жил там в окружении небольшой группы своих приверженцев.

Укрепленный замок представлял собой центр оборонительного комплекса: на востоке он примыкал к кастелло Оливоло и на западе к сооружениям, прикрывавшим доступ к Большому каналу. Эти три части оборонительного комплекса соединялись изгородью, а Большой канал являлся водной преградой. В 976 г. замок был сожжен толпой, преследовавшей дожа Кандиано. Дожи Орсеоло начали восстановительные работы, завершившиеся лишь во времена дожа Пьетро Зиани — два века спустя, когда Коммуна реформировала систему власти. С 1340-х гг. возникла необходимость в перестройке бывшего дворца Коммуны, который уже не мог вместить всю знать, коллективно осуществлявшую власть. Работы начались в 1344 г. Зал Совета занимал всю длину здания, его фасад с четырьмя большими окнами (без аркатур) выходил на мол (док). Фасад завершался пьяцеттой с расположенной там колонной, которую венчала скульптура, олицетворяющая Венецию, и Правосудие со шпагой и весами. Когда пожар 1483 г. уничтожил герцогское крыло дворца, дож уже не имел реальной власти, но для европейских монархий он еще оставался символом Венецианской республики, ее представителем, и поэтому его резиденции подобало быть пышно декорированной — на уровне королевских резиденций того времени.

Наступила эпоха Возрождения, и сенат высказался за возведение трехэтажного здания, позволявшего гармонично сочетать основные функции дворца, являвшегося одновременно резиденцией дожа и местопребыванием правительства, состоявшего из коллегии и Сената. Эти два органа располагались в великолепном помещении недавно выстроенного крыла (создание Антонио Риццо) с Золотой лестницей. По ней поднимались где располагались личные апартаменты дожа, а над ними, на четвертом этаже, находились залы Сената и коллегии. Власти имели во дворце надежное пристанище. Дворец отвечал и иному назначению. Правосудие является одним из основных атрибутов власти, а дож являлся законодателем, возглавлявшим различные ведомства гражданского или уголовного правосудия, расположенные в его дворце. Приходилось держать дворец открытым для большого количества людей, приходивших на консультации, и для всех подсудимых. Дворец выглядел удивительно гармоничным. Вся сплошная верхняя его часть опиралась на нижние этажи, имеющие проемы. Эта особенность конструкции была продиктована функциональными требованиями: незаполненные пространства давали возможность перемещаться толпам людей, патрициям из советов и конторским служащим. Судебные ведомства, адвокаты Коммуны, ответственные за ведение судебных процессов, судьи по вопросам общественного имущества имели помещения на втором этаже, вмещавшем также ряд учреждений, доступных для посетителей, проходивших через лоджию — настоящую висячую улицу, расположенную над портиком первого этажа. Политики занимали более скромный четвертый этаж, вдали от посторонних взглядов.

Дворец никогда не прекращал достраиваться, и при проведении всех строительных работ достигалось единство замысла и воплощения, все изменения были направлены к одной цели — более эффективному функционированию правительственных органов. Цилиндрические колонны и капители создают игру пространства и света, а ярусные колонны делят надвое темные объемы, сформированные нижними колоннами. Чудесная игра света и тени создается арками и орнаментами в форме четырехлистника, чередованием пустых и заполненных пространств. Взору открывается высокая мраморная стена, увенчанная парапетами и облицованная белым камнем из Истрии или розовым камнем из Вероны, выложенным в виде геометрического орнамента по диагонали. Игре света и тени нижних этажей соответствует игра красок верхних этажей. В стене имеются широкие стрельчатые окна, сгруппированные по три, и два балкона — по одному на каждом из двух фасадах. Балкон, выходящий на мол, принадлежит работе далле Мазенье (1404), другой, находящийся на Пьяцетте, относится к более поздней эпохе. Вход во дворец расположен на юго-западном углу, напротив собора Св. Марка. Почетная дверь (porta della carta) входа работы Бона (1436) была установлена после того, как в 1424 г. дож Франческо Фоскари построил на Пьяцетте крыло в стиле здания Большого совета.

Архитектора, соорудившего Дворец герцогов, невозможно указать точно, поскольку его строили целые поколения мастеров-каменотесов. Возведение трехэтажного здания относится к 1419 г. Верхний объем здания — сплошной, посередине имеется галерея, увенчанная арками с прорезями (oculì) в форме четырехлистника. Внизу арочную галерею поддерживают колонны, теперь частично погруженные в землю. Эта готическая модель, сформировавшаяся под влиянием культуры Востока, служила образцом для всех аристократических сооружений конца Средневековья. В 1500 г. пространство между дворцом и собором не имело еще завершенности; это было достигнуто лишь в следующем веке при сооружении прокураций, где пребывали прокураторы Сан-Марко. Прокурации, широко известные благодаря картине Джентиле Беллини «Процессия на площади Сан-Марко», сохраняли романо-византийскую структуру XII в.: они состояли из пятидесяти аркад, их портик достигал в длину 152 метров. Наполеон, вступив в город, пожелал снести церковь Св. Джеминиано и возвести «наполеновское крыло» напротив Сан-Марко. В Средние века площади были опоясаны лавками — продовольственными, мясными и рыбными, мастерскими ремесленников. Богадельня Орсеоло примыкала к кампаниле. Пьяцетту замыкал монетный двор (zecca), за которым располагались общественные амбары Террановы, а напротив амбаров имелись ремонтные судоверфи. В городской планировке до эпохи Возрождения дворцы зачастую соседствовали с бытовыми службами. К востоку от дворца герцогов находились тюрьмы, куда преступников отводили из дворца после приговора двора правосудия. Дворец и тюрьмы соединялись «мостиком вздохов». За тюрьмами обосновался очень древний романский монастырь Сент-Аполлонио, в стенах которого в XII в. проживали монахини-бенедиктинки, а с 1473 г. находился первый епископ Сан-Марко, назначаемый дожем для службы в его часовне. Обширное пространство завершает башня с часами, построенная Кодусси между 1496 и 1499 гг., увенчанная двумя бронзовыми фигурами мавров и образующая вместе с площадью Львов площадь Св. Марка (area sancti Marci) к северу от собора.

Французская готика появилась в Венеции в своей поздней форме. Готика в Венеции — «пламенеющий» стиль, заимствованный ею «оригинально и органично» (Серджио Беттини) для построения дворцов знати. Венецианский дворец, имея фасад в готическом стиле, оставался в функциональном плане зданием, приспособленным для торговой деятельности. Будучи романским или готическим, купеческий дом сохранял прежнее назначение. Каменотесы, неутомимые строители Герцогского дворца, основатели настоящих династий (Боне, Раверти, далле Мансенье) работали с величайшей виртуозностью, придавая зданию легкие «кружевные» формы. Дворец Ариани на Рио Анджело Раффаэле, построенный во второй половине XIV в., не отличается высотой, что характерно для сооружений романского стиля. К нему пристроена асимметричная лоджия с окнами и проемом в камне. В облике этого дворца присутствует сочетание готического стиля и восточных веяний. Наиболее знаменитое из венецианских готических сооружений — пышный дворец Контарини, или Ка д'Оро (Золотой дом), названный так из-за покрывавшей мрамор позолоты. Это дворец асимметричной конфигурации, его лоджия смещена влево. Свободные пространства сооружения преобладают над заполненными благодаря изящным проемам и сложной мраморной скульптуре, а также декоративным элементам на крыше, характерным для старинных укрепленных дворцов. С задней стороны дворца, обращенной во двор, имелась внешняя лестница, опирающаяся на арки.

Другой замечательный ансамбль расположен в излучине Большого канала. Это готические дворцы Джустиниани и Фоскари, возведенные в середине XV в., в которых проживали знатные семьи, носившие эти фамилии. Сегодня в помещениях дворцов находится университет Ка Фоскари. Эти дворцы декорированы в готическом стиле. Арки возвышаются над прорезями в форме четырехлистника — благодаря таким формам Венеция является городом с наилучшей в Европе готикой.

С началом венецианского Возрождения в строительстве возобновилась романо-византийская традиция XII в. Она отчетливо запечатлелась при сооружении фасада дворца, возводившегося с 1487 по 1492 г., который Сеньория подарила своему секретарю Джованни Дарио, обеспечившему мир с Турцией.

Круглые арки, лепка, барельефы, полихромный мрамор и асимметричный фасад дворца свидетельствуют об утверждении нового стиля. Задний фасад, выходящий в сад, выполнен в соответствии с канонами готики. Искусство Возрождения весьма ярко отразилось в облике дворца Корнер-Спинелли, который в 1490 г. начал строить Кодусси. Для этого здания характерен выступающий первый этаж, что является заимствованием из искусства Тосканы. Готические окошечки-прорези сочетаются с круглыми арками романского стиля, угловые пилястры усиливают впечатление возвышенности. Сходный облик имеет дворец Вендрамин-Калерджи, построенный в 1481 г. тем же архитектором.

Готическая церковная архитектура получила развитие благодаря нищенствующим орденам, которые, в отличие от бенедиктинцев, устраивавшихся на лоне природы, часто ставили свои храмы среди городских строений, и они занимали центральное место в окружающем пространстве. Новые ордена, отказывавшиеся от любых форм собственности, сначала довольствовались деревянными церквями небольших размеров, однако церковные своды делались из камня и отличались богатой отделкой. Проповеди в этих церквях имели успех, и на них стекались толпы народа. Асе из построил просторную церковь ради удобства странников. Это послужило примером, но для церквей необходимо было создавать новые пространства или строить здания на краю города. Доминиканцы и францисканцы обосновывались на севере города, в зонах, пожалованных им важными и знатными персонами. Затем ордена объединяли и увеличивали предоставленные им территории. Так, в частности, поступили церкви Сан-Джованни и Паоло и Сан-Франческо делла-Винья (в 1500 г. эти церкви находились в непосредственной близости от лагуны). Церковь деи-Фрари также была воздвигнута в еще неизвестном секторе города благодаря взносам богатых людей. Большая церковь строилась на протяжении целого века — с 1340 по 1440 г. В монастырях нашли пристанище община Баттути Санта-Мария делла-Мизерикордиа и монахи из часовни флорентийцев, тогда как братство св. Луки расположилось в монастыре де Серви. Благодаря пожертвованиям дожа Джакомо Тьеполо (1234) доминиканцы приступили к строительству своей первой церкви, которую в 1336 г. сменила существующая и по сей день церковь, посвященная еще в процессе строительства в 1430 г. епископу Антонио Корреро, доминиканцу. Эти две просторные церкви располагались симметрично и почти на равном расстоянии от центра политической власти — дворца герцогов. Марко Зиани также выделил земельный участок для сооружения готической церкви Сан-Франческо делла-Винья (которую в XVI в. сменило здание Сансовино и Палладио). Другие готические церкви Венеции — Сан-Грегорио, Санта-Мария делла-Карита (в которой ныне расположен музей Академии) и Мадонна делль'Орто, воздвигнутая в XV в. Благодаря готике в Венеции применялись архитектурные украшения, крупные полихромные витражи, дольчатые розетки, каменные кружева, капители с завитками в виде акантовых листьев и конечно же стрельчатые окна. Церковная архитектура претерпела те же изменения, что и светская. При построении зданий религиозного назначения использовался полихромный мрамор, барельефы, порфировые панно, которыми Пьетро Ломбардо декорировал фасад церкви Св. Марии деи-Мираколи, что придавало ей сходство с построенным в то же время Ка Дарио. Сакральная функция подчеркнута здесь контрастом между пышными приподнятыми хорами и изогнутым нефом. Два элемента, неф и хоры, связаны между собой лестницей, увенчанной балюстрадой, разграничивающей боковые кафедры.

Венецианская живопись

Венецианская живопись не без трудностей отходила от византийских традиций, принимая в XIV в. готические нововведения. Паоло Венециано ориентировался на пышные ткани, отороченные золотой нитью, на растительный орнамент кружева, на элегантность форм и силуэтов, что являлось характерными признаками венецианской живописи. В апреле 1345 г. этот художник вместе с двумя своими сыновьями расписал Золотой дворец (pala d'oro) в соборе, представив в красках впечатляющий рассказ о жизни св. Марка. За Паоло во второй половине века последовал Лоренцо, также носивший прозвище Венециано и написавший грандиозный полиптих «Лев» в стиле готической архитектуры (сегодня он находится в музее Академии). В конце века Якопо Альбереньо (ск. в 1397 г.) написал удивительные по мастерству сцены Апокалипсиса для церкви Сан-Джованни Евангелиста де Торчелло (также находящиеся в музее Академии). Масштабные строительные работы привлекали в Венецию художников со всей Европы — из Франции, Германии, Богемии и Италии, каждый из которых по-своему трактовал готическое искусство. В начале эпохи Кватроченто в городе длительное время пребывал Джентиле де Фабиано. Большое количество изображений Мадонны (Мадонна с перепелкой, Мадонна с кроликами…) создал Пизанелло. Интеллектуальный и университетский центр Падуи привлекал тех, кто в дальнейшем возглавил школы венецианской живописи второй половины Кватроченто. Среди них — Якопо Беллини и его сыновья, Джованни и Джентиле или Виварини. Союзнические отношения с Флоренцией, существовавшие на протяжении длительного правления Франческо Фоскари и поддерживаемые в целях борьбы против Висконти, благоприятствовали пребыванию в Венеции флорентийских художников, таких как Паоло Уччелло, Андреа дель Кастаньо или Филиппо Липпи. Активные связи с Брюгге и Фландрией способствовали проникновению в Венецию фламандских художников, таких как Пьеро да Брудджа (вероятно, Петрус Кристус) и Ван Эйк («Распятие» в Кад'Оро). К 1500 г. венецианская живопись отличалась большим разнообразием, несмотря на преобладание двух художников, именами которых был отмечен весь XV в. — Виварини и Беллини.

Местные художники часто сотрудничали с иностранными. Так, Антонио Виварини долгие годы работал с немецким художником Джованни д'Альманья, украшавшим дворцы в Венеции и Падуе и хорошо знавшим европейскую готику. Оба художника вместе с флорентийцем Андреа дель Кастаньо декорировали часовню Сан-Тарасио (церковь Св. Заккарии). Связь между Беллини и их родственником Мантенья была плодотворной. В 1474–1476 гг. наибольшее влияние на судьбу венецианской живописи оказал сицилиец Антонелло де Мессине, хотя он и не приобщал венецианских друзей к созданию живописных полотен, чему он сам научился у фламандцев, в частности у Ван Эйка. Наиболее вероятно, что Джованни постигал секреты живописного мастерства, прохаживаясь по городу и внимательно изучая фламандские миниатюры.

Большинство венецианских художников, включая Беллини, Альвизо Виварини и Карпаччо, работали на протяжении почти двадцати лет (1474–1493) над декорациями зала Большого совета, переделывая цикл фресок Гварьенто, Джентиле да Фабиано и Пизанелло, пострадавших от сырости. Но в 1577 г. пожар полностью уничтожил этот уникальный памятник венецианской живописи эпохи Возрождения. Только украшение алтаря в Мурано (церковь Св. Петра Мученика) — paliotto Barbarigo — осталось как свидетельство работы в Венеции Джованни Беллини. Эти художники с участием некоторых других — Мансуэти и Бастиани расписывали Скуоле, Скуола Сант-Орсола, Сан-Джованни Евангелиста и Сан-Джорджо дельи-Скьявони, создав крупные живописные циклы на исторические сюжеты, правдиво отобразившие реальные события. В этих циклах изображена венецианская аристократия и сам город — цикл, посвященный св. Иоанну Евангелисту, написанный братьями Вендрамини, повествует о многих чудесах, произошедших возле мощей, подаренных в 1369 г. великим канцлером Кипра Андреа Вендрамини, который был «великим стражем» (gardian grande) братства. Цикл из восьми картин (хранящихся ныне в музее Академии) был начат в 1494 г. под руководством Джованни Беллини и завершен лишь в 1500 г. Изображенные чудеса происходили в Венеции, священном городе, находившимся под покровительством божественных сил. Данный цикл представляет собой «самый необычный портрет города из всех встречающихся в итальянской живописи Кватроченто» и является интересной достопримечательностью Венеции (М. Ринальди).

В «Исцелении сумасшедшего» Карпаччо помещает чудесную сцену в угол картины, а в центре изображает оживленный день у деревянного моста Риальто. Картина Джентиле Беллини «Процессия на площади Сан-Марко» дает новое прочтение созданной двумя веками ранее мозаике Сант-Алипио, повествующей о церемонии переноса святых мощей в собор в присутствии дожа и сановников.

В цикл картин из жизни св. Урсулы Карпаччо включил венецианские архитектурные сооружения — Арсенал, Дворец герцогов, башню с часами, но также и воображаемые объекты, напоминающие строения Кодусси или Ломбардо. Особенное внимание художник уделял изображению церемонии во Дворце герцогов, в каждой из сцен которой фигурируют английские послы. В «Школе мастеров» (scuola dei setaioli), где показаны эпизоды жизни св. Марка в Александрии, художники (Чима да Конельяно) следуют восточным мотивам, в частности египетским (архитектурные образы, костюмы), что нашло наивысшее отражение в воссоздании истории св. Георгия и принцессы Трапезундской (Карпаччо).

Разнообразие сюжетов и картин демонстрирует европейские масштабы венецианской живописи, «золотой век» которой был еще впереди (XVI в.) и который стал веком Джорджоне, Тициана, Тинторетто и Веронезе.

Музыка

Музыкальное искусство получило особое развитие в литургическом пении, которое практиковалось в наиболее крупных соборах и придворных часовнях. Руководил пением и исполнением музыки кантор — каноник, ответственный также за набор молодых певцов в schola cantorum, «школе певцов». Кантор иногда играл на органе, а в соборе Св. Марка на органе одновременно играли два музыканта. В церквах предпочитали полифоническое пение на два голоса, дававшее большую свободу в варьировании ритмов и в аранжировке мелодий. Пение и музыка, усиливавшие торжественность службы, имели важное значение при организации процессий, например на празднике Девы Марии, проходившем в конце февраля или в день Благовещения — 25 марта.

Из этого сакрального распевания латинских религиозных текстов в XIV в. образовалось Ars nova («Новое искусство») — утонченная полифония, основанная на переложенных на музыку светских поэмах и сонетах, написанных народным языком. Одновременно происходило становление нового музыкального жанра, призванного прославлять некоторые важные события — «мотета». Например, мотетом на четыре голоса чествовали (около 1330 г.) визит дожа Франческо Дандоло к аббату Сан-Джорджо Маджоре. Аббат принял дожа под звуки труб и цимбал, а затем во время мессы, посвященной мученику Этьену, теноры исполнили мотет во славу дожа и аббата Моранди. Дож был весьма благосклонен к «любому художественному прославлению величия Венецианской республики и чествованию лично его». Другой мотет, на три голоса, был создан около 1365 г. в честь дожа Марко Корнаро. С тех пор жанр мотета прочно укоренился. Дож Андреа Контарини (1368–1382) доверил Флорентино Ландини сочинить музыку к поэме, написанной в его честь — «Principimi noblissime» («Благороднейший из князей»), а в 1405 г. был написан мотет «Venetie mundi splendor» («Величие венецианского мира»), в котором прославлялась аннексия Падуи Серениссимой и воздавалась хвала дожу Микеле Стено. В капелле Св. Марка, являвшейся литургическим центром, проходили официальные церемонии с участием высших государственных лиц.

Нотная грамота начала систематизироваться в теоретических трудах, таких как «Arte musicae mensuratae» («Искусство музыкальных размеров»), где были разработаны вопросы музыкальных размеров, или «Summa artis rithmici» («Высшее ритмическое искусство»), где говорилось о музыкальном ритме. Оба этих исследования составили падуанцы, получившие образование в Университете, где музыка являлась одной из составных частей (quadrivium) наук, основывавшихся на познании чисел и мер. Ars nova породило музыкальную форму — мадригал, пользовавшийся в Венеции большим успехом. Мадригал представлял собой светское музыкальное произведение придворного назначения.

Венецианские музыканты несли свое искусство и в другие страны Европы, они находились в дружбе с фламандскими певцами, которых принимали каноники. В XV в. один из фламандских музыкантов, некий Альбертус Франсигена, являлся главой часовни Сан-Марко, тогда как Николас Фраджерио из Льежа был приглашен в собор Кьодджи. Венецианских музыкантов также приглашали к европейским дворам, в том числе тех, кто отличался на праздниках у патрициев по случаю приезда в Венецию знаменитых гостей. Небольшие ансамбли из «флейтистов и трубачей» исполняли танцевальные и свадебные мелодии. Однако праздничная атмосфера, царившая в Венеции, вызывала нарекания, и суровый Лоренцо Джустиниани, избранный патриархом, запретил в церквах своей епархии все песнопения, за исключением мотетов во славу Господа и блаженной Девы Марии.

Одним из фундаментов прочности венецианских социальных институтов являлись семейные связи. В условиях «братского общества» все сыновья имели равные права на недвижимое имущество, которое оставалось неразделенным. Девушкам в качестве компенсации выдавалось приданое, становившееся их собственностью после свадьбы. Образованию государство уделяло мало внимания и оно было направлено на подготовку купцов и чиновников, а элита посещала Падуанский университет, где маститые профессора преподавали право и гуманитарные дисциплины. Государство регулярно вмешивалось в общественную жизнь, для того чтобы ограничивать расходы на украшения, драгоценности и туалеты во избежание расточительности, приводившей к кризисам.

Семья, женщины и дети

В Средние века венецианская аристократическая семья имела различные формы. Наиболее компактной являлась мононуклеарная семья, включавшая в себя родителей, их детей и иногда не состоявших в браке братьев и сестер, остававшихся в родном доме. Все единокровные родственники, носившие одно родовое имя, происходившие от общего предка, образовывали большую семью — «са». Кроме того, существовало промежуточное родство, когда мононуклеарная семья состояла из братьев, живших в одном доме по отдельности. Выраженное чувство солидарности, связывавшие кровнородственные группы, позволяло им объединяться в кланы.

В сохранившихся источниках — нормативных законодательных актах, административных, судебных и нотариальных документах — не встречается особо значимых сведений относительно разграничения степени родства между людьми. В этих документах чаще говорится о мужчинах, чем о женщинах, и больше — о состоятельных венецианцах, чем о тех, кому нечего было завещать; бедняки фигурировали лишь в судебных документах и больничных записях. Об имуществе женщин речь шла тогда, когда отец выделял дочери приданое, что свидетельствует об имущественных правах мужчин. Впрочем, удалось найти не лишенную интереса информацию о нравах, о брачных отношениях и об аристократических семьях. Так, в 1376 г. Большой совет рассматривал законопроект, предусматривавший «защиту чести Венецианского государства», согласно которому люди низкого происхождения не должны были допускаться на высочайшие ассамблеи. Кто же были эти люди, не вызывавшие уважения у правящих классов? Ими являлись незаконнорожденные сыновья, женатые на женщинах низкого положения. Это событие свидетельствует о таких общественных явлениях, как рождение добрачных детей с последующим вступлением их родителей в брак, о неравных браках, когда аристократы не боялись брать в жены женщин из низкого сословия. После принятия указанного выше закона для присутствия в совете требовалось иметь не только отца-аристократа, но и безупречную родословную со стороны матери, т. е. соискатели должны были происходить от законного брака между людьми из аристократического сословия. Закон поощрял браки среди представителей одного знатного рода. Общественная значимость аристократического статуса приводила к тому, что он учитывался также и в частных, личных отношениях, о чем свидетельствовал гуманист Франческо Барбаро в своем трактате «О делах супружеских» («De re uxoria»), написанном сразу же после его путешествия ко двору Медичи в 1415 г. Но, как справедливо отметил Чойнакский, этот закон не касался всей аристократии, поскольку представители родов Морозини, Дандоло, Бадоэр, Градениго не имели ни малейшей необходимости доказывать свое благородное происхождение по двум линиям. Громко звучавшие фамилии и принадлежность к «старым домам» надежно защищали их от любопытных дознавателей. В отличие от них, тем, кто получил дворянство недавно, следовало утвердиться, для чего, как правило, вступали в брак с представителями старых родов, чтобы приобщиться к ним.

При такой стратегии важная роль отводилась невестам и приданому. Венецианская «repromissa» (букв, «обещанная вещь») сильно отличалась от римского «dos»: о приданом заранее договаривались с будущей супругой. Если в римском праве супруге предписывалось отдавать свое приданое, то в Венеции этого никогда не было. В римском праве приданое юридически являлось собственностью супруга, а согласно венецианскому праву — оно принадлежало жене. Права девушек по отношению к семьям, в которых они проживали до замужества, часто сводились к праву требовать, покидая дом, компенсации движимого имущества. Согласно repromissa, отец обещал дочери, а не ее супругу, часть принадлежавшего ему семейного движимого имущества. В соответствии с тем же принципом вдова получала в наследство от мужа часть движимого и недвижимого имущества за пределами города (possessions de foris), тогда как наследники мужского пола получали недвижимое имущество (possessions de intus), находящееся на территории Венеции. Фундаментальная концепция римского права, заключавшаяся в разделении имущества мужа и жены, не претерпела изменений в Венеции, поскольку супруга не имела никаких прав на имущество, приобретенное во время брачных отношений. Согласно венецианскому праву, родители девушки передавали приданое ее мужу, который был обязан хранить его без права пользования, по принципу «узуфрукта». После кончины супруга приданое возвращалось вдове. Во второй половине XIV в. размеры приданого стали возрастать, и между 1340 и 1380 гг. оно увеличилось втрое, поскольку отцы соглашались его увеличивать, лишь бы выгодно выдать замуж своих дочерей. Но не все аристократы могли претендовать на хорошее приданое — его следовало заслужить. Молодые люди из бедных слоев аристократии получали приданое в прежнем размере. Таким образом, размеры приданого возрастали лишь для богатых женихов. И, бесспорно, в наилучшем положении оказывались представители «старых домов».

Вступавшие в брак руководствовались различными целями. Молодому аристократу из «старого дома», весьма заинтересованному в солидном приданом, не было никакого интереса брать в жены девушку незнатного происхождения, а менее знатные аристократы, не желавшие ухудшать свое положение, искали себе невест из «старого дома» для повышения статуса своей семьи. Девушки из знатных семей носили фамилии, производные от родовой, но измененные на женский манер — Морозина, Граденига, Соранца, хотя после их вступления в брак никто не забывал об их аристократическом происхождении. В среде «старых домов» была распространена эндогамия, что позволяло оставлять имущество, передаваемое вместе с приданым, в узком кругу знатных семей. Представители «новых домов» опасались сближения старой знати с наиболее богатыми гражданами.

Женщины не были отстранены от общественной жизни, они активно в ней участвовали, выполняя многочисленные задачи, подчас выходящие за рамки узкого семейного круга. Это объяснялось просто — отсутствием мужа, которого дела удерживали вдали от домашнего очага на протяжении долгих месяцев. Хозяйке дома помогали слуги, подручные, мальчики и девочки, находившиеся в услужении. К концу Средних веков в домах аристократов стали прислуживать молодые рабы, которых скупали на крупных невольничьих рынках Востока и Северной Африки. Закон предусматривал для женщин статут, соответствовавший их роли. Женщины имели юридически закрепленную возможность распоряжаться своим имуществом, осуществлять опеку над несовершеннолетними, участвовать в коммерческих операциях, приносить клятвы и выступать свидетелями в судах. Согласно статутам дожа Тьеполо (1242), дети становились совершеннолетними с двенадцати лет, а женщины могли заключать любые договорные обязательства, совершать сделки купли-продажи, сдачу внаем, брать и давать ссуды, оформлять доверенности, вносить пожертвования, делать завещания и т. д. Вдовы обладали наибольшей полнотой этих прав. Женщины низших сословий, из семей ремесленников, лавочников были полностью заняты на производстве, особенно в тех сферах, в которых традиционно использовался женский труд, таких, как текстильное производство или мелкая торговля. В венецианском обществе социальный рост являлся всеобщей целью, и браки служили средством для того, чтобы добиться в этом успеха. Уже в XIII в. в брак вступали не из-за приданого, а скорее для того, чтобы получить выгодные семейные связи.

Принцип неделимости. Средневековое право стремилось регулировать отношения между родителями и детьми. В Венеции родовое имущество принадлежало всей семье, узкому семейному кругу, отцу, матери, сыну, незамужней дочери, а не только отцу, который мог бы лишить сына наследства, не дав причитавшуюся ему долю семейного достояния. Отец не мог свободно и единолично распоряжаться семейной собственностью. Он был обязан справедливо распределять имущество. Существовал принцип «mortis causa» (лат. «в связи со смертью»), согласно которому после смерти отца, если он не оставлял завещания, сын наследовал не менее трети недвижимого имущества (Статут Тьеполо от 1242 г.). Лишение наследства предусматривалось лишь в случае, когда сына уличали в неоказании надлежащей медицинской помощи отцу. Раздел имущества между отцом и сыном создавал основу равноправия и играл важную роль в жизни венецианской семьи, поскольку при разделе имущества сын мог покинуть семью. Получив свою часть отцовского состояния, сын отделялся от отца и становился для семьи как бы посторонним лицом (extraneus — выходцем). Он не мог отныне претендовать на отцовское наследство. Если не имелось другого сына, наследство переходило к вдове при условии соблюдения ею обета вдовства.

Роль братьев. Сыновья, как правило, не делили имущество с отцами и совместно участвовали в поддержании семейного союза. Семья служила фундаментом Венецианской Коммуны (Commune Veneciarum), деятельность детей мужского пола осуществлялась с одобрения семьи, под руководством отца. При ведении торговых дел сын подчинялся отцу. Сплочению родственников способствовали семейные сообщества (fraterna compagnia), в которые входили и двоюродные братья (со стороны отца). В отношениях между родителями и детьми существовала строгая субординация, причем первенство принадлежало агнатам — родственникам по мужской линии, женщины от владения недвижимым имуществом отстранялись. Эта тесная семейная солидарность поддерживалась нормами, регулировавшими процедуру продажи недвижимого имущества. Они предоставляли преимущество во владении недвижимостью потомкам по мужской линии (агнатам), дабы собственность не уходила за пределы семьи.

Дворец представлял собой родовое жилище, в котором славные традиции рода передавались будущим поколениям. Дворец можно было завещать братьям, сыновьям владельца. В венецианском праве не было принципа старшинства (майората), и имущество распределялось в равных долях между всеми братьями, а сестры получали приданое. Между братьями можно было поддерживать семейное союз под покровительством отца, но между двоюродными братьями такой союз едва ли был возможен. Семейные кланы расселялись по всему городу, поэтому лишь в немногих дворцах жили родовитые семьи. Многие дома патрициев сдавались внаем, и причиной этого была не только бедность. Новоиспеченные богачи, получив дворянство, предпочитали снимать помещение во дворцах, чтобы не тратить время на постройку своих собственных. Кроме того, в таком городе как Венеция, со столь ограниченным пространством, земельные участки являлись роскошью. Дворяне наиболее старой формации могли сдавать свои дворцы и снимать другие, принадлежавшие иным семьям и расположенные в других районах города. Выбор делался исходя из пользы, удобства и личного вкуса. Многим приходилось снимать жилье из-за вполне реальных трудностей и различных стесняющих обстоятельств, в частности из-за дробления собственности. Отчуждение недвижимого имущества в пользу мужчин и равные права на передаваемую собственность приводили к дроблению жилых помещений на части: через несколько поколений члены аристократических семей обладали уже не целыми дворцами, а, например, «двумя седьмыми от половины четверти». Если вначале еще можно было делить недвижимость по этажам и крыльям, к которым вели каменные лестницы, то довольно скоро такое разделение стало невозможным. Решение создавшейся проблемы состояло в преобразовании недвижимого капитала в денежные доходы путем сдачи внаем жилых помещений. Закон также приводил к неожиданным эффектам: неделимость порождала чрезмерное дробление недвижимого имущества, а жилище стало использоваться для сдачи внаем. Часть собственников жилья, обладая лишь его долей, платила за наем братьям, дядям, двоюродным братьям и племянникам. В результате все эти дворцы, будто бы коллективно принадлежавшие патрициату и содействовавшие превращению аристократии в «структуру коллективного интереса», ставили общество и государство под их единый контроль.

Образование и школа

Не все дети посещали школу, даже мальчики. Для детей из небогатых семей школьное обучение заменялось обучением будущей профессии. Ученики овладевали основами профессиональной деятельности, которая зависела от рода занятий семьи, затем проходили курс в мастерских, конторах или банках. В XIII в. существовали школы с известными учителями, а утверждавшиеся советами нормы свидетельствовали о том, что коммуны проявляли заинтересованность в формировании будущих кадров. Коммуна брала на себя расходы по выплате зарплаты учителям, назначала квоту на учеников и заключала контракты с иностранными учителями, не предъявляя высоких требований к уровню их квалификации, позволив каждому желающему открыть школу с преподаванием там грамматики, нарушая тем самым жесткую корпоративную дисциплину, которая подчиняла себе профессиональную деятельность. По такому принципу в Венеции работали многочисленные учителя, от 50 до 60 одновременно. Учителями являлись почти одни мужчины. Каждый имел десятки учеников. Многие из этих учителей происходили из пригородов Венеции, ближних областей или из городов, таких как Падуя и Болонья — крупных университетских центров, а также из Тревизо, Флоренции и Рима, либо из зоны влияния Венеции, то есть из стран, примыкавших к Адриатике с севера — из Далмации, Истрии, Романьи и Марке. В сфере педагогики наблюдалась текучесть кадров, контракты заключались на короткий срок — от двух до пяти лет, побуждая тех, кто заключал их, также передавать свои знания и педагогические умения. Некоторые немецкие учителя преподавали в школах, близких к fondaco dei tedeschi, «сыновьям почтенных немецких купцов». В школы набирали также португальцев, французов, испанцев и цыган, если они вызывали доверие у ректоров.

Школы в Венеции обычно возглавляли ректоры, являвшиеся их собственниками. И это было неплохой традицией. Ректор Ланцаротто, уезжавший на год, оставил заместителя, которому передал «жалованье и иные доходы», поступавшие от платы за обучение — по шесть золотых дукатов с ученика. Замещающий брал на себя ряд обязательств: добросовестно работать с учениками, организовывать ежедневные занятия, следить за расписанием, подбирать себе замену, если замещающему приходилось в свою очередь куда-либо уехать. Предусмотрительный ректор знал, что по возвращении ему придется уволить замещающего, но если тот хотел в свою очередь стать ректором, то ему запрещалось открывать свою школу в соседних районах. К этому принуждала боязнь конкуренции. Преподаватель, недовольный увольнением, мог выбрать один из многих вариантов, например искать новые контракты или пойти на службу в какое-либо учреждение, в структуре бюрократического аппарата. Следует отметить, что хотя, как считал Ортали, нотариат не играл большой роли в Венеции и различные судебные ведомства использовали нотариусов как секретарей для ведения документации, это нотариальное искусство (ars notariée) требовало определенных познаний, особенно в области права, которыми учителя грамматики и счета не обладали.

Начальное образование было разделено на два цикла. Обучение чтению и письму на родном языке и на латыни, а также счету возлагалось на грамматические школы. В школах, готовивших счетоводов, преподавали торговую арифметику, учили высчитывать проценты, извлекать выгоду и возмещать убытки, вести бухгалтерские книги, писать коммерческие письма (mercantesca), которые циркулировали по всему купеческому миру средневековой Европы. Преподавание в этих школах велось на народном языке. Заканчивая грамматические школы, их выпускники получали основы знаний, некоторые продолжали изучать грамматику и становились латинистами.

Первым делом ученики заучивали буквы алфавита, написанные на «таблице» (tabula), большом листе, наклеенном на деревянную подставку, прикрепленную к классной стене, по которому учитель водил указкой. Ежегодное обучение ребенка обходилось (ок. 1270 г.) в 9 крупных ливров, выплачиваемых учителю, но еще необходимо было купить книги по грамматике и для изучения языка. Псалтирь с основными молитвами (Pater noster и Ave Maria) и несколькими псалмами стоила также 9 крупных ливров, саллюст обходился в 4 крупных ливра. Большим успехом пользовались такие книги, как «Ars grammatica» грамматиста Доната (IV в.) и «Двустишия» Катона, по которым осваивали основы латинского языка и нравственности, а также компиляция басен Эзопа «Facetus» (что означало «воспитанный», «учтивый») и учебник хороших манер англичанина Джина Гарленда.

Обучение длилось десять лет и заканчивалось довольно углубленным изучением латинского языка с помощью «Doctrinale» Александра де Вилледье — массивного труда по грамматике, переложенной на гекзаметр. Поверхностное изучение философии осуществлялось с использованием «Summa», включавшего в себя произведения классических авторов (Цицерона, Сенеки, Аристотеля). Школы и учителя успешно содействовали обучению грамоте, так что большая часть населения, насколько представляется возможным об этом судить, умела читать, писать и считать. А грамматика могла быть весьма полезна будущим купцам, которые могли учиться основам профессии по учебникам, написанным специально для них (pratiche di mercatura). Получая такое образование, они могли решать каждодневные арифметические задачи и умели совершать обмен, зная соотношение мер и весов, а также использовать знания географии, принципов торговли. Длительное «схоластическое» образование имело иные цели, оно приобщало учащихся к общей культуре и готовило молодых венецианцев для рядовых должностей в общественных учреждениях или изучения права в университетах Падуи или Болоньи. Окончив высшие учебные заведения, молодые выпускники могли сделать блестящую карьеру.

Одежда

Трудно сказать точно, какова была одежда венецианцев обоего пола в Средние века. На картинах Карпаччо, на которых он живописал сцены из жизни города, таких как изгнание злых духов из Дворца герцогов, можно видеть гондольеров в пестрой одежде, возможно в ливрее своего хозяина. Купец Джакомо Бадоэр привез в Константинополь, где он и проживал с 1436 по 1440 г., сукна, которые ему прислал брат из Венеции. Эти сукна отличались прочной окраской, разнообразием цветовых оттенков и носили таинственные названия: некоторые виды этого сукна окрашивались в bruodi de grana, другие — в polvere de grana. Существовало два способа окраски сукна — с помощью grana и кошениля, благодаря которым достигались различные оттенки красного, гранатового, возможно цвет киновари, а с помощью кермеса — другие оттенки красного. Paonazo обозначал темно-фиолетовый цвет, получаемый в результате смешения пурпурного и grana. Этот цвет был траурным. Существовало также сукно зеленое, небесно-голубое (zelestri) и темно-голубое (turchini), получаемое с помощью индиго, а также стального цвета (fereti), черного (morelli), светло-голубого (biavo).

В Венеции редко надевали одежду желтого цвета, поскольку желтый был цветом беретов, которые носили евреи, и он указывал на принадлежность к некоторым профессиям. Зеленый считался цветом ислама.

Горожане редко носили украшения, поскольку советы и исполнительная власть боролись с экстравагантностью и вызывающей роскошью. Они не позволяли использовать элементы одежды, предназначенные для дожа, в особенности просторные рукава с напуском, называемые «герцогскими» и требовавшие много ткани (три локтя золоченого сукна и шелка, по данным 1504 г.). На свадьбу женщины предпочитали платье restagno, т. е. из золоченой ткани. Перед гостями щеголяли в нарядах, отороченных золотом, серебром, сшитых из парчи и шелка, облекались в роскошные шубы и тончайшее кружево. Но в то время туалеты, как и сегодня, быстро выходили из моды, их носили в течение ограниченного срока, например, год. Не одобрялись слишком высокие каблуки, представлявшие опасность, потому что могли привести к падению. В 1430 г. Большой совет запретил носить обувь на каблуках беременным женщинам. В условиях «демографической ямы» XV в. в Венеции деторождение было важнее модных украшений. Венецианцы любили драгоценности. Если их не могли купить, то брали напрокат. В военное время женщинам не разрешалось украшать волосы драгоценностями. Цены на украшения поднимались выше 100 дукатов (по закону от 1455 г.). Допускалось ношение только жемчужных колье, но в 1497 г. эти скромные украшения стоили до 800 дукатов. Мужчины также любили наряжаться, они носили плотно облегавшие куртки (zuponi) без воротника, открытые спереди, доходившие до талии, заимствованные из французской придворной моды. Впрочем, такую одежду носила в основном молодежь, поскольку для нее требовалась стройная талия. Патриции, призванные заседать в советах, имели строгие одежды, но на праздничные церемонии облачались в черные или ярко-красные куртки. Белые одежды мог носить только дож, который на случай траура и на святые праздники (четверг и святая пятница) мог облачаться в ярко-красную одежду. В набор траурных одеяний входило длинное пальто с капюшоном цвета paonazo. Борода была знаком траура. Женщины использовали значительно больше цветов, чем мужчины. Но женщины из народа чаще всего одевались в черное с ног до головы, желая походить на «сестер-бенедиктинок»; служанки часто носили на голове белый батистовый платок. Девушки из рода патрициев при выходе из дома закрывали свои нарядные платья темными одеяниями и прятали лицо под вуалью, доходившей до груди. Женщины прибегали к макияжу, наиболее распространенным обычаем являлось окрашивание волос в белый цвет с помощью шампуней acque или bionde, изготовлявшихся на основе квасцов, меда и с добавлением небольшого количества серы. Женщинам рекомендовалось больше пребывать на солнце, «чтобы волосы становились восхитительно белыми», как советовал автор этого рецепта. Позднее «Магдалина» Тициана устранила моду на белые волосы. Надевая украшения, венецианские женщины обретали возможность самоутверждения в обществе, поскольку политическая, экономическая и общественная деятельность была для них недоступна.

В конце Средних веков Венецию не миновали бедствия, характерные для того времени, напротив, зачастую ее первую постигали эпидемии, приводившие к колоссальной убыли населения. Но в городе нередко бывали и праздники. Крупные гражданские праздники устраивались во славу города. Кроме того, проводились народные торжества спортивного характера, призванные содействовать физическому развитию. Государство принимало жесткие санитарные меры для борьбы с эпидемиями, о природе которых в то время знали мало, и старалось изолировать зараженных. В Венеции строили лазареты и больницы для неизлечимых пациентов.

Здоровье, эпидемии и медицина

Профессии, относившиеся к медицине, к которым причислялись и управлявшие общественными банями, получили в 1258–1270 гг. капитулярий. Сначала капитулярий был получен медиками и фармацевтами, причем пряности и наркотические вещества (speziali) входили в основу средств средневековой фармакопеи, затем — цирюльниками — приверженцами методики кровопускания. Для того чтобы заниматься медицинской деятельностью, полагалось быть приписанным к коллегии хирургов или просто медиков. Первые пользовались большим престижем, им давали разрешение на преподавание и они назывались профессорами медицины. Правительство покровительствовало медикам. В 1321 г. оно пригласило на службу Коммуны заграничных медиков. В 1368 г. Большой совет обязал хирургов не реже чем раз в год присутствовать при вскрытии трупов и, что самое главное, ежемесячно коллективно обсуждать тяжелые клинические случаи. Такая политика, направленная на поддержание высокого профессионального уровня медиков, привлекала специалистов из Падуанского университета, затем папа Павел II разрешил создать в Венеции studium generale, объединившую медицинские клиники. Судебным ведомствам государство доверило курировать вопросы здоровья населения и в 1348 г. временно назначило троих «мудрецов, отвечавших за охрану здоровья». В 1460 г. эта коллегия стала постоянной. В 1485 г. был введен пост «наблюдателеей за здоровьем», provisores super saluterà (provedditori alla sanità), основной миссией которых стала борьба с распространением эпидемий. Возрождение греческой медицинской школы и быстрое развитие печати в XV в. позволили издать также медицинские работы, как «Собеседование о чуме» Пьетро да Тоссиньяно и перевод на итальянский язык «Fasciculus medicinae» (лат. «Медицинский сборник»), опубликованный в 1494 г. под именем Иоанна Кетамского с иллюстрацией, на которой изображалась женская фигура со вскрытой брюшной полостью. Это изображение дало первое представление о строении матки. Его использовали на занятиях по анатомии, когда учитель вел занятия перед студентами возле рассеченного хирургами трупа. Хирургия позволяла заживлять язвы, нарывы, раны, восстанавливать кости после переломов. Войны и развитие огнестрельного оружия в итоге побуждали медицину совершенствоваться. Хирурги сопровождали венецианскую армию. Они бережно относились к своим инструментам, вели их строгий учет.

Определенное значение придавалось профилактике заболеваний. Путешественникам, отправлявшимся в дальние странствия, в горы или в леса, а также в холодные края, давались всевозможные рекомендации. Им советовали иметь теплую одежду, строго соблюдать режим питания, для профилактики дышать парами уксуса, «поскольку чума выбирает места наибольшего скопления людей». Двум молодым послам, направленных ко двору императора Сигизмунда в ту пору, когда свирепствовала эпидемия «воздушной заразы», рекомендовали использовать уксус для борьбы с чумой.

В самом конце средневекового периода власти предусмотрительно запретили прокаженным просить милостыню на городской территории и направляли их в лепрозорий, расположенный на острове Сан-Лазаро. Благодаря этим мерам Венеция могла похвалиться почти полным исчезновением проказы. Но при появлении армии Карла VIII, которую сопровождало огромное количество сводниц и публичных женщин, возникла новая угроза — распространение сифилиса. Одной из первых жертв стал король — симптомы его заболевания проявлялись в сильной лихорадке и кожных высыпаниях. Марко Занудо сразу же (в июле 1496 г.) дал беспристрастное описание симптомов этой болезни, не лишенное, впрочем, ссылок на астрологию и рассуждений о небесной каре: «Свидетельствую, что по воле небесного провидения вот уже два года, прошедших с нашествия французов в Италию, свирепствует новая болезнь, поражающая человеческое тело, называемая «французская болезнь». Инфекция охватила Италию, Грецию, Испанию и весь мир. Этот недуг ослабляет члены, руки, ноги как своего рода подагра, образуя заразные гнойники и пузыри на теле, лице и вызывая лихорадку и боль в суставах. Нарывы покрывают все лицо вплоть до глаз, у женщин усеивают бедра до самой nature. Сей недуг причиняет такие страдания, что больные призывают смерть. Болезнь развивается постепенно. Заражаются ей при соитии, других путей нет. Этой болезнью страдают даже маленькие дети. Сия болезнь длится очень долго, но редко заканчивается смертью. Говорят, что зло это принесли французы, бывшие здесь два года назад, тогда как сами они называют эту хворь итальянской напастью».

Медик Бенедетти, сопровождавший венецианскую армию, сообщил, что при вскрытии трупа женщины были обнаружены повреждения костей с образованием под тканями гнойников, еще не развившиеся до опасной стадии. Он рекомендовал использовать ртуть, хотя она портила зубы. Сами больные не были столь сведущими, некоторые купались в оливковом масле, перепродававшемся по нескольку раз, что вызывало печальные последствия. 5 сентября 1498 г. власти постановили взимать большие штрафы с торгующих «жалкими масляными отбросами, полными нечистот, в которых купались зараженные французской болезнью».

В Венеции, одном из крупнейших европейских портов, собирался многочисленный мужской контингент. Его составляли иностранцы, купцы, моряки, странники, иммигранты, с которыми находились целые полчища проституток. Они занимались своим ремеслом (ministerium) главным образом в центральных кварталах, пока Коммуна не приняла меры по упорядочению этой деятельности, открыв в 1360 г. в торговом квартале Риальто (приход Св. Маттео) объединенный бордель, называвшийся casteletto. Он располагался в здании, принадлежавшем семьям патрициев. Девушки не могли покидать остров Риальто (insula Rivoalti) за исключением субботнего утра, и при этом они были обязаны носить короткий плащ и желтый платок. Но запрет был нарушен, и притоны разврата распространились по городу. Женщины занимались проституцией в приходе Сан-Самуэле, под сводами прокураций на площади Св. Марко и, безусловно, в тавернах. Они поджидали клиентов в переулках или в тавернах. Девушки легкого поведения находились на службе у сутенерш (meretrices publicae), собиравших выручку и ежемесячно выплачивавших им жалованье. В 1421 г. был открыт Ка Рампани (Carampane), расположенный в обители Св. Кассиана, но попытка создать это закрытое заведение была не слишком удачной, поскольку с ним конкурировал всегда открытый casteletto. В конце XV в. медики заподозрили, что проститутки способствуют распространению эпидемий (Э. Паван). Проституция мимикрировала, ей все чаще стали заниматься в частных домах, путаны изменили свой статус, превратившись в куртизанок. У этих девиц имелись сутенеры, которых обязывали носить одежду желтого цвета, чтобы их могли узнавать. Но даже под угрозой быть высеченными все стремились обойти закон. На деле власти гораздо больше заботились о пресечении девиантных форм сексуального поведения, они боролись с содомией (как именовали тогда мужской и женский гомосексуализм), с сексуальными действиями в отношении малолетних (педерастией). В 1511 г. патриарх Антонио Контарини, взволнованный мощным землетрясением, объяснял его Божьей карой: «На этой земле накопилось много грехов, и особенно распространена содомия. Проститутки жалуются, что им стало не на что жить, поскольку никто не желает их видеть. Они вынуждены работать до самой старости, настолько распространена содомия».

С начала XV в. возникла необходимость в создании коллегии по содомии (collegium sodomitarum), которая могла арестовывать, допрашивать и пытать обвиненных в содомии. Эта коллегия находилась в подчинении Совета десяти. Был составлен список «содомитов», помогавший выявлять виновных и опознавать причастных к такого рода действиям. Полиция относила к действиям «азартные игры, употребление спиртного, разговоры между людьми со слишком большой разницей в возрасте» в притонах и злачных местах. Опасность полицейского преследования была настолько велика, что женщины маскировались, одеваясь наподобие мужчин, носили накладные волосы и фальшивую бороду. Содомия каралась жестоко: обвиненных в этом грехе обычно заживо сжигали на костре, привязав к позорным столбам. Впоследствии, чтобы облегчить участь преступников, им стали отсекать голову, а затем по отдельности сжигали тело и голову. Вопреки мнению недоброжелателей, число казненных священнослужителей по отношению к общему числу казненных не превышало их доли в составе всего населения.

В 1348 г. чума распространилась по Европе и по всему Средиземноморью. Нелишне напомнить, что с IX в. Венеция представляла собой торговый порт, сообщавшийся с портами Востока, от которых пути шли в далекую Азию, а там было изобилие не только шелка и пряностей, но и бацилл чумы. Армии крестоносцев также столкнулись с чумой, и Людовик Святой скончался в 1270 г. от этой болезни в Тунисе. Ранее, весной 1172 г., по возвращении дожа Витали Микеле из неудачной морской экспедиции в Константинополь общественное мнение обвинило его в появлении чумы среди моряков, a затем и в городе. Он не сумел выполнить свою миссию дожа-покровителя, который должен был, подобно Давиду, изображенному на мозаике собора Св. Марка, спасти свой народ, охваченный бедствием. Венеция стала открытыми воротами для ввоза товаров и в тоже время для болезнетворных бактерий. Венецианцы заражались бубонной чумой или ее легочной формой, протекавшей молниеносно: хорошее самочувствие утром, болезнь днем, смерть вечером. Плохо распознаваемые тиф, холера и т. д. могли стать причиной эпидемий. Манлио Брусатино писал: «Чума (некоторые путают ее с менее опасными болезнями) на протяжении XV в. вспыхивала в Венеции тридцать раз, причем непрерывно, с 1477 по 1498 г. Болезнь протекала с разной интенсивностью, но всегда приводила к массовой гибели людей».

В течение XV в. принимались эффективные профилактические меры, позволившие в последующие три века избежать распространения инфекции и победить страшную болезнь. В 1400 г. Венеция запретила входить в свой порт судам, побывавшим в Рагузе, где свирепствовало это бедствие. В 1423 г. путешественников, вернувшихся из зоны заражения, задержали и отправили на карантин в больницу. Эту больницу, построенную соляной компанией на острове Св. Марии из Назарета, называли просто лазаретом, впоследствии — lazaretto vecchio («старый лазарет»), когда в 1468 г. на острове на краю лидо Сант-Эразмо был основан lazaretto nuovo («новый лазарет»). Поместив моряков и путешественников на карантин, судно и товары сожгли. Очевидно, что в этих обстоятельствах важнее всего оказались интересы общества и что государство принимало все меры для поддержания здоровья нации. В 1478 г. было основано братство ди Сан-Рокко, названное в честь святого — исцелителя от чумы, подобного св. Себастьяну.

В 1495–1496 гг., когда Венецию поразил сифилис, руководители медицинских служб города немедленно приступили к строительству больницы для неизлечимо больных. Эпидемия привела к возникновению паники. В 1506 г. блюстители здоровья нации объявили о новой опасности: «Сегодня можно встретить множество бродяг (furfanti), гнусных людей мерзкого вида, обоего пола. Женщины закрывают лицо плащом, мужчины одеваются в холщовые одежды и также закрывают лицо. Они ходят по городу инкогнито и просят милостыню, не желая быть добропорядочными гражданами. Блистательные фамилии впали в нищету. Невозможно определить, иностранцы ли они или наши подданные, неизвестно, откуда они приезжают, возможно, из зачумленных мест и несут с собой чуму. Они выпрашивают милостыню, а многие неимущие страдают от их мошенничества».

В данном тексте есть некоторая двусмысленность: никто не мог просить милостыню с закрытым лицом, за исключением респектабельных персон, стыдившихся попрошайничать (стыдящиеся нищие). Эти лица должны были предъявлять разрешение приходского священника, нарушителей секли прилюдно на пересечении Риальто и площади Св. Марко, а затем отправляли на галеры. Д. Романо сделал заключение, что присущие венецианцам три добродетели — респектабельность, непринужденность в общении и местное происхождение, уступили место трем порокам — нравственному падению, обезличенности и проникновению чужестранцев.

Игры и праздники

В Средние века спорт и воинские тренировки не имели четкого различия. Сражения без оружия, с помощью притупленного оружия или простыми палками традиционно проходили между мужчинами из сестьере Кастелло, Св. Марка и Дорсодуро (castellani) и еще трех других сестьере, называемыми nicolotti. Иногда в дни престольного праздника устраивались «потешные драки», представлявшие собой спектакли спортивного характера, но случалось, что они приводили к смерти. Такие жестокие состязания являлись своего рода военной подготовкой для тех, кто пополнял пешие войска. Тренировка имела как моральное, так и физическое значение. Состязания носили сезонный и ритуальный характер. Чаще всего они проводились осенью возле мостов. Вместо железного оружия использовалось, как правило, деревянное. Власти активно поощряли стрельбу из лука и арбалета. В начале XIV в. спортивные соревнования устраивали вовсе не ради досуга, а с учетом предстоящих военных действий. Квартальные предводители должны были ставить на учет всех мужчин от 16 до 35 лет и составлять из них группы по двенадцать человек. Их тренировки проходили в берсальи (bersagli) под руководством командиров, обучавших их меткой стрельбе и умению маршировать. Уклонявшихся от военных учений без уважительной причины наказывали.

Другим характерным для Венеции видом спорта была гребля (voga), развивавшая с помощью весел мускульную силу. Греблей занимались коллективно, и чтобы грести в такт, требовалось интенсивно тренироваться. Состязания на гребных судах являлось превосходным средством физической подготовки. Соревнования проходили 10 января — день обращения в веру св. Павла. Если венецианские арбалетчики и гребцы имели хорошую репутацию, то этого нельзя сказать о всадниках, поскольку их состязания (topos) стали проводиться позднее, после реконструкции мостов. В конце XIII в. езда верхом на участке между соборами Сан-Бартоломео и Сан-Марко была запрещена. Тем, кто ездил галопом, рекомендовалось вешать колокольчики, чтобы предупреждать прохожих во избежании несчастных случаев. Для своих упражнений всадники использовали манекен, протыкая его ловкими ударами шпаги. В ходе состязаний на площади Сан-Марко воины с копьями противостояли двум отрядам всадников. Турниры проводились во время карнавалов.

Языческие и светские праздники напоминали о былых победах. Так, публичное принесение в жертву двенадцати откормленных свиней и быка на площади Св. Марка напоминало о поражении патриарха Аквилеи, который, будучи связанным с Фридрихом Барбароссой, пытался овладеть Градо, соперницей Аквилеи. Тогда венецианский флот под командованием дожа Витали II Микеле разгромил нападавших и арестовал патриарха, его капитул и многочисленных представителей власти. Затем их отпустили на свободу, взяв обещание выплачивать ежегодную дань в 12 свиней и 12 караваев хлеба, что свидетельствовало о об их подчинении дожу. Этот праздник напоминал горожанам о превосходстве Венеции и об унижении патриарха.

Наиболее длинным циклом праздников был, бесспорно, карнавал, начинавшийся в день св. Стефана (26 декабря) и завершавшийся постом. Карнавал проходил под строгим контролем властей, не допускавших беспорядков и насмешек над представителями государства. В эти праздники проливали кровь — в скоромный четверг резали быка и свиней. Можно было спрятать под маской агрессивные намерения и безнаказанно нарушать порядок. По городу разгуливали банды развязных молодых людей. В 1459 и 1462 гг. законы ограничили использование масок безоружными людьми во время свадеб и празднеств. Но государство было слишком осмотрительно, чтобы запретить праздники. Нужно было, чтобы люди иногда предавались радости, ощущали единение в этом полным бед мире и отвлекались от повседневной суеты. В этих праздниках главную роль зачастую играли группы молодых патрициев, называемых calze (по названию штанов, своего рода трико с двухцветными полосами на правой ноге или гербами, вышитыми золотой или серебряной нитью и украшенные драгоценными камнями). Эти компании молодых аристократов много времени посвящали организации праздников и вкладывали средства в развлекательные мероприятия. Руководил этими группами предводитель, они имели свой статут и эмблему — штаны, которые члены группы были обязаны носить в установленное время. Формирование новой компании отмечалось мессой, шествием по улицам и плаванием на судах по каналам. Торжества заканчивались банкетом у предводителя. Во время праздников устраивались театральные постановки, концерты, балы, карнавальные шествия, спортивные сражения на копьях и непременно — состязания по гребле и другие представления на водах Большого канала и в бассейне Св. Марко.

Общественные церемонии и светские праздники

В день Вознесения (la Sensa) в Венеции вспоминали первую победоносную экспедицию в Далмацию против пиратов и аннексию прибрежных территорий, ставшую предтечей морского и имперского могущества города. В день Senso, устраивали обряд благословения моря, а позднее возникла другая, брачная, церемония — венчания с морем. Вначале церемонии проходили при открытии сезона навигации. Народ совершал паломничество в монастырь, где находились мощи св. Николая. Моряки молились там перед тем как отправиться в опасное путешествие. В бассейне Св. Марка собирались украшенные барки, на которых располагались дож и приглашенные им представители населения — nicoloti, povegiotti и arsenalotti. Галеры через лагуну направлялись на противоположную сторону Лидо, в порт Сан-Николо и в другие порты Адриатического моря. Патриарх Градо благословлял море, в которое дож бросал золотое кольцо, торжественно напевая: «Мы берем тебя в жены, о море, в знак истинного и вечного союза». Символами этой пышной церемонии являлось золотое кольцо, дарованное папой в знак морских побед Венеции над Византийской империей, патриаршее благословение и знаменитый «свадебный обряд», знаменовавший единство Венеции с Адриатическим и Средиземным морями. Светские праздники объединяли разные группы населения: скромных жителей Лагуны (povegliotti), живших на островке Повелья и занимавшихся рыбной ловлей, nicolotti, приезжавших из рыбацких кварталов Сан-Николо и arsenalotti, служивших на Арсенале. Праздник начинался чествованием св. Николая, покровителя моряков. Праздник продолжался на ярмарке за 8 дней до Вознесения и 15 дней после Вознесения. На этот весенний праздник собирались на площади Св. Марко заморские купцы перед отплытием галер.

В течение года отмечали несколько светских праздников, таких как скоромный четверг, после которого начинался карнавал, и религиозные — Рождество, Пасха и апрельский день Св. Марка. Особое оживление царило во время праздника в честь Девы Марии, длившегося три дня — с 31 января по 2 февраля (Сретение). Праздник этот возник в отдаленном прошлом и напоминал о тех временах, когда город только начинал строиться на изолированных друг от друга островах. Тогда на островах возникали приходы, и некоторые влиятельные семьи брали приходские церкви под свое покровительство (ins patronatus). Начиная с XII в. приход исчерпал свои возможности, поскольку семьи разъезжались по всему городу. В середине XIII в. обязанность организовывать праздники Марии стала по очереди возлагаться на два из шестидесяти приходов (contrade) города. Отвечали за проведение праздника представители наиболее видных семей, открывавшие двери своих домов и раздававшие милостыню нищим. 30 января, в канун Преображения, молодые люди из двух округов собирались на площади Св. Марка и шествовали к церкви Св. Марии Формозы, раздавая бедным девушкам подарки на свадьбу. На следующий день вновь устраивали двойное шествие: с одной стороны несли трон, на котором восседал священник, переодетый Девой Марией, с другой — процессию возглавлял священник в образе архангела Гавриила. Обе процессии встречались возле Кампо Санта-Мария Формоза, где оба священника читали Евангелие. Когда кортежи возвращались в свои приходы, там открывались двери дворцов знати, в которых выставляли лики пресвятой девы. И, наконец, наступало Сретение, отмечавшееся в соборе Св. Петра обрядом благословения со свечами. Два прихода снаряжали шесть барок, на первой находилось сорок человек, на второй — епископ Кастелло и священники, а также три статуи Пресвятой Девы. Этот кортеж двигался в сопровождении лодок, на которых размещались дамы и девушки на выданье. Все направлялись к собору Св. Марка, чтобы слушать мессу и раздавать свечи, а затем переходили в церковь Марии Формозы на вторую мессу. После этого начинались многодневные пирушки и развлечения, которые завершались карнавалом. Такие праздники являлись свидетельством единения приходов, но в XIII и XIV в. знать считала, что их проведение обходится слишком дорого. Коммуне не раз приходилось вмешиваться, чтобы пресечь драки между молодыми людьми из соседних contrade, а также наказать тех, кто отпускал неуважительные шутки (lazzi) в отношении дожа и властей. В 1379 г., в период войны с Генуей, праздники были запрещены и заменены шествием к церкви Св. Марии Формозы.

На заре новых времен

Существовал ли у населения средневековой Венеции гражданский дух? Ответить на этот вопрос сложно, хотя власти часто взывали к чести граждан, поддерживали репутацию государства и его наиболее высокопоставленных представителей, первым среди которых был, разумеется, дож, являвшийся символом государственности. Избрание нового дожа сопровождалось народным гуляньем во дворце герцогов и перед домом (са) избранного. Различные правительственные органы были призваны действовать во благо и на пользу населению и конечно же во славу и на пользу Коммуны. Могла ли идти речь о гражданской активности в Республике, глава которой (дож) избирался вельможами и не являлся наследным монархом? Можно также поставить и ряд других вопросов, например, были ли венецианцы патриотами? Слово «родина» являлось весьма употребительным в политическом лексиконе Венеции, равно как и «земля отцов» («terra») для обозначения государственной территории. Как правило, венецианцы не пренебрегали воинским долгом и храбро сражались, хотя в конце XV в. среди аристократии и морских офицеров дисциплина падала, возможно, потому, что эти люди чувствовали происходившие в мире изменения. Они понимали, что Турция была сильным противником в мире, расчлененном на королевства и империи, имевшие протяженные границы. Было ясно, что городу предстояло столкнуться с их могущественной коалицией. Возникает и другой вопрос: как жители города относились к налогам? Являлись ли они добросовестными налогоплательщиками? Ответ вызывает затруднения, но можно выделить два основных момента: с одной стороны, государство не поддерживало войны и было достаточно богатым благодаря налоговым поступлениям, с другой — оно призывало налогоплательщиков вносить военную пошлину. Последние откликались и вносили в Монетную палату золото, серебро, ценную посуду, которые затем переплавляли в слитки или в монеты, предназначенные для оплаты наемников, гребцов, служителей Арсенала и поставщиков. В 1500 г. Венеция все еще питала иллюзии, будто она занимает первенство среди республик Италии или даже во всей Европе. Венецианская дипломатия торжествовала, создавая альянсы с былыми противниками, вооруженные силы сдерживали натиск врагов, наиболее запутанные ситуации разрешались. Но после быстрого отвоевания всей ранее потерянной Террафермы и образования альянсов, в которых решающую роль играл папа, последовал разгром венецианцев при Агнаделе (1509). После разгрома торговой республике был навязан ряд унизительных условий — закрыт доступ к реке По, а венецианским купцам запрещена навигация по речным артериям. Представление о собственном государственном величии, подкрепленном триумфом в конце средних веков, рухнуло в Венеции после 1517 и, в особенности после заключения мира в 1530 г. Отныне в европейской политике стали главенствовать могущественные монархии, мало интересовавшиеся мнением Венеции, постепенно занявшей позицию невмешательства и нейтралитета.

Тем временем она завершала формирование городского облика, придавая ему четкие черты. Наступил расцвет в области архитектуры, живописи и музыки, театрального искусства (Гольдони). Венеция гордо держала голову перед Турцией. После потери Кипра в 1570 г. венецианцы расширяли и оберегали свои морские территории в Далмации. Венеция осознавала невозможность достижения благополучия теми же средствами, что и в Средневековье, когда у нее имелась монополия на торговых путях Средиземного моря и на реках северной Италии. Стало ясно, что центры мировой торговли переместились с Ближнего Востока на конечные пункты океанических путей, главным образом в Антверпен, а затем — в Амстердам и отчасти — в Севилью и Лиссабон. Тогда Венеция занялась модернизацией и усовершенствованием государственной системы. Бывшие купцы Республики вкладывали солидные капиталы в освоение новых сельскохозяйственных земель, в сооружение дренажных систем, орошение, корчевку леса, выращивание новых культур, то есть в создание богатства внутри страны, а не в дорогостоящее импортирование сокровищ из дальних стран. Венеция становилась портом-экспортером продовольствия и продуктов сельскохозяйственного производства, тогда как в Средневековье основой ее благосостояния была торговля, импорт тех же самых продуктов, которых не хватало ввиду бедности ее территории. Мир продолжал меняться, и в городе также происходили перемены, развивались новые виды промышленности. Торговля замерла, торговый флот почти не использовался. С конца XVI в. в порты Венеции стали заплывать иностранные суда — голландские, английские, французские. Поэтому нельзя говорить об упадке, этот термин в данном случае не имеет смысла. Не стоит полагать, будто расцвет города приходился на Средние века. Действительно, в конце Средних веков у Венеции периодически возникали серьезные трудности, случались длительные кризисы, вспыхивали эпидемии, постоянно шли войны, росли государственные долги, наблюдался демографический спад и нравственный упадок. Но все эти трудности перекрывались боевыми победами, патриотическим духом нации, достижениями гуманизма, расцветом искусств, развитием деятельности университетов и сети лазаретов, с помощью которых была побеждена чума. Венеция являлась городом-космополитом, к чему ее предрасполагало наличие порта. Она сумела привлечь многочисленных творцов, которые ее украшали.

Венеция — одно из лучших творений человеческого разума, и произошедшие около 1500 г. события не нарушили великолепия города, а дали ему новый толчок к совершенствованию.