СССР

Глава 1

Сергей сидел за массивным столом в своём кабинете, а рядом с ним лежали несколько папок с донесениями, поступившими из Лондона, Варшавы и Вашингтона в течение последних дней, и он методично перелистывал страницы этих документов, делая краткие пометки карандашом на полях, чтобы зафиксировать наиболее важные моменты. Дверь кабинета открылась, и в помещение вошёл Вячеслав Молотов, который нёс под мышкой тонкую папку с материалами из дипломатических каналов посольства, а также пару газетных вырезок из британской прессы, отобранных сотрудниками внешнеполитического ведомства как особенно показательные для текущей ситуации в политических кругах Соединённого Королевства. Сергей поднял голову от бумаг, кивнул в сторону стула, расположенного напротив его рабочего места, и продолжил просматривать последний абзац донесения.

— Присаживайтесь, Вячеслав Михайлович, — произнёс Сергей, отложив в сторону папку с лондонскими сводками, собранными агентурой, и задумчиво постучав карандашом по столу.

Молотов занял указанное место, аккуратно положил свою папку на край стола и разложил газетные вырезки таким образом, чтобы заголовки были хорошо видны обоим собеседникам, поскольку одна из них, взятая из газеты «Таймс», содержала крупный заголовок о недавних дебатах в палате общин, где обсуждались вопросы внешней политики правительства Болдуина, а другая, вырезанная из «Манчестер Гардиан», представляла собой аналитическую статью с острой критикой текущих подходов к экономическим и международным проблемам в контексте угроз со стороны Германии и Японии. Он слегка наклонился вперёд, чтобы лучше видеть реакцию вождя.

— Товарищ Сталин, я принёс последние материалы, полученные непосредственно из нашего посольства в Лондоне, где дипломаты собрали информацию о настроениях в парламенте и прессе на основе публичных выступлений и публикаций, а также сводку от представителей в Варшаве, которые фиксируют официальные контакты польских официальных лиц с британскими и французскими коллегами в течение ноября на основе протоколов встреч. Но давайте начнём с того аспекта, который вы упоминали на одной из предыдущих встреч, а именно с активности промышленных кругов Британии, стремящихся к смене руководства в правительстве, поскольку газеты полны статей о поддержке Черчилля со стороны бизнес-сообщества, — ответил Молотов, открывая свою папку и вытаскивая оттуда лист с перечнем недавних речей Уинстона Черчилля, произнесённых им в палате общин.

Сергей взял вырезку, пробежал глазами по тексту, где описывались аргументы Черчилля в пользу радикального увеличения военных расходов на основе перехваченных разговоров его ближайших соратников, слегка нахмурился и затем вернул её на место.

— Вы правы, Вячеслав Михайлович, промышленные круги Британии действительно проявляют настойчивость в желании поставить Уинстона Черчилля вместо более умеренных фигур, таких как Стэнли Болдуин или Невилл Чемберлен, поскольку наши агенты в Лондоне перехватили сообщения, где они прямо указывают, что текущая политика правительства недостаточно энергична в защите интересов империи как в метрополии, так и в колониях, и это может привести к потере позиций перед лицом растущих амбиций других держав, — сказал Сергей, кивая в знак согласия с анализом Молотова и пододвигая к себе другую статью.

Молотов кивнул в ответ, перевернул страницу в своей папке, где были собраны выдержки из публичных выступлений Черчилля, опубликованных в консервативных изданиях, и слегка улыбнулся уголком рта, отмечая про себя точность замечания Сергея.

— Именно так, Иосиф Виссарионович. Черчилль в своих публичных выступлениях, которые имели место в палате общин на протяжении ноября, а также в статьях, опубликованных в газетах, неоднократно подчёркивал необходимость значительного увеличения ассигнований на королевский флот с целью создания новых баз в Средиземном море для контроля над путями в Суэц и в Индийском океане для защиты маршрутов в Австралию и Новую Зеландию, поскольку его сторонники среди промышленников, представляющих интересы угольных компаний в Уэльсе и судостроительных фирм на севере Англии, убеждены, что политика Болдуина слишком пассивна в отношении потенциальных угроз со стороны Германии в Европе и Японии в Азии, и поэтому они стремятся к лидеру, способному обеспечить приоритетное финансирование их секторов экономики. Такая позиция находит отклик не только в бизнес-сообществе, но и среди части парламентариев, опасающихся утраты британского доминирования в глобальной торговле.

Сергей взял другую статью, где приводились цитаты из речи Черчилля о необходимости возвращения Британии роли ведущей державы в европейских делах, отметил для себя акцент на укреплении позиций в колониях как источнике сырья и рынков сбыта, без чего любая политика в метрополии обречена на провал в условиях нарастающей конкуренции, и задумчиво провёл рукой по подбородку.

— Совершенно верно, Вячеслав Михайлович. Если промышленные круги добьются своего и Черчилль займёт пост премьер-министра, это будет означать переход к более жёсткой линии в отношении любых держав, которые британцы сочтут угрозой своим интересам, а также активное противодействие попыткам других стран предложить альтернативные экономические связи или политические модели, поскольку без сильных позиций в колониях Британия не сможет поддерживать свой флот и промышленность на должном уровне, и наши разведданные из Лондона подтверждают это. Такая стратегия неизбежно затронет европейский континент, где британцы будут стремиться не допустить укрепления позиций Советского Союза в Восточной Европе или на Балканах.

Молотов открыл раздел папки с данными о польско-британских контактах, показал таблицу, составленную на основе официальных протоколов встреч, опубликованных в польской прессе, где были перечислены даты визитов британского посла Генри Кеннарда и французского посла Леона Ноэля, а также общие темы их бесед с министром иностранных дел Юзефом Беком и маршалом Эдвардом Ридз-Смиглы, и кивнул, соглашаясь с выводом Сергея.

— Вы абсолютно правы, Иосиф Виссарионович, британцы явно намерены усилить своё влияние за счёт более решительной политики в Европе, где они не желают позволить Советскому Союзу укрепить позиции через экономическое или политическое проникновение в страны, граничащие с нами, и в этом контексте Польша играет особую роль, поскольку поляки в настоящее время поддерживают контакты как с британцами, так и с французами, получая от первых обещания поддержки в случае конфликта с Германией, а от вторых — кредиты и поставки вооружений, хотя и в недостаточном объёме, что создаёт для британцев возможность вытеснить французов и установить в Варшаве доминирующее влияние Лондона. Согласно публикациям в варшавских газетах, Кеннард в октябре и ноябре провёл две продолжительные встречи с Беком, где обсуждались вопросы кредитов на перевооружение польской армии и гарантий по западным границам.

Сергей кивнул, взял донесение из Берлина, где описывались заявления Германа Геринга о претензиях на Данциг, сделанные им в разговорах с нейтральными посредниками и перехваченные нашими агентами, отметил, что немцы продолжают считать этот город частью своей территории, несмотря на решения Версальского договора.

— Да, Вячеслав Михайлович, Польша действительно сотрудничает и с британцами, и с французами, но если Черчилль придёт к власти, британцы могут предложить Варшаве более выгодные условия, такие как крупные кредиты или совместные военные учения, чтобы ослабить французское влияние и взять Польшу под свой полный контроль. Однако при этом нельзя забывать, что на Данциг продолжают претендовать немцы, и Геринг в своих контактах с шведскими и голландскими представителями неоднократно подчёркивал, что возвращение Данцига в состав рейха является приоритетом для Берлина, что может быть использовано британцами как рычаг давления на поляков для получения уступок в других вопросах, и наши перехваченные сообщения это подтверждают. Такая динамика создаст для Польши сложную ситуацию, где ей придётся выбирать между уступками немцам под британским нажимом или поиском альтернативных партнёров.

Молотов перевернул страницу и показал выдержки из официальных заявлений, где упоминались общие темы переговоров между британскими дипломатами и представителями Геринга.

— Согласен, Иосиф Виссарионович. Переговоры между британцами и немцами в последние два месяца, то есть в октябре и ноябре, действительно стали гораздо чаще, чем в предыдущий период, и они ведутся через посредников, где обсуждаются не только экономические вопросы, такие как поставки железной руды из Швеции или кредиты для немецкой промышленности, но и политические аспекты, включая возможные гарантии невмешательства Германии в дела Польши в обмен на признание британцами немецких прав на Данциг или на совместное давление на Варшаву для предотвращения её сближения с Советским Союзом.

Сергей кивнул. Он отложил берлинское донесение и взял материалы по Соединённым Штатам, где описывались дебаты в Конгрессе по бюджету флота и встречи государственного секретаря Корделла Хэлла с британским послом, перехваченные нашими агентами в Вашингтоне.

— Вы поднимаете важный момент, Вячеслав Михайлович. Если британцы договорятся с немцами по Польше, это позволит им сосредоточить ресурсы на колониях и на противодействии нам в Европе, но параллельно они ищут поддержки у американцев, чтобы разделить зоны ответственности, где Штаты возьмут на себя Тихий океан, а Британия — Атлантику и Европу. В этом контексте наши дипломаты в Вашингтоне сообщают о сильном противодействии изоляционистам, которые пытаются удержать президента Рузвельта от активных действий за рубежом, однако в Государственном департаменте и среди военных кругов растёт давление с целью побудить президента к более энергичной политике как в Европе, так и в Азии, поскольку они опасаются, что усиление Японии в Китае и Германии в Центральной Европе оставит Америку без рынков и влияния, и перехваченные телеграммы Хэлла это детально иллюстрируют.

Молотов открыл раздел с вашингтонскими материалами и показал график, составленный на основе официальной статистики экспорта, опубликованной в американских газетах, иллюстрирующий рост поставок металла и оборудования в Британию за октябрь и ноябрь, где цифры демонстрировали увеличение на пятнадцать процентов в первом месяце и на десять во втором по сравнению с предыдущими периодами.

— Точно подмечено, Иосиф Виссарионович. Дипломаты из нашего посольства в Вашингтоне подробно докладывают на основе публичных отчётов, что Корделл Хэлл провёл три встречи с британским послом Рональдом Линдсеем в течение ноября, где обсуждались вопросы координации флотов в Тихом океане и в Атлантике, с тем чтобы американцы могли сосредоточить усилия на противодействии Японии в Азии, а британцы взяли бы на себя основную нагрузку в Средиземном море и у европейских берегов, и в обмен на это американская сторона предлагает расширение кредитов по ленд-лизу и ускорение поставок стали, нефти и станков, что уже отражается в статистике экспорта. Изоляционисты в Конгрессе, такие как сенатор Борра или Хирам Джонсон, продолжают выступать против любого вовлечения в европейские дела, но военные эксперты из Пентагона подготавливают планы по усилению баз на Гавайях, в Гуаме и на Филиппинах, аргументируя это необходимостью защиты торговых путей от якобы японской экспансии. Законопроект об увеличении ассигнований на флот прошёл первое чтение с минимальным перевесом голосов, — разъяснил Молотов, добавляя детали о дебатах и наблюдая за реакцией Сталина.

Они продолжили обсуждение американского направления на протяжении следующих минут, переходя к анализу возможных сценариев развития событий в случае, если Рузвельт сумеет провести через Конгресс закон о нейтралитете с поправками, позволяющими поставки в воюющие страны, что даст преимущество Британии с её сильным флотом по сравнению с Германией, ограниченной в морских перевозках, и Сергей поделился перехваченными проектами такого закона из Государственного департамента.

— Если американцы пойдут на такие поправки, Вячеслав Михайлович, это укрепит британские позиции в Атлантике и позволит им перебрасывать ресурсы в Европу, где они смогут поддерживать Польшу или даже Румынию против немецкого давления, но одновременно это создаст для нас возможность работать с изоляционистами через наши каналы в Чикаго и Нью-Йорке, где есть влиятельные группы, опасающиеся вовлечения в войну, и перехваченные письма от сенатора Борры показывают их готовность к компромиссам.

Молотов записал эту идею в свой блокнот, кивнул в знак согласия и затем вернулся к европейской теме, показывая карту с отмеченными пунктами британских баз и немецких промышленных центров.

— Возвращаясь к Польше, наши представители в Варшаве сообщают на основе официальных публикаций, что Бек в разговорах с Кеннардом выражал готовность рассмотреть британские предложения по совместным гарантиям, но при условии, что Лондон предоставит конкретные кредиты на сумму не менее пятидесяти миллионов фунтов для закупки артиллерии и самолётов, в то время как французы предлагают лишь тридцать миллионов с отсрочкой платежей, что делает британское предложение более привлекательным, однако поляки опасаются, что уступки по Данцигу станут ценой за такую поддержку. Это подчёркивает необходимость срочных экономических инициатив с нашей стороны, — сказал Молотов.

Сергей встал из-за стола, подошёл к большой карте Европы, висевшей на стене кабинета, взял карандаш и провёл линию от Лондона через Варшаву к Берлину, чтобы визуализировать возможные альянсы и зоны влияния.

— Вы правы, Вячеслав Михайлович, мы должны предложить Польше альтернативу в виде экономического пакета, включающего поставки нефти из Баку для их заводов в Плоцке и Гдыне, а также станков и оборудования для новых предприятий в Силезии, которые они планируют запустить в ближайшие два года, поскольку зима уже началась, и нефть станет для них критически важным ресурсом для транспорта и промышленности, что позволит нам начать сближение без немедленных политических обязательств.

Молотов согласился с предложением Сергея. Когда Молотов начал собирать бумаги, Сергей подвёл итог, подчеркнув приоритеты на декабрь и январь.

— Главное, Вячеслав Михайлович, — начать экономическое проникновение в Польшу через нефть и станки, параллельно работая с французами и следя за американцами, чтобы не дать западным державам консолидироваться в единый блок, поскольку противоречия между ними всё ещё значительны, и мы можем использовать их в своих интересах для укрепления наших позиций в Европе и Азии.

Молотов кивнул, закрыл папку и вышел из кабинета, оставив Сергея с картой и новыми пометками, которые он продолжал наносить карандашом, планируя следующие шаги в сложной игре международных отношений.

Утро в Берлине выдалось морозным, с лёгким инеем на ветвях деревьев вдоль Шарлоттенштрассе, где Ханс фон Зейдлиц уже с семи часов сидел в своём кабинете на третьем этаже штаб-квартиры Абвера, разбирая свежие донесения из Ковно, и он только что закончил просматривать последние сводки по литовским пограничным укреплениям и настроениям в офицерском корпусе их армии, когда дверь кабинета без стука открылась и вошёл молодой офицер в форме Абвера, с папкой под мышкой. Офицер отдал честь и произнёс, что адмирал Канарис требует немедленной явки в свой кабинет без промедления и без объяснений, после чего развернулся и вышел.

Ханс отложил бумаги, встал из-за стола, надел форменный китель, проверил, чтобы все документы остались в сейфе, который он запер на ключ и положил его в карман, после чего пошёл по лестнице, не пользуясь лифтом, потому что предпочитал двигаться пешком в такие моменты, чтобы собраться с мыслями и вспомнить все детали последних операций, включая ту деликатную работу по поддержанию контактов с источниками в литовском генштабе.

Поднимаясь на четвёртый этаж, он миновал коридоры, где секретари несли папки и офицеры обсуждали что-то вполголоса у карт на стенах, а где-то в отдалении слышался стук пишущих машинок, перепечатывающих донесения для архива, и всё это создавало атмосферу сосредоточенной работы, которая не прерывалась даже в преддверии Рождества, когда на улицах Берлина уже зажигались огни на ёлках в витринах и люди спешили с покупками, но здесь время словно замирало в ожидании следующих директив от нового руководства страны. Ханс продолжил путь к приёмной Канариса, где секретарь, тот же лейтенант с аккуратным пробором, которого он видел в прошлый раз, встал из-за стола и без лишних слов открыл дверь в кабинет адмирала, пропуская его внутрь.

Адмирал сидел в кресле, просматривая какой-то документ через очки в тонкой оправе, и когда Ханс вошёл и отдал честь, Канарис отложил бумагу, снял очки и указал на стул напротив стола, предложив сесть.

— Садитесь, Зейдлиц. Кофе хотите?

Ханс сел на стул и кивнул.

— Благодарю, герр адмирал. С удовольствием.

Канарис нажал кнопку на столе, вошла секретарша с подносом, поставила две чашки, сливочник, сахарницу и вышла. Адмирал взял свою чашку, отхлебнул и поставил на блюдце.

— Перейдём к делу. С завтрашнего дня вы — полковник. Приказ подписан Герингом лично.

Ханс моргнул, но не дал себе времени на удивление.

— Я безумно рад, герр адмирал. Это… большая честь.

— Не только честь. С этим званием у вас и новая должность. Вы становитесь главным по Польше и Чехословакии. Весь отдел в этих странах теперь ваш. Агентура, анализ, вербовка, координация. Полковник Хансен пока ещё остаётся вашим начальником, но вы получаете полную самостоятельность на местах.

Ханс взял документ, который Канарис протянул через стол, пробежал глазами строки: его имя, новое звание, печать, подпись. Всё официально.

— Литовское направление я передаю?

— Да. Оно уходит к майору Шульцу. Вы сосредотачиваетесь на новом секторе. Литва дала нам хорошую базу, но сейчас Польша и Чехословакия — это наш главный приоритет.

Ханс отложил бумагу, взял чашку, сделал глоток. Кофе был крепким, горьковатым, как раз таким, какой он любил по утрам.

— Понял. Когда приступать?

— Немедленно. Через неделю жду план по расширению сети. Варшава, Прага, Краков, Катовице — полное покрытие. Промышленные центры, генштабы, настроения в офицерском корпусе. Всё. У нас уже есть люди в Варшаве. Два источника в министерстве обороны. В Праге — один надёжный в генштабе. Но нужны новые. Особенно в Силезии и Судетах.

Ханс кивнул, а Канарис продолжил говорить.

— Выделяю вам бюджет. Но помните: Геринг ещё не решил, кто будет руководить Абвером. Я остаюсь, пока он не примет решение. Возможно, я останусь руководить. А может быть, будет кто-то из люфтваффе. Или вообще посторонний.

Ханс поставил чашку.

— То есть работать нужно так, чтобы нас не заменили?

— Именно. Каждый отчёт, каждая операция должны быть нашим аргументом о незаменимости. Провал — и нас сметут. Так что не давайте лишнего повода.

— Понимаю. Никаких провалов.

Канарис кивнул.

— Беккера и Мюллера я утверждаю вашими помощниками. Перевод в ваш отдел оформим сегодня.

Ханс кивнул.

Канарис встал и подошёл к карте. Красными флажками были отмечены Варшава, Прага и Краков.

— Польша усиливает армию. Чехи покупают оружие у французов. Нам нужны точные данные. Кто с кем договаривается, какие поставки, какие планы. Нужно действовать быстро и без ошибок.

— Будет сделано. Еженедельные отчёты показывать лично вам?

— Да. С копиями Хансену. Не подведите меня, Зейдлиц.

— Не подведу, герр адмирал.

Канарис пожал ему руку.

— Идите. У вас много работы.

Ханс вышел из кабинета, спустился в свой отдел на третьем этаже, где его уже ждали Беккер и Мюллер с папками по литовским делам, которые теперь нужно было передать преемнику, и он, не теряя времени, объявил им о своём повышении до полковника и их переводе под его прямое командование в новый сектор Польши и Чехословакии, после чего они втроём засели за стол с картами и донесениями, разрабатывая детальный план на ближайшее время, включая полную передачу литовских контактов майору Шульцу.

К вечеру, когда снег за окном усилился и двор Абвера покрылся белым ковром, Ханс собрал бумаги, запер кабинет и остался за столом в полумраке, освещённом только настольной лампой, глядя на новый документ с печатью и подписью Геринга, где чёрным по белому значилось его звание полковника и новая должность, и подумал, что теперь ему станет немного легче передавать информацию в Москву кураторам от ОГПУ, потому что доступ к польским и чехословацким донесениям открывал куда больше возможностей для отбора ценного материала, который можно было переправлять через проверенные каналы без лишних подозрений, но в то же время неизвестно, сколько он продержится в этой должности и не задумает ли Геринг внезапных проверок, которые могли выявить любые несоответствия в документах или поведении, особенно если новые наблюдатели из люфтваффе начнут копать глубже, и поэтому нужно было действовать ещё осторожнее. Ханс откинулся в кресле, глядя в потолок и размышляя, что повышение — это и шанс, и угроза, ведь чем выше позиция, тем больше глаз следит за каждым шагом, но он чувствовал, что пройдёт через это, как уже раньше проходил через множество испытаний.

Глава 2

Варшава в декабре превратилась в настоящую зимнюю сказку, где снег лежал толстым белым покрывалом на крышах старинных домов, на ветвях каштанов вдоль улиц и на перилах мостов через Вислу, а каждый шаг по тротуарам оставлял чёткий, хрустящий след на свежем, только что выпавшем насте. Морозный воздух был чистым, искристым и бодрящим, и дыхание вырывалось густыми облачками пара. Улицы центра сияли не только от электрических фонарей с их мягким жёлтым светом, отбрасывающим длинные тени на снег, но и от праздничных гирлянд, развешанных на витринах магазинов: под толстым стеклом лежали меховые шапки с пушистыми помпонами, серебряные броши в форме снежинок и звёзд, бутылки с французским шампанским в соломенных корзинках, коробки с марципаном в разноцветной обёртке, шерстяные перчатки всех оттенков радуги и маленькие ёлочные игрушки из стекла, расписанные вручную. Трамваи ходили реже, чем в тёплые месяцы, их вагоны были набиты до отказа: служащие возвращались домой после долгого рабочего дня, неся под мышками свёртки с подарками для предстоящих рождественских праздников, а звон колокольчиков разносился по улицам, смешиваясь с гудками редких автомобилей, стуком копыт лошадей, тянущих сани с дровами или углём, и далёким перезвоном колоколов с костёлов.

Рябинин вышел из отеля «Бристоль» ровно в семь часов вечера, надев тёмно-синее пальто с каракулевым воротником, которое он приобрёл накануне в универмаге на Маршалковской за вполне разумную цену, и серую фетровую шляпу, уже слегка припорошенную мелкими снежинками, кружащимися в свете фонарей. В кармане пальто лежал небольшой кожаный футляр с визитными карточками, блокнотом в твёрдой обложке, авторучкой с золотым пером и несколькими монетами на случай, если вдруг понадобится такси или дать чаевые швейцару. Портфель он оставил в номере на столе у окна — сегодня не планировалось никаких официальных встреч с бумагами, контрактами или образцами, только вечер в компании людей, которые могли стать полезными знакомыми в самой непринуждённой обстановке.

Приглашение пришло неожиданно: накануне, во время осмотра партии египетского хлопка на складе в районе Прага, владелец склада пан Владислав Бжозовский — высокий мужчина лет шестидесяти с седыми бакенбардами, в костюме из серой шерсти с идеально отглаженными стрелками и золотой булавкой в галстуке в форме якоря — передал ему запечатанный конверт с тиснёной печатью. «Господин Рейнольдс, если вы желаете провести вечер в компании тех, кто действительно влияет на дела в нашем городе, приходите завтра в клуб на улице Сенаторской, дом четырнадцать. Вход строго по рекомендации, и я уже поручился за вас лично. Спросите у двери пана Тадеуша — он хозяин вечера и пропустит вас без лишних церемоний и вопросов. Там играют в карты, пьют хорошее вино, разговаривают о жизни без всякого официоза и протокола». Рябинин сразу понял, что речь идёт об одном из тех закрытых клубов, о которых не пишут в газетах, не упоминают на приёмах в особняках и не афишируют в справочниках, но куда стекаются промышленники, чиновники высокого ранга, банкиры, дипломаты и иногда даже офицеры в штатском, чтобы расслабиться после дня, полного бумаг и решений, и заодно завязать связи, которые потом превращаются в многолетние партнёрства или открывают двери в кабинеты, недоступные обычным посетителям. Такие места были настоящим сердцем неофициальной Варшавы, и попасть туда по личной рекомендации значило войти в круг избранных, где слово весит больше, чем подпись на документе.

Он направился по Новому Свету, где снег хрустел под подошвами начищенных до блеска ботинок, а прохожие спешили мимо, уткнувшись в шарфы из толстой шерсти, меховые воротники или подняв воротники пальто. Мимо проехал извозчик в санях, запряжённых парой гнедых лошадей с колокольчиками на дуге, из-под полозьев летели искры снега, смешанного с мелкой грязью от дневной оттепели, когда солнце на короткое время прогрело мостовые. Рябинин миновал кафе «У Лялека», где за большими окнами с запотевшими от тепла стёклами сидели посетители за столиками с горячим глинтвейном в керамических кружках с толстыми ручками, от которых поднимался аромат корицы, гвоздики и апельсиновой цедры, и свернул на Краковское Предместье — широкую, парадную улицу с величественными зданиями: фасадами с колоннами и пилястрами, балконами с коваными перилами, покрытыми тонким слоем инея, и вывесками адвокатских контор, банковских филиалов и ювелирных лавок, где в витринах под мягким светом ламп блестели кольца с сапфирами, жемчужные ожерелья и часы в золотых корпусах. Улица Сенаторская была уже, тише и уютнее, с домами в стиле неоренессанса — высокие окна с тяжёлыми бархатными шторами цвета бордо, двери с резными наличниками из дуба и медными табличками с номерами, отполированными до зеркального блеска. Дом номер четырнадцать выделялся особенно: там были массивные ворота из чёрного дуба с бронзовыми ручками в форме голов львов, маленький фонарь над входом с единственной лампой, отбрасывающей круг жёлтого света на снег, и кованая решётка на окнах первого этажа, за которой виднелись тяжёлые шторы.

Рябинин подошёл к двери и постучал медным молотком в форме льва — звук получился глухим, но через несколько секунд дверь приоткрылась, и на пороге появился швейцар в тёмно-зелёной ливрее с золотыми пуговицами, с аккуратной седой бородкой и маленькой орденской ленточкой на лацкане.

— Добрый вечер, сударь. Вы, должно быть, господин Рейнольдс из Манчестера? Пан Бжозовский предупредил о вашем визите ещё утром и дал самые тёплые рекомендации, сказал, что вы человек надёжный и приятный в общении. Прошу, снимайте пальто и шляпу, я провожу вас в зал. Если понадобится что-то ещё — вино, закуски — спрашивайте пана Тадеуша, он там, за главным столом, и всё устроит.

Швейцар взял пальто и шляпу, аккуратно повесил их на вешалку из красного дерева в просторном вестибюле с мраморным полом, выложенным в шахматную клетку из чёрного и белого камня, и зеркалами в позолоченных рамах, отражающими свет от большой хрустальной люстры с десятками лампочек, стилизованных под свечи. Из глубины дома доносились приглушённые голоса мужчин, лёгкий смех, шорох карт по сукну и тихое позвякивание бокалов о подносы. Швейцар повёл Рябинина по широкому коридору с ковровой дорожкой тёмно-бордового цвета, заглушающей шаги, мимо закрытых дверей с бронзовыми табличками и резными ручками в виде виноградных гроздей, и наконец остановился у одной из них — массивной дубовой двери с тонкой инкрустацией из перламутра в виде листьев и цветов. Он повернул бронзовую ручку и пропустил гостя внутрь с лёгким поклоном.

Зал был обширным, роскошным и удивительно уютным, с высоким потолком, расписанным фресками в стиле барокко — где были ангелы с трубами, пухлые облака и золотые лучи, спускающиеся сверху, — и стенами, обшитыми панелями из тёмного ореха с тонкой инкрустацией из перламутра и слоновой кости в виде геометрических узоров. Пол устилал толстый персидский ковёр со сложным узором из медальонов, цветов, листьев и арабесок, который полностью заглушал любые звуки шагов и создавал ощущение, будто идёшь по мягкому мху. В центре зала стояли четыре стола для игр: три круглых, покрытых свежим зелёным сукном с золотой каймой по краям и удобными выемками для фишек, и один прямоугольный, специально для преферанса, с лампами под абажурами из жёлтого шёлка, отбрасывающими тёплый, золотистый свет на карты, фишки и лица игроков. По периметру зала располагались мягкие диваны с обивкой из бархата цвета слоновой кости, низкие журнальные столики с мраморными столешницами, хрустальными пепельницами в форме ракушек и графинами с водой, коньяком и виски в хрустальных пробках с серебряными цепочками. В большом камине из белого мрамора с резными колоннами и гербами горел огонь — берёзовые поленья потрескивали, отбрасывая золотистые блики на лица гостей, на хрусталь бокалов и на полированные поверхности мебели, наполняя помещение теплом и лёгким ароматом древесины с ноткой смолы. На стенах висели картины в тяжёлых золочёных рамах: портреты польских королей в латах и мантиях с орденами, пейзажи с Вислой, старым городом, Понятовским мостом и парусными лодками, натюрморт с фазанами, виноградом, гранатами и серебряной вазой с фруктами. В дальнем углу стоял длинный буфет из полированного орехового дерева с медными кранами для пива, полками, заставленными бутылками французских вин в соломенных оплетках, шотландского виски в квадратных бутылках, польской водки в хрустальных графинах с серебряными этикетками и серебряными ведёрками со льдом, в которых охлаждались бутылки.

Официанты в чёрных фраках, в белых перчатках и с бабочками на шее двигались между столами, неся серебряные подносы с бокалами на тонких ножках, рюмками для водки, тарелками с закусками: копчёной осетриной, нарезанной тонкими прозрачными пластами на ржаном хлебе с маслом и веточками укропа; чёрной икрой в маленьких хрустальных мисочках, окружённых тостами, дольками лимона и ложечками из перламутра; сырной тарелкой с камамбером в белой корочке, твёрдым пармезаном с крупными кристаллами и голубым рокфором с прожилками, каждый с отдельным ножом с костяной ручкой; зелёными оливками в оливковом масле с веточками розмарина и дольками чеснока; маринованными белыми грибами в уксусе с луковыми кольцами; тонко нарезанной ветчиной с мраморными прожилками жира и ломтиками твёрдого сыра с мелкими дырочками, пахнущего молоком и орехами.

Зал был заполнен примерно на две трети: за одним круглым столом пятеро мужчин в смокингах и костюмах с жилетами играли в покер, раскладывая карты веером и ставя фишки в центр с лёгкими щелчками по сукну; за другим четверо вели партию в преферанс, делая записи в кожаных блокнотах с золотым тиснением и иногда перешептываясь о ходе; в дальнем углу на диване трое мужчин средних лет обсуждали что-то над бокалами с виски, один из них курил сигару, пуская дым к потолку ровными кольцами; у буфета стояло несколько человек, заказывая напитки у бармена в белом фартуке и обмениваясь короткими фразами о погоде, предстоящих праздниках и ценах.

Рябинин сразу отметил состав гостей: здесь были промышленники в дорогих костюмах из английской шерсти с золотыми запонками и булавками в галстуках, чиновники высокого ранга с портфелями у ног и орденами в петлицах, офицеры в штатском с прямой осанкой, один дипломат с моноклем на тонкой золотой цепочке и перстнем с печаткой на мизинце. У центрального круглого стола для покера сидел мужчина лет пятидесяти пяти с седыми волосами, зачёсанными назад, в тёмно-сером костюме с галстуком в тонкую полоску и часами на цепочке в кармане жилета — это был пан Тадеуш, хозяин вечера и, как понял Рябинин, неофициальный распорядитель клуба. Рядом с ним сидел пан Казимеж Войцеховский, советник министерства иностранных дел — высокий, с прямой осанкой, в очках с тонкой золотой оправой и аккуратной седеющей бородкой, которого Рябинин видел мельком на приёме в торговой палате несколько недель назад. Далее — пан Збигнев Краковский, министр промышленности, полный мужчина с румяным лицом, в костюме тёмно-синего цвета и с золотыми запонками в виде орлов; пан Юзеф Левицкий, владелец текстильных фабрик в Лодзи, худощавый, с тонкими, длинными пальцами; и пан Антоний Новак, директор крупного банка на Алеях Уяздовских, с массивным перстнем с рубином на мизинце и часами «Патек Филипп» на запястье, поблёскивающими в свете ламп.

Пан Тадеуш заметил Рябинина первым, встал из-за стола с широкой, радушной улыбкой и подошёл к нему с протянутой рукой — рукопожатие было крепким, тёплым и уверенным, как у человека, привыкшего встречать гостей.

— Добрый вечер, господин Рейнольдс, и добро пожаловать в наш маленький, но очень уютный уголок отдыха и приятного времяпрепровождения! Пан Бжозовский звонил мне утром и дал о вас самые лучшие отзывы — сказал, что вы человек надёжный, с хорошим чувством юмора, крепкими нервами за карточным столом и, главное, умеете держать слово. Присаживайтесь к нам за стол, мы как раз начинаем новую партию в покер, техасский холдем, ставки умеренные — по двести злотых на вход, чтобы было интересно, но никто не ушёл без ужина и хорошего настроения. Позвольте представить вам нашу компанию подробнее: пан Казимеж Войцеховский, советник министерства иностранных дел, настоящий мастер торговых связей с Европой, человек, который знает все дипломатические тонкости от Лондона до Афин и может открыть любую дверь одним звонком; пан Збигнев Краковский, наш уважаемый министр промышленности, без одобрения которого ни одна новая фабрика не откроется, ни один станок не запустится и ни один проект не получит зелёный свет; пан Юзеф Левицкий, чьи текстильные фабрики в Лодзи работают в три смены, день и ночь, и кормят половину нашего экспорта в соседние страны; пан Антоний Новак, директор банка, который даёт кредиты под любые разумные и даже не очень разумные проекты, если за ними стоит хорошее имя. Господа, это господин Виктор Рейнольдс из Манчестера, коммерсант с безупречной репутацией, который уже успел завоевать уважение в наших деловых кругах и, как я слышал, играет в покер не хуже, чем заключает сделки.

Все за столом встали, обменялись рукопожатиями: Войцеховский улыбнулся открыто и приветливо, с интересом глядя поверх очков, Краковский кивнул с лёгким поклоном и добродушной улыбкой, Левицкий пожал руку быстро, но крепко, оценивающе оглядев Рябинина с ног до головы, Новак — с лёгкой, чуть ироничной улыбкой и блеском в глазах, как будто уже прикидывал, сколько фишек можно выиграть у новичка.

Рябинин сел на свободный стул напротив Войцеховского, официант тут же подошёл и поставил перед ним бокал коньяка — армянского, пятилетней выдержки, в хрустальном стакане с тонким узором в виде виноградных лоз, тёмного янтарного цвета с золотистыми отблесками у краёв. Фишки уже лежали аккуратными стопками перед каждым игроком: белые по десять злотых, красные по пятьдесят, синие по сто, сделанные из бакелита с тонкой золотой инкрустацией по краю и приятные на ощупь. Колоду карт — новую, в красной картонной коробке с золотым тиснением и целой печатью на клапане — взял в руки пан Новак, чтобы сдать первую раздачу.

— Начнём с малого блайнда в двадцать злотых и большого в пятьдесят, как обычно, — объявил пан Тадеуш, раскладывая перед Рябининым стартовую стопку фишек на две тысячи злотых, аккуратно выровненную по цветам. — Господин Рейнольдс, в Англии вы, наверное, привыкли к бриджу или висту на светских вечерах, но здесь мы предпочитаем покер — он быстрее, динамичнее и позволяет лучше узнать человека по тому, как он блефует, держит удар или выходит из трудного положения. Сдаёт пан Новак, он у нас мастер равномерной тасовки и никогда не жульничает, даже если очень хочется.

Новак взял колоду, несколько раз профессионально перетасовал её — карты шуршали, перелетая из руки в руку, — и начал раздавать: по одной карте каждому игроку по часовой стрелке, пока у всех не оказалось по две карты, лежащие рубашкой вверх прямо перед ними на зелёном сукне, в специальных выемках. Рябинин осторожно приподнял краешек своих карт большим и указательным пальцами, чтобы никто не увидел, и заглянул под них: в одной руке у него оказался туз бубен — самая старшая карта в красной масти бубен, а во второй король пик — старшая карта в чёрной масти пик. Это была очень сильная стартовая комбинация, одна из лучших в покере, но окончательная сила руки зависела от пяти общих карт, которые откроют позже на столе.

Перед открытием общих карт нужно было сделать обязательные ставки — блайнды. Поскольку Новак сдавал, малый блайнд — минимальную обязательную ставку — поставил сидящий слева от него пан Краковский: он просто взял две белые фишки по десять злотых и аккуратно положил их в центр стола, образуя небольшой начальный банк в двадцать злотых. Большой блайнд — вдвое больше — поставил следующий по кругу пан Левицкий: он отсчитал пять белых фишек и положил их рядом, увеличив банк до семидесяти злотых. Теперь очередь делать ходы переходила по часовой стрелке, начиная с игрока слева от большого блайнда.

Первым ходил пан Войцеховский. Он посмотрел на свои две карты, потом на блайнды в центре, и решил не сбрасывать и не повышать, а просто уравнять большой блайнд: взял пять белых фишек из своей стопки и положил их к центру стола, чтобы его ставка сравнялась с пятьюдесятью злотыми Левицкого. Следующий — пан Тадеуш — решил не просто уравнять, а повысить: он отсчитал две синие фишки по пятьдесят злотых каждая и аккуратно сдвинул их вперёд, поднимая общую ставку до ста злотых. Теперь всем, кто хотел остаться в игре, нужно было положить не меньше ста злотых.

Рябинин взглянул ещё раз на свой туз и короля — комбинация была слишком хороша, чтобы сбрасывать на ранней стадии, — и решил остаться: он взял две синие фишки из своей стопки и положил их к центру, уравнивая повышение пана Тадеуша. Последним перед открытием общих карт ходил пан Новак, который сдавал и уже вложил малый блайнд. Он приподнял свои карты, задумался на секунду, потом сложил их вместе и положил в центр стола рубашкой вверх — это называлось сбросить или фолд, то есть выйти из текущей раздачи и не участвовать в борьбе за банк.

Поскольку в игре остались пятеро — Тадеуш, Рябинин, Войцеховский, Краковский и Левицкий, — Новак как сдающий взял верхние три карты из оставшейся колоды и открыл их в центре стола — это называлось флоп. Он положил их рядом с уже лежащими блайндами и ставками, аккуратно выровняв: туз треф, десятка червей и семёрка бубен. Теперь у Рябинина с его тузом бубен в руке получилась пара тузов — старшая пара на столе, потому что туз треф был общим для всех, но его личный туз бубен делал пару, а король пик мог стать кикером при равных комбинациях.

После открытия флопа ход начинался с первого активного игрока слева от сдающего — это был пан Тадеуш. Он посмотрел на три общие карты, потом на свои две в руке, и решил не ставить дополнительно, а пропустить ход — сказал «чек», просто постучав костяшками пальцев по сукну два раза. Следующий — Рябинин — с парой тузов решил проявить силу и заставить других заплатить за продолжение: он отсчитал двадцать белых фишек, что составляло двести злотых, и аккуратно положил их в центр, рядом с уже лежащими ста злотыми от каждого. Пан Войцеховский посмотрел на флоп, на свою стопку фишек, подумал секунду и решил уравнять: положил те же двадцать белых фишек рядом со своими картами. Пан Краковский, следующий, приподнял свои карты, нахмурился, потом сложил их и положил в центр — сбросил, вышел из раздачи. Пан Левицкий, у которого уже был большой блайнд и уравнивание, решил не просто уравнять двести злотых, а повысить: он добавил ещё тридцать белых фишек к своим двадцати, то есть поднял общую ставку до пятисот злотых.

Теперь ход вернулся к пану Тадеушу — он посмотрел на повышение, покачал головой и сбросил карты в центр. Рябинин, уверенный в своей паре тузов, уравнял повышение, добавив тридцать белых фишек к своим. Войцеховский задумался, потёр висок пальцами, потом тоже сбросил свои карты. Остались только Рябинин и Левицкий, банк вырос до нескольких тысяч злотых.

Новак открыл четвёртую общую карту — тёрн: валет пик, чёрной масти. Было четыре карты на столе: туз треф, десятка червей, семёрка бубен, валет пик. Пара тузов Рябинина оставалась старшей. Рябинин решил продолжать давление: отсчитал десять синих фишек — тысячу злотых — и положил в центр. Левицкий, не моргнув глазом, уравнял, добавив тысячу своих.

Пятая и последняя общая карта — ривер: шестерка червей, красная масть. Теперь на столе лежали: туз треф, десятка червей, семёрка бубен, валет пик, шестерка червей. У Рябинина — туз бубен и король пик в руке, то есть пара тузов (туз бубен + туз треф) с королём кикером. Никаких стритов или флешей на столе не сложилось.

Рябинин посмотрел на свои оставшиеся фишки — около двух тысяч злотых — и решил идти до конца: он собрал все фишки в одну стопку и аккуратно сдвинул их вперёд, объявляя ва-банк — то есть ставя всё, что у него было. Левицкий замер, посмотрел на стол, на Рябинина, потом на свои карты. Он потёр подбородок пальцами, прищурился, потом вздохнул и сложил свои карты вместе, положив их в центр рубашкой вверх — сбросил. Чтобы показать, насколько близко было решение, он открыл свои карты: дама червей и дама бубен — пара дам. Если бы у Рябинина не было туза, Левицкий выиграл бы, но пара тузов оказалась старше.

Весь банк — около четырёх тысяч злотых в фишках разных цветов — Рябинин аккуратно притянул к себе специальными граблями, которые официант подал на подносе, и начал раскладывать по стопкам: белые отдельно, красные, синие, выравнивая их ровными башенками.

— Браво, господин Рябинин, — сказал Левицкий с лёгкой улыбкой, поднимая бокал коньяка в салюте. — Вы сыграли уверенно, решительно и с отличным чутьём, и это полностью окупилось. В покере, как и в жизни, иногда нужно поставить всё на кон, чтобы выиграть больше, чем планировал изначально.

Рябинин кивнул, пододвигая фишки ближе к себе и улыбаясь в ответ.

— Спасибо, пан Юзеф. В Манчестере у нас есть поговорка: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского». Хотя здесь, в Варшаве, я бы с гораздо большим удовольствием выпил этого прекрасного коньяка, который стоит перед нами, пахнет ванилью, дубом и немного сухофруктами, и идеально согревает в такую морозную ночь.

Все за столом тихо засмеялись, официант тут же подошёл и подлил коньяка в каждый бокал, аккуратно поворачивая бутылку, чтобы не пролить ни капли, и оставил её на столе в серебряном ведёрке со льдом. Разговор плавно ушёл от карт к более общим, тёплым темам — о зимней Варшаве, о том, как лучше провести рождественские каникулы, о новых постановках в театре «Великий» на Новом Свете, где сейчас шла пьеса о любви и предательстве с роскошными декорациями в стиле рококо, о катании на коньках на пруду у королевского замка, где уже залили лёд и повесили разноцветные фонарики, от которых вода ночью переливалась всеми цветами радуги. Рябинин рассказывал о манчестерских рождественских ярмарках на площади Альберта, где сотни лавок продают горячий пунш с ромом, имбирные пряники в форме звёзд и сердец, шерстяные шарфы ручной вязки, о традиционном пудинге с изюмом, черносливом, миндалём и бренди, который готовят за месяц до праздника и поджигают за столом, чтобы пламя синего цвета танцевало над поверхностью, о том, как в Англии снег редко лежит дольше недели, а в Польше — целыми месяцами, превращая город в настоящую зимнюю сказку с санями, колокольчиками и запахом хвои от ёлок на каждом углу. Пан Войцеховский делился воспоминаниями о дипломатических приёмах в Вене, где подавали венский шницель размером на всю тарелку, штрудель с маком и взбитыми сливками, и где однажды на балу в Хофбурге он танцевал вальс с австрийской графиней до трёх ночи под оркестр из пятидесяти музыкантов. Пан Краковский рассказывал о летней рыбалке на Мазурских озёрах, где он поймал щуку на четыре килограмма, потом жарил её на костре с луком, укропом и пивом, и как комары кусали так, что пришлось мазаться дёгтем. Пан Левицкий вспоминал, как в молодости катался на лыжах в Закопане, спускался с Каспрового Верха и чуть не угодил в сугроб по пояс, а потом грелся в горной хижине у камина с глинтвейном и сыром oscypek. Пан Новак говорил о том, как в его банке на Рождество дарят сотрудникам корзины с копчёной колбасой, мёдом из Пасеки, бутылкой старки и банкой маринованных грибочков.

Карты продолжали раздавать, но ставки стали меньше, а разговор — длиннее, теплее и совершенно непринуждённым. Официант принёс горячие закуски на большом серебряном подносе: жареные сосиски с баварской горчицей в фарфоровых мисочках, картофельные оладьи с густой деревенской сметаной, гренки с чесноком, плавленым сыром и ветчиной. Рябинин макнул сосиску в горчицу — острую, с целыми зёрнами, — и продолжил рассказывать о манчестерских пабах, где по пятницам собираются рабочие с фабрик, пьют эль из тяжёлых кружек и поют старые песни под аккордеон или скрипку. Войцеховский особенно заинтересовался историей о рождественском гусе, фаршированном яблоками, черносливом и каштанами, и пообещал попробовать приготовить что-то подобное на своей вилле под Варшавой в кругу семьи. К полуночи зал наполнился дымом сигар и ароматом свежесваренного кофе, который официанты разливали из серебряных кофейников в фарфоровые чашечки с золотой каёмкой по краю, с отдельными блюдцами для лимона и сахара в кубиках с серебряными щипцами. Рябинин выиграл ещё пару раздач, проиграл одну на блефе Новака, который показал флеш до короля, но главное — он чувствовал, что вечер удался на все сто: новые знакомые, тёплые, доверительные разговоры, и Варшава открывала перед ним ещё одну свою грань, скрытую от случайных глаз.

Когда часы над камином пробили одиннадцать тридцать, партия в покер плавно перетекла в преферанс, а потом и вовсе затихла: фишки перестали щёлкать по сукну, карты лежали аккуратной стопкой в центре стола, а официанты унесли пустые графины и принесли свежий серебряный чайник с горячим чаем, лимоном, нарезанным тонкими дольками, и сахаром в кубиках. Гости разбрелись по диванам и креслам, кто-то закурил сигару, кто-то перешёл к буфету за последней рюмкой водки или бокалом виски со льдом. Рябинин и Войцеховский остались за столом вдвоём: пан Казимеж аккуратно складывал свои фишки в небольшой кожаный мешочек с инициалами, а Рябинин протирал носовым платком бокал, в котором ещё оставался тёплый осадок коньяка с лёгким ароматом ванили.

Войцеховский откинулся на спинку стула, поправил очки на переносице и посмотрел на Рябинина с лёгкой, тёплой улыбкой, в которой сквозило искреннее расположение.

— Знаете, Виктор, вечер удался на славу, лучше, чем я ожидал. Карты — это, конечно, одно, но настоящая ценность таких встреч — люди за столом. Вы играете честно, блефуете в меру, не жадничаете и, главное, умеете слушать и рассказывать так, что хочется слушать дальше. Это редкость в наше время, когда все спешат и говорят только о делах.

Рябинин улыбнулся в ответ, сложил платок и убрал его в карман, кивнул с благодарностью.

— Спасибо, пан Казимеж. А я скажу так: в Англии говорят, что хороший покер — это не про карты, а про людей за столом, их лица, жесты, слова. Сегодня я увидел Варшаву с другой стороны — не парадную, с приёмами и речами, а живую, тёплую, с запахом дров в камине, коньяка в бокалах и историй, которые рассказывают не для протокола. И мне захотелось узнать её ещё ближе, без спешки, без официоза.

Войцеховский поднял бровь, потом тихо рассмеялся, постучал пальцами по сукну и наклонился чуть ближе, понизив голос, хотя вокруг уже было тихо.

— Отлично сказано, и я полностью согласен. И знаете что? Давайте не будем откладывать это в долгий ящик. Завтра вечером я совершенно свободен — никаких приёмов, никаких бумаг, никаких звонков из министерства. Есть одно место на Старом Мясте, «У Шимона» — маленький подвал в доме шестнадцатого века, но там подают лучший бигос в городе, с копчёным мясом, квашеной капустой и белыми грибами, и наливают водку, которую держат в погребе в специальных бочках. Никаких официантов в бабочках, никаких фишек и карт — только деревянный столик у окна, камин с потрескивающими дровами, пара кружек пива или рюмок водки и разговор до утра, пока не надоест. Приходите в восемь вечера. Я закажу столик на двоих, и мы сможем поговорить по-настоящему, без свидетелей.

Рябинин не колебался ни секунды, протянул руку через стол.

— С огромным удовольствием, пан Казимеж. «У Шимона», восемь вечера. Буду там, без опозданий. И, если можно, без галстуков — чтобы совсем по-домашнему, как старые знакомые.

— Договорились, — Войцеховский крепко пожал руку, и в его глазах мелькнул огонёк предвкушения. — До завтра, Виктор. И не опаздывайте — бигос остывает быстро.

Рябинин встал, надел пальто в вестибюле, где швейцар уже ждал с шляпой в руках, вышел на морозную Сенаторскую улицу. Снег всё ещё падал — тихо, мягко, крупными хлопьями, укрывая следы на тротуаре. Он шёл к отелю пешком, вдыхая холодный, чистый воздух, и знал: завтра будет не просто ужин, а ещё одна дверь, которая откроется в самое сердце Варшавы, в её душу, скрытую за фасадами и официальными улыбками.

Глава 3

Витторио ди Санголетто сидел за столом в своём кабинете, когда в дверь постучали три раза. Он отложил перо и поднял голову.

— Войдите, — произнёс генерал.

Дверь открылась, и вошёл его помощник, лейтенант Марко. Он отдал честь и доложил:

— Господин бригадный генерал, мой информатор Абди только что прибыл и настаивает на личной встрече с вами, утверждая, что дело не терпит отлагательств.

Витторио кивнул и ответил:

— Хорошо, Марко, обыщи его хорошенько, а потом закрой дверь и стой неподалёку. Никого не пускай, пока встреча не закончится. Веди его.

Марко отдал честь ещё раз, повернулся и вышел. Через несколько минут дверь открылась снова, и в кабинет вошёл Абди. Он был в длинной белой рубахе из грубой ткани, заправленной в широкие штаны, с платком на шее и сандалиями, покрытыми пылью от рыночных улиц. Абди остановился у края стола, пока генерал не указал на стул напротив.

— Присаживайтесь, Абди, и рассказывайте без промедления, что привело вас ко мне и почему вам понадобилась встреча лично со мной, — сказал Витторио, указывая на деревянный стул с кожаной обивкой.

Абди медленно присел на стул, положил руки на колени и начал говорить сразу, без лишних церемоний:

— Господин генерал, я являюсь лидером небольшой группы из шести человек, состоящей из местных жителей, и мы тщательно спланировали покушение на полковника Риччарди, которое должно было произойти завтра на рассвете с использованием динамита.

Витторио поднял бровь, когда Абди начал говорить, но не прервал, только кивнул, побуждая продолжать собеседника, и спросил:

— Расскажите подробнее о вашем плане, Абди, включая количество взрывчатки, точное место закладки и роли каждого участника вашей группы, чтобы я мог полностью оценить ситуацию.

Абди кивнул и продолжил, перечисляя детали:

— У нас в распоряжении двенадцать брусков динамита, каждый весом ровно полкилограмма, упакованных в вощёную бумагу с маркировкой итальянской армии, плюс длинные фитили, свитые в мотки, и коробка обычных спичек; машина полковника Риччарди всегда следует по одному и тому же маршруту от его резиденции к главным казармам ровно в семь утра, и на повороте возле старого моста она неизбежно замедляется, чтобы объехать телеги торговцев или избежать выбоин на дороге.

— Откуда у вас такой динамит? — поинтересовался Витторио, беря со стола золотую монету и начиная медленно крутить её между пальцами.

— Мы приобрели его у коррумпированного капитана гарнизона в Дыре-Дауа за золото, и Меконнен лично проверил каждый брусок — они свежие, без дефектов, бумага целая, а фитили дают достаточно времени для безопасного отхода, — ответил Абди, не отводя взгляда.

Витторио кивнул одобрительно и продолжил расспросы:

— Теперь опишите точно роли ваших людей.

Абди выпрямился на стуле и ответил подробно:

— Тесфайе и Хайле займутся поджогом фитилей из укрытия в канаве вдоль дороги; Гетачеу расположится на крыше соседней лавки и подаст сигнал свистком — три коротких звука, если машина полковника выйдет раньше расписания, или два длинных, если приблизится патруль; Бекеле будет толкать телегу со специями по дороге, притворяясь обычным торговцем, чтобы задержать движение при необходимости; Меконнен выроет яму ночью и уложит заряд; а я сам буду координировать все действия, стоя у входа в ближайший переулок и следя за патрулями в округе.

— А как насчёт караула у казарм и смены патрулей — учли ли вы расстояния и время реакции итальянских солдат? — спросил Витторио, положив монету рядом с чернильницей.

— Караул у ворот казарм находится на расстоянии около двухсот метров, что делает его слишком далёким для быстрой реакции в момент взрыва; патруль на ближайшем перекрёстке завершает смену ровно в шесть тридцать утра, оставляя нам окно примерно в полчаса, — пояснил Абди, слегка сжимая пальцы на коленях.

Витторио откинулся на спинку стула и произнёс с ноткой похвалы:

— Ваш план продуман до мелочей, Абди, и я хвалю вас за такую тщательность в подготовке — многие повстанцы действуют импульсивно и кончают плохо, а вы явно знаете своё дело. Вы настоящий диверсант.

Абди кивнул, но в его глазах мелькнуло беспокойство, и он спросил:

— Благодарю за похвалу, господин генерал.

— А теперь расскажите мне, Абди, что заставило вас передумать и выбрать сотрудничество с итальянской властью вместо борьбы, которая могла принести вам славу среди местных? — спросил Витторио, глядя в глаза собеседнику.

Абди сделал глубокий вдох и объяснил:

— Я долго думал об этом, господин генерал, и пришёл к выводу, что новая итальянская власть слишком сильна и пришла в Абиссинию надолго, чтобы с ней ссориться без толку; убьём мы полковника Риччарди — на его место пришлют другого офицера, а мы потеряем людей, динамит и свободу, поэтому лучше подружиться с вами и быть взаимно полезным.

Витторио улыбнулся уголком рта и сказал:

— Ваш подход по-настоящему умный и прагматичный, Абди, и я искренне хвалю вас за такое трезвое видение реальности — империя всегда ценит тех, кто умеет адаптироваться и приносить пользу, вместо того чтобы умирать за бесполезные идеалы.

— Тогда что вы предлагаете мне сделать с группой и планом, господин генерал, ведь они ждут моего сигнала и могут заподозрить неладное, если я просто отменю всё без веской причины? — спросил Абди, слегка наклонившись вперёд.

Витторио открыл ящик стола, достал кожаный мешочек и высыпал на ладонь пятнадцать золотых монет, а затем произнёс:

— Сначала скажите своей группе, что покушение на полковника Риччарди полностью отменяется, потому что в Аддис-Абебу очень скоро прибудет гораздо более важная фигура из самого Рима, и её смерть нанесёт Италии куда больший урон, чем гибель какого-то заурядного придурка вроде Риччарди.

Абди взял одну монету, повертел в пальцах и спросил:

— Эта важная фигура — кто именно, господин генерал, и почему её смерть будет болезненнее для всей империи, чтобы я мог убедительно объяснить это своей группе и избежать ненужных вопросов с их стороны?

— Это Итало Бальбо, губернатор Ливии и близкий друг дуче, который прилетит сюда для инспекции, и его устранение вызовет настоящий шок в Риме, в отличие от мелкого инцидента с Риччарди, — ответил Витторио, протягивая мешочек с монетами.

Абди спрятал монеты в карман рубахи и продолжил:

— Моя группа готовилась именно к устранению Риччарди, и они могут замешкаться или даже усомниться, если я вдруг объявлю о смене цели на кого-то столь значительного — как мне их убедить, чтобы всё прошло гладко и без подозрений.

Витторио кивнул и дал совет:

— Покажите им часть этих золотых монет как задаток от таинственных сторонников, которые хотят ударить по империи сильнее, и пообещайте, что после успешного задания на Бальбо каждый получит столько богатства, что сможет купить землю, лошадей и вести торговлю без каких-либо помех от патрулей.

— Сколько именно золота вы обещаете в итоге, господин генерал, и какие ещё привилегии я получу лично, чтобы рисковать не только своей жизнью, но и жизнями всей группы в таком опасном деле? — поинтересовался Абди, взвешивая мешочек в руке.

— После выполнения задания вы получите полный мешок золота — не менее пятидесяти монет на человека, плюс участок плодородной земли под плантации кофе, табун породистых лошадей и официальный пропуск, который защитит вас от любых проверок патрулей на рынках и дорогах, — заверил Витторио, хваля: — Я снова хвалю ваш деловой подход, Абди, потому что такие детали показывают, что вы думаете о будущем, а не о сиюминутной мести.

Абди кивнул удовлетворённо и спросил дальше:

— А как быть с инструкциями по новому заданию — кто и когда их передаст, чтобы мы могли подготовиться и не упустить момент прилёта этой важной фигуры Бальбо.

— Лейтенант Марко свяжется с вами лично через день или два, передаст все детали плана и обеспечит необходимую поддержку с нашей стороны, а вы пока сидите тихо и ждёте его сообщения, — ответил Витторио.

— Я должен вести себя в группе абсолютно обычно, без каких-либо изменений в поведении, чтобы никто не заподозрил моего визита к вам? — уточнил Абди, вставая со стула.

— Именно так, Абди. И больше не приходите сюда сами, чтобы избежать лишних глаз — всё делайте только через Марко.

Абди кивнул в последний раз и произнёс:

— Я всё понял, господин генерал, и благодарю за доверие. Мы выполним новое задание безупречно.

Витторио встал, пожал ему руку и сказал на прощание:

— Идите с миром, Абди, и знайте, что империя вознаградит вас сполна после устранения этой угрозы в лице Бальбо.

Абди повернулся, открыл дверь и вышел из кабинета, оставив генерала одного за столом с картой и стопками бумаг. Витторио сел обратно, взял перо и продолжил работу, но в мыслях уже прокручивал детали предстоящей операции.

Кабинет на третьем этаже дома номер 17 по улице Сан-Бернардо в Мадриде был тесным, но тёплым. На подоконнике стояла жестяная пепельница, переполненная окурками «Идеалес», рядом — пустая бутылка из-под коньяка «Карлос III», которую Хесус Эрнандес принёс ещё позавчера и добил сегодня утром. На столе горела одна-единственная настольная лампа с зелёным абажуром, свет падал прямо на огромную карту Арагона и Каталонии, где красными и синими стрелками были нанесены предполагаемые направления ударов декабря-января. Остальная часть комнаты оставалась в полумраке, только слабый свет из окна, завешенного плотной тёмно-зелёной шторой, просачивался серой полосой, ложась на пол неровным прямоугольником.

Хосе Диас Рамос сидел во главе стола в простом тёмно-синем костюме, галстук он снял и бросил на спинку стула. Рубашка на груди была расстёгнута на две пуговицы, воротник слегка отогнут. Перед ним лежали пачки бумаг: отчёты бригад, донесения из Теруэля, списки добровольцев, прибывших неделю назад из Албасете, сводки о потерях за ноябрь, шифровки из Валенсии. Он водил толстым красным карандашом по карте, отмечая пунктиром линию будущего наступления на Сарагосу через Бельчите, потом через Кинто, потом дальше на север, к Эхеа-де-лос-Кабальерос.

Рядом с ним, справа, сидел Хесус Эрнандес, нарком просвещения и один из самых жёстких людей в партии. На нём был чёрный свитер под кожаной курткой, рукава засучены до локтя. Он курил «Идеалес» одну за другой, пепел стряхивал прямо на пол, в угол, где уже образовалась маленькая серая кучка. На столе перед ним стояла чашка с остатками кофе, чёрного, как дёготь, и пачка папирос, почти пустая. Слева — Викторио Кодовилья, аргентинец, представитель Коминтерна, в сером пальто, которое он так и не снял, хотя в комнате было душно. На коленях у него лежала кожаная папка с документами из Москвы. Он молчал почти всё время, только иногда подносил к губам чашку с остывшим кофе и делал маленький глоток, морщась от горечи.

У стены, на стульях, разместились ещё пятеро.

Педро Чека, начальник контрразведки мадридского сектора, в чёрной кожаной куртке, с пистолетом «астар» на поясе. Энрике Листер, только что с фронта, в полевой форме, ещё не отмытой от грязи дорог, с пятнами глины на коленях и рукавах. Молодой переводчик Рафаэль Альберди, совсем мальчишка, лет двадцати, худой, в очках с треснувшим стеклом, с блокнотом на коленях и карандашом, который он нервно крутил в пальцах. И ещё один человек, которого все знали только как «товарищ Антонио», молчаливый каталонец из службы безопасности, сидевший ближе к двери, с револьвером в руке.

А у самой двери стоял француз, представившийся как Жан Дювалье.

Он прибыл в Мадрид позавчера ночью, через Францию, через Перпиньян, через Фигерас, с документами на имя сотрудника Французской компартии, с письмом от Мориса Тореза и с рекомендацией от самого Андре Марти. Высокий, худощавый, лет тридцати пяти, в отличном тёмно-синем костюме парижского покроя, белая рубашка, тёмный галстук, пальто перекинуто через левую руку. В правой руке он держал небольшой чёрный портфель из толстой кожи, с двумя никелированными замками и ручкой. Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и ждал.

Совещание длилось уже третий час.

Сначала говорили о Теруэле. Потом о потерях под Мадридом. Потом о том, что анархисты опять сорвали поставки на фронт в Гвадалахаре. Потом о том, что нужно наконец решить вопрос с POUM раз и навсегда.

— Значит, решили, — сказал наконец Диас, отложил карандаш и поднял глаза. — Начинаем четырнадцатого января. Две интербригады, одиннадцатая и двенадцатая, полностью укомплектованные. Танки Т-26 из резерва, тридцать две машины. Артиллерия с Картахены — сто пять миллиметров и сто двадцать два. Главный удар — здесь, — он ткнул карандашом в точку восточнее Бельчите. — И одновременно вспомогательный — здесь, через Фуэнтес-де-Эбро. Анархистов держим во втором эшелоне. Пусть лезут, когда мы уже проломим фронт. Главное — не дать им командовать.

— Они полезут раньше, — буркнул Листер. — И всё испортят.

— Пусть портят, — ответил Диас. — Главное, чтобы себе, а не нам.

Он перевёл взгляд на француза.

— Товарищ Дювалье, вы принесли материалы по французским добровольцам?

Жан Дювалье оттолкнулся от косяка, сделал три шага к столу и положил портфель прямо перед Диасом. Замки щёлкнули почти одновременно, когда он их открыл. Внутри, сверху, лежала толстая папка с тиснением «Parti Communiste Français», под ней — ещё три конверта с красными сургучными печатями и аккуратно сложенные листы.

— Всё здесь, товарищ генеральный секретарь, — сказал он спокойно. — Полные списки, маршруты, даты прибытия в Перпиньян, дальше через Фигерас и Портбоу. Пятьсот двадцать человек уже готовы. Плюс письмо от Тореза лично вам. И ещё одно — от Дюкло, с подписью.

Диас кивнул, потянулся к папке, открыл её, вынул первый лист — плотную кремовую бумагу с водяными знаками.

И в этот миг всё кончилось.

Взрыв был не оглушительным, как от гранаты, и не громким, как от артиллерийского снаряда. Он был тяжёлым, глухим, будто кто-то ударил огромным молотом по столу снизу вверх, из самой середины портфеля. Сначала вспыхнуло яркое белое пламя, мгновенно вырвавшееся наружу, потом воздух в комнате сжался, как от мощного толчка, и разорвался волной раскалённого газа, огня и металла.

Хосе Диас получил основной заряд прямо в грудь, живот и лицо.

Взрывная волна отбросила его вместе со стулом назад, к стене, метра на два. Рубашка на груди разорвалась мгновенно, превратившись в лохмотья, под ней кожа, мышцы, рёбра распахнулись широкими рваными ранами, как разрезанный ножом мешок. Голова Диаса дёрнулась назад, ударилась о стену, оставив на обоях широкое тёмное пятно. Он ещё успел сделать один короткий хрипящий вдох, кровь заполнила горло, лёгкие, рот, и он затих, осев на пол, ноги подогнулись под себя неестественно.

Хесус Эрнандес сидел ближе всех к портфелю справа. Взрыв ударил ему прямо в бок, живот и грудь. Пиджак разорвало в клочья, кожаная куртка вспыхнула, рубашка загорелась. Кожа на животе лопнула, обнажив внутренности. Он попытался встать, но ноги не держали, он упал вперёд, прямо на стол, лицом в кровь Диаса, руки беспомощно царапали поверхность, пальцы скользили в крови, оставляя длинные красные следы.

Викторио Кодовилья получил заряд в левую сторону груди, плечо и шею. Пальто разорвало, как бумагу, пуговицы отлетели в разные стороны. Шесть шариков вошли в лёгкое, в ключицу, в шею, в челюсть. Один пробил горло, другой — щёку. Он откинулся назад, стул опрокинулся, он упал на спину, голова ударилась о пол. Кровь текла изо рта, из носа, из ушей, из глаз. Он ещё дышал несколько секунд — коротко, судорожно, хрипя, потом затих окончательно.

Педро Чека сидел у стены, дальше всех от стола. Но и ему досталось. Четыре шарика вошли в правое бедро, разорвав мышцы и бедренную артерию, один — в живот, пробив кишечник и печень. Он вскочил, сделал два шага к двери, но нога подогнулась, он упал на колени, потом на бок. Кровь текла по брюкам тёмными потоками, быстро образуя лужу под ним. Он тянул руку к пистолету, но пальцы уже не слушались, рука упала.

Энрике Листер успел инстинктивно отшатнуться назад, когда портфель открылся. Это спасло ему жизнь. Основной заряд прошёл мимо, но осколки всё равно достали: один шарик вошёл в левое предплечье, разорвав мышцу, другой — в бок, под рёбра, третий задел скулу, разорвав кожу до кости. Он упал на пол, перекатился за перевёрнутый стул, вытащил пистолет и крикнул:

— Дювалье! Сукин сын!

Но Дювалье уже не было.

В момент взрыва он сделал шаг назад, к двери, и когда волна ударила, его отбросило в коридор. Француз получил лишь лёгкое сотрясение, несколько мелких царапин от осколков, которые пробили дверь, и ожог на руке. Он вскочил, выскочил в коридор, сбежал по лестнице вниз, через чёрный ход выскочил на улицу, где его уже ждала чёрная «Ситроен» с включённым мотором и открытой дверью.

Рафаэль-переводчик, сидевший в дальнем углу, получил меньше всех ущерба — его задело только осколками стекла от разбитой лампы, несколькими мелкими кусками дерева и одним шариком, который прошил ему мочку уха. Он подполз к Диасу, попытался поднять ему голову. Пальцы скользили в крови. Глаза генерального секретаря были открыты, один был пустой кровавой впадиной, другой смотрел в потолок неподвижно.

По лестнице загрохотали сапоги. Вбежали пятеро охранников в форме, с винтовками наперевес, за ними — ещё двое с пистолетами. Они увидели комнату — и замерли.

Кровь была везде. На столе, на стенах, на потолке, на портретах Ленина и Сталина, на карте Арагона, на документах, на полу, на стульях, на людях. Карта, ещё минуту назад чистая и аккуратная, теперь была залита красным, стрелки расплылись, названия городов утонули в крови.

Листер был у двери, держась за косяк, кровь капала с руки.

— Француз… Дювалье… это он… портфель… — прохрипел Листер.

Один из охранников бросился к телефону на стене, второй — к окну, распахнул штору, крикнул вниз во двор:

— Машину к подъезду! Срочно врача! Перекрыть квартал! Всем постам — чёрный «Ситроен», француз, высокий, в тёмном костюме!

Но было поздно.

Машина с Жаном Дювалье уже выехала на Гран-Виа, свернула на Алькала, потом на Пасео-дель-Прадо, потом на Аточа и растворилась в потоке машин, людей, трамваев, повозок, направлявшихся к вокзалу.

Через полчаса в доме уже работали следователи. Они фотографировали каждый сантиметр, собирали осколки в коробки, снимали отпечатки, измеряли угол разлёта шариков. Тело Диаса завернули в простыню, вынесли вниз и положили в санитарную машину. Эрнандеса и Кодовилью — тоже. Чеку и Листера увезли в госпиталь. Рафаэль сидел внизу, в комнате охраны, завёрнутый в одеяло, и пил воду мелкими глотками. Он всё ещё не мог говорить.

К вечеру того же дня по всем каналам партии, милиции, армии, интербригад прошёл приказ: найти француза Жана Дювалье, живым или мёртвым. Его фотографии разослали по всем постам, вокзалам, портам, границам. Но его уже не было в Испании. Он пересёк границу ночью через перевал в Пиренеях, тот же, которым пришёл, с новыми документами, новым именем и билетом на пароход из Барселоны в Марсель.

А в Мадриде, на улице Сан-Бернардо, дом номер 17, третий этаж, кабинет остался пустым. Дверь опечатали красной сургучной печатью.

Операция по Сарагосе была отложена на неопределённый срок. Партия осталась без генерального секретаря. И в тот день многие поняли, что война идёт уже не только на фронте.

Глава 4

Двадцатое декабря 1936 года в Токио выдалось холодным, но удивительно ясным. На крышах домов и храмов лежала тонкая корка инея, сверкавшая, словно сахарная пудра. В воздухе стоял запах угольного дыма от жаровен уличных торговцев и лёгкий аромат мандаринов, которые уже продавали на каждом углу в плетёных корзинах. На главных улицах Гиндзы и Нихонбаси появились первые новогодние украшения: кадомацу из сосновых веток и бамбука у входов в крупные магазины «Мицукоси» и «Мацудзакая», красные бумажные фонарики над дверями чайных домов, маленькие деревянные фигурки дракона на витринах.

Кэндзи Ямада получил приглашение три дня назад. Конверт из плотной кремовой бумаги с золотым тиснением герба правительства был привезён в редакцию «Асахи Симбун» курьером в тёмно-синем мундире. Внутри — карточка с каллиграфически выведенными иероглифами: «Просим почтить своим присутствием приём для главных редакторов токийских газет в резиденции премьер-министра. 20 декабря, 14:00». Внизу стояла подпись премьер-министра Хирота Коки.

Кэндзи Ямада вышел из редакции в половине первого. На нём было новое пальто тёмно-серого цвета из плотной английской шерсти, под ним — костюм-тройка того же оттенка, сшитый у портного на Гиндзе две недели назад специально к таким случаям. Белая рубашка с жёстким воротничком, галстук тёмно-бордовый с едва заметным узором в мелкую клетку, чёрные кожаные перчатки и новая фетровая шляпа. В руках был небольшой портфель из тёмной кожи, в котором лежали блокнот, пара карандашей и полученное приглашение.

Резиденция премьер-министра находилась в районе Нагататё, в десяти минутах езды на такси от Гиндзы. Кэндзи предпочёл пройтись пешком: хотел подышать морозным воздухом и привести мысли в порядок. По дороге он миновал несколько правительственных зданий, выстроенных в европейском стиле с колоннами и балконами, у которых уже стояли новенькие чёрные автомобили с флажками на капотах. У входов в здания дежурили полицейские в длинных шинелях и белых перчатках, отдававшие честь проезжающим машинам.

Ровно в тринадцать сорок пять он подошёл к воротам резиденции. Два охранника проверили приглашение, сверили его со списком, после чего пропустили внутрь. Двор был вымощен плитами, посыпанными мелким гравием, по бокам росли аккуратно подстриженные кусты самшита и несколько старых сосен. В центре была широкая дорожка, ведущая к главному входу. У дверей уже стояло несколько десятков человек: главные редакторы и их заместители, все в строгих костюмах, с пальто на руке или в руках у сопровождающих.

В гардеробе посетители снимали пальто и шляпы, передавали их служащим в белых перчатках и получали номерки из слоновой кости. Кто-то поправлял галстук перед зеркалом, кто-то тихо здоровался со знакомыми. Кэндзи узнал многих: седого Осака из «Майнити Симбун», всегда немного сутулого, в толстых очках; молодого и амбициозного Такаги из «Токио Нити-Нити»; пожилого Ямамото из «Хоти Симбун», который курил трубку даже в помещении, пока не получал замечания; и одну женщину — госпожу Фудзимото, главного редактора женского журнала «Сюфу но Томо», в строгом тёмно-синем костюме с юбкой до колен и маленькой брошью в виде хризантемы.

Зал приёма был огромным, с высоким потолком, украшенным лепниной в европейском стиле, а пол был покрыт татами по краям и коврами в центре. На стенах висели картины японских художников в стиле нихонга: горы Фудзи, цветущая сакура, рыбаки на лодках. Длинный стол из чёрного дерева тянулся почти через весь зал, накрытый белоснежной скатертью до пола. На нём стояли фарфоровые чайники с зелёным чаем, чашки с золотым ободком и гербом хризантемы, вазы с ветками сосны и красными ягодами нантен.

Фуршетные столы стояли вдоль стен. Один — полностью японский: большие деревянные подносы с сашими из тунца, желтохвоста и лосося, нарезанными так тонко, что они просвечивали на свету; горки свежего васаби, натёртого прямо здесь; маленькие пиалы с соевым соусом; жареные креветки эби-темпура, ещё тёплые, с хрустящей корочкой; кубики тофу агэ, обжаренные до золотистого цвета; маринованные овощи цукэмоно в стеклянных мисках — дайкон, огурец, баклажан; онигири с умэбоси и сяке, завёрнутые в нори; миски с супом мисо, в котором плавали кусочки тофу и вакамэ.

Второй стол — европейский: длинные багеты, нарезанные ломтиками; сыры — камамбер, гауда, чеддер, привезённые из Иокогамы; тонко нарезанная ветчина; маленькие пирожные с кремом и клубникой; шоколадные эклеры; фрукты — яблоки, груши, виноград, мандарины в корзинках; бутылки саке в серебряных ведёрках со льдом и европейское вино — бордо и рейнское.

Третий стол — смешанный: жареные куриные шашлычки якитори с соусом терияки, говядина сукияки в маленьких чугунных горшочках, которые поддерживали тепло на спиртовках; маленькие порции удона в бульоне; европейские сэндвичи с огурцом и ветчиной; даже несколько тарелок карри-райсу с густым соусом и кусочками говядины.

Люди ходили между столами, брали еду на маленькие фарфоровые тарелочки, пили чай или саке из крошечных чашек. Разговоры велись тихо, но оживлённо. Редакторы обменивались визитками, поздравляли друг друга с наступающим Новым годом, обсуждали тиражи и цены на бумагу. Кто-то рассказывал о новом типографском станке, привезённом из Германии. Кто-то жаловался на подорожание риса. Кто-то тихо обсуждал последние указы о печати.

В четырнадцать ноль-ноль двери в дальнем конце зала открылись, и вошёл Хирота Коки в сопровождении свиты: трёх помощников, двух секретарей и одного генерала в форме. Премьер-министр был в чёрном сюртуке, с орденской лентой через плечо, на груди — несколько орденов. Он прошёл к центру стола, поклонился собравшимся и занял место во главе.

— Господа редакторы, благодарю вас за то, что нашли время прийти сегодня. Мы собрали вас для откровенного разговора. Страна проходит через сложный период, и пресса — один из важнейших её инструментов. Мы хотим, чтобы вы слышали позицию правительства из первых уст.

Помощник в очках с тонкой оправой встал и раздал каждому толстую папку: статистика роста производства стали, угля, текстиля; фотографии новых школ, больниц, дорог в Маньчжоу-Го; таблицы снижения безработицы.

Хирота продолжил:

— За последние годы Япония сделала гигантский шаг вперёд. Мы создали государство Маньчжоу-Го, обеспечили стабильность на континенте, увеличили производство в разы. Но главное наше желание — мирное развитие. Мирная торговля. Мирное сосуществование со всеми странами мира. Мы не ищем войны. Мы хотим, чтобы наши дети росли в процветающей стране.

Первым поднял руку Осака-сан из «Майнити Симбун».

— Ваше превосходительство, позвольте прямой вопрос. Иностранные газеты постоянно обвиняют нас в милитаризации и подготовке к большой войне из-за наших действий в Китае. Как вы можете это прокомментировать? И что мы должны писать в ответ на такие публикации?

Хирота кивнул помощнику, тот ответил:

— Господин Осака, все наши действия в Китае направлены исключительно на защиту жизни и собственности японских граждан. Мы создаём зону стабильности и совместного процветания. В папках перед вами — фотографии и цифры: сколько японских школ, больниц, железных дорог мы построили в Маньчжоу-Го за пять лет. Это и есть наша политика. Просим прессу опираться на факты, а не на слухи.

Кэндзи поднял руку.

— Кэндзи Ямада, «Асахи Симбун». Ваше превосходительство, как правительство видит будущее отношений с Соединёнными Штатами? В Токио ходят слухи о возможных переговорах на высшем уровне. Можем ли мы надеяться на потепление?

Хирота слегка улыбнулся.

— Очень хороший вопрос, Ямада-сан. Да, мы активно работаем над улучшением отношений с Америкой. Президент Рузвельт — разумный и дальновидный политик. Он понимает важность мира в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Через дипломатические каналы ведутся постоянные консультации. В ближайшие месяцы возможны важные встречи на высшем уровне. Мы хотим, чтобы Америка видела в Японии равноправного партнёра, а не противника. Мы готовы к открытому и честному диалогу.

Такаги из «Токио Нити-Нити» спросил:

— А как быть с американскими санкциями по нефти и металлолому? Это серьёзно бьёт по промышленности. Что правительство планирует предпринять?

Помощник в очках ответил:

— Санкции — временное явление, вызванное недопониманием. Мы активно развиваем собственное производство, расширяем торговлю с Голландией, Великобританией, Германией, Южной Америкой. У нас есть стратегические запасы. За этот год построено двадцать семь новых заводов только в районе Кансай. Безработица среди молодёжи снизилась на семнадцать процентов. Экономика растёт, несмотря на все препятствия.

Ямамото-сан из «Хоти Симбун» поднял руку.

— После милитаристских волнений прошло не так много времени. Как вы оцениваете сегодняшнюю ситуацию в армии и обществе? Можем ли мы говорить о полной стабильности?

Хирота лично ответил на этот вопрос:

— Это было тяжёлым, но необходимым уроком. Мы сделали выводы. Благодаря решительным действиям генерала Накамуры и его коллег армия сегодня едина как никогда ранее. Проведена большая работа по укреплению дисциплины и очищению рядов от радикальных элементов. Сегодня армия служит исключительно императору и народу Японии. Мы благодарны генералу Накамуре за его твёрдость и мудрость.

Кэндзи снова поднял руку.

— Ваше превосходительство, в последнее время появилось много новых указов о печати. Некоторые коллеги получили предупреждения за материалы, которые были сочтены нежелательными. Как вы видите роль прессы в новых условиях? Должны ли мы полностью следовать официальной линии, или остаётся место для критики?

Хирота посмотрел на Кэндзи долго, внимательно и ответил спокойным тоном:

— Пресса — это голос народа, и мы не хотим, чтобы она молчала. Мы хотим, чтобы она говорила правду. Но правда должна быть конструктивной и ответственной. Мы живём в мире, где не все и не всегда желают нам добра. В таких условиях любая публикация, сеющая панику или недоверие к правительству, играет на руку нашим противникам. Пишите о реальных проблемах, которые есть, открыто, но опираясь на проверенные факты. Пишите о том, что объединяет нацию, а не разъединяет её и настраивает на поиск врагов среди своего народа. Мы не требуем слепого подчинения. Мы просим о сотрудничестве во имя великой Японии.

После официальной части гостей пригласили к столам. Хирота сам обошёл редакторов, пожимал руки, говорил пару слов каждому. К Кэндзи он подошёл последним.

— Ямада-сан, я регулярно читаю ваши очерки о жизни Токио. О рынках, о детях, о театрах, о сезонных праздниках. Это именно то, что нужно людям сейчас. Им нужны простые радости и уверенность в завтрашнем дне. Продолжайте в том же духе. Страна благодарна вам.

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Мы стараемся быть ближе к обычным людям, показывать их настоящую жизнь.

Хирота кивнул и отошёл.

Кэндзи взял ещё одну маленькую тарелку: пару кусочков отторо, креветку темпура, немного карри-райсу и отошёл к окну. За стеклом уже сгущались сумерки. На улице зажглись фонари. Он знал, что Хирота лукавит, проявляя добродушие. До Кэндзи уже доходили слухи, что после переворота Накамуры, многие журналисты почуяли больше свободы и стали позволять себе довольно критические очерки о работе правительства. Это безусловно не нравилось премьер-министру и ходили разговоры, что прессу скоро приструнят.

Он доел последний кусочек, поставил тарелку на поднос проходящего официанта, взял пальто и вышел. На улице было уже совсем темно. Морозный воздух ударил в лицо. Кэндзи поднял воротник, поправил шляпу и пошёл в сторону остановки.

Двадцать первого декабря 1936 года в редакции «Асахи Симбун» царила обычная суета. Младшие репортёры заканчивали последние материалы, наборщики в типографии внизу уже готовили формы к утреннему тиражу, а Кэндзи Ямада сидел в своём кабинете за массивным столом из тёмного дуба. На нём лежали стопки гранок, пачка сигарет «Хи-кари», чернильница с пером и свежий номер «Майнити Симбун», который он просматривал каждое утро. За окном падал снег — мелкий, как будто кто-то наверху аккуратно стряхивал пудру с огромного сита. Часы на стене показывали без десяти пять.

Телефон зазвонил. Кэндзи поднял трубку.

— «Асахи Симбун», Ямада.

— Добрый вечер, Ямада-сан. Я хочу с вами встретиться. Сегодня. Это очень важно.

Кэндзи не узнал голос. Мужской, средних лет, с лёгким акцентом — возможно, из Кансая.

— С кем я говорю?

— Имя узнаете потом. У меня есть материал. Политический. Интересный. Но по телефону… вы понимаете.

— Какой материал, можно поподробнее?

— О том, что происходит наверху. Об этом не напишут в газетах и не расскажут на пресс-конференциях.

Кэндзи помолчал.

— Где вы хотите встретиться и во сколько?

— Забегаловка «У Мураками». В переулке за Гиндзой, рядом с аптекой «Тайсё». В шесть тридцать.

— Как я вас узнаю?

— Вы меня узнаете.

Он услышал щелчок и гудки.

Кэндзи положил трубку, встал, подошёл к окну. Снег уже стал крупнее и падал густыми хлопьями. Он надел пальто, взял портфель, вышел из кабинета. В коридоре кивнул секретарю:

— Если что-то срочное — сообщишь завтра утром.

— Понял, Ямада-сан.

Рикша доставил его к Гиндзе за пятнадцать минут. Кэндзи расплатился и пошёл пешком по переулку. Забегаловка «У Мураками» была маленькой, с низким потолком, запахом жареного тофу и саке. Внутри было шесть столиков и стойка, за которой хозяин в белом фартуке резал кальмаров. В это время там было всего два посетителя: студент в форме и пожилой мужчина в сером пальто, без шляпы. Он сидел в углу, у окна. Перед ним стояла чашка чая и тарелка с жареной лапшой якисоба.

Кэндзи подошёл.

— Это вы мне звонили?

Мужчина поднял голову. Его лицо было обычное: морщины у глаз, седые виски, аккуратно подстриженные усы.

— Садитесь, Ямада-сан. Чай будете? Я уже заказал.

— Спасибо, не надо. Говорите.

Мужчина отодвинул тарелку и сложил руки на столе.

— Я работаю в аппарате правительства. В отделе протокола. Уже пятнадцать лет. Вчера вы были на приёме. Слышали, что говорил премьер-министр. Про мир. Про Америку. Про сотрудничество.

— Слышал.

— Это только часть. Есть другая часть. Та, о которой не говорят вслух.

Кэндзи молчал. Он ждал.

— Во власти две группы. Они не просто спорят — они ведут настоящую войну за будущее Японии. Одна группа, с премьер-министром во главе, видит страну как часть большого западного мира. Они хотят открыть двери для американского капитала, снять барьеры, превратить Японию в огромный рынок для товаров из-за океана. Для них Маньчжоу-Го — это обуза, лишний груз, который тянет нас вниз. Они готовы обменять его на нефть, на кредиты, на улыбки в Белом доме. Сократить армию, разоружить флот, чтобы показать «добрую волю». Это не просто дипломатия — это полная переориентация. Япония должна стать младшим партнёром, поставщиком риса и шелка в обмен на машины и фильмы из Голливуда. Они верят, что без Маньчжурии мы заживём лучше: фабрики заработают на американских заказах, безработица спадёт, а угроза войны уйдёт в прошлое.

Кэндзи кивнул.

— А вторая группа?

— Вторая — это те, кто помнит, что мы строили империю десятилетиями. Армия, флот, промышленники из Кансаи, ветераны Русско-японской войны. Для них Маньчжоу-Го — это не колония, а часть Империи. Там уголь, соя, железо — всё, чего не хватает на наших островах. Там японские поселенцы, которые пахали землю под пулями противника. Отдать это — значит предать их. А главное — предать идею Великой Японии. Они не хотят быть чьим-то вассалом. Они хотят расширяться дальше: на юг, к нефти Индонезии, к каучуку Малайи. Самостоятельно. Без разрешения из Вашингтона. Эти две группы тянут страну в разные стороны, как будто перетягивают канат. Пока Хирота держит верх — благодаря императору и бизнесу. Но армия не сдаётся. Они имеют своих людей в Генштабе, в Квантунской армии, даже в полиции. Если премьер-министр подпишет тайное соглашение — они ответят. Не словами. Танками на улицах Токио. Это будет не бунт, а спасение империи от тех, кто готов её продать за миску американской чечевицы.

— Это не новость. Все знают, что армия и гражданские не всегда сходятся во взглядах, тем более милитаристов недавно загнали в подполье.

— Да, но сейчас это не просто разногласия. Это план. Конкретный. Подписанный. Готовый к исполнению.

Кэндзи наклонился чуть ближе.

— Какой план?

— Сделать Японию проамериканской. Полностью. Отказаться от Маньчжоу-Го. Но не только. Ещё сократить армию. Открыть рынки. Убрать тарифы. Дать американцам доступ к нашим портам. К нашим ресурсам. Это не просто слова. Это документы. Я их видел.

— Когда?

— Вчера. После приёма. Премьер-министр оставил папку на столе. Я зашёл за другими бумагами. Увидел. Там письмо. От Рузвельта. Личное. И ответ. Согласие на встречу. В марте.

— Подробности письма?

— Рузвельт предлагает «новый порядок» в Тихом океане. Япония выводит войска из Маньчжурии в обмен на снятие санкций и кредиты на десять лет. Доступ к американским верфям для ремонта флота. Совместные учения. Премьер-министр соглашается. Пишет: «Готов обсудить все пункты лично. Это исторический шанс для мира». Подпись. Печать. И примечание: «Секретно. Только для круга доверенных».

— Почему вы мне это рассказываете?

— Потому что это неправильно. Япония не должна становиться младшим братом Америки. Мы — империя. У нас свой путь. Маньчжоу-Го — это не колония. Это тысячи японских семей, которые там живут. Если мы уйдём — там начнётся резня. Китайцы не простят. Американцы — тем более. Они хотят нас ослабить. Сделать зависимыми. А вторая группа — она не даст этому случиться. Но цена будет высокой. Кровь на улицах. Может, даже гражданская война.

— И что вы хотите от меня?

— Напишите. Не всё. Не сразу. Начните с намёков. С вопросов. Пусть люди думают. Пусть знают, что есть выбор. Что не всё так просто, как говорит премьер-министр. Покажите обе стороны.

— Если я напишу, меня закроют. Или ещё хуже.

— Вы — главный редактор. Вас не закроют. Вас попросят разъяснить ситуацию. А вы скажете: «Мы просто задаём вопросы. Как и просили на приёме — конструктивно». Я дам вам доказательства. Не все. Но достаточно. Фотографии. Копии. Через неделю. Встретимся здесь же.

Кэндзи посмотрел в окно. Снег падал густыми хлопьями.

— А если я откажусь?

— Тогда это сделает кто-то другой. Но не из «Асахи». Из «Майнити». Или из «Нити-Нити». И тогда вы останетесь в стороне. А ваша газета — на обочине. Тираж упадёт. Читатели уйдут. Вы же знаете, как это работает.

— Вы угрожаете?

— Нет. Я предлагаю. Вы — главный редактор. У вас тираж. У вас влияние. Вы можете направить мысль в нужную сторону. Не кричать. Не обвинять. Просто задавать вопросы. Почему мы так спешим с Америкой? Что мы теряем в Маньчжурии? Кто выигрывает от сокращения армии? Люди начнут думать. А думать — это уже полдела. Это может склонить чашу весов.

Кэндзи откинулся на спинку стула.

— Допустим, я соглашусь. Что дальше?

— Через неделю я принесу фотографию. Рукопожатие. Премьер-министр и американский посланник. Дата их встречи была 15 декабря. И записку. Краткую. Содержание письма. Вы опубликуете намёк. В редакционной колонке. Без имён. Просто вопрос: «Куда ведёт нас внешняя политика?» С ссылкой на «надёжные источники в правительстве». Ничего больше. Первый шаг. Это разожжёт дискуссию. Другие газеты подхватят. Армия увидит, что народ не спит. Премьер-министр задумается.

— А если меня вызовут в министерство?

— Скажите правду. Что получили информацию. Что проверили. Что это вопросы, а не обвинения. Они не тронут «Асахи». Пока. Вы — слишком большая газета. Слишком много читателей. Слишком много связей. А если тронут — это только подтвердит ваши вопросы.

— А вы? Почему рискуете?

Мужчина впервые улыбнулся. Но без радости.

— У меня сын в армии. В Маньчжурии. Он пошёл туда добровольцем — верит в империю, в великую Японию. Если мы уйдём по-тихому, сдав всё американцам, — это сломает его. Он увидит, как всё, за что дрался, отдадут без боя. Многие солдаты такие. Они не простят. Поднимут мятеж. И мой сын будет в первых рядах. Я не хочу, чтобы он умер за это. Или чтобы он стал предателем в своих глазах.

— Как я могу вам верить? Вы приходите, рассказываете сказки, просите публиковать. А доказательств нет.

— Доказательства будут. Через неделю. Но даже без них — подумайте сами. Зачем Америка вдруг стала такой доброй? Санкции душат нас уже год. Нефть, металл, машины — всё под запретом. А теперь — письма, улыбки, предложения. Это не дружба. Это капкан. Они хотят, чтобы мы открылись, а потом — ударят. Когда мы будем слабыми. А вторая группа — она видит это. Она готовит ответ. Не сейчас. Но скоро. И если пресса молчит — кровь прольётся зря.

— Допустим. А вторая группа? Что они планируют конкретно?

— Они ждут сигнала. Смотрят за каждым шагом премьер-министра. Если соглашение подпишут — они ударят. Не словами. Действиями. Армия не отдаст Маньчжурию. Не отдаст флот. Будет как в феврале. Только хуже. Потому что теперь они готовы. У них списки. Планы. Союзники в полиции. В бизнесе. Это не бунт — это контрреволюция. Чтобы спасти империю от тех, кто её продаёт.

— И вы хотите, чтобы пресса остановила это?

— Не остановила. Задержала. Дала время. Пусть люди увидят обе стороны. Пусть император увидит.

Кэндзи помолчал.

— Хорошо. Неделя. Если принесёте доказательства — подумаю, что делать с этим материалом. Если нет — забудем этот разговор.

— Договорились. Через неделю. Здесь. В то же время.

Кэндзи встал.

— Ещё одно. Если это ловушка — я узнаю. И тогда вам не поздоровится.

Мужчина кивнул.

— Я знаю. Поэтому и рискую, что дело важное.

Кэндзи вышел. На улице было темно. Снег падал на лицо. Он пошёл пешком до дома. В квартире сел за стол, достал блокнот. Написал:

«21 декабря. Встреча с человеком из аппарата правительства. Утверждает, что власть расколота на две группы: одна тянет к полному подчинению Америке с отказом от Маньчжоу-Го и сокращением армии; вторая готова на контрреволюцию ради сохранения империи. Тайная встреча в марте. Обещает доказательства через неделю.»

Он закрыл блокнот, положил в ящик стола, запер на ключ. Кэндзи думал, что мужчина был обычным милитаристом, которых Накамура, казалось, загнал в подполье. Но если то, что он говорит, правда, значит военные могут быть ещё сильны. А это означает, что Накамура может не удержаться у власти и тогда снова возникнет опасность большой войны, которую, как он думал, они уже смогли избежать. Он думал, что, может, надо связаться с людьми Накамуры и предупредить. Но кто знает, возможно, окружение Накамуры само готовит против него переворот и тогда Кэндзи подставит сам себя. И ведь на сегодняшней встрече его собеседник упоминал премьер-министра и военных, но ни разу не назвал Накамуру. Значит, он знал больше, чем говорил, а возможно, его кто-то подослал. А соглашение с Америкой — эта информация точно должна заинтересовать советскую сторону. И он должен был сообщить об этом. Снег за окном всё падал. Кэндзи долго смотрел в окно. Город спал под белым покрывалом. А он — нет.

Глава 5

На следующий вечер, после игры в карты, ровно в восемь часов, Рябинин подошёл к дому на Старом Мясте, где располагался подвал «У Шимона». Снег всё ещё падал, но уже не такими крупными хлопьями, как накануне, а мелкими, почти невесомыми, которые кружились в свете фонарей и оседали на мостовой тонким слоем. Улица была узкой, вымощенной булыжником, с домами, фасады которых сохранили следы веков: потемневший кирпич, деревянные ставни, кованые фонари над дверями. Вход в «У Шимона» был скромным — простая деревянная дверь с медной ручкой, потёртой от частого использования, и маленькой табличкой с выгравированным именем, едва заметной в полумраке. Рябинин толкнул дверь, и она открылась с лёгким скрипом, выпуская наружу тёплый воздух с ароматом жареного мяса, капусты и специй.

Он спустился по узкой лестнице из тёмного дерева, ступени которой были отполированы до блеска тысячами ног. Подвал был небольшим, но уютным: низкий потолок с балками, покрытыми копотью от свечей и ламп, стены из грубого камня, на которых висели старые гравюры с видами Варшавы — рыночная площадь, замок, Висла с лодками. В центре зала стоял длинный деревянный стол на десять человек, но сейчас он был пуст, а по углам располагались маленькие столики на двоих или четверых, с грубыми скамьями вместо стульев. Камин в углу горел ярко, поленья из сосны потрескивали, отбрасывая блики на пол, устланный соломой и опилками для тепла. Лампы были простыми — керосиновые, со стеклянными колпаками, дающими мягкий жёлтый свет. За стойкой, которая служила и баром, стоял хозяин — коренастый мужчина лет пятидесяти с густой бородой и фартуком, перевязанным поверх свитера. Несколько посетителей уже сидели: пара пожилых мужчин у окна пила пиво из глиняных кружек, обсуждая цены на уголь; молодой парень в рабочей куртке ел суп из большой миски; две женщины средних лет делили тарелку с пирогами, тихо переговариваясь.

Войцеховский уже ждал за столиком у камина — он был без очков, в простом шерстяном пиджаке и рубашке с расстёгнутым воротом, галстука не было, как и договаривались. Он встал, улыбнулся широко и протянул руку.

— Виктор! Ну наконец-то, я уж думал, снег вас задержал или трамвай подвёл. Садитесь ближе к камину, здесь тепло, как в печке, а то на улице морозец сегодня кусает. Я заказал бигос — Шимон хвастался, что сегодня с копчёностями из своей коптильни, пальцы оближешь, и пиво уже стоит, живое, местное — не то бутылочное из лавок, которое разбавляют водой.

Рябинин сел напротив, снял пальто и повесил на спинку скамьи. Столик был маленьким, деревянным, с потёртой поверхностью, на которой стояли две глиняные кружки с пивом, запотевшие от холода напитка.

— Казимеж, добрый вечер! Нет, снег не помеха, я прошёлся пешком от отеля, воздух свежий, бодрит. А здесь и правда по-домашнему — никаких смокингов, никаких официантов на цыпочках с подносами. В Манчестере такие места зовём пабами, там эль льётся рекой, а мы с друзьями спорим до хрипоты о футболе.

Шимон подошёл к ним сам — с большим глиняным горшком в руках, из которого валил густой пар, неся с собой сложный букет: квашеная капуста, копчёное мясо, грибы, чернослив, специи. Горшок был тяжёлым, чугунным, с толстыми стенками, покрытыми сажей от плиты, и двумя ручками по бокам. Шимон поставил его на стол с громким стуком, рядом положил две глубокие миски из грубой керамики, ложки с длинными деревянными ручками, потемневшими от времени, и большую тарелку с хлебом — ржаным, выпеченным в форме круглой буханки с надрезами сверху.

— Панове, добрый вечер! Бигос свежий, с утра томился на медленном огне: капуста своя, квашеная, два дня в бочке стояла, чтоб кислинка была что надо; мясо — свинина копчёная на берёзовых щепках, рёбра и лопатка, жирные, чтоб сок давали при тушении; колбаска охотничья, домашняя, с чесноком и майораном, фарш грубый; говядина тушёная, постная, но разваренная до волокон, чтоб долго не жевалась, а таяла во рту; грибы белые сушёные, замоченные ночью в воде, чтоб набухли; чернослив без косточек, мягкий, для сладости; ещё морковь тёртая мелко, лук репчатый жареный до золотой корочки, томатная паста домашняя из помидоров, можжевельник, ягоды штук десять для терпкости, лавровый лист, перец горошком чёрный и душистый, немного тмина для аромата, соль морская, и красное вино сухое — я добавил его, чтобы подчеркнуть запах. Не торопитесь, пусть раскроется слой за слоем, первый кусочек возьмите для пробы, второй — уже, чтобы ощутить вкус полностью. Пивка вам долить? Или сразу водочки принести, чтоб с бигосом подружиться?

— Доливай пиво, Шимон, кружки налей полные, и водки принеси — ту, бочковую, чтоб душу грела, не магазинную, — махнул рукой Войцеховский. — Виктор, беритесь за бигос, не стесняйтесь, берите ложкой смело, чтоб всего захватить. Это вам не ресторанная ерунда с крошечными порциями — это настоящая польская душа, зимой без него никуда, особенно после мороза. Горячий, сытный, с кислинкой и дымком. Я каждый раз его ем, как в первый.

Рябинин взял ложку, зачерпнул из горшка поглубже, стараясь захватить всего понемногу. Бигос был густым, почти как рагу, тёмно-коричневым от долгой варки, с блестящей поверхностью от жира и вина. На ложке оказались: соломка квашеной капусты; кусок копчёной с толстой шкуркой, потрескавшейся от копчения, и мраморными прожилками жира; ломтик охотничьей колбасы, плотный, тёмно-красный, с белыми вкраплениями жира и специями; волокна говядины, сероватые, распадающиеся; пара белых грибов, набухших, мясистых, с тёмными краями; черносливина, сморщенная, но сочная; морковные кубики, мягкие; луковые кольца. Он подул на ложку пару раз, чтоб не обжечься, и отправил в рот: сначала ударила кислинка капусты, свежая, винная, потом растёкся жир от свинины, шкурка хрустнула слегка, мясо было нежным и пропитанным; колбаса дала остроту чеснока и трав. Всё смешалось в сложный, многослойный вкус. Он оторвал кусок хлеба, и стало ещё вкуснее.

— Ого, Казимеж, это великолепно! Слушайте, в Англии мы стью варим по выходным — говядину режем кубиками, морковь кольцами, картошку покрупнее, лук, заливаем пивом или бульоном, тушим часа три в чугуне, добавляем ворчестерский соус, тимьян, но без вашей кислинки от квашеной капусты всё выходит не так вкусно. А здесь каждый кусок — как отдельная история. Согревает до костей, жир стекает приятно, и хочется ещё.

Он зачерпнул снова: на этот раз больше колбасы.

Войцеховский зачерпнул себе полную ложку, подул, попробовал и причмокнул одобрительно, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Шимон мясо сам коптит, во дворе у него маленькая печка. Грибы свои сушит летом, он их в лесу под Варшавой собирает. Вы с водкой попробуйте обязательно, новый вкус открывается, как будто заново пробуете.

Шимон принёс рюмки — толстостенные, гранёные. Водка была прозрачная с лёгким золотистым оттенком от дубовой бочки, в которой настаивалась на хлебных корочках, изюме и травах. Войцеховский поднял рюмку.

— Ну, Виктор, за знакомство настоящее! И за вечера без этой чиновничьей суеты, когда можно просто посидеть, поесть и поговорить по-человечески.

Они чокнулись и выпили залпом. Водка пошла мягко, согрела горло и желудок. Рябинин закусил бигосом — ложка с капустой и черносливом: кислинка капусты с водкой заиграла ярче, сладость фрукта смягчила крепость, можжевельник добавил ягодной свежести.

— За здоровье, Казимеж! Водка — огонь, но не жжёт, хлебная, с изюминкой, лучше виски нашего. В Англии джин с тоником мы пьём летом, а зимой виски с содовой, но по-вашему душевнее, особенно с бигосом.

Расскажу вам про нашу еду — зимой в Манчестере любим готовить ланкаширское хотпот: баранину слоями с луком, картошкой, морковью, заливаем бульоном, сверху картофельные кружки, в духовке подержать часа два-три, чтоб корочка зарумянилась, а мясо разварилось. Добавляем розмарин, иногда устрицы копчёные для солёности. Или йоркширский пудинг к ростбифу — тесто жидкое, мы его в формочках горячих печём, и поливаем мясным соком. Но ваш бигос богаче, слоёв больше, это просто симфония. Расскажите о себе подробнее, Казимеж. Министерство иностранных дел — это ж не с университета сразу? Как вы туда попали, что вас зацепило в дипломатии?

Войцеховский взял себе ещё бигоса, выбирая говядину — постный кусок, но разваренный.

— О, длинная история, но расскажу. В Кракове я учился праву, на международном факультете. Слушал лекции по договорам, по истории дипломатии — от Вестфальского мира до Версаля. Профессора у нас были старые, многие были из Австро-Венгрии, рассказывали, как послы в Вене договаривались за кофе и штруделем. Мне понравилось всё это изучать. Не просто зубрить законы, а узнавать, как страны живут, торгуются, дружат или ссорятся. После университета у меня была стажировка в Вене, в консульстве — там я переводил бумаги, вёл протоколы, да стоял на приёмах с бокалом шампанского. Вернулся в Варшаву в двадцать пятом, начал работу младшим референтом по Восточной Европе — Чехия, Венгрия, Румыния. Занимался торговыми соглашениями: мы им уголь, они нам нефть или зерно. Потом повысили до советника по Западной Европе, туда уже входила Франция, Британия, Германия. Теперь сижу на переговорах, читаю телеграммы из Лондона, Парижа, Берлина. Интересно, Виктор, видишь большую картину, чем когда ты на низших должностях. Но устаёшь от бумаг и людей. Поэтому и бегу сюда, к Шимону, где нет протокола, только ложка и кружка. А вы, Виктор? У вас семейный бизнес или сами построили? Как вообще стали предпринимателем?

Рябинин кивнул, доставая грибы — крупные шляпки белых, с тёмными порами снизу, набухшие, сочные, с лесным ароматом, рядом лежал чернослив и свиное ребро.

— Мой путь проще, но тоже с детства. Отец имел маленькую фабрику в Манчестере — прядильную, станки были старые, паровые ещё. Я с десяти лет там крутился: носил мотки, считал нитки, машины чистил. Учился в техническом колледже — механика, химия красителей. После армии, в двадцать третьем, отец умер, и я взял дело в свои руки. Расширился: купил склады, начал ездить в Египет сам, покупать там длинноволокнистый хлопок, мако, для тонкой пряжи. Теперь пытаюсь увеличить экспорт. Бизнес — это моё призвание. А вот политика для меня — это, знаете ли, как иностранный язык: слова знаю, читаю газеты, но нюансы ускользают, не моё. Хотя вчера в клубе слышал разговоры — о новых кредитах, о фабриках. Вы в министерстве наверняка знаете, куда ветер дует. Но я не лезу в эти дела, Казимеж, я коммерсант, мне главное, чтоб хлопок продавался и был хорошего качества, и чтобы станки не стояли без дела.

Войцеховский отхлебнул пиво — светлое, с густой пеной и горчинкой хмеля, вытер рот салфеткой и взял колбасу с капустой.

— Понимаю вас отлично, Виктор. Бизнес должен быть вне политики, но в Европе сейчас всё переплетено. Возьмём Польшу — мы метаемся между Францией и Британией. Французы дают кредиты на армию, на пушки, на танки, но их интересы в колониях — Индокитай, Африка. Они помогают, но с оглядкой, не полностью. Британцы дают рынки сбыта для нашего угля, текстиля, сахара, флот у вас сильный, фунт стабильный. Я вот думаю на работе: лучше бы нам быть ближе к Британии. Ваш Болдуин обещает мир и стабильность в Европе, но мы-то видим, что Германия давит. Коридоры через Польшу хотят к Восточной Пруссии, земли старые вспоминают. Боюсь, Виктор, до открытой драки дойдёт, если мы с немцами не уладим все споры. А с другой стороны СССР — большевики, граница близко. Революцию свою экспортировать хотят, коминтерн работает, пропаганда в газетах, в профсоюзах. Два сильных соседа. Поэтому и думаю: Британия нам необходима как союзник. Французы хороши, но ненадёжны в кризисе.

Рябинин налил водки, выпил медленно, закусил хлебом с соусом и капустой.

— Слушайте, Казимеж, вы рисуете мрачную картину, но логичную. Я в Англии читал Times, там много пишут о европейской политике. Но я не эксперт, не слежу за нотами и договорами. Для меня главное — контракт подписан, хлопок пришёл, деньги поступили на счёт. Если будет война, то всё остановится — порты закроют, вагоны встанут. Надеюсь, дипломаты вроде вас всё уладят. А скажите честно: есть шанс, что Польша сблизится с Британией, как вы хотите? Или Франция держит вас крепко?

Войцеховский взял свиное ребро, откусил мясо от кости, кость положил на край миски.

— Шанс есть, но всё сложно. Французы наши давние союзники, дают кредиты на модернизацию армии. Бек, наш министр, с ними дружит, в Париж ездит довольно часто. Но если немцы полезут на нас, то кто поможет? Я бы не надеялся на французов в этом вопросе. Вообще, что-то мы о грустном начали говорить. Давайте бигос доедать, чтоб силы были. Ещё ложку, с морковкой и луком — сладость там отменная.

Рябинин улыбнулся.

— Вы правы, не будем о грустном на ночь. А на Рождество у вас что подают? Я вчера в клубе слышал о каких-то двенадцати блюдах, но не понял.

Войцеховский рассмеялся, отрезая хлеб — нож вошёл легко, корочка хрустнула, и налил себе пиво с избытком, и пена перелилась через край кружки.

— Двенадцать — это традиция, по апостолам. Начинаем с кутьи — это пшеница варёная с маком, мёдом, орехами, изюмом, в глиняной миске. Потом борщ свекольный, с ушками — это пельмешки мелкие. Тесто там тонкое, как бумага, начинка грибы белые жареные с луком, отварные и в борще плавают. Карп свежий, с рынка. Грибы маринованные отдельно, опята или подосиновики. Пироги с капустой и грибами, из слоёного теста. Компот из сухофруктов — груши, яблоки, чернослив, с корицей. Селёдка в сметане с луком. Бигос, конечно, на второй день, настоявшийся. И маковики — рулет с маком, орехами. Всё постное, без мяса, до полуночи. А у вас в Манчестере? Гусь, пудинг, что там ещё — расскажите, как готовите шаг за шагом.

Рябинин отхлебнул пиво.

— Гуся берём большого, килограммов на пять, потрошим, потом фаршируем: яблоки кислые режем дольками, чернослив без косточек, каштаны варёные очищенные, орехи грецкие рубленые, лук пассерованный, хлебные крошки, яйцо, соль, перец, мускат. Начиняем плотно, зашиваем, салом обмазываем снаружи, держим в духовке на противне, температура сначала высокая для корочки, потом убавляем, поливаем соком каждые полчаса, в идеале кожа хрустит, мясо сочное, а жир стекает. К нему йоркширский пудинг отдельно: мука, яйца, молоко, соль, печём в формочках, ждём, пока поднимется.

Шимон принёс пироги — большую тарелку, на ней было штук десять, дрожжевые, румяные, сверху надрезы, из которых поднимался пар, корочка золотистая, блестящая от яйца, внутри фарш: свинина рубленая с говядиной, лук пассерованный до прозрачности, перец чёрный, соль, немного бульона для сочности и майоран сушёный. Рябинин взял один горячий, разломил пополам — пар обдал лицо, сок брызнул на стол, фарш был серо-розовый, с луковыми нитями, ароматный, тесто было слоистое внутри.

— Ух, Казимеж, пирог — это как дополнение к бигосу! Корочка хрустит, как печенье, тесто воздушное.

Войцеховский оторвал кусок руками, засунул в рот целиком, жуя с удовольствием.

— Тесто ночь на опаре стояло, дрожжи живые, мука высший сорт с мельницы под Варшавой. Фарш Шимон сам крутит утром, мясо свежее берёт с рынка на Хале Мировской, добавляет смалец для нежности. О политике мы наговорились, хватит на сегодня! Расскажите лучше о Закопане — планируете ехать этой зимой? Лыжи, горы, что ещё?

— Собираюсь обязательно. Лыжи спусковые мне уже нахваливали, трассы на Каспровом Верхе, говорят, вид на долину там чудесный.

Они проговорили несколько часов. В полночь они встали из-за стола.

— Казимеж, спасибо вам огромное! Еда тут сказочная, а поговорили с вами, как будто всю жизнь друг друга знаем.

— И тебе, Виктор, спасибо! Ещё свидимся обязательно, не всю еду ещё попробовали и не обо всём поговорили. До следующего раза!

Рябинин вышел в ночь, сытый, тёплый от еды и водки. Варшава открывалась ему всё больше, а он обрастал знакомствами, которые намеревался удачно использовать.

Глава 6

Рождество приближалось, и воздух в Аддис-Абебе наполнялся предпраздничным оживлением. Улицы города украшали гирлянды из пальмовых листьев, а в итальянских кварталах уже ставили елки, привезенные из Европы, с украшениями в виде стеклянных шаров и лент. Маршал Лоренцо ди Монтальто стоял на взлетно-посадочной полосе аэропорта, окруженный офицерами в парадных мундирах. Солнце светило ярко. Вдали виднелись холмы, покрытые зеленью, а ближе к аэродрому тянулись ряды пальм вдоль ограды из проволоки. Офицеры переминались с ноги на ногу, проверяя оружие и формы, чтобы все выглядело идеально для прибытия высокого гостя.

Лоренцо поправил перчатки на руках и взглянул на небо. Самолет Итало Бальбо приближался с запада. Аэродром подготовили тщательно: полосу выровняли граблями и катками, караул выстроили в две шеренги, флаги с фасциями развевались на ветру, символизируя власть Рима над этой землей. Лоренцо держался уверенно, как подобает вице-королю, хотя внутри его терзали мысли о проверке и возможных разоблачениях. Он представил, как Бальбо будет копаться в отчетах, и сжал кулак в перчатке.

Самолет коснулся земли с мягким толчком, пробежал по полосе, поднимая легкую пыль, и остановился недалеко от встречающих. Трап опустили с металлическим лязгом, и первым вышел Итало Бальбо. Он был в летной куртке, брюках и ботинках, с сигарой в зубах, его фигура излучала уверенность. За ним следовала свита: два адъютанта в мундирах, секретарь с портфелем документов, три охранника с пистолетами на поясах и инженер, отвечавший за технику. Бальбо спустился по трапу, огляделся, оценивая аэропорт и караул, и направился к Лоренцо.

— Маршал ди Монтальто, рад видеть вас, — сказал Бальбо, протягивая руку.

— Добро пожаловать в Абиссинию, маршал Бальбо.

Они обменялись приветствиями, и Лоренцо представил своих офицеров: Витторио ди Санголетто, стоявшего рядом в кителе с орденами, и других командиров, каждый из которых отдал честь. Свита Бальбо несла чемоданы с одеждой, картами и подарками. Автомобили ждали у края полосы: черные седаны с флагами, охраняемые солдатами с винтовками. Группа села в машины, и кортеж двинулся по дороге к резиденции, мимо пальмовых аллей и рынков, где местные жители расступались, глядя на процессию с смесью любопытства и страха. По пути солдаты на мотоциклах рассматривали окрестности, готовые к любому инциденту.

В резиденции Бальбо показали апартаменты: спальню с балдахином, кабинет с картами, гостиную с диванами. Свита заняла соседние комнаты.

Вечером того же дня начались приготовления к Рождеству. Подготовка к банкету заняла весь день. Слуги мыли хрусталь до блеска, полировали серебро, расставляли столы в строгом порядке, чтобы каждый офицер имел удобное место. Елку украсили шарами красного, белого и зеленого цветов, лентами и фигурками ангелов, ее ветви слегка колыхались от легкого ветерка из открытых окон. Оркестр из десяти музыкантов — скрипки, трубы, барабаны, кларнеты — репетировал в углу зала, наигрывая марши и рождественские мелодии, чтобы создать атмосферу единства и праздника. Повара на кухне резали мясо острыми ножами, мешали соусы в медных кастрюлях, пекли хлеб в огромных печах, а аромат розмарина, базилика, свежего кофе и жареного мяса распространялся по всем коридорам, вызывая аппетит еще до начала ужина. Столы накрыли белыми скатертями с гербами империи, разложили серебряные приборы, хрустальные бокалы на тонких ножках и фарфоровые тарелки с золотой каймой, чтобы все выглядело идеально, как на приеме в Риме. Лоренцо лично проверил меню, убедившись, что блюда сочетают итальянские традиции с местными акцентами, чтобы впечатлить Бальбо.

Банкет начался с прибытия гостей. Офицеры высшего ранга входили в зал под звуки оркестра, игравшего марши и вальсы. Полковник Риччарди пришел в мундире с медалями, за ним следовали командиры патрулей. Прибыли капитаны из гарнизонов, майоры с орденами за кампании в Абиссинии, лейтенанты из штаба и инженеры из строительных отрядов, все в парадных формах, с пряжками и эполетами, подчеркивающими их ранг.

Зал наполнился людьми: около сотни гостей расселись за длинными столами, покрытыми белыми скатертями с гербами империи. В центре стоял главный стол для важных гостей — Лоренцо, Бальбо, Витторио, Риччарди и других старших и высших офицеров. Слуги зажигали свечи, и свет отражался от хрусталя и серебра, создавая теплую, праздничную атмосферу. Оркестр играл тихо, создавая фон для разговоров, которые сразу завязались о кампаниях, планах и воспоминаниях о родине.

Блюда подавали по порядку. Сначала антипасти: тарелки с прошутто, нарезанным тонкими ломтиками, салями с перцем, оливками в масле, сырами пармезан и горгонзола, разложенными на деревянных досках с хлебом фокачча, свежим и хрустящим. Гости брали вилками кусочки, запивая белым вином из бутылок с этикетками из Тосканы, которое лилось в бокалы с легким звоном. Бальбо взял оливку, съел и похвалил свежесть.

— Эти оливки почти как в Италии, но с африканским акцентом, — сказал Бальбо, обращаясь к Лоренцо. — Напоминает мне ужины в Триполи, где мы отмечали победы над бедуинами.

— Мы импортируем лучшие сорта, маршал, — ответил Лоренцо, поднимая бокал. — Как ваши впечатления от Аддис-Абебы?

— Город развивается быстро, — отметил Бальбо, откусывая салями. — Но нужно укрепить патрули, чтобы избежать сюрпризов от местных. В Ливии мы недавно потеряли нескольких офицеров из-за засад.

Витторио вмешался, наливая вино:

— Мы усилили охрану, маршал. Два отряда с пулеметами на каждом маршруте — потери сведены к нулю.

Полковник Риччарди кивнул, жуя сыр:

— Верно, генерал. Мои патрули в центре города проверяют каждый перекресток. Ни одного инцидента за месяц.

Затем принесли суп: минестроне с овощами — морковью, картофелем, фасолью и помидорами, сваренный на бульоне из говядины, густой и ароматный. Чашки расставили перед каждым, и пар поднимался, смешиваясь с ароматом базилика. Лоренцо поднял бокал и произнес первый тост:

— За империю и дуче, который ведет нас к величию. Пусть Абиссиния станет оплотом процветания!

Гости подняли бокалы, чокнулись и выпили. Бальбо добавил:

— За Африку, которая покоряется Италии, и за Рождество, напоминающее о наших корнях!

Полковник Риччарди поддержал:

— За наших солдат, которые держат фронт в этой жаре!

Офицеры аплодировали, и разговоры оживились. Один из командиров из Дыре-Дауа спросил Бальбо:

— Маршал, как в Ливии справляются с охраной караванов? У нас золото идет стабильно, но бандиты иногда пытаются его перехватить.

Бальбо ответил, помешивая суп:

— Мы используем разведку на мотоциклах. Работает безупречно. Здесь нужно внедрить то же самое.

Витторио кивнул:

— Уже делаем, маршал.

После супа подали пасту: спагетти карбонара с яйцами, гуанчиале и пекорино, свернутые в гнезда на тарелках, с густым соусом, и ризотто с шафраном, золотистое от специй, с кусочками грибов. Гости ели, обсуждая кампании: офицеры делились историями о патрулях, о зачистках в оромо, о перехваченных караванах.

Полковник Риччарди повернулся к Бальбо:

— Маршал, в Ливии вы ввели систему патрулей на верблюдах. Поделитесь опытом?

— Конечно, — ответил Бальбо, наматывая спагетти на вилку. — В пустыне верблюды незаменимы для дальних рейдов. Здесь используйте так же лошадей на равнинах — они выносливы.

Подали главное блюдо — мясо: запеченный поросенок с хрустящей корочкой, фаршированный травами, розмарином и чесноком, разрезанный на порции, сочный и нежный. Рядом была говядина в соусе из вина, с картофелем и морковью. Для разнообразия принесли салаты из авокадо, манго и помидоров с оливковым маслом. Слуги носили блюда на серебряных подносах, наполняя тарелки гостей, и воздух наполнился запахом жареного мяса.

Бальбо ел с аппетитом, комментируя:

— Эта говядина напоминает мне Ливию, но здесь специи добавляют огонька. Расскажите, генерал Витторио, о недавних операциях в землях Оромо.

Витторио, отрезая кусок поросенка, ответил:

— Мы провели зачистку, уничтожили группу мятежников. Теперь провинция спокойна, караваны идут без потерь.

Лоренцо добавил:

— Доходы растут, маршал. Но Рим требует больше — Абиссиния должна стать кормилицей, как Ливия.

Бальбо кивнул:

— Именно. Мои методы в Ливии удвоили прибыль. Завтра на инспекции покажу, как внедрить квоты и учет.

Офицеры обсуждали планы: Риччарди спросил о проверках казны, командир из Дыре-Дауа — о новых пулеметах, адъютант Бальбо — о патрулях в горах.

Тосты следовали один за другим. Полковник Риччарди встал и сказал:

— За маршала Бальбо, героя Атлантики!

Все выпили, аплодируя. Лоренцо поддержал:

— За урожаи кофе и золото, которые делают Италию богаче!

Витторио предложил тост:

— За империю, которая растет с каждым днем, и за наших офицеров!

Гости чокнулись, и оркестр заиграл гимн.

Десерты завершили ужин: принесли панеттоне, пышный кекс с изюмом и цукатами, нарезанный толстыми кусками. Тирамису в бокалах, с маскарпоне, кофе и бисквитами, пропитанными ликером. Фрукты — манго, бананы, ананасы из местных садов, разложенные на блюдах с листьями, свежие и сочные. Кофе эспрессо в маленьких чашках, с сахаром и лимоном.

Бальбо попробовал панеттоне:

— Классика! В Риме мы едим его с семьей. Здесь добавьте местные фрукты — получится отлично.

Офицеры слушали друг друга, задавая вопросы о технике, о дуче, о будущих планах. Гости вставали, ходили между столами, обмениваясь подарками: офицеры дарили сигары, бутылки вина, рождественские открытки из Рима. Оркестр заиграл рождественские мелодии. Бальбо рассказывал анекдоты о полетах, свита смеялась. Лоренцо наблюдал, поддерживая разговоры о планах инспекции.

— Завтра осмотрим земли оромо. Покажите, как работает система квот, — сказал Бальбо Витторио.

— Конечно, маршал. Увидим плантации и склады, — ответил Витторио.

Риччарди добавил:

— Мои патрули подготовили маршрут, чтобы все было безопасно.

Банкет длился до полуночи. Гости пели гимн империи, поднимая бокалы.

Все расходились довольными. Лоренцо проводил Бальбо в апартаменты, пожелав спокойной ночи.

— Отличный вечер, маршал. Абиссиния меня впечатляет, — сказал Бальбо.

— Спасибо. До завтра, — сказал Лоренцо.

На следующий день после Рождества кортеж выехал на инспекцию в земли Оромо. Утро выдалось ясным, солнце освещало дорогу, ведущую из Аддис-Абебы в провинцию. Бальбо сидел в главном автомобиле — черном седане с открытым верхом, с адъютантами и инженером. Витторио ехал в задней машине с охраной. Солдаты с винтовками сидели, осматривая окрестности. Дорога вилась между холмами, мимо полей кофе и деревень с глинобитными домами.

Кортеж состоял из трех автомобилей: первый с Бальбо за рулем водителя в форме, второй с Витторио и охранниками, третий с дополнительной охраной. Мотоциклисты ехали впереди и сзади. Бальбо курил сигару, указывая на поля:

— Эти плантации кофе — ключ к богатству. В Ливии мы ввели квоты, и доходы удвоились.

Витторио отвечал по радио из задней машины:

— Здесь мы собрали рекордный урожай.

Они проехали несколько километров, обсуждая отчеты. Бальбо спросил:

— Как вы справляетесь с мятежниками? В Ливии мы использовали авиацию.

— Аналогично. Наши отряды патрулируют всю территорию, — ответил Витторио.

Солнце поднималось выше, нагревая воздух, птицы летали над холмами. Водитель главного седана сбавил скорость на повороте. Витторио, зная, что впереди ждет засада, слегка напрягся, но внешне оставался спокоен — план был прост: нападавшие должны были сосредоточиться на Бальбо, а его легко ранить, чтобы отвести подозрения.

Вдруг раздался оглушительный взрыв впереди — земля вздрогнула с такой силой, что седан подпрыгнул, передние колеса провалились в глубокую воронку, а осколки камня и пыли хлестнули по кузову. Дым поднялся черным столбом, застилая солнце, и воздух наполнился запахом горелой земли и пороха. Машина замерла, мотор заглох, водитель выругался, хватаясь за руль, его лицо покрылось пылью. Кузов главного седана накренился, металл заскрипел, а из-под капота повалил густой пар, смешанный с запахом перегретого масла. Бальбо схватился за борт, его сигара выпала, и он закашлялся от едкого дыма, проникающего в легкие. Адъютант рядом закричал, пытаясь открыть дверь, но её заклинило.

Не успели солдаты опомниться, как грянул второй взрыв сзади — он разорвал третью машину пополам, металл скрежетнул с душераздирающим визгом, шины лопнули с громкими хлопками, и задняя часть автомобиля взлетела в воздух, перевернувшись в полете с оглушительным грохотом. Осколки разлетелись во все стороны, впиваясь в землю и кусты, а бензин вытек, вспыхнув мгновенно — пламя взметнулось оранжевым столбом, облизывая куски металла. Охранники вылетели из сидений, их тела кувыркнулись по дороге, крики смешались с грохотом обвала камней с холма. Один солдат приземлился на спину, его винтовка отлетела в сторону, и он завыл от боли, сломав ногу; другой ударился головой о камень, кровь хлестнула из рассеченного лба. Дым клубился, слепя глаза, и запах горелой резины распространился по округе.

Третий взрыв, коварный и точный, ударил сбоку, осыпав главный седан градом осколков — стекла разлетелись вдребезги с хрустальным звоном, мелкие кусочки вонзились в кожу, оставляя кровавые следы на лицах и руках пассажиров. Один осколок пронзил щеку адъютанта, он заорал, хватаясь за лицо, кровь текла между пальцами. Солдаты выскочили с оружием, кашляя от дыма, их винтовки дрожали в руках, но видимость была нулевой, а земля все еще тряслась от эха, поднимая новые облака пыли. Мотоциклист впереди попытался развернуться, но его машина заскользила по свежей воронке, и он рухнул, мотор заглох с жалобным воем.

Из кустов вырвались фигуры в масках — шестеро мужчин, вооруженных автоматами. Они открыли огонь по главной машине, пули засвистели, впиваясь в металл с глухими ударами, рикошетя от дверей и оставляя вмятины, одна из них пробила капот, и пар вырвался из радиатора с шипением, смешиваясь с дымом. Другая очередь прошила боковую дверь, металл прогнулся внутрь, и инженер, сидевший сзади, дернулся — пули вошли в бок, разрывая мышцы и ребра, кровь брызнула на сиденье, он захрипел, пытаясь вдохнуть, и осел, тело обмякло.

Бальбо пригнулся, но пуля нашла его — она вошла в плечо, разрывая ткань куртки и мясо, кровь хлынула, окрашивая сиденье. Он зарычал от боли, хватаясь за рану. Вторая пуля ударила в бедро, мышцы разорвало, кость треснула, и он завыл, пытаясь отползти вглубь машины, но третья очередь настигла — одна вошла в спину, пробив легкое, другая в шею, артерия лопнула, и кровь фонтаном хлестнула на лобовое стекло. Бальбо дернулся, глаза расширились от шока, он схватился за горло, хрипя, но четвертая пуля вошла в грудь, разрывая сердце, и он затих, тело обмякло, голова ударилась о приборную панель с глухим стуком.

Стрельба нарастала: охранники из второй машины ответили огнем, их винтовки загрохотали, пули вспарывали кусты, сбивая листья и ветки с треском, одна попала в плечо нападавшего. Один из нападавших подбежал ближе, он выстрелил в адъютанта, выскочившего из главной машины — пули прошили грудь, и адъютант захрипел, хватаясь за мундир, кровь пузырилась на губах, и он осел на колени, тело дернулось в агонии, прежде чем затихнуть лицом в пыли.

Другой нападавший выстрелил в инженера — пуля разнесла череп, мозги разлетелись по стеклу с мокрым шлепком, тело инженера сползло по дверце, оставляя кровавый след. Нападавшие действовали в унисон: один прицелился и подстрелил мотоциклиста, пуля вошла в глаз, шлем треснул с громким хлопком, и тело слетело с мотоцикла. Другой рванулся вперед, выстрелил в Бальбо еще дважды — первая пуля вошла в грудь, вторая вошла в голову.

Витторио, по плану, получил легкое ранение — пуля скользнула по плечу, разрывая кожу и мышцы поверхностно, боль пронзила, кровь потекла по рукаву, но он остался в сознании, пригнувшись за дверцей, его пистолет ответил огнем для вида, сбивая одного из нападавших — пуля вошла в ногу, раздробив кость, нападавший упал, воя от боли.

Четвертый нападавший выстрелил из-за камня, очередь прошила бок второй машины, пули вонзились в охранника, разрывая плечо и грудь, он завыл, пытаясь зажать рану, кровь текла между пальцами. Пятый метнулся к главной машине, автомат загрохотал, пули пробили лобовое стекло, водитель дернулся — одна вошла в горло, кровь хлестнула, он схватился за шею, машина вильнула, и он осел на руль.

Лидер группы крикнул отступать: группа начала отходить к холмам, забрав раненых. Они исчезли в зарослях, оставив после себя дым, тела и запах смерти.

Витторио, держась за рану, отдал приказы: преследовать нападавших и вызвать подкрепление. Бальбо лежал неподвижно, его тело было изуродовано, а инспекция обернулась кровавой бойней. Солдаты вытащили раненого Витторио из машины, перевязывая руку на месте. Витторио смотрел на труп Бальбо и думал: все прошло по плану, Бальбо устранен, угроза миновала, золото продолжит копиться в его подвалах, а власть — укрепляться.

Глава 7

Рим встретил утро холодным туманом, который стелился по Тибру и цеплялся за колонны древних форумов. В Палаццо Венеция, где Дуче жил и работал, окна были распахнуты настежь, несмотря на сырость: Муссолини не выносил духоты, даже в зимние дни. Он сидел за массивным столом из орехового дерева, заваленным картами Африки, стопками телеграмм и фотографиями строящихся дорог в Ливии. На стене висел портрет Цезаря в лавровом венке, рядом — его собственный, в профиль, с орлиным носом и подбородком, выдвинутым вперед, как у древних императоров. Под портретами стояла статуэтка орла с распростертыми крылами, отлитая из бронзы, — подарок от немецкого посла.

Секретарь вошел без стука — привилегия, которой удостаивались лишь немногие в этом здании. В руках у него была желтая папка с красной печатью «Срочно». Муссолини поднял голову от бумаг, отложил перо и взял папку. Он прочитал первые строки, и его лицо застыло, как мраморная маска. Он перечитал еще раз, медленно, словно слова отказывались складываться в смысл. Потом встал, подошел к большой карте Абиссинии, висевшей на стене, и провел пальцем по линии дороги из Аддис-Абебы в земли Оромо. Пальцы остановились на маленькой точке — там, где вчера произошла трагедия.

— Бальбо мертв, — сказал он тихо.

Секретарь кивнул и молча вышел. Муссолини вернулся к столу, взял трубку телефона и назвал номер.

— Соедините с Аддис-Абебой. Маршал ди Монтальто. Срочно.

Пока ждали соединения, Дуче ходил по кабинету. В руках у него была сигарета, но он не зажигал ее. Наконец в трубке щелкнуло, и линия ожила.

— Лоренцо, — сказал Муссолини без предисловий. — Говори.

На другом конце линии маршал ди Монтальто говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась тяжесть произошедшего.

— Как генерал Витторио? — спросил Муссолини, переходя к главному.

— Жив, — ответил Лоренцо. — Рана в плече, но ничего серьезного. Жить будет. Врачи говорят, что через неделю сможет работать.

Муссолини кивнул.

— Бригадный генерал Витторио ди Санголетто, губернатор провинции Аддис-Абеба, — сказал он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Он смелый человек. После поправки будет командовать уже в звании генерал-майора. И получит орден Савойи. Передай ему, что я желаю ему здоровья.

— Передам, Дуче, — ответил Лоренцо без промедления.

— Нападавшие, кто они?

— Восставшие оромо. Пошли против своего вождя и против государства. Солдаты уже напали на их след. Через день-два они будут задержаны.

— Наведите порядок, — сказал Муссолини твердо. — Полный. Никаких полумер. Я хочу головы на пиках у въезда в Аддис-Абебу. И отчет. Каждый день. Пусть докладывают напрямую тебе.

— Слушаюсь, Дуче.

Линия отключилась с тихим щелчком. Муссолини положил трубку и подошел к бару в углу кабинета. Там стояла бутылка граппы. Он открыл ее, налил в тяжелый хрустальный стакан и выпил залпом. Граппа обожгла горло, но он не почувствовал вкуса. Поставил стакан, налил еще — на этот раз до половины.

В кабинете было тихо. Только тикали часы на камине, отмеряя секунды. Муссолини сел в кресло, положил голову на руку и закрыл глаза. В памяти всплыл Бальбо — молодой, в летной куртке, с сигарой в зубах, на аэродроме в Ордосе. Они тогда пили вино из фляги и смеялись над английскими газетами, которые писали, что трансатлантический перелет невозможен. Бальбо тогда сказал: «Пусть пишут. Мы им покажем». И показал.

Он открыл глаза и посмотрел на карту. Абиссиния была отмечена красным — итальянская, завоеванная, подчиненная. Но красный цвет вдруг показался кровавым, как рана. Муссолини встал, подошел к карте и провел пальцем по дороге, где вчера погиб его друг. Потом взял красный карандаш и поставил крестик в том месте. Рядом написал мелкими буквами: «Бальбо».

Секретарь вошел снова, неся новые телеграммы — из Ливии, из Испании, из Берлина. Муссолини взял их, но не читал. Он смотрел на площадь, где туман начал рассеиваться, и солнце пробивалось сквозь облака.

— Соберите штаб, — сказал он вдруг. — Через час. И министров. Всех.

Когда секретарь ушел, Муссолини снова налил граппы. На этот раз он пил медленно, смакуя каждый глоток, как будто пытаясь уловить в ней вкус тех дней в Ордосе. В голове крутились планы: усилить гарнизоны в Абиссинии, отправить дополнительную авиацию, ввести комендантский час во всех провинциях. Но за всеми планами стояла одна мысль — Бальбо больше нет. Его друг, его соратник, был мертв.

Он подошел к портрету друга, висевшему рядом с Цезарем. Бальбо был снят в профиль, с улыбкой, которая всегда казалась чуть насмешливой, как будто он знал что-то, чего не знали другие. Муссолини поднял стакан.

— За тебя, Итало, — сказал он. — И за империю, которую мы строили вместе. Ты ушел, но дело наше живет.

Он поставил стакан и вернулся к столу. Там лежала папка с последними отчетами Бальбо — из Ливии, где он был губернатором. Муссолини открыл ее и начал читать. Бальбо писал о новых дорогах, проложенных через пустыню, о колодцах, вырытых для бедуинов, о школах, построенных для местных детей. В конце стояла приписка, написанная его размашистым почерком: «Скоро прилечу в Абиссинию. Хочу увидеть, как там справляется наш герой, маршал Лоренцо. И попробую знаменитый кофе».

Муссолини закрыл папку. Подошел к окну и открыл его настежь. Внизу, на площади, уже играл оркестр — репетировали парад к Новому году. Муссолини смотрел на музыкантов в черных мундирах, на флаги с фасциями, на людей, которые снимали шляпы, проходя мимо дворца, и думал: империя живет. Но без Бальбо она будет другой. Пустота уже чувствовалась.

Он вернулся к столу, взял телефон и снова набрал номер Аддис-Абебы. Линия соединилась быстро.

— Лоренцо, — сказал он, когда маршал ответил. — Еще одно. Хорошо подготовьте тело Итало. Похороны Бальбо пройдут в Риме. С почестями. Я сам встречу гроб на аэродроме. И пусть Витторио прилетит, как только будет в хорошей форме. Хочу пожать ему руку лично.

— Слушаюсь, Дуче. Гроб будет отправлен завтра.

— И еще. Найдите мне того, кто отдал приказ нападению. Я хочу знать все. Каждое имя. Каждого вождя, который знал.

— Будет сделано. Уже работаем.

Муссолини положил трубку. Посмотрел на часы — до совещания оставалось сорок минут. Он подошел к бару, взял бутылку и убрал ее в шкаф, закрыв дверцу. Потом открыл ящик стола, достал чистый лист бумаги и начал писать. Писал быстро, не задумываясь, как будто слова сами ложились на бумагу:

'Приказ № 1. Всем гарнизонам в Абиссинии. Усилить патрулирование на всех дорогах. Ввести комендантский час с 20:00 до 06:00 во всех провинциях. Любое сопротивление — расстрел на месте. Всем губернаторам провинций — отчет о лояльности местных вождей. Срок — три дня.

Приказ № 2. Авиации — ежедневные рейды над землями Оромо. Цель — лагеря повстанцев, склады оружия, деревни, где укрываются мятежники. Действовать без пощады. Использовать бомбы и пулеметы.

Приказ № 3. Бригадному генералу Витторио ди Санголетто — присвоить звание генерал-майора немедленно. Орден Савойи — вручить лично в Риме.

Приказ № 4. Похороны маршала Итало Бальбо — государственные. Дата — 30 декабря. Место — Пантеон. Присутствие всех высших офицеров обязательно. Траур по всей Италии — три дня.'

Он подписал приказы своей размашистой подписью, поставил печать с орлом и вызвал секретаря. Когда тот ушел с бумагами, Муссолини снова подошел к карте. Теперь на ней было два крестика — один там, где погиб Бальбо, второй — в Аддис-Абебе, где лежал раненый Витторио. Он взял красный карандаш и соединил крестики линией. Линия получилась неровной. Потом написал вдоль нее крупными буквами: «За империю».

В дверь постучали. Вошел начальник штаба, за ним — министры. Муссолини повернулся к ним, и в его глазах уже не было шока. Была решимость, холодная и ясная.

— Господа, — сказал он. — У нас есть работа. Садитесь.

Совещание длилось три часа. Обсуждали все накопившиеся вопросы во внутренней и внешней политике Италии и ее колониях.

Когда все ушли, Муссолини остался один. Подошел к портрету Бальбо и поставил рядом фотографию — ту, где они вдвоем на аэродроме, оба в летных куртках, с флагами на заднем плане. Бальбо улыбался, Муссолини смотрел прямо в объектив.

Потом открыл ящик, достал чистый лист и начал писать письмо. Писал долго, медленно, подбирая каждое слово, как будто говорил с живым:

'Дорогой Итало,

Ты ушел, но дело наше живет. Я обещаю: Абиссиния будет нашей до последнего камня. Вся Африка будет нашей. И каждый, кто поднимет руку на Италию, заплатит сполна — кровью, жизнью, именем. Твоя смерть не будет напрасной. Она станет началом новой кампании.

Твой друг, Бенито'

Он запечатал письмо в конверт, написал на нем: «Маршалу Итало Бальбо. Лично.» И положил в ящик стола, рядом с другими бумагами.

Потом встал, надел пальто и вышел из кабинета. В коридоре его ждали адъютанты. Он кивнул им, и они пошли к выходу. На улице уже ждал автомобиль — черный, с флагами на капоте. Муссолини сел на заднее сиденье, и машина тронулась. Они ехали по Риму, мимо Колизея, мимо древних форумов, мимо людей, которые снимали шляпы, когда видели Дуче.

Он смотрел в окно и думал: 30 декабря будет прощание с другом. А сегодня нужно работать. Империя не ждет. Империя не прощает слабости.

Машина остановилась у Пантеона. Муссолини вышел, поднялся по широким ступеням и вошел внутрь. Там было пусто и прохладно, свет падал через отверстие в куполе. Он подошел к месту, где скоро будет стоять гроб Бальбо, и положил руку на холодный мрамор.

— До встречи, Итало, — сказал он тихо. — 30 декабря. Ты будешь здесь. Как подобает герою.

Потом повернулся и вышел. На улице уже собирались журналисты с блокнотами и фотоаппаратами, но он не остановился. Он сел в машину, и они поехали дальше — обратно в Палаццо Венеция. По пути он смотрел на Рим: на дома, на людей, на флаги. Когда машина подъехала к дворцу, Муссолини вышел и поднялся по лестнице. В кабинете его ждали новые телеграммы. Он сел за стол, взял первую и начал читать. Работа продолжалась.

Группа Абди бежала по склону холма, покрытому густой травой и редкими кустами акации, чьи ветви цеплялись за одежду, оставляя мелкие царапины на коже. Солнце стояло высоко, его лучи падали прямо на спины бегущих, заставляя пот стекать по лицам и шеям. Абди вел отряд, его шаги были быстрыми, но осторожными, он оглядывался назад, проверяя, не преследуют ли итальянские солдаты. За ним следовали Тесфайе и Хайле, оба с автоматами в руках, перекинутыми через плечо. Гетачеу и Бекеле помогали Меконнену, который хромал, держась за бедро, где пуля задела мышцу, оставив рваную рану, из которой сочилась кровь, пачкая штаны. Они преодолели уже около километра от места боя. Трава под ногами была сухой, хрустела при каждом шаге, а вдалеке виднелись очертания следующих холмов, поросших редкими деревьями с широкими кронами. Абди дышал тяжело, его рубаха прилипла к спине от пота, а в голове крутились мысли о награде. Генерал Витторио обещал золото, много золота — по мешку на человека, плюс землю и пропуска для караванов. После такого удара по Бальбо они это всё заслужили. Он представил, как вернётся в город, купит дом у рынка, заведёт торговлю специями без проверок патрулей.

Тесфайе думал о своей семье в деревне оромо — жене и двух сыновьях, которым обещал привести деньги, чтобы купить мулов и расширить поле под кофе. Взрыв удался идеально: машина Бальбо разлетелась, как и планировали, а они ушли с минимальными потерями. Только Меконнен ранен, но это ерунда — золото покроет любые расходы на врачей. Хайле мечтал о славе среди местных — после смерти такого важного итальянца его имя будут шепотом повторять на рынках, а девушки в деревнях станут смотреть по-новому. Гетачеу и Бекеле, близнецы, шли молча, поддерживая Меконнена под руки. Меконнен морщился при каждом толчке, его лицо покрылось потом, но он не жаловался. Рана жгла, кровь продолжала сочиться, пропитывая ткань штанов, но он держался, зная, что отряд не бросит его.

Абди оглянулся ещё раз — преследования не было видно, итальянцы, видимо, занимались своими ранеными и мёртвым Бальбо. Дорога к встрече с Марко была недалеко, лейтенант должен был ждать с деньгами и машинами для отхода. Абди ускорил шаг, махнув рукой, чтобы все поторопились. Холм спускался в небольшую ложбину, где трава была вытоптана копытами мулов. Воздух здесь был тяжёлым от жары, насекомые жужжали над землёй, а вдалеке паслись несколько коз, принадлежащих местным пастухам, которые, заметив бегущих, скрылись за холмом.

Вдруг Абди остановился, подняв руку. Все замерли за его спиной, присев в траву. Впереди, в ложбине, стоял отряд итальянских солдат. Их было около двадцати, в серо-зелёных мундирах с ремнями и касками, держа винтовки наизготовку, несколько пулемётов стояли на треногах, направленных в сторону холма. Мотоциклы с колясками стояли по бокам, моторы работали на холостом ходу, а выхлопные газы поднимались в воздух. Солдаты рассредоточились полукругом, блокируя путь к дальнейшим холмам и ближайшей деревне с глинобитными домами, видимыми вдалеке за полем. В центре стоял лейтенант Марко, в фуражке с козырьком, с пистолетом на поясе, он отдавал короткие команды, указывая на тропу, по которой только что спустилась группа Абди. Один из мотоциклистов только что вернулся с разведки, докладывая Марко о следах на тропе. Два грузовика стояли позади отряда — один с тентом, загруженный ящиками, второй пустой, с открытым кузовом.

Абди улыбнулся, вытирая пот со лба рукавом рубахи. Это была встреча по плану. Марко пришёл, чтобы забрать их, выплатить обещанное золото и обеспечить безопасный отход в город или в укрытие. Абди подумал о мешке с монетами, который, наверное, лежит в одном из мотоциклов или в кабине грузовика. Пятьдесят монет на человека — это целое состояние, хватит на землю под плантации кофе, табун лошадей, дом с каменными стенами вместо глинобитной хижины. А пропуска от патрулей — это свобода передвижения, торговля без взяток. Его люди устали, Меконнен ранен, но после такого они заслужили отдых и богатство. Абди повернулся к своим и сказал:

— Это наши. Лейтенант Марко. Положите автоматы на землю, идите спокойно, поднимите руки вверх. Он заплатит, как обещал генерал Витторио.

Тесфайе кивнул первым, медленно опустил автомат в траву, ствол уткнулся в землю, он поднял руки, показывая пустые ладони. Хайле последовал примеру. Гетачеу и Бекеле помогли Меконнену сесть на большой камень у края ложбины, тот осторожно опустил автомат, морщась от боли, но тоже поднял руки. Абди вышел первым из укрытия, руки были высоко над головой. Он крикнул по-итальянски, с сильным акцентом:

— Марко! Это Абди! Мы сделали дело! Бальбо мёртв!

Марко заметил его, кивнул солдатам, и те двинулись вперёд, окружая группу плотным кольцом. Двое солдат подошли к автоматам на земле, пнули их подальше в траву. Один обыскал Тесфайе, вынув кинжал из ножен и отбросив в сторону. Другой проверил Хайле, похлопав по бокам, убедившись, что оружия нет. Гетачеу и Бекеле стояли спокойно, Меконнен сидел, держась за бедро, кровь всё ещё сочилась между пальцами. Абди подошёл ближе к Марко, опустив руки, но держа их на виду и широко улыбаясь.

— Лейтенант, всё по плану. Взрывы сработали, Бальбо убит, его люди тоже. Теперь ждём золото, как генерал обещал. Для меня и моих людей.

Марко посмотрел на него спокойно, потом на группу. Он кивнул сержанту, тот отошёл к мотоциклу и проверил радио. Солдаты сомкнули кольцо теснее, теперь группа была в центре, пути отхода были отрезаны. Абди всё ещё улыбался. Он оглядел своих — Тесфайе стоял прямо, ожидая, Хайле переминался, Гетачеу помогал Меконнену держаться, Бекеле смотрел на Марко выжидающе. Меконнен кивнул Абди, мол, всё хорошо, скоро домой. Абди подумал, что сейчас Марко достанет мешки, раздаст монеты, и они уедут на грузовиках в безопасное место, где поделят награду и разойдутся по домам.

Марко отступил на шаг назад, за линию солдат, и поднял пистолет. Он отдал короткий приказ солдатам. Автоматы загрохотали одновременно, очереди косили группу, кроме Абди, который стоял чуть впереди, лицом к Марко. Пули предназначались его людям.

Абди стоял, глядя на это, его улыбка сползла с лица, глаза расширились от ужаса и непонимания. Его люди лежали в траве, тела были изуродованы пулями, кровь повсюду. Он открыл рот, чтобы крикнуть, спросить Марко, что происходит, но лейтенант повернулся к нему, поднял пистолет и выстрелил. Первая пуля вошла в грудь, чуть левее сердца, разрывая рубаху и плоть с глухим ударом. Абди замер, посмотрел вниз — кровь начала расползаться по ткани красным пятном, боль пронзила грудную клетку. Он схватился за рану, пальцы окрасились в красное, ноги подкосились.

Марко выстрелил второй раз — пуля вошла в живот, разрывая внутренности, Абди согнулся, падая на колени. Солдаты, закончив с остальными, повернулись к нему, автоматы загрохотали снова — пули врезались в грудь, живот, шею, одна пробила горло, кровь хлынула фонтаном, он захрипел, падая вперёд на руки. Последняя очередь пришла сверху — несколько пуль вошли в спину и голову, череп лопнул с треском, тело Абди распростёрлось в траве лицом вниз, кровь впитывалась в землю, образуя тёмную лужу.

Огонь прекратился. Дым от стволов поднимался в воздух, запах пороха и крови заполнил ложбину. Солдаты перезарядили автоматы, один пнул тело Тесфайе, проверяя, другой ткнул штыком в Хайле — никаких движений. Марко подошёл к Абди последнему, пнул ботинком в бок, тело не шелохнулось. Он кивнул адъютанту:

— Всё чисто. Грузите в машины. Везём в Аддис-Абебу, на площадь. Чтобы местные видели, что бывает с теми, кто покушается на итальянских офицеров.

Колонна двинулась в столицу, где маршал Лоренцо в предвкушении ждал новостей о повстанцах.

Глава 8

Конец декабря 1936 года, Кремль.

В кабинете горела лампа с зелёным абажуром, отбрасывая круг света на стол и часть большой карты Европы на стене. Сергей сидел над шифровками, когда в дверь постучали и вошёл Вячеслав Молотов.

Сергей поднял глаза, кивнул коротко и улыбнулся уголком рта.

— Здравствуй, Вячеслав Михайлович, заходи, присаживайся.

Молотов сел напротив.

— Здравствуй, Иосиф Виссарионович.

Сергей отложил последнюю телеграмму, сложил руки на столе и посмотрел прямо в глаза Молотову.

— Ну что там с Восточной Европой, Вячеслав Михайлович, как прошли телефонные разговоры с Мосьцицким и Бенешем, что они сказали по нашему предложению?

Молотов открыл папку, вытащил первую стенографическую запись и положил её между ними так, чтобы Сталин мог видеть текст.

— С Мосьцицким я начал с конкретики по нефти, станкам и кредитам, он выслушал внимательно, потом начал длинную речь о славянском братстве и о том, как Польша всегда восхищается нашими пятилетками, в итоге сказал, что сейчас они завершают переговоры с Лондоном и Парижем о крупных кредитах на перевооружение и любые новые обязательства могут создать серьёзные сложности при согласовании условий с западными партнёрами.

Сергей кивнул медленно, постучал карандашом по столу несколько раз.

— То есть они уже подписали что-то с британцами и французами, и наши низкие цены за нефть им теперь не нужны, так я понимаю?

Молотов перевернул страницу в папке и пододвинул шифровку ближе к Сергею.

— Именно так, двадцать четвёртого декабря Бек и британский посол Кеннард подписали предварительное соглашение на сорок восемь миллионов фунтов стерлингов под закупку истребителей «Гладиатор», зенитных орудий «Бофорс» и строительства аэродромов, а французы в тот же день дали тридцать пять миллионов франков и обещали сто пятьдесят танков R-35 в течение тридцать седьмого года.

Сергей взял вторую запись, быстро пробежал глазами по строкам и положил лист обратно.

— А что Бенеш, президент Чехословакии, как он отреагировал на наше предложение по нефти и станкам для «Шкоды», что сказал дословно?

Молотов пододвинул следующий лист ближе.

— Разговор с Бенешем был двадцать второго декабря, я начал с тех же цифр по нефти по четыре доллара, станкам для Пльзеня и Брно, кредиту под пять процентов, он переспросил цену нефти дважды и сроки поставки станков, потом сказал, что предложение очень интересное, а на следующий день пришла официальная нота через посольство, что Чехословакия связана договором с Францией как главным гарантом безопасности и расширение экономического сотрудничества в ближайшее время представляется затруднительным.

Сергей хмыкнул тихо, провёл рукой по подбородку и посмотрел на Молотова.

— То есть и поляки, и чехи мягко отказались от сотрудничества, ссылаясь на западных партнёров, так?

Молотов кивнул.

— Совершенно верно, я в разговоре с Бенешем аккуратно намекнул на то, что Нейрат в ноябре дважды говорил нейтральным дипломатам о Судетах, Бенеш ответил, что у них есть гарантии Франции и тридцать пять полностью укомплектованных дивизий с отличными укреплениями, ситуация находится под полным контролем и причин для беспокойства нет.

Сергей встал медленно, подошёл к карте на стене, провёл пальцем по чехословацкой границе от Аша до Ужгорода.

— Тридцать пять дивизий — это красивая цифра на бумаге, но без французской авиации и тяжёлой артиллерии они продержатся максимум две-три недели против вермахта, а Франция под Блюмом сейчас не знает, будет ли вообще выполнять договор.

Молотов тоже встал, подошёл к карте и встал рядом с вождём.

— Наш военный атташе в Праге передал, что чехи запросили у Парижа двести противотанковых пушек и триста самолётов «Девуатин», ответ из французского генштаба пришёл, что вопрос будет решён только после консультаций с Лондоном, а Болдуин молчит уже третий месяц.

Сергей вернулся к столу, сел и взял чистый лист бумаги с карандашом.

— Значит, оба отказались окончательно, поляки легли под британские и французские кредиты, чехи надеются на те же гарантии, окно для официального сотрудничества закрывается полностью.

Молотов сел напротив, открыл чистый блокнот и взял ручку.

— Какие указания даёте на январь, Иосиф Виссарионович, что делаем с Польшей и Чехословакией дальше?

Сергей начал писать и одновременно диктовал вслух.

— Официально ничего не делаем, ни одной ноты, ни одного предложения через послов, ни одного упоминания в прессе до конца тридцать седьмого года, полное молчание, это заставит их нервничать сильнее, чем любые протесты.

Молотов записывал каждое слово, не поднимая глаз.

— А неофициально, через какие каналы продолжаем работу, кого используем в Варшаве и Праге?

Сергей продолжал писать, перечисляя имена и детали.

— По Польше используем три основных канала, первый — генерал Бурхардт-Букацкий в Варшавском военном округе, он давно недоволен Беком и его политикой, второй — директор заводов Челлек в Хожуве, ему нужны дешёвый металл и станки, третий — банкир Грабский, он помнит наши займы двадцатых годов, всем передаём одно сообщение, нефть по четыре доллара, станки по внутренним ценам, кредиты под пять процентов, поставки тайно через третьи страны без единого протокола. Нам нужны люди, которые встанут в оппозицию действующему правительству, которые понимают, что сотрудничество с нами выгоднее, чем дружба с Британией и Францией, которые отдадут их Герингу.

Молотов кивнул, записал имена и детали, потом поднял глаза.

— По Чехословакии те же принципы, через кого именно передаём предложение по станкам и прокату?

Сергей подчеркнул строку в своих записях и продолжил диктовать.

— По Чехословакии используем директора «Шкоды» Голеца, он уже интересовался нашими станками, главного инженера Витковицких заводов Грушку, ему нужен прокат, и генерала Крейчи в генштабе, он реалист и понимает риски сотрудничества с Францией. У Крейчи, к тому же, большой авторитет среди военных, а Бенеш не сможет игнорировать армию.

Молотов закрыл блокнот и посмотрел на Сергея.

— Когда начнём передачу сообщений по этим каналам?

Сергей отложил карандаш.

— Директивы по всем каналам подготовь третьего января, курьеры выезжают пятого и седьмого, первые контакты устанавливаем до двадцатого января, ответы ждём к февралю, и я жду еженедельные отчёты по каждому каналу.

Молотов встал, собрал свои записи и папку.

— Понял, всё будет готово третьего января, курьеры получат инструкции и шифры, отчёты начну приносить с десятого января.

Сергей подошёл к карте, взял красный карандаш и зачеркнул жирной линией Польшу и Чехословакию.

— Через полгода или год, когда немцы подойдут ближе к их границам, они сами постучатся в наши двери и будут просить помощь уже на наших условиях.

Молотов слегка улыбнулся.

— Через год они будут звонить сами и извиняться за сегодняшние отказы, я в этом уверен.

Сергей кивнул и сел обратно за стол.

— Иди, Вячеслав Михайлович, работы много, начинаем новый раунд с первого января.

Молотов вышел, дверь закрылась тихо. Сергей остался один с картой, лампой и новыми планами, где Польша и Чехословакия были зачёркнуты красным, а неофициальные каналы становились теперь главными линиями связи.

Двадцать восьмого декабря 1936 года редакция «Асахи Симбун» встретила Кэндзи Ямаду привычным гулом пишущих машинок, шелестом бумаг и приглушёнными разговорами репортёров. Морозный туман за окнами Токио сгустился к вечеру, превращая уличные фонари в размытые жёлтые пятна на белом снегу. Снег, падавший всю неделю без перерыва, теперь лежал плотным слоем на крышах, тротуарах и ветвях сакуры у входа в здание. Младшие репортёры заканчивали последние материалы для утреннего тиража, передавая гранки в типографию внизу, где наборщики уже готовили тяжёлые металлические формы, стуча молотками по литым буквам. Кэндзи сидел в своём кабинете за массивным столом. Часы на стене показывали без четверти шесть.

Всю неделю Кэндзи не находил себе места. Разговор в забегаловке «У Мураками» от двадцать первого декабря не выходил из головы ни днём, ни ночью. Тот мужчина говорил о расколе во власти с такой убеждённостью и деталями, что Кэндзи не мог просто от него отмахнуться.

Кэндзи перечитывал свои записи в блокноте по ночам. Если это ловушка от окружения Хироты — то это для того, чтобы дискредитировать армию, показать, что милитаристы сеют панику и слухи, чтобы оправдать новые репрессии. Если от армии — подтолкнуть крупную прессу к кампании против соглашения, разжечь общественное мнение, дать сигнал народу, что «не всё потеряно». Если от третьей стороны? Китайская разведка Чан Кайши, чтобы посеять недоверие и сомнения?

Кэндзи думал о рисках. Если он опубликует намёки, то министерство иностранных дел вызовет его на ковёр. «Асахи Симбун» за последнее время стала очень крупной газетой. Её не закроют полностью. Но давление будет огромным: будут угрозы по телефону, обыски в редакции, увольнения младших репортёров, бойкот рекламодателей. Кэндзи ходил по кабинету кругами, смотрел в окно на падающий снег. Город готовился к Новому году: на улицах продавцы кричали о скидках на кадомацу, дети лепили снеговиков, в храмах звонили колокола.

Кэндзи встал, надел тёмное пальто с меховым воротником, взял кожаный портфель с блокнотом и пачкой сигарет. В коридоре кивнул секретарю, молодому парню из Осаки по имени Такада:

— Если что-то срочное по экономике, то проверь сам и позвони мне домой завтра утром. Ничего не публикуй без моей подписи.

— Понял, Ямада-сан. Будьте осторожны, на улице местами скользко.

Рикша ждал у входа в редакцию. Кэндзи сел, назвал адрес — переулок за Гиндзой, рядом с аптекой «Тайсё». Поездка заняла двадцать минут: через заснеженные центральные улицы, мимо универмага Мицукоси с новогодними витринами, театров кабуки с афишами праздничных представлений «Тюсингуры». Морозный воздух кусал лицо, но Кэндзи не замечал холода. Он обдумывал план на вечер детально. Если мужчина принесёт материалы — фотографию, копии, записку, то надо спрятать всё в портфель под бумаги, уйти быстро, не оглядываясь, проверить подлинность дома при свете лампы, сравнить печати с известными образцами. Если подделка, то просто сжечь в печке.

Забегаловка «У Мураками» встретила его привычным теплом, запахом жареного тофу, свежего саке, рыбы на гриле и дымом от жаровен. Внутри было людно для буднего вечера: за длинной деревянной стойкой хозяин в белом фартуке и поварском колпаке резал кальмаров, тунца и осьминогов острым ножом; у окна сидели двое рабочих в потрёпанных синих куртках с эмблемой завода, потягивая саке из маленьких квадратных чашек и громко обсуждая последнюю забастовку в Йокогаме — «начальство обещает премии, а платит копейки, американцы душат санкциями, а мы голодаем»; в дальнем углу сидел студент университета Васэда с потрёпанной книгой по политэкономии Адама Смита, делая пометки карандашом и иногда поднимая глаза на посетителей; рядом с ним пожилая пара — муж в кимоно, жена в тёмном платье — тихо шепталась о ценах на рис; за соседним столиком группа из трёх торговцев из Осаки считала деньги от продаж кадомацу, пересчитывая иены и сэны в толстых бумажниках. Кэндзи прошёл к своему столику в углу у окна, тому же, что и неделю назад. Сел спиной к стене, лицом к входу. Заказал зелёный чай в керамической чашке и миску якисобы с овощами и свининой. Часы на стене, с рекламой саке «Гэккэйкан», показывали ровно шесть тридцать.

Он ждал. Медленно ел лапшу, пережёвывая каждый кусок, обдумывая формулировки для будущей колонки. Он взглянул на часы. Было уже семь часов. Мужчина не пришёл. Кэндзи заказал ещё чаю. Рабочие у окна спорили громче: один доказывал, что «армия права, надо идти на юг за нефтью», другой — что «Хирота спасёт экономику миром с Америкой». Студент перелистывал страницы, иногда записывая цитаты. Пожилая пара допила чай, оставила монеты и ушла, кутаясь в шарфы. Хозяин протирал стойку влажной тряпкой, бросая короткие взгляды на одинокого посетителя в дорогом пальто.

Кэндзи начал злиться. Половина восьмого. Он представил мужчину, как тот спешит по переулку с портфелем под мышкой, оглядывается на каждый шорох, проверяет, нет ли слежки; или сидит в полицейском участке в Гиндзе, под лампой, отвечая на вопросы следователя; или лежит в больнице после «несчастного случая» — упал под трамвай, отравился газом; или просто струсил в последний момент, увидев чью-то тень за углом. Он допил чай. Восемь часов. Посетители редели постепенно: рабочие допили саке, громко попрощались с хозяином; студент собрал книги в потрёпанную сумку и ушёл; торговцы пересчитали последние иены, спрятали бумажники и вышли. Забегаловка пустела. Остались только Кэндзи, хозяин и один пожилой посетитель в углу, дремавший над чашкой. Кэндзи смотрел в окно: снег падал крупными хлопьями, покрывая следы на тротуаре, фонари отбрасывали жёлтые круги на белое полотно. Восемь пятнадцать. Он понял: мужчина не придёт. Доказательств не будет. Либо струсил. Либо его убрали. Либо вся история — выдумка, провокация, чтобы узнать реакцию прессы.

Кэндзи оставил монеты на столе — достаточную сумму за чай и лапшу. Медленно встал и надел пальто. Хозяин кивнул:

— Спасибо, господин. Заходите ещё, саке свежее подвезли.

— Обязательно, — ответил Кэндзи коротко.

На улице было холодно. Кэндзи пошёл пешком, не вызывая рикшу — хотел проветрить голову, подумать на ходу. Мысли путались. Мужчина не пришёл. Доказательств нет. Значит, либо он струсил в последний момент, либо его убрали профессионально, как уже было в своё время с агентом Кэмпэйтай. Либо вся история от начала до конца — выдумка, чтобы проверить, как отреагирует главный редактор «Асахи». Но зачем? Чтобы дискредитировать газету? Чтобы оправдать слежку? Кэндзи свернул в боковой переулок, узкий, между старыми деревянными домами с бумажными фонарями у входа, чтобы сократить путь к дому.

И тут он услышал знакомый голос, громкий, с лёгким акцентом из Кансаи:

— Ямада-сан! Кэндзи Ямада! Не ожидал встретить тебя здесь! Мир тесен!

Кэндзи обернулся. К нему быстро подходил Сигэру Кобаяси, его старый знакомый, военный, с которым они не виделись лет пять. Теперь он был уже подполковником императорской армии, служил в Токио, в Генеральном штабе, в отделе планирования операций на континенте. Высокий, широкоплечий, в военной форме с начищенными пуговицами и погонами. Несмотря на мороз, он держал фуражку под мышкой, а его лицо раскраснелось от холода, а возможно, от выпитого.

— Кобаяси! Сигэру Кобаяси! — Кэндзи пожал протянутую руку. — Действительно, мир тесен. Что ты здесь делаешь в такой час? Совещание в министерстве?

— Только что закончилось, — ответил Кобаяси, отряхивая снег с плеч. — В здании на Нагата-тё, с генералами из Генштаба и адмиралами флота. Обсуждали поставки, учения, Маньчжурию. А ты? Дела газетные или личные?

Кэндзи кивнул, скрывая разочарование от несостоявшейся встречи.

— Было дело в Гиндзе, закончил поздно. Идём, выпьем саке, согреемся. Давно не болтали по-настоящему. Помнишь, как раньше спорили до утра о будущем Японии?

Кобаяси рассмеялся громко, хлопнул Кэндзи по плечу так, что тот чуть пошатнулся.

— Помню, конечно! Ты всегда был за «мир и торговлю», а я — за «меч и экспансию». Ничего не изменилось? Идём, знаю место недалеко — «Сакура», маленькая забегаловка, но саке там отличное, тёплое, и хозяин много не болтает. Нам как раз по пути.

«Сакура» оказалась уютной, с деревянными стенами, покрытыми лаком, бумажными фонарями с иероглифами «счастье» и «долголетие», низкими столиками на татами и жаровней в центре зала. Внутри было тепло и почти пусто: за стойкой хозяин в кимоно раскладывал закуски на маленьких тарелочках, у окна сидел один пожилой торговец, потягивая зелёный чай и читая газету, в дальнем углу компания из трёх человек — два бизнесмена и женщина в кимоно — тихо разговаривали о поставках шелка. Кэндзи и Кобаяси сняли обувь, прошли к столику у окна и сели на подушки. Кобаяси сказал хозяину заведения:

— Две большие бутылки саке, тёплого! Жареную рыбу на гриле — дораду, если есть. Маринованные огурцы, редьку, грибы. Рис с грибами шиитаке. Кальмаров в соусе. Тофу жареный. И побольше!

Хозяин кивнул, принёс саке в керамических бутылках и разлил в маленькие чашки. Кэндзи и Кобаяси чокнулись.

— За старых друзей и за Японию! — сказал Кобаяси.

— И за здоровье! — ответил Кэндзи.

Саке обожгло горло и разлилось теплом по телу. Кэндзи расслабился впервые за неделю.

— Ну, рассказывай подробно, — начал Кобаяси, наливая вторую чашку. — Как газета? «Асахи Симбун» всё ещё лидер? Тираж держится? Конкуренция с «Майнити» не даёт спать по ночам? Я иногда читаю ваши редакционные колонки — написано остро, но осторожно, как всегда.

Кэндзи отпил и кивнул.

— Тираж держится стабильно. Репортёры молодые, амбициозные, материалы хорошие. Конкуренция жёсткая: «Майнити» берёт сенсациями, мы — анализом. А ты? Вижу, сильно продвинулся по службе. Генштаб — это серьёзно. Планы, карты, учения с утра до ночи?

Кобаяси налил третью и закурил сигарету «Голден Бат».

— Серьёзно, Кэндзи, серьёзнее некуда. Бумаг, правда, горы: планы операций в Маньчжурии, на границе с СССР, учения с флотом в Жёлтом море.

Хозяин принёс закуски. Кэндзи взял кусок рыбы палочками.

— Слушай, Кобаяси, а что в Генштабе сейчас говорят о Маньчжурии? Всё под контролем? Китайцы не давят сильнее? Партизаны, коммунисты?

Кобаяси отпил саке.

— Давят, конечно, как всегда. Нападают в горах, партизаны Мао совершают диверсии на железных дорогах. Но Квантунская армия держит свои позиции крепко.

Кэндзи пожал плечами и налил себе саке.

— Говорят, правительство думает о выводе войск из Маньчжурии. Они за мир с Америкой и за снятие санкций.

Кобаяси фыркнул громко и поставил чашку.

— Вывод войск? Полный бред! Это предательство чистой воды. Маньчжоу-Го — наша земля, завоёванная кровью. Тысячи японских семей там живут, пашут, строят. Отдать — значит потерять всё, что строили. Санкции? Да, душат. Но это временно. Мы найдём нефть на юге — Индонезия, Малайя, Борнео. Там ресурсы, которые нам нужны. Армия готовит планы. Если Хирота задумает какое-то соглашение с Рузвельтом — мы ему не позволим. И это не будет переворотом. Это будет спасение империи.

Кэндзи кивнул молча и взял кальмара.

— А премьер-министр Хирота, что помимо слухов, думаешь о нём? Удержится он у власти? Или армия недовольна его курсом?

Кобаяси откинулся назад и закурил сигарету.

— Недовольна, Кэндзи, очень недовольна. Хирота слаб. Хочет мира с Рузвельтом любой ценой — открыть рынки, сократить флот, урезать армию. Это будет конец империи, если мы ему позволим так действовать. Мы в Генштабе видим ясно: американцы давят санкциями, чтобы сломать нас экономически, а потом диктовать условия. Хирота готов сдаться, стать младшим братом. Но армия ударит первой, если нужно.

Они пили дальше. Саке пилось легко, бутылки быстро пустели. Закуски убывали: рис с грибами исчезал, тофу съедали кусок за куском. Кэндзи рассказал о работе подробно: о тиражах, о конкуренции с «Майнити Симбун», о новых репортёрах из Киото, о письмах читателей, жалующихся на цены, безработицу, санкции.

— Народ устал, Сигэру, — говорил он, наливая ещё саке. — Рис по двадцать сэнов за го, уголь не достать, заводы стоят. Забастовки каждую неделю.

Кобаяси налил себе тоже.

— Устал? Расширимся на юг и нефть польётся рекой. Фабрики заработают, работа будет для всех. Американцы думают, что мы слабы без их нефти. Это большая ошибка так о нас думать.

Кэндзи кивнул, отпил, но ничего не ответил на предложение. Он слушал, ел, пил, но держал рот на замке о своих делах.

Они пили допоздна. Забегаловка пустела. Торговец чаем ушёл. Компания в углу расплатилась и вышла. Хозяин дремал за стойкой. Кэндзи и Кобаяси вспоминали старые дни. Кэндзи чувствовал тепло в груди и лёгкое головокружение, но оставался собранным.

Они разбудили хозяина и расплатились. На улице мороз отрезвил их немного, но ноги всё равно заплетались. Кобаяси пошёл в сторону офицерского клуба, Кэндзи — к дому. В квартире он упал на футон, не раздеваясь, мысли путались. Мужчина не пришёл. Доказательств нет. Но Кобаяси подтвердил всё сам: раскол реален, соглашение существует, армия готовит ответ. Нужно решать срочно: публиковать намёки в газете? Или молчать и наблюдать?

Утро встретило его сильным похмельем. Голова раскалывалась. Кэндзи встал, умылся ледяной водой из крана, выпил крепкого чая. В редакции он сел за стол, открыл блокнот и написал:

«28 декабря 1936. Встреча в „У Мураками“ — источник не появился. Доказательств нет. По пути домой случайная встреча с Кобаяси Сигэру. Выпили в „Сакуре“ пять бутылок саке. Сам подтвердил: тайное соглашение Хироты с Рузвельтом реально, встреча планируется в марте 1937, условия — вывод из Маньчжоу-Го, сокращение армии, открытые рынки. Армия готовит организованный ответ.»

Он закрыл блокнот. Кэндзи знал, что события только набирали обороты. Раскол в стране углублялся, несмотря на кажущееся спокойствие.

Глава 9

Снег падал на Прагу с самого утра, крупными хлопьями, которые ложились на крыши домов вдоль Влтавы, на мостовые и на шпили соборов. Река текла медленно, с серыми льдинами у берегов, отражая тусклый свет газовых фонарей на набережной. На Карловом мосту прохожие шли быстро, прижимая к себе портфели и сумки, поднимая воротники пальто против ветра, дувшего с севера. Статуи святых на парапетах стояли в белом инее, их каменные лица казались еще строже под снежным покровом. Внизу, на Староместской площади, торговцы закрывали лавки раньше обычного: лотки с горячими каштанами, глинтвейном и рождественскими украшениями пустели, запахи специй и жареного мяса еще висели в воздухе, но покупателей уже не было. Улицы вокруг площади опустели, только редкие фигуры в шубах спешили к трамваям, колеса которых скрипели по рельсам, покрытым тонким слоем снега. В переулках за Вацлавской площадью слышался стук копыт лошадей, тянувших сани с дровами к особнякам, и из окон домов доносились звуки граммофонов, игравших венские вальсы. Над всем городом возвышался Градчанский холм, его башни были подсвечены желтыми прожекторами, а чешский флаг над дворцом трепетал на ветру, покрываясь снежинками.

Внутри дворца, в Испанском зале — самом большом помещении президентской резиденции, — горели все люстры с хрустальными подвесками, отбрасывая блики на фрески потолка с изображениями битв и королей. Стены были увешаны гобеленами с гербами Богемии, Моравии и Силезии, а пол покрывал толстый ковер с узором в виде львов и орлов. Длинный стол из орехового дерева стоял посередине, накрытый зеленым сукном, на нем стояли хрустальные графины с водой и вином, серебряные пепельницы, стопки чистых блокнотов и карандашей. В большом камине, украшенном резьбой с сценами из чешской истории, потрескивали березовые поленья, и тепло распространялось по комнате, отгоняя декабрьский холод от высоких окон с витражами. За окнами виднелся внутренний сад дворца, где яблони и липы стояли в снежных шапках, а дорожки были заметены так, что только следы слуг виднелись у входа в оранжерею. Слуги в черных ливреях с золотыми пуговицами бесшумно двигались вдоль стен, подливая воду в стаканы, унося пустые чашки из-под кофе и чая и расставляя пепельницы ближе к курильщикам.

За столом собрались все ключевые фигуры правительства Чехословакии и высшие военные чины. Президент Эдвард Бенеш занимал место во главе стола, в строгом темном костюме с белой рубашкой и галстуком в тонкую полоску, на лацкане пиджака был маленький значок с чешским львом из серебра. Справа от него сидел премьер-министр Милан Годжа, в сером пиджаке с жилетом, с очками в тонкой оправе на носу. Перед ним лежал толстый блокнот с записями заседаний и повесткой дня. Слева — министр иностранных дел Камил Крофта, худощавый мужчина с аккуратной бородкой и усами, в костюме с иголочки. Перед ним лежала папка с дипломатическими нотами и телеграммами, которая была открыта на первой странице. Министр обороны Франтишек Махник сидел напротив Крофты, в полной военной форме с погонами генерала. Начальник генерального штаба генерал Ян Сыровы расположился дальше, с большой картой Европы перед собой, в мундире с золотыми нашивками, а рядом лежал планшет с военными отчетами. Заместитель Сыровы генерал Людвик Крейчи, широкоплечий, с седеющими висками, сидел прямо, держа перед собой блокнот. Министр финансов Яромир Неедлы, в костюме с жилетом и цепочкой от часов, держал под рукой финансовые таблицы. Министр промышленности Эмил Франк держал в руках чертежи заводов Шкода и Витковиц, а ручка была зажата в пальцах. Вице-премьер Рудольф Беран, в темном костюме, сидел с папкой, где были пометки о внутренней политике страны. Министр внутренних дел Йозеф Ежек пришел с отчетами полиции. Посол в Париже Штефан Осуский, недавно вернувшийся рейсом из Франции, сидел, держа перед собой доклад о делах во Франции.

Бенеш постучал карандашом по столу несколько раз, привлекая внимание, и начал заседание, оглядев всех присутствующих по очереди с серьезным выражением лица.

— Господа, мы собрались здесь, чтобы подвести итоги уходящего года и наметить четкий план действий на тридцать седьмой год, потому что обстановка в Европе меняется с каждым месяцем, и Чехословакия не может позволить себе быть застигнутой врасплох. Давайте начнем обсуждение с главной внешней угрозы, которая стоит перед нами, — это Германия под руководством Геринга. Камил, вы вели большинство дипломатических переговоров в последние недели, расскажите подробно, что именно говорят в Берлине и какие сигналы мы получаем от их министерства иностранных дел.

Крофта открыл свою папку, вытащил несколько листов с записями разговоров и телеграмм от послов и начал говорить медленно, подчеркивая ключевые моменты.

— Господин президент, ситуация действительно тревожная, и я могу подтвердить это на основе всех поступивших докладов от наших дипломатов в Берлине и Женеве, где проходили встречи Лиги Наций. Гитлера давно нет у власти, всем в Германии заправляет Герман Геринг, но его политика такая же агрессивная и ориентированная на экспансию, когда дело касается нашей страны. В ноябре этого года их министр фон Нейрат проводил две отдельные встречи с нейтральными дипломатами из Швеции и Швейцарии в Женеве, и в обоих случаях он прямо упоминал Судетскую область как «проблему немецкого меньшинства, которую необходимо решить в ближайшее возможное время в интересах мира в Европе». Они маскируют свои намерения под защиту прав немцев, проживающих в нашей стране, но мы все прекрасно понимаем, что это всего лишь предлог для территориальной аннексии и расчленения Чехословакии. Ремилитаризация Рейнской зоны прошла без каких-либо последствий со стороны Запада, и теперь Берлин смотрит на нас как на следующую цель в своем плане расширения жизненного пространства.

Годжа кивнул несколько раз, перелистывая страницы в своем блокноте, и добавил свои наблюдения, опираясь на экономические отчеты.

— Да, Камил абсолютно прав в своей оценке, и я могу дополнить это данными из экономической разведки, которые мы получаем от наших агентов в Судетах и через торговые представительства. Экономика Германии переживает настоящий подъем благодаря четырехлетнему плану, введенному Герингом лично, с акцентом на военное производство. Они строят тысячи километров автобанов для быстрой переброски войск, заводы Круппа в Эссене и Тиссена в Дуйсбурге работают в три смены, производя артиллерийские орудия, снаряды и бронетехнику. В Судетах партия Конрада Генлейна проводит ежедневные митинги с участием тысяч человек, распространяет листовки с призывами к автономии и даже формирует вооруженные отряды под видом самообороны. Если Геринг решит двинуться вперед, то первым шагом станет именно Судетская область, чтобы разрезать нашу территорию пополам и лишить нас ключевых промышленных районов в Моравии.

Махник наклонился вперед над столом, указал пальцем на разложенную Сыровы карту и начал объяснять военную сторону вопроса с деталями.

— С чисто военной точки зрения, господа, мы не собираемся сдаваться без серьезного сопротивления, и я уверен на сто процентов в боеспособности наших вооруженных сил, которые прошли полную модернизацию за последние пять лет. У нас в настоящее время тридцать пять полностью укомплектованных и оснащенных дивизий регулярной армии, плюс резервы первой линии, которые позволяют довести численность до сорока пяти дивизий в течение двух недель мобилизации. Наш укрепленный район от города Аш на западе до Ужгорода на востоке представляет собой одну из самых мощных оборонительных систем в Европе: сотни километров бетонных фортов, противотанковых рвов глубиной до пяти метров, артиллерийских позиций с орудиями калибра от семидесяти пяти до ста пяти миллиметров. Мы способны держать любой фронт минимум один месяц даже в случае полного превосходства противника в воздухе, но для оптимального сценария нам необходима поддержка со стороны французской авиации и тяжелой артиллерии.

Сыровы полностью развернул карту на столе, чтобы все могли видеть линии границ и укрепления, и продолжил анализ, проводя пальцем по ключевым точкам.

— Позвольте мне показать вам нашу оборонительную систему на этой карте, господа, чтобы не осталось никаких сомнений в нашей подготовке. Если Геринг нанесет основной удар с севера через территорию Саксонии, мы встретим их главные силы в районе Либереца и Дечине, где естественные преграды в виде Судетских гор и реки Эльбы сыграют на нашей стороне, замедлив продвижение танковых дивизий. С западного направления, из Баварии, возможен удар на Карловы Вары и Хеб, но здесь наши укрепления завершены на сто процентов: доты с пулеметами, минные поля, заграждения из колючей проволоки под током. Мы направили официальный запрос в Париж на поставку двухсот противотанковых пушек калибра сорок семь миллиметров чешского производства, но с французскими прицелами, и трехсот истребителей Девуатин D-510 с моторами Испано-Сюиза, однако ответ от французского генерального штаба под командованием генерала Гамелена пришел крайне уклончивый: «Все вопросы по военной помощи будут решены только после обязательных консультаций с правительством Великобритании в Лондоне». А премьер-министр Болдуин в Британии не отвечает на наши ноты уже третий месяц подряд, что вызывает серьезные вопросы о их намерениях.

Бенеш кивнул Сыровы, потом повернулся к Осускому и спросил напрямую.

— Штефан, вы провели последние две недели в Париже на консультациях в министерстве иностранных дел и в генштабе, расскажите нам подробно, что именно говорят французы о наших гарантиях по союзному договору от тысяча девятьсот двадцать пятого года и насколько реальны их обещания помощи в случае агрессии.

Осуский отложил чашку с кофе и начал подробный отчет, вспоминая каждую встречу.

— Господин президент, я могу доложить на основе личных бесед с министром иностранных дел Ивом Дельбосом и начальником генштаба Морисом Гамеленом, что настроения в Париже крайне смешанные и полны противоречий, которые я наблюдал своими глазами во время официальных обедов и закрытых совещаний. Дельбос неоднократно заверял меня, что Франция полностью намерена выполнить все обязательства по договору тысяча девятьсот двадцать пятого года и окажет нам военную помощь в случае немецкой агрессии, но каждый раз подчеркивал, что любое крупное действие, особенно наступление через Рейн, требует предварительного согласования с британским правительством в Лондоне для избежания дипломатического кризиса. Генштаб под Гамеленом уже разработал планы операции, предусматривающие переброску пятнадцати дивизий на помощь нам, но армия Франции в настоящее время сильно ослаблена массовыми забастовками в рамках политики Народного фронта под руководством Леона Блюма, фабрики стоят, солдаты бастуют. Они подтвердили кредит в размере тридцати пяти миллионов французских франков и обещали поставить сто пятьдесят легких танков Renault R-35 в течение первого и второго кварталов тридцать седьмого года, но все поставки задерживаются из-за внутренних бюджетных споров в парламенте. Британский посол в Париже сэр Эрик Фиппс, с которым я встречался отдельно, прямо сказал, что Лондон готов оказать только дипломатическую поддержку и экономические санкции через Лигу Наций, но отправка войск на континент исключена полностью из-за политики умиротворения, проводимой кабинетом Болдуина.

Крофта добавил к словам Осуского, переворачивая страницы в своей папке с нотами и телеграммами.

— И еще один крайне важный момент, который мы не можем игнорировать в текущей обстановке, господа, это активные попытки Советского Союза втянуть нас в орбиту своего влияния через экономические предложения. Двадцать второго декабря мне лично звонил народный комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов и в течение получаса подробно излагал их предложение: поставки нефти из Баку по фиксированной цене четыре доллара за баррель с доставкой через Черное море и Румынию, станки токарные и фрезерные для заводов в Пльзене и Брно по внутренним советским ценам без таможенных пошлин, долгосрочные кредиты под пять процентов годовых с отсрочкой первых платежей на три года и возможностью погашения поставками чешского оружия. Это не просто выгодная торговля, это целенаправленная попытка подорвать наши связи с Западом и сделать Чехословакию зависимой от Москвы в стратегическом плане.

Неедлы открыл свой финансовый отчет с таблицами доходов и расходов и заговорил, подчеркивая цифры.

— С точки зрения министерства финансов, которое я представляю, советское предложение выглядит крайне заманчивым и могло бы решить многие наши текущие проблемы с бюджетом на ближайшие годы. В настоящее время мы закупаем нефть преимущественно из Румынии по цене семь долларов за баррель с учетом транспортировки, а советская нефть обойдется в четыре доллара и будет поставляться стабильно без риска эмбарго. Новые станки для Шкоды позволят увеличить производство легких танков LT vz.35 на тридцать-сорок процентов в год, что критично для перевооружения. Кредиты под пять процентов с отсрочкой — это значительно лучше, чем британские займы под семь процентов с жесткими условиями возврата и контролем за расходами. Однако если мы примем эти предложения даже частично, Запад немедленно закроет свои рынки: наш экспорт обуви из Бата, хрустального стекла из Яблонца, оружия и пива в Британию и Францию составляет около сорока процентов всех государственных доходов, и потеря этих рынков приведет к бюджетному дефициту в сотни миллионов крон.

Франк кивнул Неедлы и разложил перед собой чертежи заводов с пометками инженеров.

— С промышленной точки зрения, которую курирует мое министерство, Советы абсолютно правы в своих расчетах по оборудованию и сырью для наших предприятий. Директор завода Шкода в Пльзене Вильгельм Голец лично интересовался советскими токарными станками модели 1А62 и фрезерными 6Р13, которые дешевле немецких аналогов на пятьдесят процентов и не менее надежны в эксплуатации. Главный инженер Витковицких сталелитейных заводов в Остраве Франтишек Грушка неоднократно жаловался на острую нехватку стального проката для производства бронелистов, а Москва предлагает поставки без таможни и протоколов через третьи страны. Но политический риск от таких сделок огромен: если информация просочится, Британия и Франция откажутся от своих кредитов на перевооружение, а Геринг использует это как повод для обвинений в «большевизации» Чехословакии.

Крейчи, который до этого момента молчал и только делал пометки в блокноте, теперь заговорил, обращаясь ко всем сразу.

— Господа, позвольте мне высказать свою позицию прямо и без каких-либо иллюзий относительно реальной расстановки сил в Европе на сегодняшний день. Германия под властью Германа Геринга представляет собой непосредственную и самую серьезную угрозу для существования Чехословакии как независимого государства уже в ближайшие месяцы. Их войска сосредоточены у наших границ в Силезии и Баварии, пропаганда в Судетах работает круглосуточно через радио и газеты, Конрад Генлейн собирает митинги с участием до десяти тысяч человек в Карловых Варах и Либереце. Коммунизм, конечно, пугает своей идеологией и влиянием на рабочий класс, но Советский Союз находится за Карпатами и не предпримет прямых военных действий без серьезной провокации с нашей стороны. Реальная опасность исходит исключительно от вермахта, который может начать наступление уже весной тридцать седьмого года, и наши надежды на Запад — это не более чем мираж, который рассеется при первом же кризисе.

Годжа повернулся к Крейчи и попросил разъяснить его точку зрения более подробно.

— Людвик, вы всегда выступаете скептиком по отношению к нашим западным союзникам, и я уважаю ваш военный опыт, но объясните нам всем здесь за столом подробнее, почему вы считаете правительства Британии и Франции настолько слабыми и ненадежными в случае реальной войны с Герингом.

Крейчи продолжил свой анализ, не меняя тона, но с большим количеством фактов.

— Британия в настоящее время управляется крайне слабым правительством Стэнли Болдуина, которое боится любой военной конфронтации после уроков Версаля и Великой войны, унесшей миллионы жизней. Они уже уступили Муссолини по Абиссинии, позволили Германии ремилитаризовать Рейнскую зону без единого протеста и точно так же сдадут Чехословакию, если Берлин пообещает сохранить мир в Западной Европе. Невилл Чемберлен, который в Консервативной партии считается преемником Болдуина на посту премьера, известен как убежденный пацифист и сторонник переговоров с Герингом. Франция под правительством Леона Блюма полностью парализована внутренними забастовками и реформами Народного фронта, их армия не укомплектована на семьдесят процентов, авиация состоит из устаревших моделей, а генштаб тратит месяцы на консультации с Лондоном по каждому нашему запросу на пушки или самолеты. В случае немецкой агрессии французы не перейдут в наступление через Рейн, это подтверждено их собственными планами, и мы останемся один на один с вермахтом.

Махник возразил Крейчи, показывая свои военные записи и таблицы поставок.

— Но мы просто не имеем права игнорировать конкретную помощь, которая уже обещана и частично поступает от западных союзников, потому что это реальные ресурсы для укрепления обороны. Французы официально предоставили кредит в тридцать пять миллионов франков и подтвердили график поставок ста пятидесяти танков Renault R-35 начиная с января тридцать седьмого года с ежемесячными партиями по двадцать пять машин. Британцы подписали предварительное соглашение на сорок восемь миллионов фунтов стерлингов, которое включает поставку истребителей Gloster Gladiator, зенитных орудий Bofors калибра сорок миллиметров и финансирование строительства новых аэродромов в районе Брно, Оломоуца и Праги. Это не пустые слова, а конкретные деньги и оружие, которые сделают нашу армию значительно сильнее.

Сыровы полностью поддержал позицию Махника, добавив детали по авиации.

— Если мы получим французские истребители Девуатин и британские зенитки, то наши тридцать пять дивизий превратятся в настоящую неприступную крепость, способную выдержать осаду месяцами. Без воздушного прикрытия мы продержимся максимум две-три недели против Люфтваффе, но с ним у нас будет время для полной мобилизации резервов и координации с Малой Антантой, включая румынские и югославские дивизии.

Бенеш вмешался в дискуссию, оглядев всех присутствующих и подводя промежуточный итог.

— Большинство из нас за этим столом явно склоняется к тому, чтобы продолжать вести все основные дела исключительно с Британией и Францией как с главными гарантами нашей безопасности по действующим договорам, но скептики вроде генерала Крейчи поднимают очень важные и обоснованные вопросы о реальной надежности этих правительств в критический момент. Давайте теперь обсудим возможные альтернативы более подробно, чтобы не оказаться в полной зависимости от одного направления и иметь запасные варианты на случай провала.

Крофта ответил первым, возвращаясь к советскому предложению.

— Единственная реальная альтернатива на данный момент — это Советский Союз, но принятие их помощи означает немедленный разрыв с Западом и серьезный риск внутренней дестабилизации страны. Коммунистическая партия Клемента Готвальда насчитывает более ста тысяч активных членов, они организуют забастовки на заводах ЧКД в Праге и Шкода в Пльзене, и любое экономическое соглашение с Москвой будет использовано для пропаганды и подрыва правительства.

Неедлы дополнил политический аспект финансовыми расчетами.

— Наш государственный бюджет на тысяча девятьсот тридцать седьмой год полностью рассчитан на поступление западных займов в общем объеме около ста миллионов чешских крон от Британии и Франции. Если эти займы будут остановлены из-за наших контактов с Москвой, мы не сможем оплатить импорт угля из Польши, железной руды из Швеции и других критических материалов, что приведет к остановке заводов и росту безработицы до двадцати процентов.

Франк рассказал о конкретных промышленных проектах.

— Заводы в Пльзене в настоящее время работают только на семьдесят процентов своей мощности из-за высокой стоимости станков, закупаемых в Германии под давлением Берлина. Советские поставки решили бы эту проблему за считанные месяцы, но директора предприятий вроде Голеца боятся прямых санкций от Геринга, который уже угрожает полным эмбарго на экспорт угля в Судетскую область в случае любых сделок с Востоком.

Крейчи продолжил развивать свои аргументы с примерами из недавней истории.

— Посмотрите на пример Польши, которая подписала аналогичные соглашения с Британией и Францией, и теперь министр Бек хвастается кредитами в Варшаве, но все понимают, что в случае войны Запад сдаст поляков первыми. Мы не должны повторять эту стратегическую ошибку и полагаться исключительно на слабые правительства, которые дрожат перед каждым заявлением Геринга в рейхстаге.

Годжа предложил возможный компромиссный подход.

— Возможно, мы могли бы вести осторожную двойную игру на дипломатическом уровне: официально продолжать все переговоры и поставки с Западом, а неофициально зондировать почву в Москве через нейтральные третьи страны, такие как Швеция или Турция, чтобы сохранить варианты открытыми и не потерять потенциальную помощь в критический момент.

Осуский немедленно возразил, опираясь на свой парижский опыт.

— Любые неофициальные контакты с Москвой будут немедленно замечены французской разведкой, которая имеет агентов в наших посольствах, и восприняты как прямое предательство союзного договора. Министр Дельбос уже задавал мне вопросы о звонке Молотова и требовал полных объяснений с предоставлением стенограммы разговора.

Бенеш слушал все аргументы внимательно, потом подвел итог первой части обсуждения.

— Итак, угроза со стороны Германии под руководством Геринга является первичной и наиболее актуальной для нас сегодня, в то время как опасность коммунизма остается вторичной, но требует постоянного контроля через полицию и профсоюзы. Подавляющее большинство присутствующих поддерживает основной курс на тесное сотрудничество с Британией и Францией с их кредитами, оружием и дипломатической поддержкой. Скептики, такие как генерал Крейчи, совершенно правы в своих предупреждениях о слабости правительств Болдуина и Блюма, и мы обязательно учтем это при разработке резервных планов.

Обсуждение продолжилось с переходом к конкретным мерам. Сыровы подробно описал план мобилизации.

— Мы разработали детальный график призыва резервов первой и второй очередей, который позволяет довести армию до сорока пяти дивизий в течение десяти дней с момента объявления мобилизации, при условии что бюджет выделит дополнительные средства на закупку боеприпасов и горючего в объеме пятидесяти миллионов крон.

Махник добавил информацию о поступающем оружии.

— Британские истребители Gloster Gladiator начнут прибывать партиями по двадцать машин начиная с марта, если окончательное соглашение будет подписано в январе, а шведские зенитные орудия Bofors прибудут к лету для полного прикрытия воздушного пространства над Прагой, Брно и Остравой.

Крофта рассказал о дипломатических шагах.

— Я уже подготовил черновики нот в Лондон и Париж с просьбой ускорить все консультации по военной помощи, и они будут отправлены первого января с курьерами, чтобы получить ответы до конца месяца.

Неедлы представил бюджетные цифры.

— Мы планируем выделить двадцать миллионов крон на дополнительные укрепления в Судетах, включая новые доты у Либереца, и десять миллионов на расширение аэродромов, остальное финансирование пойдет из западных кредитов по утвержденному графику.

Франк описал промышленные планы.

— Завод Шкода в Пльзене увеличит выпуск танков LT vz.35 до ста единиц в месяц при условии своевременных поставок стального проката, в противном случае мы столкнемся с задержками на два-три месяца.

Крейчи снова выразил сомнения.

— Если Запад сдаст нас, то мы останемся полностью одни против всего вермахта, и даже наши лучшие дивизии не смогут компенсировать отсутствие авиации и тяжелой артиллерии.

Беран перешел к внутренним делам.

— Коммунисты активно агитируют в промышленных районах Моста и Остравы, организуя митинги и распространяя листовки, поэтому нам необходимо усилить полицейские патрули и создать новые рабочие места на государственных заказах.

Ежек добавил о мерах безопасности.

— Мы готовы арестовать ключевых лидеров партии Генлейна в Судетах, если их митинги перерастут в открытые беспорядки, но пока ограничиваемся наблюдением и сбором разведданных через информаторов.

Часы в зале пробили десять вечера, но заседание продолжалось. Слуги принесли чай, кофе и бутерброды с ветчиной и сыром. Снег за окнами падал гуще, покрывая сад дворца, Прага полностью погрузилась в ночь, только огни в окнах особняков мерцали вдали.

Годжа прокомментировал экономику.

— Наши нефтехранилища в настоящее время заполнены менее чем на пятьдесят процентов, а румынские поставки стали ненадежными из-за внутренних проблем в Бухаресте.

Крейчи подчеркнул риски.

— Именно по этой причине мы не можем ставить исключительно на Запад, потому что британская экономика все еще не оправилась от Великой депрессии, фунт стерлингов слаб, а их кредиты — это долг, который ляжет на плечи следующих поколений чехов.

Заседание подходило к концу ближе к полуночи. Огонь в камине угасал, слуги подкладывали новые поленья.

Бенеш объявил об окончании заседания.

— Подводя итог нашему долгому обсуждению: Германия под Герингом — главная и непосредственная угроза, коммунизм мы держим под контролем. Основной курс — на Британию и Францию с их помощью, но скептики мною услышаны, правительства Запада действительно слабы, поэтому параллельно разрабатываем план полной самостоятельной обороны.

Все встали, собрали бумаги и блокноты, слуги помогли надеть пальто. Они выходили в коридоры дворца, где эхо шагов разносилось по мрамору, а машины уже ждали их у ворот. Следующий год мог стать решающим для будущего страны.

Глава 10

Первые дни января 1937 года в Лондоне выдались морозными и ясными, когда река Темза покрылась тонкой коркой льда по краям, а пар от дыхания прохожих клубился над мостовыми, где уличные торговцы в толстых шерстяных пальто предлагали горячие каштаны в бумажных кульках, жареные яблоки на палочках и свежие газеты с кричащими заголовками, напечатанными жирным шрифтом на первой полосе. Улицы финансового района Сити заполнились потоком людей в теплых пальто с меховыми воротниками, цилиндрах и котелках, спешащих в банки на Ломбард-стрит, где клерки в конторах пересчитывали чеки на миллионы фунтов, или на биржу Ллойда, где брокеры в полосатых брюках выкрикивали котировки акций сталелитейных компаний Vickers и автомобильных Morris Motors, колеблющиеся под влиянием новостей о немецких заводах и митингах в промышленных городах. Вестминстер кипел от активности: вокруг здания парламента на Вестминстерском мосту толпились репортеры из «Таймс» и «Дейли Телеграф» с блокнотами и фотоаппаратами Leica, а полицейские в синих касках и длинных шинелях выстраивали кордоны из деревянных барьеров, чтобы удержать растущие группы демонстрантов, чьи плакаты из грубой бумаги на палках колыхались над головами в такт маршу, с надписями, выведенными черной краской, о безработице и угрозе империи.

На Трафальгарской площади собралась огромная толпа — более пятнадцати тысяч рабочих из промышленных районов Йоркшира, Мидлендса и Ланкашира, прибывших на грузовиках Morris с номерами из Оксфорда и Бирмингема, а также на специальных автобусах с табличками «Чартер для рабочих Шеффилда», предоставленных автомобильными компаниями. Они держали плакаты с надписями «Болдуин спит — Германия Геринга вооружается до зубов тысячами танков и самолетов!» и «Империя в опасности: Черчилля во власть, чтобы спасти британский бизнес, рабочие места в Шеффилде и экспорт в Австралию!». Флаги Британского Союза с красным крестом на синем поле развевались над головами, а ораторы на трибуне из деревянных ящиков и поддонов выкрикивали речи о безработице в Шеффилде, где сталелитейные заводы Уира простаивают из-за отсутствия заказов на броню для линкоров, и о потере рынков в Азии, где японские автомобили Datsun и сталь из Йокогамы вытесняют британские товары благодаря государственным субсидиям в миллиарды иен. Рабочие в грубых куртках, кепках с козырьками и ботинках на толстой подошве скандировали лозунги хором, их лица раскраснелись от январского мороза, а полицейские на гнедых лошадях в черных попонах патрулировали периметр площади, держа дубинки наготове, чтобы предотвратить беспорядки и столкновения с небольшими группами противников демонстрантов, размахивающих плакатами в поддержку правительства.

Рядом с площадью, на Уайтхолле, ведущей к Даунинг-стрит, еще одна колонна из десяти тысяч человек маршировала в организованном строю, неся транспаранты длиной в три метра «Новый король Георг VI должен поддержать немедленное перевооружение флота и армии, а Болдуин предает империю рейхсканцлеру Герингу через политику умиротворения!» и «Через два года Британия станет немецкой колонией!». Уличные мальчишки разносили пачки газет в толпе по пенни за штуку, а женщины в платках и пальто с меховыми муфтами присоединялись к шествию, размахивая маленькими флагами и выкрикивая требования о государственных контрактах для химических заводов ICI в Биллингеме и автомобильных сборочных линий в Ковентри.

Пресса не отставала от событий ни на шаг: газетные киоски на каждом углу Флит-стрит, Strand и вокруг Сити предлагали свежие утренние выпуски «Дейли Мейл» с заголовком на всю первую полосу в три сантиметра высотой «ГЕРИНГ СТРОИТ АРМИЮ ИЗ ТЫСЯЧ ТАНКОВ И САМОЛЕТОВ НА НОВЫХ ЗАВОДАХ В ЭССЕНЕ, ПОКА ПРАВИТЕЛЬСТВО БОЛДУИНА СПИТ В ДАУНИНГ-СТРИТ И ИГНОРИРУЕТ ПОЛНУЮ УГРОЗУ ДЛЯ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ ОТ ГИБРАЛТАРА ДО СИНГАПУРА!», под которым следовала подробная статья на две страницы о строительстве сотен километров автобанов для перевозки войск, субсидиях на тяжелую промышленность в миллиарды рейхсмарок и фотографиями марширующих солдат вермахта с касками и винтовками, а также графиками роста немецкого экспорта стали в Румынию и Югославию. Ниже, в рамке, — еще один заголовок «БРИТАНИЯ ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА СТАНЕТ НЕМЕЦКОЙ КОЛОНИЕЙ С ПОЛНОЙ ЗАВИСИМОСТЬЮ ОТ КРУППА И ИГ ФАРБЕН: УМИРОТВОРЕНИЕ ПРИВОДИТ К ПОЛНОЙ КАПИТУЛЯЦИИ БРИТАНСКОЙ ЭКОНОМИКИ, ПОТЕРЕ КОЛОНИЙ В АФРИКЕ И АЗИИ И БЕЗРАБОТИЦЕ В МИЛЛИОН ЧЕЛОВЕК!». «Дейли Экспресс» лорда Бивербрука выходил с жирным заголовком «ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ЗАКАЗЫ НА БРОНЕВУЮ СТАЛЬ ДЛЯ ЛИНКОРОВ И ГРУЗОВИКИ ДЛЯ АРМИИ УХОДЯТ В ГЕРМАНИЮ — ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ РАБОЧИХ МЕСТ В ШЕФФИЛДЕ, ОКСФОРДЕ И БИРМИНГЕМЕ ИСЧЕЗАЮТ ИЗ-ЗА СЛАБОСТИ ПРАВИТЕЛЬСТВА БОЛДУИНА ПЕРЕД ЯПОНСКИМ И НЕМЕЦКИМ ДЕМПИНГОМ!» и колонкой на полполосы о том, как японские производители Toyota и Datsun, а также немецкие Opel и Mercedes-Benz демпингуют свои автомобили в Канаде, Южной Африке, Австралии и Новой Зеландии, получая огромные государственные субсидии и налоговые льготы в миллионы йен и марок, вытесняя британские модели Morris Eight и лимузины Big Six с рынков сбыта. «Морнинг Пост» публиковала на первой странице «НОВЫЙ КОРОЛЬ ГЕОРГ VI ДОЛЖЕН ОСТАНОВИТЬ ПРЕДАТЕЛЬСТВО ИМПЕРИИ: БОЛДУИН ПОЗВОЛЯЕТ РЕЙХСКАНЦЛЕРУ ГЕРИНГУ ЗАХВАТЫВАТЬ ТРАДИЦИОННЫЕ РЫНКИ ЭКСПОРТА СТАЛИ ИЗ ЙОРКШИРА, ХИМИКАТОВ ИЗ БИЛЛИНГЕМА И АВТОМОБИЛЕЙ ИЗ КОВЕНТРИ ЧЕРЕЗ БЕСКОНЕЧНЫЕ УСТУПКИ В РЕЙНСКОЙ ЗОНЕ И АБИССИНИИ», с деталями из якобы секретных отчетов британской разведки о немецких инвестициях в нефтяные месторождения Румынии, медные шахты Турции и каучуковые плантации в Индокитае, конкурирующие с британскими в Малайе и Кении. «Файненшл Таймс», ориентированная на бизнес, анализировала в ведущей статье падение фунта стерлингов на три с половиной процента за неделю на валютных рынках в Нью-Йорке, Париже и Цюрихе из-за паники инвесторов, а также рост немецких субсидий тяжелой промышленности до уровней, превышающих весь британский бюджет на королевский флот в два раза, предупреждая о полной потере конкурентоспособности британских производителей в течение восемнадцати месяцев без немедленных протекционистских мер и заказов. Газеты лежали стопками высотой в полметра на деревянных прилавках киосков, их страницы перелистывали прохожие в пальто за чашкой чая с молоком в кафе на Флит-стрит или в пабах вроде «Черный Фриар» на Квин-Виктория-стрит, обсуждая, как митинги отражают реальные проблемы закрытия цехов на заводах в Ротерхэме, где тысячи квалифицированных сварщиков и литейщиков сидят без работы, и в Оксфорде, где сборочные линии Morris сократили смены до четырех дней в неделю.

Митинги распространились по всему городу и за его пределы с поразительной скоростью: в Гайд-парке под открытым небом на зеленой лужайке, покрытой инеем, собрались двадцать тысяч человек, где Уинстон Черчилль выступил с речью на трибуне из дубовых досок, окруженной флагами империи и плакатами с цитатами из его парламентских выступлений. «Британия не может позволить себе дальнейшую слабость, бесконечные уступки и отказ от решительных действий против агрессоров вроде рейхсканцлера Геринга, который строит тысячи танков и самолетов на субсидируемых заводах! — провозглашал он, размахивая рукой для подчеркивания каждого слова, обращаясь к толпе через мегафон. — Пока правительство Болдуина занимается умиротворением и откладывает перевооружение флота и армии на неопределенный срок, Германия создает гигантскую военную машину с автобанами от Берлина до Вены, заводами Krupp в Эссене, производящими броню толщиной в сто миллиметров, и авиационными комплексами Junkers, выпускающими бомбардировщики сотнями, а наши сталелитейные заводы в Шеффилде и Ротерхэме простаивают на четверть мощностей, автомобильные линии в Оксфорде и Бирмингеме сокращают производство на тридцать процентов, химические предприятия ICI в Биллингеме и Ранкорне теряют контракты на удобрения в Австралии, тысячи рабочих остаются без зарплаты и пособий, а рынки в колониях от Кейптауна до Сиднея уходят к конкурентам из Йокогамы, Эссена и Токио!» Толпа встретила каждую фразу ревом одобрения, поднятием кулаков и скандированием «Черчилль! Перевооружение! Заказы сейчас!», а репортеры из десятка газет стенографировали речь для вечерних выпусков и радиотрансляций на BBC.

В Манчестере на площади Альберта аналогичные акции собирали пятнадцать тысяч рабочих с текстильных фабрик Ланкашира, транспортированных на автобусах из Болтона и Олдема, с плакатами о потере заказов на синтетические красители для ICI из-за немецких аналогов от IG Farben, продаваемых по демпинговым ценам в Индию и Египет.

В Бирмингеме на Виктория-сквер маршировали двенадцать тысяч автосборщиков и механиков с заводов Morris и Austin, скандируя против импорта немецких Mercedes и японских Toyota, которые заполняют гаражи в Южной Африке и Новой Зеландии.

В Шеффилде на Фаргейт-стрит сталелитейщики в рабочих комбинезонах заполнили центральные улицы числом в десять тысяч, требуя государственных контрактов на рельсы для железных дорог в Родезии и броневые листы для крейсеров типа Town, с транспарантами о двадцати тысячах безработных в Йоркшире.

Лондонские бульвары от Пикадилли до Олд-Бейли заполнились звуками мегафонов, духовых оркестров профсоюзов, играющих «Правь, Британия», и криков ораторов, а полицейские отчеты, составленные в Скотланд-Ярде, фиксировали рост общего числа участников до двухсот пятидесяти тысяч за неделю по всей стране, с координацией через промышленные союзы сталелитейщиков, автомобилестроителей и химиков, а также через анонимные комитеты, финансируемые из Сити.

В центре этого вихря событий и политического давления, в официальной резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит 10, в комнате для заседаний кабинета с высокими потолками, обшитыми дубовыми панелями, и массивными столами из красного дерева с инкрустацией из слоновой кости, собрался полный состав правительства под председательством Стэнли Болдуина. На стенах висели подробные карты Британской империи с отмеченными портами от Гибралтара до Гонконга, маршрутами торговых путей через Суэц и колониями в Африке, а также портреты прежних премьеров — маркиза Солсбери в рамке с золотой отделкой, Бенджамина Дизраэли с бакенбардами и Уильяма Питта Младшего. За длинным столом сидели ключевые фигуры кабинета: сам Болдуин в центре, в костюме-тройке с галстуком в полоску, с трубкой из бриара в руке и стопкой свежих газет перед собой, включая «Дейли Мейл» и «Файненшл Таймс»; Невилл Чемберлен, канцлер казначейства, справа от премьера, с толстыми папками бюджетных отчетов за 1936 год, графиками падения фунта и таблицами расходов на флот; Энтони Иден, министр иностранных дел, слева, с пачкой дипломатических депеш из посольств в Берлине, Париже, Риме и Токио, а также картами милитаризации Рейнской зоны; Сэмюэл Хор, министр труда, напротив Идена, с объемистыми отчетами полиции о митингах, данными о безработице по регионам и списками профсоюзных лидеров; лорд Хейлшем, лорд-канцлер, в конце стола, с юридическими заметками по актам парламента 1936 года, черновиками исков против прессы и списками депутатов для убеждения.

Официанты внесли серебряные подносы с фарфоровыми чашками чая Earl Grey, тарелками сэндвичей с копченым лососем и ростбифом, йоркширским пудингом в миниатюре и печеньем, но большинство министров не притронулось к еде, сосредоточившись на документах и обсуждении кризиса. Болдуин открыл заседание, отложив свежий номер «Дейли Мейл» с заголовком о немецкой армии гигантов и постучав трубкой по пепельнице для привлечения внимания.

— Господа министры, текущая ситуация в Лондоне, Манчестере, Бирмингеме и по всей стране вышла далеко за рамки обычных уличных протестов или сезонных жалоб рабочих и требует от нас немедленных, скоординированных и решительных действий на всех уровнях, потому что эти митинги, которые обвиняют правительство в полной бездеятельности и предательстве империи, всё это явно организовано и финансировано крупными промышленниками вроде сталелитейного магната Уира из Йоркшира, автомобильного короля Морриса из Оксфорда, банкира Сарваси и химического барона Монда из ICI, которые предоставляют бесплатный транспорт на грузовиках и автобусах, платят ораторам и подкупают депутатов для вотума недоверия.

Чемберлен кивнул, открывая свою главную папку с бюджетными отчетами за четвертый квартал 1936 года и указывая пальцем на графики падения валюты и роста акций конкурентов.

— С финансовой точки зрения эти митинги, газетные кампании и речи Черчилля уже нанесли серьезный и измеримый удар по экономике страны в целом, поскольку фунт стерлингов упал на три с половиной процента за последние семь дней только из-за массовой паники на валютных рынках в Нью-Йорке, Париже, Цюрихе и даже Сингапуре, где иностранные инвесторы продают британские государственные облигации и акции казначейства на суммы в миллионы фунтов, опасаясь политической нестабильности и эскалации кризиса до отставки правительства; наши бюджетные резервы в Банке Англии не позволяют резко увеличить расходы на перевооружение флота и армии без повышения подоходного налога на два-три процента для высших доходов или новых заимствований под шесть процентов годовых, которые неизбежно приведут к инфляции до пяти-шести процентов в течение года; при этом акции сталелитейных компаний вроде Vickers и заводов Уира в Шеффилде выросли на семь-восемь процентов на волне митинговых требований государственных заказов на броню и рельсы, акции Morris Motors подскочили на шесть процентов благодаря слухам о военных грузовиках, в то время как государственные бумаги и облигации падают на четыре процента, и если мы объявим о крупных контрактах на флот без покрытия, казначейство потеряет баланс на двадцать миллионов фунтов уже в первом квартале.

Иден разложил на столе подробные карты Европы формата А1 с красными отметками немецких военных заводов в Рурской области, маршрутами новых автобанов от Берлина до Мюнхена и статистикой экспорта из порта Гамбурга, добавляя дипломатические детали из свежих телеграмм.

— С точки зрения внешней политики и международных отношений положение еще более тревожное и требует осторожного, но твердого ответа, потому что наши послы в Берлине и Мюнхене подтверждают строительство сотен новых танковых заводов Krupp в Эссене с производством до пятисот единиц Panzer III в месяц, авиационных комплексов Junkers в Дессау с выпуском двухсот бомбардировщиков Heinkel ежемесячно и химических предприятий IG Farben в Людвигсхафене для синтетического топлива, все под личным контролем рейхсканцлера Геринга с субсидиями из рейхсбюджета в миллиарды марок, перераспределенными из социальных программ; одновременно Франция через министра Деладье и Польша через Бека требуют от нас твердых гарантий совместной обороны против возможной агрессии, а Лига Наций в Женеве осудит любые наши шаги по значительному перевооружению как провокацию и нарушение духа Локарнских соглашений; эти газетные заголовки о Британии как будущей немецкой колонии сильно преувеличивают для сенсации, но основаны на реальных отчетах британской разведки MI6 о немецком экспорте стали и машин в Румынию, Югославию, Турцию и даже Болгарию, вытесняющих британские товары из Шеффилда и Бирмингема на суммы в миллионы фунтов ежегодно, и если мы не ответим официальной нотой протеста в Берлин с требованием инспекций или не введем избирательные тарифы, то потеряем остатки влияния в Центральной Европе полностью в течение года.

Хор перелистал толстый отчет полиции на сто страниц с фотографиями митингов, картами маршрутов маршей и данными о безработице по графствам, подчеркивая социальный и трудовой аспект кризиса.

— Социально и с точки зрения внутренней стабильности митинги представляют прямую и растущую угрозу общественному порядку по всей стране, поскольку в них участвуют более двухсот тысяч рабочих; полиция фиксирует распределение конвертов с наличными в суммах от пятидесяти до двухсот фунтов среди депутатов-консерваторов в палате общин от Йоркшира, Ливерпуля и Ланкашира, таких как сэр Генри Кейзмент и лорд Дерби, за речи в поддержку Черчилля и критики умиротворения; безработица в северных промышленных районах достигла шестнадцати процентов от трудоспособного населения, пособия по безработице в размере пятнадцати шиллингов в неделю не покрывают базовые расходы на жилье и еду для семей с детьми, и рабочие массово верят прессе, что правительство Болдуина игнорирует их нужды в пользу бесплодных переговоров с Герингом и Муссолини, что может привести к всеобщим забастовкам на заводах ICI по производству взрывчатых веществ, сталелитейных предприятиях в Ротерхэме и автомобильных линиях в Ковентри уже в феврале.

Хейлшем открыл кожаный портфель с юридическими документами, включая черновики исков в Высокий суд Лондона и копии Public Order Act 1936 года, предложив конкретные правовые меры против прессы и организаторов.

— С чисто юридической стороны у нас имеются все основания и прецеденты для немедленных и жестких действий против газетных магнатов, организаторов митингов и подкупающих промышленников, потому что заголовки в «Дейли Мейл» лорда Ротермира и «Дейли Экспресс» лорда Бивербрука о якобы тайных сделках правительства с Герингом, угрозе превращения Британии в немецкую колонию через два года и полной капитуляции экономики являются чистой клеветой и дезинформацией без единого документального доказательства или источника, подпадающей под статьи о подрыве национальной безопасности; мы можем подать иски в Высокий суд на суммы в пятьсот тысяч фунтов компенсации против каждой газеты за распространение ложной информации, потребовать публичного опровержения на первой полосе и обысков в редакциях на Флит-стрит для изъятия финансовых документов о переводах от подставных компаний вроде Imperial Investments; кроме того, в соответствии с Public Order Act 1936 года, мы запретим все массовые митинги численностью свыше пяти тысяч человек под предлогом нарушения общественного порядка и риска беспорядков, с немедленными арестами лидеров и ораторов, таких как представители промышленных союзов сталелитейщиков из Шеффилда, автосборщиков из Оксфорда и химиков из Биллингема, у которых полиция уже имеет доказательства получения платежей от компаний Уира, Морриса и Сарваси.

Болдуин выпустил облако дыма от трубки и предложил комплексный план реагирования на кризис, распределяя роли между министрами.

— Чтобы восстановить полный контроль над ситуацией в стране и предотвратить дальнейшую эскалацию до вотума недоверия в парламенте или всеобщей забастовки, мы должны действовать одновременно и синхронно на экономическом, дипломатическом, социальном и юридическом фронтах в течение ближайших сорока восьми часов: завтра утром в девять часов я объявлю в палате общин и через радио BBC о государственных заказах на общую сумму в двадцать пять миллионов фунтов, включая пятнадцать миллионов для сталелитейных заводов в Шеффилде и Ротерхэме на производство броневых листов и артиллерийских стволов для новых линкоров класса King George V и крейсеров типа Southampton, семь миллионов для автомобильных компаний в Оксфорде, Бирмингеме и Ковентри на поставку пяти тысяч грузовиков и легковых машин для нужд армии и колоний, и три миллиона для химических предприятий ICI в Биллингеме на взрывчатые вещества и синтетическое топливо, что немедленно загрузит мощности на двадцать пять процентов и создаст пятнадцать тысяч новых рабочих мест в Йоркшире и Мидлендсе; одновременно казначейство введет протекционистские тарифы в двадцать пять процентов на весь японский импорт автомобилей, стали и текстиля с первого февраля, чтобы защитить внутренние рынки и колонии в Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке, а министерство иностранных дел отправит официальную ноту протеста в Берлин с требованием допустить инспекции Лиги Наций на заводах Krupp и IG Farben.

Чемберлен возразил с детальными расчетами последствий для бюджета, перелистывая страницы с таблицами доходов и расходов.

— Двадцать пять миллионов фунтов на заказы — это реально выполнимо в рамках текущего бюджета только при условии полного перераспределения средств из нескольких источников: двенадцать миллионов мы возьмем из колониальных резервных фондов на развитие портов в Момбасе в Кении и Куала-Лумпуре в Малайе, сократив субсидии на каучуковые плантации и медные шахты на пять миллионов фунтов; восемь миллионов перераспределим из сокращения социальных выплат и пособий по безработице в районах вроде Уэльса и Шотландии; оставшиеся пять миллионов покроем доходами от новых тарифов на японский импорт, которые принесут казне до восьми миллионов в год начиная с марта, но при этом Япония неизбежно ответит бойкотом британского текстиля и угля, что приведет к потере экспорта на три миллиона фунтов, так что чистая выгода для бюджета составит пять миллионов при условии быстрой переориентации продаж в Канаду, Южную Африку и Индию через имперские преференции; в долгосрочной перспективе эти заказы окупятся ростом налоговых поступлений от загруженных заводов на десять миллионов в год.

Иден поддержал дипломатическую часть плана, но добавил необходимые оговорки и координацию с союзниками.

— Официальная нота протеста в Берлин абсолютно необходима для демонстрации решимости перед парламентом и общественностью, с полным текстом на двух страницах, включающим ссылки на статьи Версальского договора о демилитаризации Рейна, Локарнские соглашения 1925 года и требование немедленных инспекций Лиги Наций на всех военных заводах в Руре под контролем нейтральных наблюдателей из Швеции и Швейцарии, но эту ноту мы должны обязательно координировать с Францией через министра иностранных дел Деладье и с Бельгией, чтобы избежать дипломатической изоляции и обвинений в односторонних действиях; параллельно используем радио BBC для контрпропаганды — я лично подготовлю текст речи премьера о прогрессе в перевооружении, единстве Британской империи под новым королем Георгом VI, чтобы отвлечь внимание от скандалов прошлого года и сосредоточить нацию на экономических мерах и защите рабочих мест.

Хор предложил детальные меры по успокоению рабочих и профсоюзов, с конкретными программами и суммами.

— Для немедленного успокоения рабочих масс и предотвращения забастовок мы объявим национальную программу занятости и инфраструктуры на общую сумму в двадцать миллионов фунтов в течение шести месяцев: десять миллионов на строительство новых дорог и мостов в Родезии, Кении и Малайе с использованием стали из Шеффилда, рельсов из Ротерхэма и грузовиков из Бирмингема, что создаст восемь тысяч рабочих мест непосредственно в колониях и пять тысяч в метрополии по поставкам; пять миллионов на расширение портовых сооружений в Кейптауне и Сиднее для экспорта химикатов ICI, включая удобрения и красители для ферм в Австралии и текстильных фабрик в Ланкашире; оставшиеся пять миллионов распределим как субсидии профсоюзам в Йоркшире, Мидлендсе и Ланкашире на повышение зарплат на пять-семь процентов для квалифицированных рабочих на загруженных заказами заводах, чтобы лидеры профсоюзов вроде Эрнеста Бевина публично поддержали правительство и отозвали участников с митингов.

Хейлшем детализировал юридические шаги с именами и сроками.

— Юридические действия запускаем завтра на рассвете: иски против «Дейли Мейл» и лорда Ротермира подаем в Высокий суд Лондона в десять утра с требованием опровержения всех заголовков о немецкой колонии и компенсации в пятьсот тысяч фунтов за клевету, плюс ходатайство об обысках в редакции на Кармелит-стрит для изъятия банковских выписок о переводах от подставных фирм; аналогичный иск против «Дейли Экспресс» и лорда Бивербрука на ту же сумму; аресты организуем выборочно и публично — десять ключевых лидеров митингов, включая трех представителей от Morris Motors в Оксфорде с доказанными чеками на две тысячи фунтов, двух от ICI в Биллингеме и пять независимых ораторов с плакатами, финансируемыми Уиром, чтобы показать общественности, что протесты не спонтанные и народные, а проплаченные промышленниками для личной выгоды, и это подорвет доверие к Черчиллю и его сторонникам в парламенте на ближайших дебатах.

Болдуин подвел окончательный итог обсуждению, распределяя задачи с точными сроками и ответственными.

— Итак, полный план реагирования утвержден в следующем детальном виде для исполнения в течение ближайших сорока восьми часов: канцлер Чемберлен готовит официальное объявление о государственных заказах на двадцать пять миллионов фунтов с разбивкой по компаниям, регионам и типам продукции к восьми утра завтра для публикации в «Таймс» и речи в палате общин; министр Иден составляет текст ноты протеста в Берлин на двух страницах с дипломатическими формулировками и координирует с Парижем, плюс черновик радиообращения премьера о единстве империи под королем Георгом VI к полудню; министр Хор координирует с профсоюзными лидерами национальную программу занятости на двадцать миллионов и введение тарифов на японский импорт с первого февраля, с первыми встречами в Манчестере и Шеффилде послезавтра; лорд-канцлер Хейлшем запускает иски в суд и организует аресты десяти лидеров митингов с пресс-релизами для вечерних газет; я лично встречусь с его величеством королем Георгом VI в Букингемском дворце сегодня в шесть вечера, чтобы заручиться его поддержкой в отдельном радиообращении к нации о необходимости перевооружения без паники и единства перед внешними угрозами; в палате общин завтра в два часа дня проведем дебаты с презентацией фактов о немецких заводах Krupp, но подчеркнем наши меры как полностью достаточные для защиты империи и рабочих мест без эскалации.

Министры продолжили уточнять детали плана на протяжении еще двух часов интенсивного обсуждения, а Лондон продолжал жить в ритме уличных протестов, полицейских кордонов и газетных сенсаций. Британская империя стояла на пороге крупных и неизбежных перемен.

Глава 11

Берлин, 23 января 1937 года.

07:27 утра. Чёрный «Мерседес-Бенц» остановился у ворот Абвера. Ханс фон Зейдлиц вышел из машины, которая теперь была ему положена как полковнику и начальнику отдела. Кивнул шофёру, отдал честь часовым и быстрым шагом прошёл через внутренний двор, где дворники уже час скребли лёд с дорожек, оставляя длинные белые борозды.

Он поднялся по широкой мраморной лестнице на третий этаж, открыл тяжёлую дубовую дверь кабинета и сразу включил настольную лампу с зелёным абажуром. Комната ещё не прогрелась, на окнах были узоры инея. Ханс снял шинель, аккуратно повесил её на вешалку и подошёл к сейфу за большой картой Чехословакии.

Ночная почта лежала аккуратной стопкой: восемь толстых папок с красной диагональной полосой «Совершенно секретно — только лично полковнику фон Зейдлицу». Он сел, развязал тесёмки первой.

Папка № 1 — агент «Лотта», Карлсбад, 22 января 23:47: «В 21:15 оберфюрер СС Карл Герман Франк прибыл в Карлсбад на личном Ю-52 (борт D-AFRK). В 21:37 встретился с Конрадом Генлейном в отеле „Империал“, люкс 312. Разговор длился 3 часа 12 минут. После ухода Франка Генлейн сказал Карлу Хенке дословно: „15 марта — окончательная дата. Рейхсканцлер дал личное слово. До таяния снегов всё должно быть завершено. После этого — никаких препятствий ни от чехов, ни от французов, ни от англичан“».

Папка № 2 — «Фердинанд», Прага, 23 января 04:30: «В 04:15 генерал Ян Сыровы подписал приказ № 121/37 о немедленном переводе 7-й и 11-й пехотных дивизий в районы Либерец и Чешска-Липа, а также усилении гарнизонов в укрепрайонах Наход, Яромерж, Трютнов и Крконоше. В 22:40 22 января французский военный атташе полковник Дюпон в разговоре с генералом Людвиком Крейчи заявил дословно: „Если германское вмешательство ограничится судето-немецкими районами, Франция не считает себя обязанной вмешиваться военным путём. Союзнические обязательства распространяются только на случай прямого вторжения на всю территорию республики“».

Папка № 3 — «Байер», Мюнхен, 23 января 02:11: «Франк вернулся из Берлина спецрейсом в 01:47. Встреча с рейхсканцлером Герингом в резиденции на Лейпцигерштрассе, 8а, длилась с 19:30 до 22:42. После выхода Франк сказал штурмбаннфюреру Альфреду Науйоксу: „Всё решено окончательно. 15 марта начинаем. Рейхсканцлер лично гарантировал полную поддержку люфтваффе, СС, партийных органов и рейхсвера. Главное — успеть до распутицы, чтобы дороги были твёрдыми и техника могла пройти без проблем“».

Папка № 4 — резидент в Вене: «За период 16–22 января через станцию Гмюнд — Нойнкирхен прошло 138 грузовиков с маркировкой „сельскохозяйственные машины“, „запчасти для ткацких станков“ и „оборудование для пивоварен“. Все машины следовали в направлении Карлсбад, Эгер, Либерец, Аш. Сопровождение — эсэсовцы в штатском».

Папка № 5 — из Дрездена: 42 новых аэрофотоснимка укреплений в районе Аша, Фридланта и Распенавы, сделанные ночью 21–22 января самолётом Хе-70.

Папка № 6 — из Катовице: список 27 польских офицеров, готовых к сотрудничеству в случае конфликта.

Папка № 7 — из Брно: сообщение о том, что начальник местного укрепрайона генерал Гусак вчера вечером получил приказ из Праги «привести все объекты в полную боевую готовность к 1 марта».

Папка № 8 — личная записка от адмирала Канариса, написанная синим карандашом: «Зейдлиц! К 1 марта 1937 полный комплект материалов по Судетам (досье на всех лидеров СДП, карты всех укреплений, аэрофотосъёмка, списки лояльных и нелояльных чиновников, планы железных дорог и аэродромов) — лично мне на стол. Это прямой приказ рейхсканцлера. Никаких отговорок. Канарис».

Ханс отложил папки, встал, подошёл к огромной карте Чехословакии, занимавшей всю стену от пола до потолка. Красным карандашом он обвёл весь судетский регион сплошной жирной линией, поставил дату «15.03.1937» и провёл толстые стрелки: от Мюнхена к Карлсбаду, от Вены к Гмюнду, от Берлина к Праге с вопросительным знаком. Потом ещё одну — от Катовице к Тешину. Всё сходилось идеально. Рейхсканцлер Геринг не будет ждать больше ни дня. Весной Судеты будут оторваны любым способом, но без большой войны. Чехи их не удержат. Французы уже отступили. Англичане молчат. Москва должна узнать об этом немедленно — за 51 день до начала.

Он вернулся к столу, достал из сейфа чистый конверт без маркировки, вложил туда фотокопии всех восьми документов и девятый лист — записку:

«Судеты — 15 марта 1937. Координатор — оберфюрер СС Карл Герман Франк. Лично согласовано рейхсканцлером Герингом 22 января в Берлине (встреча 19:30–22:42). Чехи переводят дивизии и приводят укрепрайоны в полную готовность, но французы официально отказались от вмешательства (прямая цитата Дюпона). Англичане молчат. Срочно подтвердите получение по каналу „Рига — Стокгольм — Москва“. С. Д. — 23.01.37».

Запечатал конверт тройным сургучом. Затем вложил конверт в обычную служебную папку «Поставки пива и солода из Пльзеня и Будвайзера в рейх — январь — февраль 1937 гг.».

Следующие двенадцать с половиной часов прошли в сплошном ритме работы:

08:00–10:00 — большое совещание у адмирала Канариса с руководителями всех восточных отделов. Канарис был мрачен: «Господа, Судеты — приоритет номер один для рейха. Рейхсканцлер требует результатов к марту. Кто не справится — уйдёт из Абвера».

10:00–12:15 — личный разбор новых аэрофотоснимков с майором люфтваффе фон Либенфельсом и двумя специалистами по фортификации. Они вместе наносили на карту новые объекты, уточняли координаты.

12:15–13:00 — приём курьера из Катовице с плёнками и устным докладом о настроениях в польском генштабе.

13:00–13:25 — быстрый обед в офицерской столовой: картофельный суп, две сосиски, чёрный хлеб, стакан пива «Пльзеньское».

13:25–17:00 — проверка и визирование досье на 68 человек из ближайшего окружения Генлейна и Франка.

17:00–19:20 — телефонные переговоры по защищённой линии с резидентами в Праге, Вене, Варшаве, Брно и Катовице.

19:20–19:40 — финальная сверка карт укреплений, подготовка отчёта Канарису и личная проверка всех сегодняшних шифровок.

В 19:42 Ханс вышел из здания Абвера. Мороз усилился до минус двадцати. Снег валил крупными хлопьями, фонари едва пробивали белую завесу. Шофёр предложил машину, но он отказался — до кафе «Кранцлер» было ровно пятнадцать минут быстрым шагом.

Унтер-ден-Линден была почти пуста. Редкие прохожие спешили, подняв воротники. В витринах ещё стояли остатки нераспроданных рождественских украшений — деревянные щелкунчики, стеклянные шары, бутылки с ликёром «Асбах Уралт». Кафе «Кранцлер» встретило тёплым жёлтым светом больших окон, запахом жареного мяса, кофе, ванили и дорогого табака.

Швейцар в красной ливрее с золотыми галунами принял шинель и проводил к столику в глубине зала, за мраморной колонной. Полковник Хансен уже ждал его. Он встал, пожал руку крепко и улыбнулся.

— Добрый вечер, Зейдлиц! Наконец-то вырвались. Садитесь скорее. Я уже заказал глинтвейн — сегодня без него просто нельзя выжить в этом проклятом холоде.

На столе стояли две большие кружки из толстого стекла с серебряными ручками. Вино было тёмно-красное, горячее. От кружек поднимался густой ароматный пар, который сразу согревал лицо. Рядом была большая плетёная корзинка с только что выпеченными кренделями, посыпанными крупной солью и тмином, и целая батарея маленьких фарфоровых баночек: дижонская горчица, баварская сладкая горчица, обычная острая горчица из Мюнхена, хрен со сливками, тминное масло, сливочное масло из Альгёя, цветочный мёд из Шварцвальда, маринованные огурчики, маринованный красный лук и даже маленькая мисочка с маринованными грибами.

Ханс сел, обхватил кружку обеими ладонями — тепло сразу разлилось по пальцам.

— Благодарю вас, герр полковник. После сегодняшнего дня это лучшее, что можно придумать.

Официант в чёрном фраке с белой манишкой подошёл бесшумно и поставил две глубокие тарелки с горячим гуляшом по-венгерски: густое тёмно-красное мясо говядины и свинины, много лука, красной паприки, копчёного сала, картошки, томатов и болгарского перца. Сверху — большая ложка густой сметаны и веточка свежего майорана. От тарелки поднимался густой пар, пахло чесноком, копчёностью и острой паприкой.

Хансен взял ложку, зачерпнул, попробовал.

— Отлично. Как в старые времена, когда я был в Будапеште. Ну, рассказывайте всё по порядку, Зейдлиц. Я знаю, что Франк вернулся из Берлина. Что он привёз? И не надо ходить вокруг да около — я видел, как вы сегодня весь день не выходили из кабинета.

Ханс понизил голос до шёпота:

— Привёз окончательную дату, герр полковник. 15 марта 1937 года.

Хансен медленно отложил ложку и посмотрел прямо в глаза Хансу.

— Пятнадцатое марта… То есть у нас меньше двух месяцев на всё. Я слышал похожие слухи от человека из резиденции, но думал, что это апрель или май. Значит, рейхсканцлер торопится намного сильнее, чем мы предполагали.

— Намного, — подтвердил Ханс. — Он хочет, чтобы к майским праздникам Судеты уже были частью рейха, а к партийному съезду в сентябре это воспринималось как само собой разумеющееся событие. Без большой войны, конечно. Давление, ультиматумы, а потом «народное волеизъявление» под контролем отрядов Генлейна и СС.

— А реакция чехов?

— Сегодня ночью, в 04:15, генерал Сыровы подписал приказ № 121/37 о переводе ещё двух дивизий — 7-й и 11-й — в районы Либерец и Чешска-Липа, а также усилении всех гарнизонов в укрепрайонах. Это паника, герр полковник. Они понимают, что если дело ограничится Судетами — никто не вмешается.

— Французы?

— Полный отказ. Дюпон прямо сказал Крейчи: «Если германское вмешательство ограничится судето-немецкими районами, Франция не считает себя обязанной вмешиваться военным путём». Это уже не намёк, это официальный отказ от войны.

— Англичане?

— Болдуин на прошлой неделе в палате общин снова говорил о «мире в наше время». Лорд Галифакс в ноябре, когда был в Берлине, прямо сказал рейхсканцлеру за ужином: «Великобритания понимает ваши исторические претензии к Судетам и не видит причин вмешиваться». Они не просто закрывают глаза, герр полковник. Они подмигивают и отворачиваются.

Официант унёс пустые тарелки и принёс следующее блюдо: две огромные овальные тарелки с жареной уткой по-берлински. Кожа была золотистая, хрустящая, словно покрытая тонким слоем карамели, мясо сочное, с ароматом розмарина, чеснока, можжевельника и лёгким дымком от копчения. Рядом — тушёная красная капуста с яблоками, красным вином, гвоздикой и корицей, большие картофельные клёцки ручной лепки, густой соус из клюквы и красного вина, яблочное пюре, брусничное варенье и ломтики лимона.

Хансен отрезал кусок утиной грудки, положил на язык и прожевал всё очень медленно.

— Превосходно… Теперь самое неприятное, Зейдлиц. Канарис был у рейхсканцлера вчера утром. Разговор длился час пятьдесят восемь минут. Адмирал вышел оттуда белее мела. Я спросил, в чём дело. Он только махнул рукой и сказал: «Геринг думает о реорганизации». Думает, Зейдлиц. О полной замене руководства Абвера. Есть кандидаты из люфтваффе — генерал-лейтенант Штудент, начальник парашютных войск, или даже сам Ешоннек. Есть ещё молокосос Шелленберг, уже четвёртый день ходит по коридорам, здоровается со всеми, будто уже хозяин. Пока Канарис держится, но ситуация висит на волоске. Каждый день может прийти приказ.

Ханс замер с вилкой в руке.

— В разгар операции по Судетам?

— Именно в разгар. Рейхсканцлер любит перестановки, когда всё идёт слишком гладко. Любит, чтобы все бегали и боялись. Поэтому нам нужно быть безупречными. Особенно вам, Зейдлиц. Ваш сектор сейчас на острие. Судеты — это личный проект Геринга. Он сам придумал всю схему, сам выбрал Франка координатором, сам утвердил каждый пункт бюджета и каждый день звонит Канарису с вопросами. Если мы дадим идеальный результат — полные досье, точные карты, без единого промаха — нас не тронут. Если будет хоть одна ошибка, хоть один провал — нас сметут в один день. Новые люди уже появляются в коридорах. Вчера я видел «уборщицу», которая полчаса протирала один и тот же участок пола напротив вашего кабинета. Сегодня в фотолаборатории появился новый лаборант с рекомендацией от люфтваффе. А в шифровальном отделе сменили трёх девушек — теперь там работают новые, с партийными значками и подозрительно внимательными глазами.

Ханс медленно кивнул, отрезая себе кусок утки.

— Понимаю. Мы работаем круглые сутки. Досье на Генлейна и его ближайшее окружение — сто девяносто два человека — будет готово к 12 февраля. Карты всех четырёхсот пятнадцати чехословацких укреплений в Судетах — с точными координатами, схемами, гарнизонами, запасами боеприпасов — к 1 марта. Я лично проверяю каждую фотографию, каждую схему, каждую подпись.

— Хорошо, — сказал Хансен, вытирая губы салфеткой. — Очень хорошо. И ещё одно, строго между нами. После Судет очередь Польши. Рейхсканцлер уже говорил с Кейтелем, Йодлем и Риббентропом о коридоре к Восточной Пруссии и о Данциге. Он сказал дословно: «После Судет поляки будут следующими. Они сами отдадут всё, что мы захотим, лишь бы не повторилась судьба чехов». Это не просто планы, Зейдлиц. Это уже следующая стадия. Так что готовьтесь заранее. Работы у вас будет больше, чем у всех остальных вместе взятых.

Ханс отложил вилку. Утка была съедена полностью, на тарелке остались только косточки и немного соуса.

— Я готов. Мои люди тоже. Мы уже усиливаем группы в Катовице, Кракове, Познани, Варшаве, Тешине. Есть новые источники в польском генштабе, в Бюро шифров, в министерстве иностранных дел. Один капитан из второго отдела генштаба уже довольно долго передаёт нам копии всех приказов. В Данциге наш человек работает в сенате. Ещё завербован начальник железнодорожной станции в Быдгоще.

Официант принёс десерт: два огромных куска чёрного торта — шоколадные коржи, пропитанные вишнёвым ликёром «Киршвассер», толстая прослойка взбитых сливок и кислой вишни из Шварцвальда, сверху — тёмная шоколадная глазурь, свежая стружка и целые вишни в сахаре. Рядом — большое блюдо с маленькими пирожными: миндальными макрон всех цветов радуги, эклерами с ванильным, шоколадным и кофейным кремом, шоколадными трюфелями, посыпанными какао и кокосовой стружкой. И ещё — две чашечки густого горячего шоколада со взбитыми сливками и ликёром «Мария Бриза», и два больших бокала коньяка «Хеннесси XO» в подогретых бокалах.

Они ели десерт медленно, смакуя каждый кусок. Потом взяли по эклеру, потом по трюфелю, потом по макрон. Пили горячий шоколад, потом коньяк. Разговор продолжался ещё почти два часа — о новых шифрах, которые ввели в декабре, о том, как перехватывают радиопередачи польской разведки, о том, что в Вене открылся новый канал через швейцарскую фирму «Орелик», о том, что в Праге арестовали двух наших людей, но они ничего важного не знали и уже отпущены, о том, что в Катовице удалось завербовать адъютанта коменданта корпуса, что в Кракове наш человек уже пять месяцев работает в архиве генштаба и фотографирует всё подряд, о том, что в Варшаве внедрили секретаршу в посольство Франции, а также о том, что рейхсканцлер лично утвердил бюджет на операцию в размере 42 миллионов марок, о том, что люфтваффе уже готовит аэродромы в Баварии и Силезии.

В 23:07 Хансен посмотрел на карманные часы.

— Пора. Завтра у меня встреча в резиденции рейхсканцлера в восемь утра. А вы, Зейдлиц, отдыхайте. Хотя знаю, что вы и завтра будете в кабинете с рассветом.

Они встали, надели шинели. Хансен заплатил за обоих, оставив щедрые чаевые. На улице снег валил стеной, фонари светили тускло сквозь белую завесу.

— До связи, Зейдлиц.

— До связи, герр полковник.

Они пожали руки и разошлись в разные стороны. Дома он разделся, выпил стакан чая и лёг. За окном продолжал падать снег, покрывая Берлин толстым белым покрывалом. А в голове Ханса уже выстраивался завтрашний день: в восемь — в кабинет, в девять — совещание у Канариса, в десять тридцать — последний просмотр документов. И потом — обратно к картам, донесениям, шифровкам.

Он знал: впереди его ждёт множество трудностей, но он их все преодолеет.

Глава 12

Витторио ди Санголетто проснулся в пять тридцать три утра, ещё до будильника. За тяжёлыми ставнями стояла глухая африканская ночь, только слабый серый намёк на рассвет пробивался сквозь узкие щели, окрашивая комнату в бледные, призрачные тона. Он лежал неподвижно несколько секунд, глядя в потолок, где под москитной сеткой медленно вращался деревянный вентилятор, отбрасывая на стены длинные тени лопастей. В воздухе висел знакомый запах — смесь эвкалипта от деревьев во дворе резиденции и лёгкого дыма от костров, которые разводили слуги внизу, готовя еду для караула и для живущих в резиденции. Этот запах стал для него привычным в Аддис-Абебе, но каждый раз напоминал, что он далеко от Италии, от улиц с их шумом трамваев, от морского бриза, который он помнил с детства, от тех дней, когда жизнь была проще, без ответственности за целую провинцию.

Он резко откинул сетку и встал. Босые ступни коснулись холодного каменного пола, выложенного плитами из местного камня, привезённого из гор Энтото, и он пошёл в ванную. Ледяная вода из медного кувшина ударила в лицо, окончательно прогнала остатки сна, и он почувствовал, как кожа стягивается от холода. Он взял опасную бритву, намылил щёки густой пеной из французского мыла, которое привозили из Массауа, и провёл лезвием по коже. После бритья он провёл ладонью по щеке — кожа была гладкой, без единой щетинки. Он надел свежевыглаженную рубашку цвета хаки, которую ординарец-сицилиец Джузеппе положил на стул ещё вечером, и лёгкий полевой китель без погон. Орден Савойи, полученный от Муссолини в Риме, остался в сейфе — сегодня он не хотел лишнего блеска.

В шесть ноль одну он уже спустился по широкой лестнице из тёмного дерева, которая скрипела под его шагами на каждой ступеньке. Лестница вилась спиралью, с перилами, украшенными резьбой в абиссинском стиле. В коридоре второго этажа было тихо, только где-то внизу, на кухне, звенела посуда — слуги готовили завтрак.

Он вошёл в кабинет, просторный, с высокими потолками и стенами, обшитыми панелями из местного дерева. На столе лежали ночные сводки, аккуратно разложенные лейтенантом Марко: четырнадцать папок, перевязанных красной лентой, большая карта провинции с новыми пометками красным карандашом, список новых поселенцев из Калабрии и Сицилии, рапорты о налогах, о количестве зерна и кофе, собранного в районах Джимма и Каффа, доклад о состоянии дорог на Дебре-Бирхан и Дебре-Сина, список задержанных за ночь, сведения о караванах, пришедших из Дыре-Дауа, и даже маленькая записка о том, что в квартале сомалийцев замечена чёрная «Ланчия-Аурелия» с дипломатическими номерами. Витторио сел в кожаное кресло, которое скрипнуло под его весом, взял красный карандаш и начал работать. Он подписал сорок семь документов, каждый раз проверяя детали: даты, суммы, имена, чтобы не было ошибок, которые могли бы стоить жизни солдатам или денег казне. Поставил двадцать три резолюции, отказал двум дэджазмачам в отсрочке налогов, утвердил отправку конвоя с хинином в Назрет, отметил на карте двенадцать новых постов между Авашем и Моджо, прочитал и подписал приказ о повышении бдительности на трассе Аддис-Абеба — Джибути.

Он работал молча, быстро, как машина, прерываясь только чтобы отхлебнуть кофе, который Джузеппе принёс в шесть пятнадцать. Кофе был крепкий, с лёгкой горчинкой, из зёрен, доставленных вчерашним караваном из Харрара. Он пил его маленькими глотками, глядя на карту, где красные точки гарнизонов казались каплями крови на жёлтой бумаге. Он думал о том, что каждый новый пост — это ещё один кусок земли, который он должен удержать, ещё одна деревня, где местные будут смотреть на него с ненавистью, ещё один отчёт в Рим, где его будут хвалить или ругать в зависимости от настроения Дуче.

В семь тридцать он вышел на балкон. Солнце уже поднялось над горами Энтото, заливая город золотым светом. Внизу, во дворе, караул менял посты: солдаты в серо-зелёных мундирах, каски блестят, винтовки на плечо, лица чёрные от загара и пыли. Он смотрел на них и думал: сколько из них умрёт в этом году? Сколько он сам отправит на смерть ради очередной телеграммы «усилить контроль»? Он вернулся в кабинет, сел и продолжил работу.

В восемь сорок пять постучали три коротких стука — условный сигнал Марко.

Дверь открылась. Марко вошёл с серебряным подносом в одной руке и жёлтой карточкой в другой.

— Доброе утро, синьор генерал-майор. Свежесваренный кофе и тёплые круассаны только из итальянской пекарни, ещё горячие, с хрустящей корочкой. — Сказал он, глядя на Витторио, который был погружён в дела и лишь окинул его взглядом, и добавил:

— Внизу вас уже почти час ждёт Мохаммед Абдурахман ибн Юсуф аль-Хадрами, очень богатый торговец из Зейлы. Он ждал, когда вы проснётесь. Это он прибыл на чёрной «Ланчии-Аурелии» с дипломатическими номерами французского консульства в Джибути и наотрез отказывается говорить хоть слово кому-либо, кроме вас лично. Утверждает, что дело чрезвычайной важности и строжайшей секретности, поэтому требует немедленной аудиенции и не принимает никаких отговорок, даже когда я предложил подождать до завтра или хотя бы до обеда.

Витторио отхлебнул кофе и помолчал несколько секунд.

— Сколько человек сопровождения у него и что именно нашли при обыске, доложи до мельчайших подробностей, ничего не упуская, даже самые мелкие детали.

Марко, немного подумав, сказал:

— Сопровождает его только один водитель-сомалиец, который остался сидеть в машине у главных ворот и не выходит из неё. Мы обыскали гостя трижды: проверили трость от рукояти до наконечника, подкладку плаща, все складки джеллабии, феску, пояс, внутренние и наружные карманы, даже подошвы сандалий и серебряную голову газели на трости. Оружия нет, яда нет, записок нет, микрофонов нет, ничего подозрительного. Только карманные часы, носовой платок и пачка сигарет.

Витторио задумался. Местные торговцы и вожди часто добивались аудиенции у него, но каждый раз он чувствовал себя неловко, понимая, что с одной стороны он может на них хорошо заработать, а с другой — подвергался постоянному риску, что местные попытаются его устранить.

— Заведи его через боковой вход, чтобы он не бросался в глаза. Ты будешь недалеко от двери, руку держи постоянно на кобуре и прислушивайся, и при малейшем подозрительном звуке забегай и стреляй в него без предупреждения.

— Слушаюсь, синьор генерал-майор.

Вскоре дверь открылась, и вошёл сомалиец. Он был высокий, сухощавый, лет пятидесяти семи, в безупречной белой джеллабии, тёмно-синем каирском плаще и красной феске с длинной золотой кисточкой. В правой руке у него была трость из эбенового дерева с серебряной головой газели. Он поклонился и заговорил первым.

— Ассаламу алейкум, ваше превосходительство. Я искренне благодарю вас за то, что вы нашли для меня время в столь ранний час, несмотря на огромную занятость делами.

Витторио внимательно осмотрел гостя и кивнул.

— Здравствуйте. Присаживайтесь, синьор Абдурахман, и сразу переходите к делу, потому что моё время действительно ограничено, а дел становится с каждым днём всё больше.

Мохаммед сел, положил трость рядом и сложил руки на коленях.

— Я прибыл не для торговли кофе, не для просьб о снижении пошлин и не для обсуждения маршрутов караванов через Дыре-Дауа и Харэр. Я являюсь лишь скромным посредником людей, которые в настоящий момент находятся в Найроби, Адене и Каире. Эти люди желают провести встречу исключительно с вами, генерал-майор Витторио ди Санголетто, и только с вами лично, без маршала ди Монтальто, без офицеров штаба, без представителей Рима, без секретарей, адъютантов, телохранителей и без каких-либо записывающих устройств. Место встречи будет сообщено позже. Время встречи — очень скоро, возможно, уже через несколько дней.

Витторио молчал. Это был неожиданный поворот. В голове крутилась одна мысль: «Кто именно его послал?» Он не торопился, решил, что пусть гость сам всё выложит.

Мохаммед продолжил, не отводя взгляда:

— Я не назову имён. Скажу лишь: это не британская разведка в привычном смысле, не французы и не абиссинские повстанцы. Это люди, у которых есть деньги, связи и власть, но нет желания лишний раз привлекать к себе внимание. Они наблюдают за вами уже давно. Знают, как вы взяли Аддис-Абебу почти без лишней крови. Знают, что держите провинцию железной рукой, но не позволяете солдатам грабить караваны. Знают, что можете принимать решения здесь, не дожидаясь телеграммы из Рима. Поэтому хотят говорить именно с вами, а не с тем, кто сидит в Палаццо Венеция.

Витторио почувствовал, как внутри всё напряглось. Он вспомнил последнюю шифровку от Чиано: «Любые контакты с англичанами, любые намёки — немедленно докладывать лично мне». Вспомнил, как в январе повесили двух офицеров за «слишком дружеские» разговоры с английским консулом в Харэре. Предположил, что его собственное досье в ОВРА уже толще телефонной книги, а Муссолини только и ждёт повода, чтобы расправиться с любым при первом же подозрении, несмотря на высокие награды и льстивые речи в Риме.

— Допустим, — сказал он спокойно. — Почему я должен поверить, что это не ловушка?

Мохаммед слегка улыбнулся.

— Потому что если это ловушка, то я теряю всё, что нажил за сорок лет. Четыре больших каравана в прошлом году — сто восемьдесят тысяч талеров серебром. Склады в Зейле, Джибути, Бербере. Два парохода под либерийским флагом. Дома в Харгейсе и Адене. Счета в «Барклайс» и «Креди Лионне». Пять жён, двадцать три ребёнка, шестьдесят семь внуков. Если я ошибаюсь — я останусь нищим. А я не люблю быть нищим, господин. Я слишком стар для этого.

Витторио прищурился.

— Тогда зачем вам вообще рисковать, если у вас так много богатств?

Мохаммед ничуть не растерялся при вопросе Витторио.

— Потому что они платят не только деньгами. Деньги у меня есть. Они платят будущим. Моим и моих детей. И они платят очень щедро. Но главное — они правы в одном: вы устали жить не так, как вы заслуживаете.

Слово «устали» ударило, как пощёчина.

Витторио почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Устал? Да, чёрт возьми. Устал от ночных телеграмм, требующих невозможного. Устал от маршала ди Монтальто, который пьёт коньяк и пишет в Рим рапорты о «полном спокойствии». Устал расстреливать своих же солдат за мародёрство. Устал притворяться, что верит в «новую римскую империю», когда вокруг только пыль, малярия и караваны с кофе, который уходит в Италию, а обратно приходят только новые приказы.

— Продолжайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Они предлагают не деньги. Они предлагают выбор. Настоящий выбор. Вы можете остаться здесь и через пять лет получить ещё одну медаль и, возможно, пост вице-короля — если Дуче не решит, что вы слишком самостоятельны. А можете… перейти. Не к англичанам — к тем, кто будет после них. К тем, кто уже готовится к большой войне и точно знает, кто в ней победит.

Витторио встал и подошёл к окну. Внизу караул менял посты. Солдаты в хаки, с чёрными лицами от загара и пыли. Он вдруг подумал: сколько из них умрёт в этом году? Сколько он сам отправит на смерть из-за очередной телеграммы из Рима с просьбой «усилить контроль»?

— Конкретно, — сказал он, не оборачиваясь. — Что именно они хотят от меня?

— Этого я не знаю. Знаю только, что это не предательство в привычном смысле. Это переход. На другую сторону баррикад, но не к тем, кого вы сейчас считаете врагами. К тем, кто будет править завтра.

— Вы говорите о немцах?

Мохаммед покачал головой.

— Я ничего не говорю. Я только передаю приглашение. Всё остальное вы узнаете на встрече. Лично. Без посредников.

Витторио повидал уже много встреч и слышал много загадок в своей жизни. Он и так имел много денег и дорогих подарков от вождей, имел золото за то, чтобы караваны лишний раз не досматривали, получал долю от торговцев на рынках. Его состояние росло, но он понимал, что всё это довольно зыбко и он чувствовал, что с таким человеком, как Муссолини, у Италии плохое будущее. Он хмыкнул.

— А что если я откажусь прямо сейчас?

Мохаммед будто бы ожидал этого вопроса.

— Я уеду отсюда в восемнадцать ноль-ноль, и вы никогда больше обо мне не услышите. Не думайте плохо. Никаких угроз. Никакой мести. Они не мстят за отказ — им нужны только те, кто сам делает шаг навстречу.

Витторио кивнул.

— А если я соглашусь, то что дальше?

— Тогда через несколько дней вы получите знак. И поедете один. Или с одним человеком, которому доверяете больше жизни. Но лучше один.

— Почему такое предложение эти загадочные люди делают именно сейчас?

— Потому что окно возможностей закрывается. Рим требует всё больше солдат, всё больше налогов, всё больше зерна. Скоро сюда приедет новый вице-король или новый маршал, и тогда уже будет поздно. Сейчас вы ещё можете выбирать. Потом — только исполнять приказы и находиться под всё большим присмотром со стороны вашего начальства.

Витторио вернулся к столу и сел. Он закурил.

— Сколько у меня времени?

— До заката. Если согласны — то до восемнадцати часов подайте мне знак. Если нет — оставьте всё как есть. Я уеду, и эта тема будет закрыта навсегда.

Витторио долго смотрел на него. В голове крутились мысли: что же такого могут предложить эти люди губернатору богатой провинции, в надежде на то, что он согласится. Это могла быть либо очень большая сумма денег, которую он бы никогда не заработал бы даже на такой должности, либо это была просто ловушка.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

Мохаммед поднялся и поклонился ниже, чем в начале их встречи.

— Пусть Аллах хранит вас при любом выборе, господин. Вы тот человек, который умеет выбирать.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Витторио остался стоять посреди кабинета. Он подошёл к сейфу, достал пачку сигарет, закурил вторую подряд и долго смотрел в окно на пыльный город, который он держал в кулаке — и который, возможно, скоро перестанет быть его.

День тянулся медленно. Он подписывал бумаги, принимал телефонные доклады, ставил резолюции, читал рапорты, выходил на балкон, смотрел на город, курил сигарету за сигаретой, думал, сомневался, вспоминал Ливию, думал о присяге, о Дуче, о том, что империя — это не только приказы из Рима, но и решения, которые принимаются здесь, в Африке. Он думал о том, что, возможно, это его последний шанс стать не просто винтиком, а человеком, который сам выбирает свою судьбу.

В двенадцать сорок семь Марко принёс обед.

— Синьор генерал-майор, гость всё ещё сидит внизу в комнате для гостей. Он не просил ни воды, ни еды, ни сигарет. Просто сидит в кресле, закрыв глаза, и молчит, как статуя.

— Пусть сидит дальше. Я ещё не принял окончательного решения, и мне нужно время подумать.

Витторио ел молча, глядя в окно.

В три тридцать восемь он вышел на балкон. Солнце палило немилосердно.

В пять тридцать девять он снова вызвал Марко.

— Марко, слушай внимательно и выполни всё точно до секунды. Иди в сад прямо сейчас. Найди самую красивую белую розу, какая только есть в резиденции. Срежь её аккуратно ножницами, заверни в чистую белую бумагу без единого пятнышка и без надписей. Ровно в пять пятьдесят девять спустишься вниз, войдёшь в комнату для гостей, положишь розу на стол и сразу выйдешь. Не говори ему ни одного слова, даже если он обратится к тебе.

— Да, синьор генерал-майор. Всё сделаю точно в пять пятьдесят девять, как вы приказали.

Марко отдал честь и вышел.

В пять пятьдесят девять Витторио стоял у окна и смотрел, как лейтенант спускается по лестнице.

В шесть ноль-ноль зазвонил внутренний телефон.

— Синьор генерал-майор, он взял розу, широко улыбнулся и сказал: «Аллах велик и милостив ко всем, кто держит слово», поклонился мне до пола и уехал. Чёрная «Ланчия» только что выехала из главных ворот резиденции.

Витторио положил трубку. Он достал из сейфа фарфоровую розу и положил её в верхний ящик стола, закрыл на ключ и долго смотрел на закат над Аддис-Абебой. Игра началась.

Глава 13

Вашингтон, 10 февраля 1937 года.

Зима 1937 года в столице Соединённых Штатов была промозглая, с постоянным ветром с Потомака, который нёс мелкий дождь со снегом, проникавший под любое пальто и выдувавший тепло из самых тёплых комнат. Снега почти не выпадало — была только тонкая корка на газонах перед мемориалом Линкольна и на клумбах у Белого дома, которую тут же превращала в грязь проезжающая кавалерия Секретной службы. Температура к полудню едва поднялась до тридцати четырёх градусов по Фаренгейту, но влажность делала её ощутимо ниже нуля. На Пенсильвания-авеню фонари горели с самого утра, их свет расплывался жёлтыми маслянистыми пятнами на мокром асфальте. Машины ехали медленно, фары были включены, а дворники работали без остановки. Трамваи ехали почти вслепую, позванивая колокольчиками, кондукторы высовывались из передних дверей, щурясь в серой пелене, чтобы разглядеть остановку.

Газетчики на углах стояли в длинных пальто с поднятыми воротниками, в кепках и с жестяными кружками кофе в руках. Пар от кофе поднимался вверх. Они выкрикивали:

«Франкисты вошли в Малагу!» «Япония спускает на воду два линкора-гиганта!» «Абиссиния всё ещё просит Америку о помощи!»

В кафе «Старый Эббиттс» на F-стрит было полно репортёров, которые курили, пили виски и спорили о том, сколько ещё продержится Муссолини в Абиссинии. На 16-й улице, в трёх кварталах от Белого дома, стоял трёхэтажный кирпичный особняк с абиссинским флагом на флагштоке — зелёно-жёлто-красным, с жёлтым львом на зелёном поле. Внутри пахло ладаном, кофе по-абиссински и старым деревом. Доктор Ато Блата Уоркне Лоренс, официальный представитель Его Величества, императора в изгнании Хайле Селассие I в Соединённых Штатах, уже третий час сидел у телефона, ожидая звонка, который должен был подтвердить, что всё идёт по плану. Он не знал, что этот звонок не прозвучит — потому что человек, которого он ждал, уже ехал к Белому дому.

Отель «Мэйфлауэр» на Коннектикут-авеню, 1127, с белым корпусом в стиле боз-ар, проступал в сером воздухе как огромный свадебный торт. Внутри пахло дорогим табаком и недавно приготовленной выпечкой. Ковры в холле были толстые, тёмно-бордовые, с узором из орлов и звёзд. Лифты «Отис» поднимались бесшумно, обитые красным деревом и латунью.

Люкс 1701–1708 занимал весь северо-западный угол семнадцатого этажа. Три окна выходили на город, который сегодня был просто укутан серой пеленой. В гостиной были длинный диван из тёмно-зелёной кожи, два глубоких кресла, низкий столик с серебряным подносом, на котором аккуратно лежали утренние газеты. В спальне была кровать с балдахином, тяжёлые шторы и прикроватные лампы с зелёными абажурами. Ванная была выложена белым каррарским мрамором, из которого выделялись никелированные краны, а один угол занимало огромное зеркало от пола до потолка.

Джон Д. Рокфеллер-младший проснулся в 6:27. Он спал на узкой кровати с жёстким матрасом — это была его привычка ещё с Покантико-Хиллз. Окно было приоткрыто на два дюйма, и холодный влажный воздух проникал в комнату. Проснувшись, он двадцать минут занимался шведской гимнастикой в спортивных тёмно-синих трусах и белой майке. После он умылся холодной водой и быстро побрился.

В 6:55 официант в белых перчатках принёс завтрак на серебряном подносе: овсянка без молока и сахара, два яйца всмятку в серебряных подставках, два тоста с тончайшим слоем апельсинового мармелада из Севильи и чёрный кофе в серебряном кофейнике.

Он ел медленно, отрезая маленькие кусочки тоста и запивая их кофе без сахара. На столе лежали пять газет, аккуратно сложенных секретарём: «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Уолл-стрит джорнэл», «Чикаго трибюн» и «Балтимор сан». Он читал только заголовки и биржевые сводки — всё остальное он уже знал.

В 8:47 дверь открылась, и в номер к Рокфеллеру вошли четверо мужчин в тёмных костюмах. Они говорили шёпотом, хотя в номере не было прослушки. Разговор длился ровно двадцать три минуты.

В 9:30 Рокфеллер уже был в здании Государственного департамента. Самнер Уэллес принял его в кабинете на четвёртом этаже без секретаря. Пять минут — и всё было подтверждено. В 10:15 состоялась короткая остановка в абиссинском представительстве на 16-й улице, 2115. Доктор Уоркне передал только одно: копию письма императора от 18 января, уже переведённую и заверенную. Рокфеллер прочитал его стоя, сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пальто.

В 11:43 чёрный «Паккард-12» Кастом Эйт 1936 года с нью-йоркскими номерами и маленьким серебряным флажком «Standard Oil» остановился у северо-западного входа Белого дома. Шофёр в серой униформе с серебряными пуговицами вышел первым, обошёл машину и открыл заднюю дверь.

Джон Д. Рокфеллер-младший медленно вышел из автомобиля. На нём было длинное серое пальто из кашемира с каракулевым воротником, под которым виднелся тёмно-синий костюм-тройка, сшитый у Генри Пула на Сэвил-Роу. Белая рубашка с жёстким отложным воротничком, тёмно-бордовый галстук с едва заметной серебряной нитью и запонка с сапфиром в платиновом ободке. На голове была чёрная фетровая шляпа «хомбург» с узкими полями. В правой руке — трость из чёрного эбенового дерева с набалдашником из слоновой кости, вырезанным в виде головы льва. В левой — перчатки из тончайшей кожи.

Журналистов было совсем мало — дождь со снегом разогнал всех. Он услышал несколько вспышек и несколько выкриков в спину. Он прошёл мимо, не повернув головы.

Внутри Белого дома было тепло и тихо. Коридоры Западного крыла были пусты — это была договорённость между ним и президентом. Не было ни секретарей, ни курьеров, ни помощников. Здесь были только двое агентов Секретной службы, которые проводили его до двери Овального кабинета и тут же исчезли.

Дверь открылась бесшумно.

Овальный кабинет встретил теплом двух каминов и запахом настоящего пенсильванского антрацита. Тяжёлые зелёные бархатные портьеры были задернуты, а свет падал только от трёх настольных ламп с зелёными абажурами и от огня в каминах. На столе «Резолют» была огромная карта Африканского Рога размером метр на полтора, расстеленная во всю ширину, с аккуратно нанесёнными карандашными пометками, кружками, стрелками и цифрами. На низком столике между двумя кожаными креслами стоял серебряный кофейник работы «Тиффани» с гравировкой в виде орлов, две чашки из тонкого фарфора «Ленокс» с золотой каймой и президентским гербом, блюдо с маленькими сэндвичами (тонко нарезанный ростбиф на ржаном хлебе, дижонская горчица, маринованные огурцы), шоколадное печенье и хрустальный графин с водой.

Франклин Делано Рузвельт сидел в своём кресле-каталке один. Сигарета в длинном мундштуке из слоновой кости уже дымилась в хрустальной пепельнице.

— Добрый день, мистер Рокфеллер. Прошу садиться. Кофе хотите? Колумбийский, лучший, что у нас есть.

— Добрый день, господин президент. Благодарю вас, с удовольствием выпью чашку.

Рузвельт сам налил кофе в обе чашки.

— Прошу вас, не стесняйтесь. Вы выглядите так, будто провели ночь за работой.

— Вы совершенно правы, господин президент, — ответил Рокфеллер. — Мы уточняли последние цифры до четырёх часов утра. Когда ставки так высоки, сон становится роскошью, которую нельзя себе позволить.

Рузвельт откинулся в кресле, закурил новую сигарету и выпустил дым вверх, к потолку.

— Тогда давайте не будем терять время. У нас в распоряжении всё утро. Ни одного человека за дверью не будет как минимум в течение трёх часов. Говорите.

Рокфеллер положил трость к ногам и аккуратно сложил перчатки.

— Господин президент, позвольте мне говорить предельно откровенно и без каких-либо дипломатических экивоков. Я пришёл не от своего личного имени и не только от «Standard Oil of New Jersey». Я представляю консорциум промышленников, банкиров и финансистов, чьи предприятия вместе обеспечивают сорок три процента всего американского экспорта в Европу и Азию. Мы следили за развитием событий в Абиссинии с первого дня итальянского вторжения и пришли к однозначному выводу: оккупация Муссолини обречена на полный провал, а Соединённые Штаты имеют уникальную историческую возможность получить контроль над стратегическими ресурсами, значение которых в ближайшие десять-пятнадцать лет станет решающим для безопасности и независимости нашей страны.

Рузвельт медленно кивнул.

— Я внимательно слушаю вас, мистер Рокфеллер. Продолжайте, пожалуйста.

— Благодарю вас. Прежде чем перейти к конкретному плану действий, позвольте мне в нескольких словах обрисовать текущую военно-политическую обстановку, чтобы мы говорили на одном языке. Итальянская армия потеряла уже более ста тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести — это реальные цифры, а не их официальные семьдесят три тысячи. Их снабжение бензином сократилось на шестьдесят процентов из-за британского контроля Суэцкого канала и Гибралтара. Итальянская лира упала до четырёх центов на чёрном рынке в Каире. Эритрейские аскари дезертируют целыми батальонами. Партизанские силы расов Гуксы, Десты и Сейума фактически контролируют девяносто процентов территории страны, кроме нескольких крупных городов и основных дорог, платя итальянцам дань и сдерживая своих людей от открытой партизанской войны. Но при систематической внешней поддержке такой страны, как наша, они способны полностью изгнать итальянцев в течение двух-трёх лет.

Рузвельт поднял руку.

— Я знаком с этими данными из докладов военно-морской разведки и Государственного департамента. Но, полагаю, вы пришли ко мне не ради текущего положения партизан.

Рокфеллер кивнул.

— Совершенно верно, господин президент. Я пришёл ради того, что находится под землёй Абиссинии и что делает эту страну важнейшим стратегическим активом двадцатого века.

Рокфеллер встал, подошёл к карте, взял красный карандаш и начал рисовать прямо на ней.

— Позвольте мне быть предельно конкретным и привести точные цифры, подтверждённые нашими собственными геологическими экспедициями 1933–1934 годов, проведёнными под видом научных и археологических миссий.

Он обвёл жирным кружком Данакильскую котловину.

— Здесь находится нефть. Лёгкая, тридцать четыре градуса по шкале API, содержание серы 0,28 процента — то есть это практически идеальная нефть, не требующая сложной очистки. Скважина номер три компании «Синклер ойл» в районе озера Ассале, пробурённая в 1931 году, дала дебит две тысячи сто сорок баррелей в сутки самотёком при давлении на устье двести восемьдесят фунтов на квадратный дюйм. Наши пятнадцать разведочных скважин 1934–1935 годов полностью подтвердили структуру месторождения. Разведанные запасы могут составлять двести восемьдесят миллионов баррелей. Перспективные запасы — от одного миллиарда двухсот до одного миллиарда четырёхсот миллионов баррелей. Это значительно превышает суммарные запасы Восточного Техасского месторождения и Оклахомы на сегодняшний день. Глубина залегания продуктивных пластов — менее трёх тысяч футов. При вводе двухсот эксплуатационных скважин в течение восемнадцати месяцев мы получаем устойчивую добычу не менее пятисот тысяч баррелей в сутки. При строительстве нефтепровода до порта Массауа длиной сто восемнадцать миль себестоимость барреля составит менее одного доллара даже с учётом охраны и отчислений императору. — Рокфеллер немного замялся и добавил: — Когда он вернётся в страну, разумеется.

Рузвельт медленно выдохнул дым.

— Один миллиард двести миллионов баррелей, мистер Рокфеллер… Позвольте уточнить: при текущем годовом потреблении Соединённых Штатов это составляет примерно семь-восемь лет полного обеспечения страны нефтью, а в условиях полномасштабной войны — три-четыре года полной независимости от внешних поставок, включая Мексику и Венесуэлу?

— Именно так, господин президент. И это только нефть. Теперь позвольте перейти к стратегическим металлам, без которых немыслима современная война и будущая индустрия.

Он провёл линию к западу от Данакиля.

— Платина. Месторождения Йирга-Алем и долина реки Аваш. Немецкая экспедиция Ганса Реха 1932 года зафиксировала содержание до двадцати восьми граммов на тонну руды. Наши пробы 1935 года — от двадцати четырёх до тридцати одного грамма на тонну. При применении американских флотационных технологий и цианирования мы получаем восемнадцать тонн чистой платины в год. Это превышает всю мировую добычу на сегодняшний день вместе взятую. Платина, господин президент, — это катализаторы для нефтепереработки, это электрические контакты для авиадвигателей, это будущие научные программы, о которых мы оба прекрасно осведомлены.

Рузвельт подался вперёд. Он был крайне заинтересован речью Рокфеллера.

— Восемнадцать тонн в год. Это действительно больше, чем добывают Колумбия, Канада и Советский Союз вместе взятые. Продолжайте.

— Золото. Провинции Уоллега и Бени-Шангул. Бельгийская драга «Юнион» в 1934 году мыла шестнадцать килограммов в сутки. Десять американских драг «Юба» производительностью тысяча ярдов в час дадут не менее шестидесяти тонн чистого золота ежегодно. Это двести миллионов долларов чистой прибыли только на золоте, которые полностью покроют текущие расходы фонда в первые годы.

Дальше хром. Район Гимби и севернее озера Рудольф. Восемь миллионов тонн доказанной руды с содержанием сорок восемь — пятьдесят два процента хромового ангидрида. Это больше, чем вся мировая добыча. Без хрома не будет броневой стали для линкоров и новых танков.

Далее вольфрам. Провинция Уоллега-Шоа. Сто двадцать тысяч тонн руды с содержанием шестьдесят — семьдесят процентов вольфрамита. Это обеспечит американскую промышленность на двадцать лет вперёд. Вольфрам — это бронебойные сердечники, это лампы высокой мощности, это будущие авиационные двигатели.

Тут молибден. Севернее озера Тана. Пятьдесят тысяч тонн доказанной руды. Незаменим для легированной стали орудийных стволов и турбин.

Далее марганец. Район Горе. Двадцать миллионов тонн руды с содержанием сорок пять процентов. Без марганца невозможно производство стали в необходимых объёмах.

Рокфеллер положил карандаш и вернулся в кресло.

— Подводя итог, господин президент: за семь — десять лет мы получаем нефть на семь-восемь лет полного потребления страны, платину на весь мир на пятнадцать лет, золото на двести миллионов долларов ежегодно, хром, вольфрам, молибден и марганец на двадцать — тридцать лет вперёд. Это не просто ресурсы. Это стратегическая независимость Соединённых Штатов от любого противника на целое поколение.

Рузвельт долго молчал, глядя на огонь в камине. Он обдумывал всё услышанное.

— Вы только что описали мне второй Техас, мистер Рокфеллер, только в Африке и в десять раз богаче. И всё это мы можем получить, если выгоним оттуда итальянцев.

— Именно так, господин президент. Император Хайле Селассие I уже подписал письмо от восемнадцатого января в Бате, в котором обязуется предоставить американским компаниям эксклюзивные права на все полезные ископаемые сроком на семьдесят лет и американскую экономическую администрацию на тридцать лет под формальным суверенитетом его страны. Документ заверен его личной подписью и большой государственной печатью.

Рузвельт постучал мундштуком по пепельнице.

— Хорошо. Я готов выслушать ваш план из пяти этапов, о котором вы сообщили по телефону. Подробно, с цифрами, сроками, источниками финансирования и гарантиями полной конфиденциальности.

Рокфеллер начал считать на пальцах, не отходя от карты.

— Этап первый — март этого, 1937 года. Через девятнадцать дней Государственный департамент выпускает официальное заявление о непризнании итальянской аннексии и о продолжении признания правительства Его Величества императора Хайле Селассие I единственно законным. Текст уже согласован с мистером Уэллесом и мистером Халлом. Без Конгресса. Пока это будет просто дипломатический жест.

— Этап второй — апрель-май. Мы создаём и официально регистрируем Частный Американский фонд помощи Абиссинии. В нём будет сто миллионов долларов наличными. Пятьдесят — от Рокфеллеровского фонда, пятьдесят — от наших партнёров. Оружие, медикаменты, продовольствие будут поступать через Джибути и Порт-Судан.

— Этап третий — июль-август. Отправляем людей под видом Красного Креста и врачей. На деле там будут также люди, которые возглавят единое командование партизанами. В это же самое время Италия будет под жёстчайшими санкциями, а её высокопоставленные военные и чиновники получат предложения, от которых им будет трудно отказаться.

— Этап четвёртый — 1938–1940 годы. Происходит полное освобождение страны и возвращение императора в Аддис-Абебу. Может быть раньше, но сороковой год — это максимум. Точно не позже.

— Этап пятый — сразу после возвращения императора: подписание концессионного договора на семьдесят лет со всеми перечисленными правами.

Рузвельт выслушал до конца, задал ещё несколько уточняющих вопросов, на которые получил от Рокфеллера исчерпывающие ответы.

В 12:59 он постучал мундштуком по пепельнице и сказал:

— Хорошо. Даём зелёный свет. Заявление Госдепартамента — первого марта. Фонд объявляем в апреле. Миссия выходит в июле. На первоначальном этапе, пока мы не поймём, что всё идёт по плану, мне нужна полная тишина. Если пресса узнает раньше времени — я от всего откажусь.

Рокфеллер встал и поклонился.

— Я понимаю, господин президент. Никаких ненужных рисков. Всю ответственность я готов взять на себя.

Они пожали руки, глядя друг другу в глаза.

Рокфеллер вышел в 13:01.

Рузвельт остался один. Он ещё очень долго смотрел на карту, потом тихо сказал сам себе:

— Если всё получится — это будет окно в Африку на весь двадцатый век.

Глава 14

В большом зале заседаний Национального исполнительного комитета лейбористской партии свет горел уже почти четыре часа. Дверь была закрыта на два оборота ключа, телефоны отключены, секретари отосланы вниз. На столе лежали горы газет за последние шесть недель, отчёты окружных организаций, карты избирательных округов, исписанные карандашами, и десятки пустых бутылок из-под «Гиннесса» и «Mackeson». Пепельницы были переполнены до краёв, а воздух был плотный от дыма «Woodbine» и «Senior Service».

За столом сидело семеро человек, которые через несколько месяцев могли стать правительством Его Величества.

В центре сидел лидер лейбористов Клемент Эттли. Он был без пиджака, в серой рубашке с закатанными рукавами, галстук его был сдвинут набок. Перед ним лежал свежий номер «Таймс» от сегодняшнего утра, развёрнутый на странице с передовицей «Кризис консервативного руководства: двадцать семь депутатов требуют отставки премьер-министра». Справа от него сидел Хью Далтон, расстегнувший жилет, с тяжёлой цепью часов, выложенной на стол. На коленях у него была папка с пометкой «Совершенно секретно — только для НИК». Слева — Герберт Моррисон, в синем костюме, но уже без галстука, воротник расстёгнут на две пуговицы. Перед ним лежали пятьдесят восемь страниц отчёта лондонской организации партии за январь — февраль текущего года. Напротив Эттли сидел Артур Гринвуд, в очках, протирающий стёкла носовым платком каждые пять минут. Рядом с ним — Стаффорд Криппс, в чёрном костюме и чёрном галстуке, как всегда похожий на строгого священника; перед ним лежал новый вариант манифеста на сорока двух страницах. По правую руку от Криппса — Эллен Уилкинсон, маленькая, рыжая, в тёмно-зелёном платье с белым воротником; перед ней лежали отчёты женских секций и кооперативов. В торце стола сидел Эрнест Бевин, самый крупный из всех, в твидовом пиджаке. Его галстук был развязан, рукава засучены до локтей, а четвёртый стакан пива был наполовину пуст.

Эттли постучал карандашом по столу и начал заседание без предисловий.

— Товарищи, мы собрались не для того, чтобы обсуждать, будут ли досрочные выборы. Они будут. Вопрос только — когда именно и с каким результатом для нас. За последние шесть недель Болдуин сделал всё, что мог, чтобы удержаться: объявил заказы на двадцать пять миллионов, ввёл тарифы на японский импорт, отправил ноту в Берлин, начал аресты организаторов январских митингов, даже встретился с королём дважды за неделю. Казалось бы — перехватил инициативу. Но мы видим обратное. Сегодня утром двадцать семь депутатов-консерваторов от промышленных округов — Йоркшира, Ланкашира, Мидлендса — подписали открытое письмо с требованием немедленной отставки премьер-министра и передачи власти «национальному правительству во главе с мистером Черчиллем». Среди подписантов — сэр Генри Кейзмент, лорд Дерби, сэр Уильям Уир-младший и ещё два десятка человек, которые ещё в декабре клялись в верности Болдуину. Это уже не раскол — это распад. Чемберлен вчера вечером был у короля без Болдуина. Иден — позавчера. Король, по информации наших друзей в Букингемском дворце, уже спрашивал лидеров оппозиции, готовы ли мы сформировать правительство в случае роспуска парламента. Мы должны быть готовы взять власть в мае — июне 1937 года с абсолютным большинством. И мы возьмём её.

Хью Далтон открыл свою папку и разложил на столе три листа, исписанных цифрами красным и синим карандашом.

— Финансовая ситуация хуже, чем кажется на первый взгляд. Заказы Болдуина на двадцать пять миллионов — это капля в море. Из них реально выплачено пока меньше восьми миллионов. Остальное — просто обещания на бумаге. Vickers в Барроу уже сократил две тысячи человек, хотя заказы только объявили. Armstrong-Whitworth в Ньюкасле работает три дня в неделю. Morris в Ковентри — четыре. В Шеффилде на заводе United Steel простаивает сорок процентов прокатных станов. Банк Англии поднял учётную ставку до пяти процентов — впервые с 1932 года. Фунт упал ещё на три четверти пенни за последние десять дней. Экспортёры кричат: японские тарифы привели к бойкоту британского угля и текстиля в Шанхае и Сингапуре. Потери уже составляют два миллиона фунтов в месяц. Банкиры из Сити приходят ко мне лично и говорят: «Если через три месяца не будет новой программы на двести — триста миллионов — мы переводим резервы в доллары и швейцарские франки». Это не угроза — это факт. Консерваторы не могут дать такую программу, потому что не могут договориться между собой. Мы можем и должны это сделать.

Герберт Моррисон положил на стол отчёт лондонской организации — пятьдесят восемь страниц, прошитых суровой ниткой.

— Лондон готов как никогда. За январь — февраль мы провели сто сорок три цеховых собрания и двести шестьдесят уличных митингов. На Ford в Дагенхэме девяносто два процента рабочих подписались под резолюцией: «Только лейбористское правительство способно обеспечить полную загрузку заводов и защитить рабочие места от японского и немецкого демпинга». На заводе de Havilland в Хатфилде профком официально заявил: любые новые военные заказы будут только после национализации предприятия. На арсенале в Вулидже, где делают пушки, восемьдесят семь процентов членов профсоюза инженеров готовы голосовать за нас, хотя в тридцать пятом году там было шестьдесят два процента за консерваторов. Даже в консервативных пригородах — Хендоне, Финчли, Уэмбли — наши ячейки докладывают: служащие, мелкие домовладельцы, ветераны войны говорят открыто: «Мы не хотим новой войны, но если она неизбежна — пусть платят те, кто нажился на прошлой, а не мы через налоги и инфляцию». У нас есть реальный шанс взять от двадцати пяти до тридцати пяти мест в Большом Лондоне — это на двадцать больше, чем в тридцать пятом году.

Эллен Уилкинсон открыла свою папку — отчёты женских секций, кооперативов и молодёжных организаций.

— Я только что вернулась из трёхнедельной поездки по северу: Джарроу, Ньюкасл, Ливерпуль, Манчестер, Лидс, Шеффилд. Женщины в очередях за пособиями, в кооперативных магазинах, на родительских собраниях в школах говорят одно и то же: «Болдуин дал мужьям работу на три месяца, а потом что? Снова идти на улицу? Снова дети будут сидеть без молока?» Наше членство среди женщин выросло с двухсот тридцати тысяч в декабре до двухсот восьмидесяти четырёх тысяч на сегодня. Мы создали триста сорок комитетов матерей в рабочих районах. Их требования простые и понятные каждому: бесплатное молоко в школах для всех детей до четырнадцати лет; строительство детских садов при каждом крупном заводе; замораживание цен на хлеб, уголь, молоко и картофель; повышение пособий по безработице до тридцати пяти шиллингов в неделю для семьи с тремя детьми. Если мы выйдем с этой программой — женский голос будет наш целиком, от Глазго до Плимута.

Стаффорд Криппс положил на стол новый вариант манифеста — сорок две страницы мелким шрифтом, отпечатанные на ротаторе в двух экземплярах.

— Я полностью переработал программу с учётом событий января — февраля. Теперь она состоит из двух чётких частей. Первая часть — «Первые сто дней лейбористского правительства»:

национализация Банка Англии и четырёх клиринговых банков; создание Государственного инвестиционного совета с равным представительством правительства, профсоюзов и кооперативов; введение чрезвычайного налога на богатство в размере девяноста процентов на капиталы свыше двухсот тысяч фунтов и семидесяти пяти процентов на доходы свыше ста десяти тысяч в год; повышение пособий по безработице до тридцати пяти шиллингов в неделю; замораживание арендной платы и цен на основные продукты питания; начало национализации угольных шахт и сталелитейной промышленности.

Вторая часть — «Пять лет к социализму»: полная национализация угля, стали, железных дорог, электроэнергетики, судостроения; введение всеобщего среднего образования до шестнадцати лет; создание Национальной службы здравоохранения; предоставление доминиона статуса Индии к 1942 году с сохранением экономических связей. Это программа, за которую проголосует и шахтёр из Дурхэма, и инженер из Ковентри, и учительница из Кройдона, и мелкий лавочник из Бристоля, который боится новой войны.

Эрнест Бевин налил себе пятый стакан пива и выпил половину одним глотком.

— Стаффорд, всё правильно написано, но давайте скажем людям прямо и по-рабочему, без красивых слов. Мы берём власть, чтобы больше никогда ни один ребёнок в этой стране не ложился спать голодным. Мы берём власть, чтобы больше ни один квалифицированный токарь в Ковентри, ни один сварщик в Глазго, ни один докер в Ливерпуле не стоял в очереди за пособием в пятнадцать шиллингов. Мы берём власть, чтобы танки, самолёты, пушки и линкоры строились в Бирмингеме, Ньюкасле и на Клайде, а не в Эссене, Йокогаме или Турине. И мы берём власть, чтобы остановить войну не уступками фашистам, а силой объединённого рабочего класса всей Европы. Я вчера говорил по телефону с товарищем Жуо из французской CGT и с представителем немецких подпольных профсоюзов в Рурской области — они готовы к совместным действиям. Если мы победим в мае — июне — через год у нас будет антифашистский рабочий блок. И тогда Геринг, Муссолини и прочие десять раз подумают, прежде чем двинуться дальше.

Артур Гринвуд снял очки и протёр их платком.

— Нельзя забывать и о Шотландии. Там ситуация особая. В Глазго вчера двадцать тысяч вышли на улицу под лозунгами «Свободу арестованным товарищам!» и «Работу через национализацию!». Вчерашние аресты Болдуина сыграли нам на руку. В Шотландии у нас уже двадцать пять надёжных округов из семидесяти одного. Если мы добавим конкретные обещания — такие как национализация верфей Клайда в течение первого года, строительство пятидесяти тысяч домов в Глазго и Эдинбурге, повышение пенсий шахтёрам-инвалидам до сорока шиллингов в неделю — мы возьмём тридцать два — тридцать три места. Это даст нам дополнительно семь — восемь мандатов по сравнению с тридцать пятым годом.

Эттли встал и подошёл к большой карте избирательных округов на стене. Он взял красный карандаш и начал ставить галочки.

— Давайте посчитаем точно. В тридцать пятом году у нас было сто пятьдесят четыре места. Сейчас, по самым осторожным подсчётам окружных агентов на 10 февраля: Северо-восток — сорок два места из сорока восьми; Йоркшир и Хамбер — тридцать восемь из пятидесяти шести; Северо-запад — пятьдесят один из семидесяти трёх; Уэльс — двадцать три из тридцати пяти; Шотландия — тридцать два из семидесяти одного; Мидлендс — сорок четыре из семидесяти двух; Лондон и юго-восток — пятьдесят одно из ста шестидесяти восьми; Юго-запад и Восточная Англия — девять из восьмидесяти двух.

И это минимум. По среднему варианту я ожидаю триста девяносто — триста девяносто пять мест при явке семьдесят пять процентов. Даже если либералы и независимые оттянут часть голосов — у нас будет от трёхсот двадцати до трёхсот сорока мандатов. Это абсолютное большинство с запасом в пятьдесят — шестьдесят голосов. Впервые в истории в стране будет лейбористское правительство, которое сможет проводить свою программу без оглядки на лордов и корону.

Далтон добавил, перелистывая свои листы:

— Деньги есть. За январь — февраль кооперативное движение перечислило триста восемнадцать тысяч фунтов. Профсоюз транспортников и грузчиков — двести пятьдесят тысяч. Шахтёры — сто восемьдесят тысяч. Инженеры — сто сорок тысяч. Итого — восемьсот восемьдесят восемь тысяч фунтов наличными на избирательную кампанию. Это больше, чем у консерваторов было в тридцать пятом году. Мы сможем напечатать миллион листовок, провести сотни митингов с громкоговорителями, оплатить рекламу в «Дейли Геральд» и «Ньюс Кроникл» на первых полосах каждый день в течение шести недель.

Моррисон поднял руку:

— И ещё один тактический момент. Черчилль. Он сейчас главный враг Болдуина, но может стать нашим главным врагом на выборах. Предлагаю сделать ему публичное предложение: пост министра обороны в правительстве национального спасения при условии полной поддержки нашей экономической и социальной программы. Он, конечно, откажется — но отказ будет зафиксирован в «Таймс» и «Геральд». Тогда мы скажем народу: «Даже мистер Черчилль понимает, что без социализма Британию не спасти — но он предпочитает остаться с лордами и банкирами». Это отобьёт у него часть рабочих сторонников в промышленных округах.

Бевин рассмеялся:

— Черчилль в лейбористском правительстве? Это будет зрелище покруче коронации! Но идея отличная. Пусть откажется публично — и мы повесим эту новость на каждом столбе от Джон-о’Гронтс до Лендс-Энда.

Эттли вернулся к столу и подвёл окончательный итог:

— Решено единогласно. Завтра в десять утра я созываю парламентскую фракцию и объявляю о создании Центрального избирательного комитета. Состав: Далтон — финансы и экономическая программа; Моррисон — организация кампании в Лондоне и на юго-востоке; Бевин — работа с профсоюзами и промышленным севером; Криппс — юридическая защита, манифест и национализация; Уилкинсон — женские организации, образование и здравоохранение; Гринвуд — Шотландия и внешняя политика. Я лично отвечаю за общую координацию и выступления. Манифест в нынешнем виде утверждаем. Основной лозунг кампании — три слова: «Работа. Мир. Социализм». С завтрашнего дня начинаем печатать плакаты, листовки, готовим радиовыступления. Через две недели собираем двадцатитысячный митинг в Альберт-холле. Через три недели манифест должен быть в каждом доме. Мы идём на выборы не как оппозиция. Мы идём как будущее правительство Великобритании на долгие годы.

Все встали. В 23:14 15 февраля 1937 года в Транспорт-хаусе было принято решение, которое через несколько месяцев должно было изменить ход британской истории.

Чартвелл, Кент, 15 февраля 1937 года, 23:11

Дождь со снегом хлестал по высоким окнам библиотеки, но внутри было тепло и тихо: два камина горели одновременно — большой в гостиной и маленький, но очень жаркий, в библиотеке. Дубовые панели стен отражали золотистые отблески пламени. На длинном столе у окна стояли серебряные канделябры с половинными свечами, но их не зажигали — достаточно было огня и двух настольных ламп с зелёными абажурами. Пахло старыми книгами, сигарным дымом и едва уловимо — лаком для мебели, которым накануне натирали лестницу.

Вдоль стен тянулись шкафы до потолка: внизу — толстые тома «Парламентских дебатов» Хэнсарда, выше — собрания сочинений Гиббона, Маколея, Карлейля в кожаных переплётах с золотым тиснением. На отдельной полке — все одиннадцать томов «Мальборо: его жизнь и время», написанные самим хозяином. На подставке — огромный глобус 1911 года: на нём ещё существовала Австро-Венгрия, Российская империя доходила до Тихого океана, а Африка была сплошь розовой. Рядом — бронзовая модель линкора «Dreadnought», подарок адмирала Фишера. На письменном столе были стопки писем, чернильница с серебряной крышкой в виде льва, две телефонные трубки (одна чёрная, одна кремовая), пачка «Players Navy Cut», коробка спичек с гербом палаты общин и пепельница из снаряда 18-дюймового орудия «Furious».

Черчилль сидел в глубоком кресле из красной кожи, ноги в тёплых шерстяных носках он держал ближе к камину. На нём был старый бордовый халат с шёлковым поясом, под которым виднелся воротник пижамы в синюю полоску. В правой руке у него была недокуренная сигара «Romeo y Julieta № 2», а в левой — бокал с остатками виски. Перед ним на низком столике лежала раскрытая папка, в которой были двадцать семь подписей под письмом с требованием отставки Болдуина.

Дверь библиотеки открылась без стука. Вошёл дворецкий Кроушоу в тёмном халате и мягких туфлях.

— Прошу прощения, сэр. Мистер Бернард Барух только что подъехал. Машина стоит у главного входа. Прикажете провести сюда или в гостиную?

Черчилль поднял голову, отложил сигару в пепельницу.

— Сюда, Кроушоу. И принеси чистый бокал, лёд и вторую бутылку «Black Label». Ту, что 12-летняя, из погреба № 3. И ещё одну коробку сигар. И скажи кухарке — если она не спит — пусть приготовит сэндвичи с ростбифом и горчицей. Мы можем проговорить до утра.

Кроушоу кивнул и исчез. Через три минуты дверь снова открылась, и вошёл Барух.

Он был в длинном тёмно-синем пальто с каракулевым воротником, мокром от осадков. Шляпу-котелок он держал в руке, с неё капало на ковёр. За ним шофёр внёс два чемодана: один большой, кожаный, другой маленький, металлический, с американскими таможенными пломбами. Барух махнул шофёру — тот поставил чемоданы у стены и вышел.

— Уинстон, старый разбойник! Ты всё ещё не спишь в полночь, как и тридцать лет назад, — громко сказал Барух, снимая пальто и бросая его на спинку кресла. — Я думал, англичане после десяти вечера уже пьют только молоко с печеньем.

Черчилль поднялся, подошёл, и они крепко обнялись. Потом отстранились и посмотрели друг на друга.

— Ты выглядишь так, будто только что сошёл с обложки «Fortune», а я — как старый медведь из своей берлоги, — проворчал Черчилль, указывая гостю на второе кресло у камина. — Садись. Кроушоу сейчас принесёт всё необходимое. Как дорога? Я слышал, на трассе под Тонбриджем завалы.

Барух сел, вытянул длинные ноги к огню и потёр ладони.

— Дорога отвратительная. Снег с дождём, видимость двадцать ярдов, мой шофёр два раза чуть не улетел в кювет. Но мы доехали. Потому что дело не ждёт ни дня. Я вылетел из Нью-Йорка позавчера, был в Париже вчера, сегодня утром — в посольстве на Гросвенор-сквер, а теперь вот здесь. И завтра в восемь утра я снова должен быть в Лондоне, а послезавтра — в Лиссабоне, потом домой. Так что слушай внимательно, потому что я скажу всё один раз и больше повторять не буду.

Кроушоу вошёл бесшумно, поставил на столик поднос: бутылку, два чистых бокала, ведёрко со льдом, серебряное блюдо с сэндвичами, горчицу в маленькой фарфоровой баночке, ещё одну коробку сигар. Поклонился и вышел.

Черчилль сам налил ему — щедро, почти до половины бокала.

— Пей. Это тебя согреет. А теперь говори. Что привело тебя через океан ко мне в такую погоду?

Барух взял бокал, отпил и одобрительно кивнул.

— Франклин Рузвельт передаёт тебе личный привет и говорит следующее, я цитирую дословно: «Передайте мистеру Черчиллю, что если бы я мог выбрать одного человека в Европе, которому я доверил бы судьбу западной цивилизации, это был бы он, и только он». Конец цитаты. Он читает все твои речи, Уинстон. Каждую. Он подчёркивает их красным карандашом. Он знает, что ты сказал 5 октября 1936 года в палате общин: «Если мы не начнём перевооружаться сейчас, мы будем вынуждены делать это позже под бомбами». Он знает, что ты был прав всегда — и в 1933-м, и в 1935-м, и когда предупреждал о Рейнской зоне.

Черчилль молча курил, глядя в огонь.

Барух продолжал:

— Мы знаем, что происходит в твоей партии. Двадцать семь подписей — это уже не бунт, это приговор Болдуину. Через две-три недели, максимум месяц, он уйдёт. Король позовёт сначала Чемберлена, но он не удержится — у него нет большинства. Потом позовёт тебя. И мы хотим, чтобы ты вошёл в Даунинг-стрит, 10 полностью готовым. Поэтому мы предлагаем тебе пакет поддержки, какого не было ни у одного британского премьера за всю историю.

Он открыл маленький металлический чемоданчик, достал толстую папку в тёмно-синей коже с золотым американским орлом.

— Слушай и запоминай. Первое. С момента твоего вступления в должность мы открываем тебе неофициальную кредитную линию на один миллиард долларов — да, ты не ослышался, миллиард — под полтора процента годовых на двадцать лет. Деньги пойдут через канадские банки и через мой личный фонд, чтобы Конгресс не мог их заблокировать. Эти деньги пойдут исключительно на перевооружение: авиация, радары, флот, танки.

Второе. Мы начинаем поставки уже с января 1938 года. Пятьсот тяжёлых бомбардировщиков «B-17» прямо с заводов «Boeing». Сто пятьдесят эсминцев нового типа мы построим для вас на американских верфях — под британским флагом, но с американскими экипажами до передачи. Станки — сколько попросишь. Мы уже договорились с «DuPont», «General Motors», «Westinghouse».

Третье. Пресса. С марта этого года вся крупная американская пресса будет писать о тебе как о единственном человеке, способном остановить Геринга. «New York Times», «Chicago Tribune», «Washington Post», сеть Херста — все. У нас уже готовы редакционные статьи на полгода вперёд. В Англии мы поможем Бивербруку, Ротермиру и Кэмроузу. Через три месяца ты не узнаешь себя в газетах — тебя будут называть «последним львом Британии».

Четвёртое. Когда придёт война — а она придёт, и ты это знаешь лучше меня, — мы будем рядом. Сначала — «наличные и перевозки», потом — всё остальное. Но только при одном условии: у власти должен быть ты, а не кто-то, кто снова начнёт торговаться с немцами за Чехословакию или Польшу.

Пятое. Личная гарантия президента: если Британия падёт — что маловероятно при тебе, — твоя семья, твои архивы, твои картины — всё будет вывезено в Канаду или в Штаты в течение сорока восьми часов. У нас уже есть план.

Барух закрыл папку и откинулся в кресле.

— Всё, что нужно от тебя — твоё слово. И подпись вот здесь, на этом листе. Это не договор, это письмо для меня лично. Оно останется у меня в сейфе в Нью-Йорке, и никто, кроме нас двоих и президента, его не увидит.

Черчилль долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы. За стеклом была сплошная белая мгла, дождь превратился в снег, и только верхушки деревьев были видны в свете фонаря.

— Бернард, ты знаешь, что я никогда не был американофилом в том смысле, в каком это слово понимают в моей партии. Я не люблю ваш «Новый курс», я не люблю ваши профсоюзы, я не люблю многие ваши методы. Но я люблю Британию. И я ненавижу Геринга больше, чем кто-либо. Поэтому я скажу тебе прямо: я согласен на всё, что ты предложил. Но при одном условии — и это условие жёсткое.

Барух поднял бровь.

— Говори.

— Никаких публичных обязательств до того, как я стану премьером. Никаких писем в газеты, никаких фотографий с американским послом, никаких намёков. Я войду в Даунинг-стрит как британский премьер, избранный британским парламентом, а не как человек Вашингтона. Когда я буду у власти — тогда мы будем говорить открыто. До того — всё остаётся между нами.

Барух улыбнулся.

— Уинстон, я знал, что ты это скажешь. Именно поэтому мы и выбрали тебя, а не кого-то другого. Согласны. Всё будет так, как ты хочешь.

Он достал из папки один лист — это была плотная кремовая бумага с водяными знаками Белого дома. На нём было всего четыре строки, напечатанные на машинке. Черчилль взял свою любимую авторучку «Onoto», подарок Клементины к пятидесятилетию, и подписал размашисто, с росчерком.

Потом протянул ручку Баруху. Тот подписал рядом.

Они чокнулись бокалами.

— За Британскую империю, — сказал Черчилль.

— За то, чтобы она пережила любую войну и осталась империей, — ответил Барух.

Они пили, ели сэндвичи, курили сигары и говорили до половины пятого утра. Обо всём: о том, как Барух в 1918-м уговаривал Вильсона не подписывать Версальский договор в таком виде; о том, как Черчилль в 1931-м предупреждал о золотом стандарте; о том, что будет, если к власти придут лейбористы.

— Они не придут, — твёрдо сказал Барух в начале пятого. — У нас есть способы. Если понадобится — мы устроим финансовый кризис в Сити за неделю до выборов. Если понадобится — купим половину палаты лордов. Но главное — ты будешь готов.

Черчилль только кивнул. Он уже знал, что всё решено.

В 4:47 утра Барух поднялся и надел пальто. У двери они обнялись в последний раз.

— До встречи на Даунинг-стрит, премьер-министр, — тихо сказал Барух.

— До встречи, старый друг, — ответил Черчилль.

Машина уехала в предрассветной мгле. Черчилль вернулся в библиотеку, налил себе последний бокал, сел у догорающего камина и смотрел на угли до тех пор, пока первые лучи солнца не пробились сквозь шторы.

Глава 15

20 февраля 1937 года, Кремль, 19:40

Лампа с зелёным абажуром освещала стол, на котором стояла нетронутая чашка остывшего чая, лежали три толстые папки, свежие шифровки из Берлина, Мадрида и Вашингтона и большая карта, на которой тонким красным карандашом были проведены новые линии: от Баку до Праги, от Гибралтара до Валенсии и от Нью-Йорка до Лондона.

Сергей закрыл последнюю страницу отчёта по польским каналам, аккуратно положил её сверху стопки и посмотрел на настенные часы. Стрелка только-только подошла к сорока минутам. Он нажал кнопку звонка под столом — лёгкий, почти неслышный сигнал в приёмной.

Через минуту в дверь постучали два раза.

— Войдите.

Молотов и Судоплатов вошли одновременно. Молотов сразу снял тёмно-серое пальто, повесил на вешалку у двери, достал из портфеля две толстые папки — одну синюю из НКИД, другую зелёную с грифом «Совершенно секретно». Судоплатов держал одну, но самую тяжёлую, с красной диагональной полосой и надписью «Иностранный отдел ОГПУ».

Оба поздоровались коротко и сели напротив.

Сергей не стал тратить время на церемонии. Он знал, что времени мало. Он обратился к Судоплатову:

— Павел Анатольевич, начинайте с Германии. Полный доклад. Хочу услышать всё, что у нас есть на сегодняшний вечер.

Судоплатов открыл папку, разложил листы перед собой, но говорил по памяти, лишь иногда бросая взгляд на даты и имена.

— Германия на 20 февраля 1937 года. Власть рейхсканцлера Германа Геринга остаётся абсолютно прочной. Никаких признаков серьёзного внутреннего кризиса нет. Промышленный подъём продолжается: безработица практически ликвидирована, заказы на вооружение распределены между всеми крупными концернами, валютные поступления от экспорта растут.

10 февраля Геринг лично подписал указ о возвращении Фрицу Тиссену всех акций концерна «Ферейнигте Штальверке», конфискованных ещё в тридцать четвёртом году. 12 февраля Густав Крупп фон Болен унд Гальбахтянул личное письмо от рейхсканцлера с подтверждением заказа на тысячу двести танков Pz.IV с оплатой золотом из резервов рейхсбанка и премией за каждый танк, сданный досрочно.

15 февраля аналогичные письма получили Флик, «Рейнметалл-Борзиг», «Маннесманн» и «ИГ Фарбен». Все контракты долгосрочные, цены фиксированные, но очень выгодные, с премиями за перевыполнение. Крупный капитал полностью доволен и не проявляет ни малейшего недовольства.

Однако в военной среде накопилось заметное, хотя пока скрытое, недовольство. Оно не перешло в открытую оппозицию, но уже оформилось в закрытых разговорах. Источники из Абвера, из штаба ОКВ и из ближайшего окружения начальника генштаба сухопутных войск генерал-полковника Людвига Бека передают одно и то же.

Генералы считают, что темп перевооружения слишком высок, сырьевые и валютные резервы не позволяют вести длительную войну или выдержать длительную блокаду больше шести-девяти месяцев. Они опасаются повторения ноября 1918 года, если рейхсканцлер полезет в большую внешнеполитическую авантюру раньше времени.

Самые часто упоминаемые имена: Людвиг Бек, начальник генштаба сухопутных войск, Эрвин фон Вицлебен, командующий 3-м военным округом (Берлин), Эрих Хёпнер, командующий 1-й лёгкой дивизией, Курт фон Хаммерштейн-Экворд, отставной, но сохраняющий огромное влияние в офицерской среде.

Адмирал Канарис ведёт с ними регулярные закрытые беседы. Последняя встреча, о которой мы знаем точно, состоялась 17 февраля в Потсдаме в частном доме на Ванзее. Присутствовали Канарис, Вицлебен, Хёпнер и ещё один офицер генштаба — полковник Ханс Остер. Обсуждался вопрос о «восстановлении конституционного порядка» в случае, если Геринг совершит явную внешнеполитическую ошибку.

Сергей прервал Судоплатова:

— Что именно они считают «явной ошибкой»?

— Любое резкое действие без подготовки. Попытка аншлюса Австрии раньше конца тридцать восьмого года, ультиматум Чехословакии по Судетам до осени тридцать седьмого или открытый конфликт с британским флотом из-за колоний или торговых путей.

— То есть армия и Абвер готовятся, но не торопятся?

— Именно. Они ждут, пока сам рейхсканцлер даст повод. Тогда можно будет действовать быстро и без большого кровопролития.

Сергей кивнул и показал на карту.

— Испания. Полная картина. Расскажите, что сейчас там происходит и какая обстановка.

Судоплатов перевернул пачку листов.

— Для нас крайне тяжёлая ситуация развернулась на море. С 3 января 1937 года британский Средиземноморский флот установил три сплошные линии контроля.

Первая линия — Гибралтарский пролив: тяжёлые крейсера «Девоншир» и «Лондон», шесть эсминцев типа «Трайбл».

Вторая линия — район Малаги и Альмерии: лёгкий крейсер «Эмеральд», французские эсминцы «Тигр» и «Леопард» по двусторонней договорённости.

Третья линия — Балеарские острова: крейсер «Галатея» и республиканские траулеры под британским командованием.

Все суда под советским флагом досматриваются обязательно. Полный список задержанных и конфискованных за январь-февраль: 11 января — теплоход «Комсомолец», порт приписки Одесса, отпущен пустым после досмотра; 19 января — сухогруз «Курск», груз конфискован; 2 февраля — теплоход «Тимирязев», груз конфискован; 8 февраля — сухогруз «Нева», отпущен пустым; 14 февраля — теплоход «Кубань», 4200 тонн — 120 танков Т-26, 8 тысяч 76-мм снарядов, 1,2 миллиона винтовочных патронов — конфискован, стоит в Гибралтаре под охраной крейсера «Девоншир».

Французская сухопутная граница закрыта наглухо с 10 февраля личным распоряжением Леона Блюма. Не дают провозить даже медикаменты и продовольствие.

Франко тоже ничего не получает. Немцы отозвали легион «Кондор» почти полностью к 27 января — осталось 42 инструктора и 18 самолётов. Итальянцы ушли 2 февраля, забрав 48 тысяч человек, 720 орудий, 160 танков CV-33. Салазар после беседы с британским послом сэром Уильямом Сиднеем 11 февраля закрыл все порты. Последнее итальянское судно «Калабрия» развернули в Лиссабоне.

Обе стороны дерутся остатками и трофеями. Республиканцы держат 62 % территории, Франко — 38 %. К 1 мая обе армии будут небоеспособны без внешней помощи.

Сергей покачал головой и спросил:

— Что планируют Лондон и Париж?

— План уже проработан. В апреле-мае они вводят совместный «миротворческий корпус» — около сорока тысяч человек под командованием французского генерала Жоржа. Навязывают компромиссное правительство — либо Хиль-Роблес, либо Индалесио Прието. Коммунистов выгоняют из кабинета в первую очередь. Испания становится нейтральной буферной зоной минимум до 1940 года.

— Что с нашими людьми?

— 214 военных советников остаются до 1 апреля. Потом выводим через Францию под видом корреспондентов «Правды», ТАСС и врачей Красного Креста. Интербригады в количестве одиннадцати тысяч человек — выводим в марте малыми группами через Пиренеи. Всё тяжёлое оружие оставляем республиканскому командованию.

Сергей кивнул.

— Вячеслав Михайлович, ваша очередь. США и Британия. Всё по порядку, с датами, именами и цифрами.

Молотов открыл свою папку, достал пачку листов, скреплённых скрепкой.

— Соединённые Штаты. С 10 февраля в Нью-Йорке работает неформальный комитет под председательством Нельсона Олдрича Рокфеллера-младшего. В него входят представители «Чейз Манхэттен бэнк», «Нэшнл Сити бэнк», «Дженерал электрик», «Дюпон де Немур», «Стандард ойл Нью-Джерси», «Юнайтед Стейтс стил». 17 февраля к ним официально присоединился Бернард Маннес Барух.

На закрытом ужине в отеле «Уолдорф-Астория» было принято единогласное решение начать открытую кампанию за изменение закона о нейтралитете по формуле «cash-and-carry» — оружие и стратегические материалы только за наличные доллары и только с доставкой на судах покупателя. Рузвельт дал негласное добро. На днях он принял Баруха в Белом доме. После этого Барух вылетел в Лондон через Нью-Йорк и аэропорт Шеннон.

Сергей поднял ладонь.

— Что именно он вёз Черчиллю?

— У него было замечено два чемодана. Сопровождал его сотрудник службы безопасности посольства США в Лондоне. Содержимое неизвестно, но по косвенным данным — это либо крупная сумма наличными, либо, что вероятнее, письменные финансовые гарантии и план кредитной линии на перевооружение.

— Встреча состоялась?

— Да. Барух прибыл в Чартвелл поздно вечером, а уехал рано утром. На следующий день появилось открытое письмо двадцати семи консервативных депутатов с требованием немедленной отставки Стэнли Болдуина. Подписанты — лорд Дерби, сэр Генри Кейзмент, Уильям Уир-младший, лорд Инверфорт и другие — все связаны с тяжёлой промышленностью и судостроением.

Сергей уточнил:

— То есть американский капитал ставит только на Черчилля?

— Исключительно. С недавних пор вся крупная американская пресса работает в унисон. «Нью-Йорк Таймс» вышла с передовицей «Один человек, который может спасти Европу» — и фото Черчилля на всю первую полосу. На следующий день то же самое в «Чикаго Трибьюн», дальше — в «Вашингтон Пост». Сеть Херста дала указание всем своим газетам писать про Черчилля. В Лондоне лорд Бивербрук, лорд Ротермир и лорд Кэмроуз получили прямые указания из Нью-Йорка — кампания против Болдуина и за Черчилля начинается с понедельника.

— А лейбористы?

— Лейбористы готовятся к досрочным выборам и рассчитывают на абсолютное большинство. Король через своих людей уже спрашивал Эттли, готово ли лейбористское правительство взять власть в мае-июне.

Сергей спросил прямо:

— Как думаешь, Вячеслав Михайлович, кто победит — Черчилль или Эттли?

Молотов ответил без колебаний:

— Черчилль. Тут я уверен. Американский и британский крупный капитал не допустят победы лейбористов. У них есть рычаги: Сити может устроить кризис фунта за неделю до выборов, Бивербрук и Ротермир контролируют шестьдесят процентов тиража, палата лордов заблокирует любой социалистический законопроект. К июлю-августу премьером будет Черчилль.

Сергей встал, подошёл к карте, долго смотрел на неё, потом вернулся и сел.

— Итог. Англосаксы объединяются, ставят на Черчилля, создают единый экономический и дипломатический блок. Геринг остаётся главным раздражителем на континенте, но и главным фактором нестабильности для Польши и Чехословакии. Наша задача на 1937 год — выиграть время, не дать им окончательно договориться и не дать Герингу повода для резких движений.

Он взял большой чистый лист и начал писать крупными буквами, одновременно диктуя:

— Директивы на 1937 год.

По Германии. С первого марта активировать все имеющиеся каналы в Абвере, ОКВ и генштабе сухопутных войск. Передать через проверенных людей одно и то же сообщение: Советский Союз заинтересован в сохранении европейского статус-кво в течение 1937–1938 годов и готов к неофициальным консультациям с любым германским правительством, которое разделяет эту позицию. Никаких конкретных обязательств, только намёк. Цель — дать генералам понять, что у них есть альтернатива Герингу, если тот полезет в авантюру.

По Испании. С первого марта прекратить все прямые морские поставки под советским флагом. Полностью перейти на мексиканский маршрут через президента Ласаро Карденаса. Первый транспорт «Сьюдад де Мехико» выходит двадцать восьмого марта под мексиканским флагом. Груз — сто двадцать танков, пятьдесят самолётов, восемьсот тонн боеприпасов. Одновременно подготовить полный вывод всех военных советников и основных сил интербригад к первому июня 1937 года. Оружие оставляем республиканцам.

По Соединённым Штатам. Максимально затянуть принятие закона «cash-and-carry». Через Амторг разместить срочные заказы на станки, оборудование и технологии на двести миллионов долларов с поставкой до конца года. Через наши каналы в профсоюзах и прессе развернуть кампанию «Америка прежде всего». Цель — отложить изменение закона хотя бы до января тридцать восьмого года.

По Великобритании. Подготовить план экономического давления на случай прихода Черчилля. С первого августа прекратить экспорт нефти, марганцевой руды, леса-кругляка, платины и апатитов. Все контракты перенести в другие страны.

По Польше и Чехословакии. С первого марта начать неофициальные поставки через Румынию, Югославию, Грецию и Турцию. Нефть по три доллара восемьдесят центов за баррель, чёрный прокат по внутренним ценам, станки со скидкой тридцать-тридцать пять процентов. Без единого официального документа, только через доверенных людей. Цель — привязать их экономику к нам до конца года.

Он отложил лист и посмотрел на обоих.

— Всё это превращаете в директивы к двадцать пятому февраля. Каждый отвечает за свой участок работы в разведке и дипломатии. Остальное я поручу Микояну и Шапошникову. Докладывать мне каждую субботу в десять утра. Никаких отсрочек.

Молотов и Судоплатов встали.

— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович.

Они вышли. Дверь закрылась.

Сергей остался один. Подошёл к карте, взял красный карандаш и обвёл жирным кругом весь 1937 год на настольном календаре. Потом взял синий карандаш и написал крупно одно слово:

«ВРЕМЯ».

Потом вернулся к столу, открыл нижний ящик, достал толстую папку и написал на обложке:

«1937 год. Главная задача — не допустить большой войны в Европе в ближайшие годы и не дать усилиться англосаксам. Всё остальное подчинено этой задаче».

За окном падал густой мокрый снег. Совещание длилось несколько часов. Москва уже спала. А в кабинете вождя работа продолжалась.

Двадцать седьмого февраля 1937 года в Токио уже пахло весной. Снег на тротуарах превратился в серую кашу, с крыш капало, над Гиндзой плыл слабый запах первых жареных каштанов и цветочных лотков. В редакции «Асахи симбун» было шумно, как всегда перед сдачей номера: младшие репортёры бегали с гранками, линотипы внизу стучали без перерыва, корректоры вычитывали материалы о забастовке на заводах Мицубиси и о том, что императорский двор объявил дополнительные приёмы к Новому году по лунному календарю.

Кэндзи Ямада сидел в своём кабинете с открытым окном.

На столе лежали стопки писем читателей, отчёты из Осаки, пачка «Голден Бат» и толстый блокнот в кожаной обложке.

Телефон на столе резко зазвонил. На номер главного редактора звонки поступали не так часто. Кэндзи поднял трубку.

— Ямада слушает.

В трубке повисла короткая пауза, затем спокойный мужской голос сказал:

— Господин Ямада, добрый день. Мне нужно встретиться с вами сегодня же. У меня есть новость, о которой вы узнаете первым из всех журналистов Токио.

Кэндзи закурил сигарету и выпустил дым в открытое окно.

— С кем я говорю?

— Имя сейчас не важно. Важнее то, что я вам скажу.

— Я не встречаюсь с людьми, которых не знаю. Время сейчас непростое, знаете ли.

Он услышал короткий вздох на том конце провода.

— Если вы опасаетесь, выберите место сами. Но встретиться надо сегодня. До вечера всё изменится.

Кэндзи посмотрел на настенные часы. Было без двадцати три.

— Хорошо. Встречаемся через час. Забегаловка «Исея» на Гиндзе, второй этаж, столик у окна с видом на улицу.

— Хорошо. Буду там.

— Как я вас узнаю?

— Я сам подойду к вам. Вас в Токио все знают в лицо, Ямада-сан.

Трубка щёлкнула. Кэндзи положил её, докурил сигарету и бросил окурок в пепельницу. «Исея» было подходящим местом: многолюдно, второй этаж даёт обзор, официанты не прислушиваются. Он взял портфель, сунул туда блокнот и пару карандашей, надел тёмное пальто и вышел из кабинета.

— Такада-кун, — сказал он секретарю, — я ушёл по делу. Если будут звонить из министерства — меня нет до завтра. Хотя я могу вернуться в редакцию. Но всё равно говори, что все вопросы завтра.

— Понял вас, Ямада-сан.

На улице было сыро и по-весеннему тепло. Кэндзи пошёл пешком, не торопясь, поглядывая по сторонам. Трамваи звенели, школьницы в матросках бежали с уроков, в витринах уже висели бумажные сакуры. Он дошёл до «Исеи», поднялся на второй этаж, занял столик у окна, заказал зелёный чай и якисобу без мяса. Официант принёс еду быстро. Кэндзи ел медленно, наблюдая за улицей.

Ровно в назначенное время к столику подошёл мужчина лет сорока пяти. На нём был тёмно-серый костюм европейского покроя, хорошо сшитый, пальто было перекинуто через руку, а шляпу он держал в руке. Лицо мужчины было интеллигентное, он носил очки в тонкой оправе. Он поклонился коротко и сел напротив.

— Танака Хидэо, — представился он. — До тридцатого года я служил в армии, службу закончил майором. Потом ушёл в отставку по состоянию здоровья, теперь работаю в токийской мэрии, в отделе городской планировки. Но у меня остались связи с моими друзьями по армии. Многие из них работают в Генштабе, а некоторые — в правительстве.

Кэндзи кивнул и отложил палочки.

— Говорите, зачем вы меня позвали и что хотели сообщить.

Танака сложил руки на столе и заговорил тихо:

— Сегодня ночью в Токио прошла большая чистка. Арестованы десятки человек. Высокие чины армии, несколько гражданских чиновников… и премьер-министр Хирота Коки лично. Его взяли в резиденции в три часа ночи. Без шума.

Кэндзи медленно поставил чашку.

— Хирота арестован?

— Да. Официально объявят, что он «внезапно заболел» и находится под наблюдением врачей. Завтра-послезавтра.

— Но Хирота и генерал Накамура везде появлялись вместе.

Танака кивнул.

— Именно поэтому и взяли. Накамура убирает всех, кто мог стать ему конкурентом. Хирота в последнее время вёл свою игру: считал, что после того, как Накамура нейтрализовал самых ярых милитаристов, теперь можно отодвинуть и самого Накамуру. Хирота уже подбирал людей для нового кабинета, где главным был бы он, а армия осталась бы на втором плане. Вёл переговоры и с умеренными генералами, и с американским посольством. Накамура решил, что с него хватит.

— Но они оба хотели одного — союза с Америкой, верно?

— Совершенно верно. И Хирота, и Накамура готовы были открыть рынки, сократить флот, пойти на уступки. Разница только в том, кто будет сидеть в кресле премьера и держать власть. Хирота своей армии не имел, поэтому пытался лавировать. Накамура лавировать не стал — ударил первым.

Кэндзи откинулся на спинку стула.

— У вас есть доказательства?

Танака развёл руками.

— Документов об арестах у меня, конечно, нет и не будет. Поверьте мне на слово. Завтра к вечеру об этом и так напишут все газеты Токио. Вопрос только в том, кто напишет первым. Если вы промедлите — первыми будут «Майнити» или «Ёмиури». Кто-то из арестованных уже начал говорить, кто-то из военных проболтается. К утру половина чиновников будет знать. К обеду — весь город.

Он наклонился чуть ближе.

— Через три-четыре дня император поручит Накамуре сформировать правительство. Накамура станет премьер-министром. Говорят, он хочет занять должность на год, может чуть больше — пока не подготовит надёжного преемника. После сегодняшней ночи он — единственный человек, который решает всё в этой стране.

Танака встал и надел шляпу.

— Я сказал всё. Решайте сами, Ямада-сан. Опубликуете завтра утром — будете первым. Промедлите — будете просто одним из многих. В любом случае завтра всё равно узнаете, прав я или нет.

Он поклонился и спустился по лестнице. Кэндзи остался сидеть, глядя на пустую чашку. Доказательств не было. Ни одной бумажки. Только слова человека, которого он видел впервые.

Но всё сходилось. Декабрьские намёки Кобаяси, исчезновение источника, странная тишина последних недель — всё это были приготовления к сегодняшнему удару.

Он расплатился, вышел на улицу и пошёл в редакцию быстрым шагом. Весенний ветер трепал полы пальто. В голове крутилась одна мысль: если завтра утром «Асахи симбун» выйдет с заголовком об аресте Хироты — это будет либо самая громкая сенсация десятилетия, либо последний номер газеты.

Но молчать он уже не мог.

Глава 16

Утро двадцать восьмого февраля началось с привычного гула типографии. Линотипы отстукивали строки, внизу, в подвале, уже крутились ротационные машины. Кэндзи пришёл в редакцию в половине шестого, как и планировал. Ночной выпуск был готов ещё до трёх ночи: восемь полос, на первой — крупный заголовок через всю ширину:

НОЧНЫЕ АРЕСТЫ В ВЫСШИХ ЭШЕЛОНАХ ВЛАСТИ Премьер-министр Хирота Коки и ряд высокопоставленных лиц задержаны органами безопасности.

Ниже — три колонки текста, сухих, выверенных до каждой запятой. Никаких намёков на Накамуру, никаких оценок. Только факты: кто задержан, когда, в связи с чем — «по подозрению в подготовке действий, противоречащих конституционному порядку». Слово «переворот» не употреблялось ни разу, но читатель и так всё поймёт. В последнем абзаце коротко упоминалось, что «в сложившейся ситуации императорский двор сохраняет спокойствие».

Кэндзи сам вычитал полосу трижды. Потом подписал «в печать» и ушёл курить на лестницу. В шесть тридцать первые грузовики с газетами уже выехали на распределительные пункты. В семь утра Токио проснулся и узнал сенсацию.

К восьми часам улицы вокруг редакции напоминали растревоженный улей. У входа толпились разносчики, студенты, служащие, даже несколько рикш бросили тележки и читали газету прямо на тротуаре. Кто-то выкрикивал заголовки, кто-то просто стоял с раскрытым номером, не отрываясь. К девяти часам тираж был распродан полностью — такое случилось впервые за последние пять лет. Пришлось запускать допечатку, потом ещё одну. К полудню «Асахи симбун» отпечатала втрое больше, чем обычно по будням.

Телефоны в редакции звонили не переставая. Звонили коллеги из других газет — «Майнити» и «Ёмиури» выпустили экстренные выпуски, но уже со ссылками на «Асахи». Звонили читатели, звонили чиновники из разных министерств, звонили даже из префектур. Секретарь Такада каждые пять минут прибегал к Кэндзи с новыми записками: «Звонил редактор „Токио нити-нити“, просит комментарий», «Звонили из американского посольства, просят подтвердить источники», «Звонил кто-то из штаба Квантунской армии, просто положил трубку».

Кэндзи сидел в кабинете, дверь была закрыта, а телефонная трубка снята. Он ждал другого звонка на один из номеров редакции. Или визита. Он был уверен: люди Накамуры появятся обязательно. Может, в штатском, может, в форме. Могут просто пригласить «для беседы», могут приехать с ордером для ареста. Он даже приготовил маленький чемоданчик, в котором были зубная щётка, сменная рубашка, блокнот. На всякий случай.

Но никто не пришёл.

В одиннадцать утра пришло сообщение от типографии: полиция конфисковала часть тиража на складе в Сибуе. Через полчаса — другое: на складе в Асакусе тоже. Но газеты уже разошлись по городу, конфисковать всё было невозможно. К полудню на чёрном рынке один номер «Асахи» стоил в десять раз дороже обычной цены.

Кэндзи вышел в общий зал. Репортёры, корректоры, даже уборщицы — все столпились у радиоприёмника. Передавали экстренное сообщение. Говорил пресс-секретарь премьер-министра, человек с невыразительным лицом, которого Кэндзи видел пару раз на приёмах.

«…В связи с раскрытием попытки государственного переворота, организованного бывшим премьер-министром Хиротой Коки и его сообщниками, органами государственной безопасности в ночь на двадцать седьмое февраля проведены необходимые аресты. Хирота Коки планировал отстранить от власти законно избранные органы и установить личную диктатуру, игнорируя волю Его Императорского Величества и решения парламента. Все виновные будут преданы суду…»

Зал замер. Кто-то выругался тихо. Кто-то просто открыл рот. Кэндзи вернулся в кабинет и закрыл дверь.

Итак, официально объявили. Не «болезнь», не «отдых», не «временная нетрудоспособность». Арест. Переворот. Всё, что Танака сказал ему вчера на встрече — слово в слово.

Он снова ждал. Теперь уже точно должны были прийти. Но день шёл, а ничего не происходило.

В три часа пополудни на улицах появились дополнительные патрули. У здания парламента стояли грузовики с солдатами. В Гиндзе закрыли несколько кафе — «на ремонт». Трамваи ходили с опозданием, потому что на каждом углу проверяли документы. Но к редакции «Асахи» никто не приближался.

В пять вечера Кэндзи спустился вниз, купил у разносчика свежий номер «Майнити». Там уже было всё: имена арестованных, цитаты из заявления, даже фотография пустующего кресла премьера в кабинете. Но ни слова о Накамуре. Как будто его вообще не существовало.

В шесть вечера он отпустил всех домой. Сам остался. Секретарь Такада пытался ему возражать:

— Ямада-сан, может, лучше уйти? Вдруг ночью…

— Ночью они уже не придут, — сказал Кэндзи. — Если бы хотели — пришли бы утром.

Такада ушёл. В редакции стало тихо. Только где-то внизу ещё работала одна ротационная машина — допечатывали вечерний тираж.

Кэндзи сидел за столом, курил одну за другой «Голден Бат» и смотрел в окно. На улице уже темнело. Фонари зажигались один за другим. Прохожих стало меньше. Город затихал, как будто выжидал чего-то.

В восемь вечера он снова включил радио. Теперь говорил уже не пресс-секретарь. Говорил сам министр юстиции. Он повторил всё то же самое, но добавил:

«…Граждане могут быть спокойны. Государственный порядок полностью восстановлен. Все попытки дестабилизации ситуации будут пресекаться самым решительным образом…»

Кэндзи выключил приёмник.

Он понял: Накамура выиграл. Полностью. Хирота и его люди теперь — заговорщики, предатели, враги императора. А тот, кто их убрал — спаситель страны. Имя Накамуры не назвали ни разу, но теперь его и не нужно было называть. Все и так всё понимали.

В девять вечера Кэндзи собрал бумаги, выключил свет и вышел из редакции. Швейцар поклонился ему:

— Ямада-сан, машину вызвать?

— Нет. Спасибо. Я пойду пешком.

На улице было прохладно. Он поднял воротник пальто и пошёл в сторону дома. По пути зашёл в маленькую закусочную, съел миску удона и выпил чашку сакэ. Никто его не трогал. Никто даже не смотрел особо в его сторону.

Дома он разделся, лёг в постель, но спать не мог. Он лежал и смотрел в потолок. Завтра будет новый день. Новый номер. Новые заголовки. И, скорее всего, новый премьер-министр.

Он подумал о Танаке. Тот человек пришёл, рассказал сенсационную новость и исчез. Наверное, он уже уехал из Токио. Или просто сидит дома и ждёт, как и все.

Где-то в час ночи Кэндзи наконец уснул. И никто не пришёл. Ни в тот вечер, ни на следующее утро.

«Асахи симбун» продолжала выходить. Тираж вырос в полтора раза. Письма читателей шли мешками — кто-то ругал газету, кто-то благодарил, кто-то просто спрашивал, что будет со страной дальше.

Третье марта 1937 года в Токио было по-настоящему тёплым: термометр у входа в редакцию показывал тринадцать градусов, с крыш капало, а в воздухе уже чувствовался слабый аромат цветущих сливовых деревьев из сада у станции Синбаси. В редакции «Асахи симбун» пахло свежей краской и горячим металлом линотипов: ночью красили коридоры на третьем этаже, а типография в подвале работала всю ночь, допечатывая дополнительный тираж вчерашнего номера с комментариями к заявлению министра юстиции.

Кэндзи пришёл в семь пятнадцать. Он повесил пальто на вешалку, поставил портфель на стул и только успел налить себе чаю из термоса, как в дверь постучали два раза.

Такада просунул голову и сказал: — Ямада-сан, к вам двое господ. Говорят, дело срочное. Представляться они не стали.

Кэндзи кивнул и встал. Он знал, что рано или поздно это случится.

Вошли двое мужчин. Первый был высокий, под метр восемьдесят пять, в тёмно-синем костюме европейского покроя, сшитом явно у хорошего портного на заказ, воротник пальто был поднят, шляпа — в руке. Второй — ниже ростом, в сером пальто с бархатным воротником, лицо круглое, очки в тонкой металлической оправе. Высокий достал из внутреннего кармана тонкую кожаную папку, раскрыл её одним движением и показал удостоверение: тёмно-бордовая корочка, золотой герб, красная печать и надпись «Управление военной разведки Генерального штаба».

— Доброе утро, Ямада-сан. Прошу прощения за столь ранний визит. Генерал Накамура хотел бы вас видеть. Неофициальный визит, без протоколов и прочей суеты. Он ждёт вас прямо сейчас. Мы вас отвезём.

Кэндзи молча надел пальто, взял портфель, проверил, закрыт ли сейф. Он сказал Такаде: — Если будут звонить — меня нет. Если спросят, когда вернусь — скажи, что не знаешь.

Они спустились на лифте. У входа стоял чёрный «Исудзу Сумида» последней модели, с правительственными номерами и маленьким флажком на капоте. Водитель в тёмной униформе открыл заднюю дверь. Кэндзи сел. Машина тронулась без шума, выехала на Хиёси-тё, потом повернула на Хибия-дори и поехала в сторону Нагача-тё.

Резиденция премьер-министра стояла за высоким каменным забором, выложенным серым гранитом, по верху забора были кованые пики. Ворота были открыты нараспашку, у въезда было два поста: один — с солдатами в форме с оружием, второй — с полицейскими в чёрных шинелях. Машина проехала посты без остановки, лишь часовой отдал честь. Во дворе был ухоженный сад, дорожки были посыпаны белым гравием, слева располагался пруд с карпами, справа росли несколько сливовых деревьев, уже покрытых бело-розовым цветом. У главного подъезда была широкая лестница с ковровой дорожкой бордового цвета.

Они вышли. Высокий мужчина пошёл первым, второй остался у машины. В вестибюле был мраморный пол в шахматную клетку, высокие колонны, а на стенах висели новые картины в тяжёлых рамах: пейзажи горы Фудзи и портреты императора Мэйдзи и нынешнего императора. Портретов бывших премьеров уже не было — их сняли за последние дни, а новый ещё не повесили. На втором этаже коридор был устлан толстым тёмно-красным ковром.

У двери кабинета стояли двое в штатском, но по выправке сразу было видно, что это военные. Один кивнул высокому сопровождающему и обратился к Кэндзи: — Прошу прощения, Ямада-сан. Необходимо проверить содержимое портфеля и одежду. Таковы правила.

Кэндзи поставил портфель на маленький столик у стены и открыл. Первый мужчина вынул всё по очереди: толстый блокнот в кожаной обложке, три карандаша, пачку «Голден Бат», носовой платок, коробок спичек, записную книжку с телефонами, перьевую ручку «Пилот». Он всё осмотрел, даже перелистал блокнот страницу за страницей. Второй провёл руками по бокам пальто, по рукавам, по спине, по поясу, по брюкам — очень быстро, но тщательно. Он проверил подкладку шляпы, карманы пальто. Потом кивнул: — Чисто. Прошу вас, проходите.

Дверь кабинета открылась бесшумно.

Кабинет был просторный, метров сорок, но не такой огромный, как Кэндзи себе представлял. Два высоких окна от пола до потолка выходили в сад, сквозь стекло виднелись цветущие камелии и старый клён. Шторы были тяжёлые, тёмно-зелёные, с золотой каймой. Пол был выложен паркетом ёлочкой, а на нём лежал большой персидский ковёр с узором из драконов и облаков. Вдоль левой стены стояли книжные шкафы до потолка из тёмного дерева, со стеклянными дверцами, за ними были книги в кожаных переплётах, собрания законов, военные уставы, несколько томов «Кодзики» и «Нихон сёки», толстые папки с золотым тиснением. На одной из полок стояли фарфоровые вазы периода Мэйдзи, на другой — бронзовая статуэтка сидящего Будды и маленький лакированный ларец.

Посреди комнаты стоял массивный стол из красного дерева, отполированный до блеска. На столе был чистый лист бумаги, чернильница с серебряной крышкой, телефон чёрного цвета с двумя трубками, пепельница из зелёного оникса, настольная лампа с зелёным абажуром и маленькая фотография в серебряной рамке — Накамура с женой и двумя дочерьми. Справа от стола стояли флаг Японии и флаг с эмблемой армии. Слева — низкий столик для переговоров и четыре глубоких кожаных кресла. На стене над столом висел большой портрет императора в полный рост, в военной форме.

Накамура встал из-за стола, когда Кэндзи вошёл в кабинет. На нём был обычный полевой китель без единого ордена. Он не любил бравировать наградами. Он обошёл стол, вышел навстречу и протянул руку с широкой улыбкой.

— Наконец-то мы встречаемся лично, Ямада-сан. Очень рад.

Кэндзи пожал руку — ладонь была тёплой, а хватка крепкой.

— Прошу, присаживайтесь. Чай? Апельсиновый сок? Извините, что не предлагаю вам чего покрепче. Я днём спиртного не употребляю.

— Чай будет наилучшим вариантом, спасибо.

Накамура кивнул адъютанту, тот вышел. Через минуту он вернулся с большим подносом, на котором стояли: фарфоровый чайник, две чашки с блюдцами, тарелочка с моти в форме цветков сакуры, солёные водоросли, мелко нарезанные кальмары, две бутылки холодного апельсинового сока в стекле и два стакана. Он поставил всё на низкий столик, поклонился и вышел.

Они сели в кресла друг напротив друга. Накамура налил чай себе и Кэндзи.

— Я давно вас знаю, Ямада-сан. Ещё с тех пор, когда вы писали о процессе над молодыми офицерами. Помните ту серию статей? Вы тогда единственный не побоялись написать, что это не просто бунт, а попытка переворота. И что армия должна быть под контролем гражданского правительства. Я прочитал — и запомнил вас. С тех пор слежу за вашими материалами.

Кэндзи молча кивнул, держа чашку в руках.

— А статья двадцать восьмого февраля… — Накамура отхлебнул чай и посмотрел прямо на него. — Это было по-настоящему смело. В ту ночь я сам до четырёх утра не спал — ждал, начнётся ли стрельба на улицах. Никто не знал точно, чем всё закончится. А вы взяли и напечатали. Первым. Это достойно самого высокого уважения.

Он поставил чашку.

— Но вы ведь понимаете, Ямада-сан, что в такие моменты даже самый честный журналист должен иногда остановиться и спросить себя: а что важнее — сенсация или стабильность в стране? Мы не в Англии и не в Америке. У нас другой путь. Один неверный заголовок — и на улицах могли начаться беспорядки. Я не говорю, что вы ошиблись. Вы поступили как журналист. Но я, как человек, отвечающий сейчас за страну, должен думать о последствиях.

Кэндзи медленно кивнул.

— Я понимаю, Накамура-сан. И я всегда старался писать только то, в чём уверен. И только то, что, по моему мнению, люди должны знать.

— Именно поэтому я вас и позвал, — генерал улыбнулся шире. — Мне нужен человек, который умеет писать правду, но понимает, где эта правда может принести вред. Я предлагаю вам должность заместителя пресс-секретаря при исполняющем обязанности премьер-министра. Оклад будет в два с половиной раза выше, чем у вас сейчас. Кабинет — в этом же здании, рядом с моим. Полный доступ ко всем материалам, к любым совещаниям. Вы будете в числе первых людей в стране, кто узнает всё. И сможете влиять на то, как это будет подано японскому народу. Это не приказ и не просьба. Это предложение человеку, которого я уважаю.

Кэндзи поставил чашку на столик. Он молчал несколько секунд.

— Это большая честь, Накамура-сан. И я искренне благодарен за доверие. Но я должен отказаться. Я люблю свою работу. Люблю быть журналистом, а не чиновником. Я не умею писать по указке. И не хочу учиться. Если я приму ваше предложение, я перестану быть собой. А газета потеряет главного редактора, который пишет то, что считает нужным, а не то, что разрешено.

Накамура смотрел на него долго, потом рассмеялся — тихо, но искренне.

— Знаете, Ямада-сан, именно за это я вас и уважаю больше всего. Люди, которые работают по призванию, а не ради должностей, — это редкость. Я не буду настаивать. И обиды не держу. Наоборот, я рад, что в Токио остался хотя бы один главный редактор, который может сказать мне «нет» прямо в лицо.

Он встал, подошёл к столу, взял трубку телефона и набрал две цифры. — Машину к подъезду. Для Ямады-сана. Куда он скажет.

Потом вернулся, снова протянул ему руку.

— Всего вам хорошего. Дверь моего кабинета всегда открыта — если передумаете или если захотите просто поговорить. И ещё раз спасибо, что приехали.

Кэндзи пожал руку, поклонился и вышел.

В коридоре его ждал тот же высокий мужчина. Они спустились вниз, сели в машину. Кэндзи попросил отвезти его обратно в редакцию. Машина выехала за ворота, повернула на Хибия-дори и через пятнадцать минут остановилась у места назначения.

Кэндзи вышел, кивнул сопровождающему и пошёл вверх по лестнице. В редакции его встретил Такада с круглыми глазами.

— Ямада-сан… вы живы?

— Жив, — ответил Кэндзи и прошёл в кабинет.

Он сел за стол, закурил и долго смотрел в окно. Он думал о том, что только что отказался от должности, которая дала бы ему власть, деньги и мнимую безопасность. Но он понимал, что будет под постоянным наблюдением. И он не должен давать повода властям обвинить его в нелояльности. Он чувствовал, что неспокойные дни для Японии ещё впереди.

Глава 17

Прошло уже достаточно времени после того, как чёрная «Ланчия-Аурелия» выскользнула из ворот резиденции и растворилась в вечерней Аддис-Абебе. Витторио жил обычной жизнью губернатора: подписывал приказы, принимал делегации Расов, выслушивал жалобы поселенцев из Калабрии, отправлял конвои с кофе в Массауа. Но каждый раз, выходя во двор, он невольно задерживал взгляд на клумбах с розами, которые разбил ещё первый итальянский резидент. Он ждал знака.

Знак пришёл в субботу, в час, когда солнце стояло в зените и даже ящерицы прятались в тени.

Джузеппе, его ординарец-сицилиец, вошёл в кабинет с подносом, на котором лежала не чашка кофе, а маленький глиняный горшочек с единственной белой розой. Цветок был свежесрезан, ещё с каплями влаги на лепестках. На дне горшочка лежала сложенная вчетверо записка — без конверта и без печати.

Джузеппе поставил горшочек на стол и молча вышел.

Витторио развернул бумагу. На ней было всего три строки, написанные аккуратным почерком по-итальянски:

«Сегодня. После заката. Один. Дебре-Зейт, дом Раса Гугса Вольде-Гиоргиса».

Подписи не было.

Он сжёг записку в пепельнице, потом вышел на балкон и долго смотрел на дорогу, ведущую к юго-востоку, туда, где за горами лежало озеро Хора и маленький городок Дебре-Зейт, в сорока двух километрах от столицы. Он знал этот путь как свои пять пальцев: сначала вниз по серпантину от Энтото, потом по плато, мимо новых итальянских ферм, дальше через мост у реки Аваш, затем вдоль озера, где вода отливала зелёным в закатных лучах.

Витторио отдал приказ готовить машину. Не служебный «Фиат-525» с флажком и номерами губернаторства, а старый гражданский «Ланчия-Ардита» — серый, пыльный, без опознавательных знаков, который он держал в гараже для выездов инкогнито. Он надел простую рубашку, брюки цвета хаки, мягкие сапоги, взял только пистолет «Беретта» и небольшой полотняный мешочек с парой пачек сигарет и зажигалкой.

В 17:47 он выехал из резиденции через задние ворота, где караул уже получил приказ пропустить машину без вопросов. Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в густой оранжевый цвет. По бокам тянулись поля дурры и тэфа, местами уже убранные, местами ещё зелёные. Кое-где работали женщины в белых платьях, где-то они шли вдоль дороги с кувшинами на головах. Они провожали машину взглядами, но никто не махал рукой: итальянский номер всё ещё заставлял людей замирать.

Через двадцать минут он миновал посёлок итальянских поселенцев: десяток белых домов с красными крышами, флаг на мачте и кофейная плантация за забором. Дальше дорога стала хуже: пыль стояла столбом, машину трясло на ухабах. Он проехал мимо разрушенной абиссинской церкви, где ещё виднелись следы от снарядов прошлогодних боёв, потом через сухое русло, где в сезон дождей бурлила река. На тридцать пятом километре показался мост через Аваш: деревянный, узкий, построенный солдатами. Он сбавил скорость и проехал по доскам с небольшой опаской, надеясь, что мост выдержит.

За мостом начиналась равнина. По бокам дороги росли акации, под ними паслись стада зебу. Вдалеке виднелись вулканические конусы, чёрные на фоне закатного неба. Он включил фары: солнце почти село, тени стали длинными. На сороковом километре он обогнал караван верблюдов, груженных солью из Данакиля. Погонщики-данакели в белых тюрбанах даже не повернули голов.

Дебре-Зейт появился внезапно. Несколько десятков круглых тукулей с коническими крышами, новая итальянская казарма, бензоколонка, маленькая церковь с крестом, освещённым лампочкой. Он свернул направо, на грунтовую дорогу, ведущую к озеру. Дом Раса Гугса стоял на холме, отдельно от деревни: большой, квадратный, с плоской крышей и белыми стенами, обнесённый забором из колючей акации. У ворот никого не было. Он заглушил мотор и вышел.

Дверь открылась сама, едва он подошёл и собрался постучать. На пороге стоял старик в белом, с посохом — сам Рас Гугса, седой, с орденом Святого Маврикия и Лазаря на груди, полученным ещё от Менелика. Он поклонился и молча показал рукой: проходите.

Внутри было прохладно. Пол устилали циновки, на стенах висели старые щиты и копья, а в углу стоял итальянский радиоприёмник «Marelli». В главной комнате горела керосиновая лампа. Посреди стоял низкий столик, на нём — кувшин с тэллой и две глиняные кружки. Рас указал на подушки и вышел, закрыв за собой дверь.

Витторио сел. Прошло минут пять. Потом тихо открылась боковая дверь, и вошёл человек.

Это был африканец, высокий, широкоплечий, лет сорока пяти. Кожа тёмная, но черты лица не похожие ни на амхара, ни на оромо, ни на сомали — скорее он напоминал уроженца Вест-Индии или южных штатов Америки. Одет просто: белая рубашка, тёмные брюки, сандалии. Он улыбнулся и заговорил на чистейшем итальянском с лёгким тосканским акцентом, будто учился в Пизе или Флоренции.

— Добрый вечер, генерал-майор ди Санголетто. Меня зовут Джеймс Лукас. Можно просто Джеймс. Рад наконец встретиться с вами лично.

Витторио кивнул. Имя звучало странно в этих стенах, но он сразу понял: перед ним человек, получивший образование далеко от Африки.

Джеймс сел напротив, налил тэллы в обе кружки и пододвинул одну Витторио.

— Я представляю одного очень богатого и влиятельного человека, который следит за вами уже давно. Он просил передать, что восхищён тем, как вы управляете провинцией. Жёстко, но без лишней крови. Это редкость для человека из колониальной администрации.

Витторио отпил тэллы. Напиток был крепкий, с привкусом мёда и хмеля.

— Перейдём к делу, мистер Лукас.

Джеймс улыбнулся и кивнул.

— Конечно. Предложение простое. Вы передаёте нам информацию, мы платим. При каждой встрече. Если боитесь встречаться лично — можно через курьера. Деньги наличными, информация в запечатанных пакетах. Но личные встречи надёжнее, сами понимаете.

Витторио помолчав, спросил:

— Информация какого рода вас интересует?

— Всё, что может быть полезно. Расположение войск, численность, перемещения. Политическая обстановка: кто с кем дружит, кто кого ненавидит. Приказы из министерства колоний. Телеграммы, которые вы получаете от маршала или от самого… — он чуть улыбнулся, — из Палаццо Венеция. Всё, что мы попросим.

Витторио поставил кружку на стол.

— Вы имеете свой интерес к этим землям, как я понял. Намекаете, что Италия здесь ненадолго?

Джеймс кивнул.

— Несколько лет, максимум. Потом всё изменится. Мы оба знаем, что эта империя построена из песка и может в любой момент рассыпаться. Вы умный человек, генерал-майор. Вы не фашист, вы солдат. Вас не видели в списках тех, кто отдавал приказы жечь деревни или травить колодцы. Поэтому, когда придёт время, вы сможете уехать куда захотите. В Аргентину, в Бразилию, в Швейцарию, а если хотите — в Британию или США. Мы поможем. Или вы можете остаться в Италии — и никто вас не тронет. Над вами не будет ни судов, ни трибуналов. Вы будете в безопасности. И с деньгами. С большими деньгами.

Он сделал паузу, наблюдая за реакцией Витторио.

— Люди вашего круга, синьор ди Санголетто, не должны служить выскочкам вроде Муссолини. Это ниже вашего достоинства.

Витторио молчал. Он давно привык к мысли, что империя — карточный домик. Он видел, как солдаты умирают от малярии, как поселенцы бегут обратно в Италию, как местные смотрят на итальянцев со всё большей ненавистью. И он знал, что Муссолини не так силён, как кичится. Он много раз обсуждал это с маршалом ди Монтальто.

— Допустим, я соглашусь. Что конкретно вы предлагаете мне прямо сейчас?

Джеймс хлопнул в ладоши. Вошли два молодых человека, неся по чемодану. Они поставили их на пол и открыли. Один был набит пачками долларов, другой — лир. Купюры новенькие.

— Сто тысяч американских долларов, — сказал Джеймс. — Или эквивалент в лирах, если вам так удобнее. Это задаток. Просто за то, что вы здесь. Дальше будет больше. Гораздо больше.

Витторио посмотрел на деньги. Сто тысяч долларов — это было больше, чем он мог честно заработать за десять лет на любом посту. Особняк в Риме, земли в Тоскане, спокойная жизнь без приказов из Рима. И это только начало.

Он встал, подошёл к чемоданам, провёл рукой по пачкам. Потом закрыл крышки.

— Доллары, — сказал он. — Пусть будут доллары.

Джеймс улыбнулся шире.

— Отличный выбор. Мы с вами сработаемся, господин генерал.

Они пожали руки. Рука Джеймса была твёрдой.

— Первый пакет информации ждём через две недели. Курьер придёт сам. Позывной — «Белая роза». Если понадобимся мы — оставьте белую розу в горшке у южного входа в резиденцию. На закате.

Витторио кивнул.

— Договорились.

Джеймс поднялся.

— И ещё: мой хозяин просил передать, что он уважает людей, которые умеют выбирать правильную сторону и не боятся риска. Вы выбрали правильную сторону.

Он вышел. Через минуту Рас Гугса проводил Витторио до машины. Чемоданы уже лежали в багажнике, завёрнутые в одеяло. Витторио увидел, что ему положили оба — и доллары, и лиры.

Обратная дорога заняла меньше часа. Ночь опустилась быстро. Он ехал молча, не включая радио и не закурив ни разу. Только раз остановился у моста через Аваш, вышел, открыл багажник и ещё раз посмотрел на чемоданы. Потом закрыл крышку, сел за руль и поехал дальше.

Когда он въехал в Аддис-Абебу, часы показывали 23:14. Город спал. Только где-то лаяли собаки да горели костры у казарм. Он загнал машину в гараж, перенёс чемоданы в кабинет и спрятал деньги в сейф.

Потом вышел на балкон. Город лежал внизу, тёмный и тихий. Он достал сигарету, закурил и долго смотрел на огни далёких костров.

Игра действительно началась. И теперь он играл уже не за Рим.

Утро в Аддис-Абебе начиналось с далёкого звона колоколов в католической миссии на холме Энтото и с криков муэдзинов, доносившихся из квартала, где жили мусульмане. Вице-король Абиссинии, маршал Италии князь Лоренцо Адриано ди Монтальто просыпался всегда в одно и то же время — в половине шестого, когда первые лучи солнца скользили по жёлтым стенам бывшего дворца императора и окрашивали в розовый цвет итальянские флаги над воротами.

В тот день он уже успел выпить чашку эспрессо, принесённую ординарцем, проглядеть сводку ночных донесений и подписать разрешение на отправку очередной партии золота из шахт в Валлегу. Всё шло своим чередом, пока в кабинет не вошёл капитан Альфьери, начальник личной охраны, с серебряным подносом в руках. На подносе лежал один конверт — плотный, кремового цвета, без адреса, без марки, только в левом нижнем углу едва заметные тиснённые инициалы «L. A. M.».

— Ваше сиятельство, — сказал Альфьери, ставя поднос на стол. — Это привёз мальчишка-абиссинец лет двенадцати. Подъехал на осле к боковым воротам, отдал караульному и уехал. Мы проверили конверт рентгеном, потом собаками — ничего. Ни порошка, ни бритв, ни проволоки. Только бумага и чернила.

Лоренцо отложил перо, взял конверт, повертел в пальцах. Бумага была дорогая, явно из Европы. Он надорвал конверт небольшим ножом для писем с ручкой из слоновой кости. Внутри был один листок, сложенный вдвое. Текст был напечатан на машинке.

«Маршал ди Монтальто, Вы заслуживаете значительно большего, чем то, что вам позволили иметь. Если вас это интересует — позвоните по номеру ниже. Сегодня. В любое время. Мы будем ждать.»

Лоренцо положил листок на стол, достал из ящика коробку «Macedonia Extra» и закурил. Дым поднялся к потолку, где ещё сохранилась лепнина времён Менелика II. Он смотрел на телефонный аппарат — чёрный «Siemens» с гербом Савойской династии на диске — и думал. Кто-то был достаточно дерзок, чтобы обратиться к вице-королю колонии напрямую, минуя все инстанции.

Он поднял трубку, попросил коммутатор соединить с городом и медленно набрал номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Pronto, — ответил мужской голос на безупречном итальянском, с лёгким тосканским выговором.

— Это ди Монтальто.

Короткая пауза — будто на том конце улыбнулись.

— Мы очень рады, что вы позвонили, ваше сиятельство. Мы ждали.

— Откуда вы знали, что позвоню именно я?

— Этот номер был подготовлен исключительно для вас. Никому больше мы его не давали.

Лоренцо сделал затяжку.

— Говорите, чего хотите. У меня мало времени.

— Мы хотели бы, чтобы вы приняли одного человека. Сегодня. Наедине. Разговор займёт не более получаса, но даст вам возможности, о которых вы, возможно, даже не подозревали.

— Я занят, — сказал Лоренцо холодно. — У меня страна в несколько раз больше Италии, армия, поселенцы, расы, которые каждый день пытаются перегрызть друг другу глотки, и Рим, который требует невозможного. Я не люблю, когда меня отвлекают анонимными звонками и письмами.

— После встречи вы поймёте, что это была не потеря времени. Вы получите больше, чем когда-либо имели в своей жизни. Мы это гарантируем.

Лоренцо помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Пусть приходит. Но если это пустая болтовня — я найду, кто вы такие. И тем хуже будет для вашего посланца.

— Вы останетесь довольны, маршал. Человек будет у вас через два часа.

Связь прервалась.

Лоренцо положил трубку, встал из-за стола, подошёл к большому окну, выходящему на внутренний двор. Там маршировала смена караула — аскари в зелёных фесках и белых шароварах, с винтовками «Каркано» на плече. Рядом стояли два броневика «Ansaldo-Lancia» с пулемётами «Breda 30». Всё выглядело спокойно. Но он знал, что это только видимость.

Ровно через два часа и семь минут дежурный офицер доложил:

— К главному входу подъехал гражданский «Isotta-Fraschini» серого цвета. За рулём шофёр-абиссинец, пассажир один. Белый. Просит личной аудиенции у вашего сиятельства.

— Обыскали?

— Дважды. До нижнего белья. Ничего не нашли. Даже зажигалки.

— Пропустите. И чтобы ни одна душа не входила в кабинет, пока я не позвоню.

Человек вошёл в кабинет. Это был мужчина лет пятидесяти — пятидесяти двух, высокий, широкоплечий, с седеющими висками и лёгкой сединой в аккуратно подстриженной бороде. Костюм был тёмно-синий, явно сшитый в Нью-Йорке или Чикаго — ткань была мягкая, дорогая, галстук был с бриллиантовой булавкой в виде подковы, а на пальце тяжёлый золотой перстень с печаткой. Лицо открытое, сицилийское: высокий лоб, орлиный нос, глаза тёмно-карие, почти чёрные.

Он поклонился — не слишком низко, но с уважением.

— Ваше сиятельство, — сказал он по-сицилийски, с мягким палермитанским акцентом, который никуда не делся за десятилетия жизни в другой стране. — Дон Лоренцо Адриано ди Монтальто, князь ди Кальтаниссетта, маршал Италии, вице-король Абиссинии… Для меня огромная честь наконец увидеть вас лично. Меня зовут Сальваторе Лукано. Я из Бруклина. Тридцать два года, как я покинул наш остров, но кровь, как говорится, не вода. Я так и остался сицилийцем.

Лоренцо кивнул, указал на глубокое кожаное кресло напротив стола.

— Садитесь, дон Сальваторе. Я рад встретить земляка. Чем обязан такому визиту?

Лукано сел, не торопясь достал из внутреннего кармана золотой портсигар, открыл и предложил сигару. Лоренцо отказался — он курил только свои сигареты.

— Я представляю людей, — начал Лукано, закуривая сам, — которым вы очень интересны. Прямо и лично. Люди серьёзные. Из-за океана. Если точнее — из Соединённых Штатов.

Лоренцо поднял бровь.

— Я маршал Италии, вице-король колонии и подданный Его Величества короля Виктора Эммануила Третьего. Всё, что я делаю, проходит через Рим. Если ваши люди хотят что-то официальное — пусть идут в министерство колоний или в посольство в Вашингтоне.

Лукано улыбнулся шире и выпустил дым к потолку.

— Мы не предлагаем вам ничего официального, ваше сиятельство. И не просим предавать короля или дуче… пока. Мы предлагаем сотрудничество. Частное. Очень выгодное. И защиту. Такую защиту, какой в Риме у вас никогда не будет.

Он достал из портфеля фотографию и положил на стол. На снимке — Лоренцо в парадной форме на приёме в Палаццо Венеция, рядом Муссолини и король. Снимок был сделан во время короткой поездки Лоренцо в Рим.

— Мы следим за вами давно, — продолжал Лукано. — Вы умный человек. Вы понимаете, что эта авантюра в Абиссинии — большая ошибка. Лига Наций наложила санкции, Британия и Франция точат зубы, американцы официально вас не признают. Рано или поздно всё это рухнет. И когда рухнет — те, кто сегодня на вершине, окажутся под трибуналом. Или хуже.

Лоренцо молчал, глядя на фотографию.

— Мы предлагаем вам выход, — сказал Лукано. — И вход. В другой мир. Где вас будут уважать больше, чем здесь. И платить больше. Намного больше.

— Конкретно, — коротко сказал Лоренцо.

— Конкретно — нам нужна информация. Маршруты конвоев с золотом и платиной. Склады боеприпасов. Планы строительства новых дорог и аэродромов. Кто из расов лоялен, а кто уже договаривается с англичанами. Кто из ваших офицеров готов думать о завтрашнем дне. Всё это стоит денег. Очень больших денег. И когда придёт время — мы вытащим вас отсюда. Куда захотите. С семьёй.

Лоренцо взял фотографию, повертел в руках и положил обратно.

— Я не мальчик, дон Сальваторе. Я знаю цену таким предложениям. И знаю, что бывает с теми, кто их принимает.

— Бывает по-разному, — ответил Лукано спокойно. — С теми, кто работает на Лондон — да, некоторые плохо кончают. С теми, кто работает на нас — живут долго и богато. У нас другие методы. И другие возможности. Такие возможности, которых нет ни у кого в мире.

Он сделал паузу, глядя Лоренцо прямо в глаза.

— Вы не фашист, ваше сиятельство. Вы аристократ. Вы солдат старой школы. Вас заставили надеть эту чёрную рубашку, но она вам не по размеру. Вы здесь не ради «нового римского величия». Вы здесь потому, что так приказали. И потому, что здесь можно было стать почти королём. Мы предлагаем вам стать королём по-настоящему. Без Рима за спиной.

Лоренцо встал, подошёл к окну, посмотрел на двор. Там как раз проходила колонна грузовиков с новыми поселенцами из Калабрии — он часто наблюдал эти усталые лица, детей на руках у матерей, чемоданы, связанные верёвками.

— Допустим, я заинтересуюсь, — сказал он, не оборачиваясь. — Что дальше?

— Дальше будет первый шаг доверия. Скоро с вами свяжется человек, которого вы точно знаете. По газетам. Очень влиятельный человек. Он подтвердит, что мы не шутники. Но говорить с ним отсюда нельзя. Телефоны могут прослушиваться. Даже ваши.

Лукано достал из кармана небольшой сложенный листок и положил на стол.

— Вот номер. Позвоните лучше сами, когда будете в абсолютно безопасном месте. И тогда вы убедитесь, что всё серьёзно.

Лоренцо обернулся, подошёл к столу, взял листок, посмотрел на цифры и спрятал во внутренний карман кителя.

— Я подумаю, — сказал он.

Лукано поднялся и поклонился.

— Думайте, маршал. Но не слишком долго. В Африке время идёт быстрее, чем в Европе. И когда часы пробьют — выбирать сторону будет уже поздно.

Он вышел. Дверь закрылась почти без звука.

Лоренцо остался один. Он подошёл к сейфу, открыл его, достал бутылку старой граппы «Nonino» и налил себе почти полный стакан. Выпил медленно, глядя в окно. Потом достал из кармана листок, ещё раз посмотрел на номер и положил в потайной ящик стола — тот, ключ от которого был только у него.

Он знал, что это начало. Начало новой жизни. Или конец старой.

За окном караульные снова сменились. Новые аскари в зелёных фесках прошли по двору. Лоренцо смотрел на них и думал: сколько из этих людей доживёт до следующего года? И сколько из тех, кто сегодня отдаёт ему честь, будет стрелять ему в спину, когда прикажет Рим.

Он вернулся за стол, взял чистый лист бумаги и начал писать приказ о усилении патрулей на дорогах в провинцию Волло. Писал медленно и аккуратно. Как будто ничего не произошло.

Но в голове уже крутились цифры телефона, который он наберёт. Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

Очень скоро.

Потому что дон Сальваторе Лукано был прав в одном: часы действительно тикали. И стрелка уже давно прошла полночь.

Глава 18

Бургос, 10 марта 1937 года.

Штаб-квартира Главного командования национальных сил занимала бывший епископский дворец на площади Санта-Мария. Утро выдалось холодным, но ясным; сквозь высокие окна кабинета Франко падали прямые полосы солнца, отражаясь от полированных досок паркета и от латунных приборов на столе.

Капитан Хуан Пако де Льяно-и-Кеведо, один из младших адъютантов, вошёл в приёмную ровно в восемь тридцать, как и каждый день. На нём была новенькая полевая форма цвета хаки, начищенные сапоги, на боку висела кожаная сумка для корреспонденции. В сумке лежало двенадцать писем и три пакета, доставленных ночным курьером из Саламанки и Севильи. Самое толстое из них, плотный конверт из грубой серой бумаги, было адресовано лично «Его Превосходительству генералу дону Франсиско Франко Баамонде». Обратный адрес — «Полковник Хосе Эухенио Гармендиа, штаб Северной армии, Витория».

Капитан Пако де Льяно знал порядок. Всё, что предназначалось лично генералу, проходило через его руки. Он положил остальные письма на поднос секретаря, а толстый конверт взял с собой в небольшую комнату рядом, где стоял простой деревянный стол и лампа с зелёным абажуром. Там же лежали ножницы, лупа и тонкий стилет для вскрытия подозрительных отправлений.

Он положил конверт на стол, осмотрел печати — три красные сургучные капли с оттиском герба корпуса войск басков. Печати были целы. Бумага плотная, но не слишком. Никаких утолщений, никаких подозрительных швов. Он всё-таки решил вскрыть письмо аккуратно, как его учили: надрезал по верхнему краю стилетом, медленно, миллиметр за миллиметром.

Когда лезвие дошло до середины, конверт взорвался.

Взрыв был коротким и резким, как хлопок пробки из бутылки шампанского, но в десять раз громче. Пламя вырвалось вверх и в стороны, обжигая лицо и грудь капитана. Внутри конверта оказалась плоская металлическая коробочка с начинкой из толчёного стекла, гвоздей и нескольких граммов пироксилина. Большая часть заряда ушла в правую руку Пако де Льяно, державшую стилет.

Рукав формы разорвало мгновенно. Кисть исчезла, оставив рваный обрубок предплечья, из которого хлестала кровь. Капитан упал на колени, потом завалился на бок. Кровь заливала паркет широкой тёмной лужей. Он закричал один раз — коротко, хрипло, больше от неожиданности, чем от боли, потому что боль пришла позже, через секунду, накатывая огромной волной.

Дверь распахнулась. Вбежали два офицера охраны, за ними — сержант и ординарец. Кто-то крикнул: «Врача! Скорее врача!» Кто-то бросился к телефону. Пако де Льяно лежал на боку, прижимая обрубок к груди, кровь текла между пальцев оставшейся руки, собираясь в лужу под ним. Он ещё был в сознании, глаза были широко открыты, губы шевелились.

Через три минуты его уже несли на носилках вниз, в подвал, где был оборудован лазарет. Кровь капала с носилок на ступени. Кто-то успел перевязать обрубок жгутом из ремня.

Франко узнал о случившемся через семь минут. Он как раз закончил утренний доклад с начальником штаба и пил кофе из маленькой чашки, когда в дверь постучали. Вошёл полковник Мартинес Ангуло, он был весь бледный.

— Монсеньор, покушение. Письмо с взрывчаткой. Капитан Пако де Льяно… рука…

Франко поставил чашку на блюдце. Он встал, подошёл к окну, посмотрел во двор, где уже суетились солдаты и санитары.

— Он жив?

— Пока да. Врач сказал, что он потерял много крови, но выживет. Если инфекции не будет.

— Кто прислал письмо?

— Гармендиа, Северная армия. Но он клянётся, что ничего не посылал. Конверт подбросили вместо настоящего.

Франко кивнул. Он ожидал чего-то подобного уже давно. После того как взорвали руководство компартии, он усилил охрану, понимая, что будет возмездие, но знал, что и до него доберутся, если сильно захотят, какие бы меры предосторожности он ни принимал. Это был просто вопрос времени.

Он вернулся к столу, сел, взял чистый лист бумаги и написал короткую записку начальнику контрразведки: «Усилить проверку всей корреспонденции. Двойной контроль. Немедленно». Потом позвонил в лазарет, справился о состоянии капитана. Ему сказали: «Операция ещё идёт. Ампутировали руку выше локтя. Температура поднимается».

Вторая половина дня прошла в обычных делах. Франко принял делегацию фалангистов из Вальядолида, подписал приказ о передислокации марокканских частей к Теруэлю, выслушал неутешительный доклад о запасах горючего (хватит на две недели интенсивных боёв, не больше). Блокада душила. Немцы ушли, итальянцы ушли, португальские порты были теперь закрыты. Последний конвой с боеприпасами пришёл ещё в декабре. Теперь воевали тем, что успели захватить у республиканцев, и тем, что осталось на складах.

В семнадцать двадцать пять зазвонил телефон. Трубку взял адъютант, послушал секунду и прикрыл ладонью микрофон.

— Монсеньор, Лиссабон. Лично сеньор Салазар.

Франко взял трубку.

— Алё? Да, Антониу, слушаю вас.

Голос в трубке был спокойный, чуть хрипловатый, как всегда.

— Франсиско, добрый вечер. Надеюсь, не слишком отвлекаю.

— Нет, всё в порядке. Что-то случилось?

— Я только что закончил беседу с американским послом. Это был долгий разговор. Они очень обеспокоены. Ситуация, как они говорят, выходит из-под контроля. Британцы и французы готовят интервенцию, но американцы не хотят, чтобы Испания стала местом постоянной войны. Они предлагают выход.

— Какой именно?

— Вы уезжаете. В Португалию. Я готов принять вас в любое время. С семьёй, со штабом, с кем сочтёте нужным. Официально вы выедете на лечение, на отдых. Фактически — чтобы сохранить вам жизнь и сохранить возможность вернуться позже, когда всё уляжется. Они гарантируют нейтралитет, если вы уедете добровольно.

Франко помолчал. Он думал о таком варианте в последние недели и понимал, что ему последуют подобные предложения.

— Антониу, я не могу бросить Испанию. Люди смотрят на меня. Солдаты, офицеры, вся страна. Если я уеду сейчас — это будет выглядеть как бегство.

— Франсиско, послушайте старого друга. Это не бегство. Это сохранение того, за что вы боретесь. Если вас убьют, то вам лучше не станет, всё рухнет. Хунта распадётся через неделю. Каждый из ваших командиров потянет в свою сторону. Республиканцы получат передышку, а потом британцы и французы всё равно введут войска и навяжут своё правительство. Вы потеряете всё. А если уедете — сохраните лицо, сохраните армию. Через год-два сможете вернуться. Но не как руководитель страны, а как гражданин. Они обещают амнистию.

Франко посмотрел на карту, висевшую на стене. Красные и синие линии фронта почти не двигались уже два месяца. Теруэль, Мадрид, Бильбао — всё застыло.

— Я подумаю, Антониу. Спасибо за заботу. Но пока я остаюсь. Испания нуждается во мне.

— Я так и думал, что вы это скажете. Дверь в Лиссабон для вас открыта всегда. Один звонок — и машина будет на границе через два часа. Не забывайте об этом.

— Не забуду. Спасибо.

Он положил трубку. В кабинете повисла тишина. Адъютант стоял у двери, ожидая распоряжений. Франко махнул рукой — можете идти. Он остался один.

Он подошёл к карте, провёл пальцем по линии фронта у Теруэля. Там стояли марокканцы, там же — остатки авиации, те восемнадцать самолётов, что ещё летали. Горючего хватало на неделю. Снарядов — на три дня. Люди голодали. В тылу были карточки, очереди, чёрный рынок.

Он знал, что Салазар прав. Знал уже давно. Но уехать сейчас значило признать поражение. А он не умел проигрывать.

Вечером он поехал в лазарет. Капитан Пако де Льяно лежал в отдельной палате, бледный, с огромным бинтом на правом плече. Глаза ввалились, губы были сухие. Увидев генерала, он попытался приподняться.

— Лежите, капитан, — сказал Франко. — Вы сделали свою работу. Спасибо вам.

— Монсеньор… письмо… я не успел…

— Вы ни в чём не виноваты. Отдыхайте и выздоравливайте. Самое главное, что вы живы.

Он вышел в коридор. Там его ждал врач.

— Выживет, — сказал тот. — Но рука… потеряна навсегда.

Франко кивнул. Он вышел на улицу. Ночь была холодная, звёздная. Где-то далеко, за горами, горели огни Бургоса. Город жил своей жизнью, уже привыкший к войне.

Он сел в машину и закрыл дверь. Шофёр спросил:

— Домой, монсеньор?

— Да. Домой.

Машина тронулась. По дороге он смотрел в окно. Они проезжали мимо собора, мимо казарм, мимо госпиталя, где лежали раненые. Всё это была его Испания. И он не мог её бросить. Но он понимал, что в следующий раз они не промахнутся.

Рим, утро 12 марта 1937 года.

В Палаццо Венеция окна кабинета Дуче были распахнуты настежь: он не выносил духоты даже в марте. В комнату врывался прохладный воздух, который шевелил бумаги на огромном столе из орехового дерева и трепал края больших карт. Стол, как всегда, был завален: на нём лежали свежие карты Абиссинии с новыми красными границами провинций, отчёты о арестах вождей оромо, фотографии новых дорог и казарм, пачки телеграмм из Аддис-Абебы, Массауа и Могадишо, номера «Popolo d’Italia» и «Corriere della Sera». На первой полосе газеты красовалась большая фотография Геринга рядом с лордом Галифаксом на охоте в Шоринге.

На подносе стоял остывший кофе и нетронутая бриошь. В углу находился бар с граппой и коньяком. На стене висел Цезарь в лавровом венке, рядом — собственный профиль Муссолини, а ниже — фотография Итало Бальбо в лётной куртке, снятая в Ордосе в 1933-м. Под портретами виднелся аккуратный красный крестик на карте Африки: место, где в декабре прошлого года погиб друг.

Муссолини сидел в рубашке с закатанными рукавами, галстук висел на спинке кресла. Он только что дочитал последнюю телеграмму от маршала ди Монтальто: «Недовольство вождей подавлено. Полный порядок восстановлен». Дуче отложил лист, потёр ладонью лоб, потянулся к пачке «Macedonia» — и в этот момент дверь открылась без стука.

Галеаццо Чиано вошёл быстрым шагом. Его плащ был в мелких каплях дождя. В руке он держал толстую кожаную папку с гербом Министерства иностранных дел.

Муссолини поднял глаза.

— Двадцать семь минут опоздания. Я уже думал, тебя задержал лично Иден и держит в заложниках.

— Иден бы не посмел, — Чиано бросил плащ на стул и подошёл к столу. — Я провёл огромное число встреч: был у швейцарцев, потом у бельгийцев, потом у югославов, потом ещё раз у наших людей в «Эксельсиоре». Все говорят одно и то же, только по-разному и отводят взгляд.

— Садись и говори по порядку. Ты знаешь, я этого не люблю, когда начинают с конца и используют загадки.

Чиано сел, положил папку на колени и открыл её.

— Геринг. За последние три недели он несколько раз встречался с британцами. Четыре раза официально — Берлин, Карлсруэ, Мюнхен, Гамбург. И ещё неофициально — в Шоринге, на охоте. С ним были Галифакс, Ванситарт, сэр Роберт Хадсон, лорд Лотиан, ещё несколько человек из Форин-офиса и Адмиралтейства. На прошлой неделе к нему прилетал американский военный атташе Трумэн Смит — тот самый, который в тридцать пятом писал о нём в комплиментарных тонах.

Муссолини закурил и выпустил дым в сторону окна.

— Я знаю, что толстяк любит поесть, поохотиться и покрасоваться в новом мундире. Это известно с тех пор, как он стал рейхсканцлером. Что конкретно они обсуждали?

— Конкретно никто не знает. Протоколы переговоров мне, само собой, не покажут. Но направление ясно. Британцы хотят оторвать Германию от нас. Им не нравится, что мы хозяйничаем в Абиссинии и хорошо там закрепились. Им не нравится, что мы строим линкоры. Им не нравится, что мы держим в Ливии восемь дивизий и готовим ещё четыре. Они готовы закрыть глаза на Австрию, на Судеты, на Данциг — лишь бы Геринг отвернулся от Италии и поддержал их позицию по Абиссинии в Лиге Наций.

Муссолини встал, подошёл к большой карте Европы. Красные линии обозначали итальянские интересы: Корсика, Ницца, Савойя, Тунис, Далмация, Албания. Синие — немецкие: Судеты, Данциг, Мемель, Австрия.

— Геринг уже давно нам не союзник, — сказал он, не оборачиваясь. — Он конкурент. С того дня, как он занял место Гитлера, он ведёт свою игру. Я вижу это каждый день в телеграммах. Но чтобы он пошёл на открытый сговор с Лондоном против нас…

— Он может и не понимать, что делает, — Чиано перелистнул страницу. — После смерти фюрера он изменился до неузнаваемости. Морфий, шампанское, новые замки каждую неделю, коллекция картин, которую он собирает по всей Европе. Говорят, он уже почти не читает документов — только подписывает. Решения за него принимает тот, кто первый добежит до кабинета. А британцы умеют разговаривать с людьми, которым нужны лесть и обещания, что их не тронут и дадут много денег.

Муссолини повернулся.

— То есть этот павлин готов продать итальянскую дружбу за обещание не трогать его охотничьи угодья и не мешать грабить Польшу и Чехословакию?

— Именно так. Он может поверить, что его не тронут первым. Он может поверить, что англичане дадут ему всю Восточную Европу до Урала, если он только отвернётся от нас. А потом окажется, что первым будет именно он. Но к тому времени мы уже будем стоять одни против всей Европы.

Муссолини вернулся к столу, сел, взял фотографию — он и Бальбо в Ордосе, оба в лётных куртках, с бокалами в руках. Посмотрел на неё долго, потом поставил обратно.

— Если Геринг пошёл на сговор по Абиссинии — это уже объявление войны. Но после нас будет его очередь. Англичане не держат слово, когда дело касается их империи. Они обманут его и сожрут. Он сам часто говорил мне, что британцам нельзя верить. Он что, забыл?

— Он забывает всё, что не касается его личного величия. Когда человек каждое утро просыпается в новом дворце, окружённый новыми орденами и новыми льстецами, память становится очень короткой.

Муссолини закурил вторую сигарету от окурка первой.

— Хорошо. Допустим, ты прав на все сто процентов. Что мы можем сделать прямо сейчас?

— Первое — срочно выяснить, насколько глубоко он зашёл. У нас есть люди в Берлине, которые ещё могут говорить с людьми Геринга напрямую. Не дипломаты. Лётчики. Полковник Бернардис, майор Лонго, капитан Валле. Все трое сейчас в Риме. Все трое летали с Бальбо. Они помнят трансатлантические перелёты тридцать первого и тридцать третьего. Они пили с Герингом шампанское и смеялись над английскими газетами. Можно использовать их возможности и их знакомство с ним.

— Пусть летят к нему. Сегодня же вечером. Пусть поговорят с ним о лётном братстве.

Чиано кивнул и продолжил:

— Второе — показать, что мы не боимся и не отступим ни на шаг. Ускорить строительство линкоров в Таранто и Специи. Объявить о новых дивизиях в Ливии — пусть будет не восемь, а двенадцать. Поднять в воздух все эскадрильи над Красным морем. Пусть британцы видят, что мы не сдадим Абиссинию, даже если весь мир встанет против.

— Это уже делается. Я подписал приказ вчера.

— Третье — самое сложное. Нам нужно подготовиться к худшему. Если Геринг действительно отвернётся, мы останемся одни против Лондона и Парижа. У нас нет рычага давления на него лично. У нас нет ничего, чем можно его прижать. Мы можем только показать, что не боимся одиночества.

Муссолини долго молчал, глядя на карту.

— Мы не будем одни. У нас есть Италия. У нас есть колонии. У нас есть флот, который строится. У нас есть армия, которую мы перевооружаем. У нас есть народ, который пойдёт за мной, даже если весь мир объявит нам бойкот. Мы уже проходили это в тридцать пятом — тридцать шестом. И вышли сильнее.

— В тридцать пятом — тридцать шестом у нас был хотя бы номинальный союзник в Берлине. Сейчас его может не стать.

— Тогда мы обойдёмся без союзников. Мы уже обходимся. Абиссиния наша. Ливия наша. Мы строим дороги, школы, больницы, аэродромы. Мы не просим разрешения у Лондона, чтобы быть империей. И не будем просить.

Чиано закрыл папку.

— Французы тоже начали шевелиться. Даладье вчера в палате сказал, что «средиземноморское равновесие нарушено окончательно». Это уже не намёк.

— Даладье — трус. Он боится даже собственной тени. Пока наш флот в Таранто, Специи и Неаполе, пока у нас есть подводные лодки в Мессинском проливе, он будет молчать. А если заговорит — напомним ему пятнадцатый год, когда они умоляли нас вступить в войну и обещали всё: Ниццу, Савойю, Корсику, Тунис, Джибути. Мы вступили. А они дали только крохи. Теперь они хотят отнять даже то, что мы взяли сами.

— А если Лондон и Париж договорятся между собой и объявят нам новую блокаду?

— Тогда мы выйдем из Лиги Наций сами. Немедленно. И объявим, что любая попытка экономической блокады будет рассматриваться как акт войны. И начнём строить флот ещё быстрее. И армию ещё сильнее. Мы уже проходили санкции. Мы знаем, как их пережить.

Чиано встал.

— Я подготовлю шифровки в Берлин. И поговорю с Бернардисом, Лонго и Валле. Они вылетят сегодня вечером.

— Хорошо.

Чиано подошёл к двери, остановился.

— Бенито…

— Говори.

— Если Геринг действительно пошёл на это… Ось, которую мы строили с Гитлером, всё это кончится. Совсем.

Муссолини подошёл к портрету Бальбо и посмотрел на улыбающееся лицо друга.

— Я знаю это, Галеаццо. Но мы не должны искать себе хозяина, как бездомная собака. Италия была великой до союза с Германией и будет великой после Геринга. Главное — не дать им диктовать нам условия. Никому. Никогда.

Чиано кивнул и вышел.

Муссолини остался один. Он подошёл к карте Европы, взял красный карандаш и провёл толстую линию от Рима до Берлина. Потом перечеркнул её дважды. Поставил дату — 12 марта 1937 — и написал крупно одним словом: «ПРЕДАТЕЛЬСТВО».

Потом сел и долго смотрел на портрет Бальбо.

«Ты бы понял, Итало, — подумал он. — Ты всегда понимал, когда нужно стоять до конца».

Глава 19

В понедельник 15 марта 1937 года в Вестминстере никто не спал спокойно. С пяти утра по коридорам Палаты общин уже ходили люди в тёмных пальто, с портфелями, набитыми телеграммами и списками подписей. В комнате 14, той самой, где в обычные дни собирались младшие министры по делам доминионов, к восьми тридцати утра собралось пятьдесят два депутата-консерватора — это был рекорд за всю историю комнаты. На столе лежали пять стопок документов, каждая высотой в ладонь:

Телеграммы от промышленных гигантов (всего 38 штук, датированные 13–14 марта). Письма от региональных партийных ассоциаций Йоркшира, Ланкашира, Мидлендса и Шотландии (27 штук) с угрозой приостановить взносы. Список 1922 Committee — 141 подпись под требованием чрезвычайного собрания в течение пяти дней. Внутренний отчёт казначея партии маркиза Линлитгоу: поступления в центральный фонд за февраль-март 1937 года — 37 % от уровня 1935 года. Папка с ультиматумом, подписанным лично десятью крупнейшими донорами партии на встрече в доме Невилла Чемберлена на Итон-сквер в воскресенье 14 марта с 20:00 до 01:40.

Председатель 1922 Committee полковник Джек Макнамара, бывший гвардеец, положил на стол последний лист — уже 141-ю подпись. Это было на восемь больше, чем требовалось для автоматического созыва собрания и вынесения вотума недоверия лидеру партии. Он не произнёс ни слова. Все и так всё понимали.

В 9:03 в комнату вошёл Невилл Чемберлен. Он не сел. Он положил на стол ещё одну папку — это был отчёт Центрального офиса партии за последние десять дней. В ней были данные по опросам в рабочих округах: консерваторы теряют от 6 до 11 % в 42 ключевых округах Севера и Мидлендса. Если выборы будут объявлены в мае-июне, партия потеряет минимум 58 мест. Если Черчилль создаст отдельный блок — до 87 мест. Чемберлен сказал только одно предложение:

— У нас нет другого выхода, кроме как выполнить их требование сегодня.

В 9:47 в кабинет спикера Палаты общин капитана Эдварда Фицроя вошли четверо: Стэнли Болдуин, Невилл Чемберлен, лорд-канцлер лорд Хейлшем и лидер Палаты лордов лорд Галифакс. Дверь закрыли на ключ. На столе лежали три документа, подготовленные ночью личным секретариатом премьер-министра:

Текст заявления об отставке (две страницы, 312 слов). Рекомендация его величеству о назначении преемника (одна строка: «The Right Honourable Robert Anthony Eden, MC»). Предварительный список нового кабинета (27 имён, уже согласованных по телефону с 3:00 до 5:30 утра).

Болдуин прочитал все три документа вслух. Никто не выступил против. Чемберлен только уточнил:

— Сэр Джон Саймон подтверждён как министр внутренних дел, лорд Суинтон — министр авиации, Кингсли Вуд назначается в казначейство. Главное то, что Черчилль остаётся вне кабинета.

В 10:33 чёрный Daimler DB18 с номером PM 1 выехал из внутреннего двора Нью-Палас-Ярда и направился к Букингемскому дворцу. На заднем сиденье сидели Болдуин и лорд-канцлер Хейлшем. В портфеле они везли прошение об отставке и рекомендацию о преемнике. По пути Болдуин достал из внутреннего кармана ещё один лист — личное письмо королю, написанное от руки на бланке премьер-министра:

«Ваше величество, я прошу Вас принять мою отставку и пригласить мистера Идена. Это единственный способ сохранить партию и избежать раскола, который может привести к досрочным выборам и поражению. Ваш преданный слуга Стэнли Болдуин»

В 10:57 Георг VI принял Болдуина в Малом кабинете на первом этаже дворца. Король был в мундире адмирала флота — утром он вернулся из Портсмута, где присутствовал при спуске на воду эсминца «Коссак». Болдуин передал все документы. Король прочитал их за две минуты, положил на бювар из зелёного сафьяна и спросил только одно:

— Господин Иден дал окончательное согласие?

— Да, ваше величество. Сегодня утром мы ещё раз обсудили с ним это. Он согласен.

— Тогда я приму его завтра в 11:00 для официального назначения.

В 13:47 зал Палаты общин был переполнен. Все 615 мест были заняты, галереи для пэров, прессы, дипломатов и гостей были забиты до отказа. Ровно в 14:00 спикер объявил:

— Слово предоставляется премьер-министру.

Болдуин поднялся. Он говорил ровно семь минут с небольшим. Текст был тот самый, что лежал в кабинете спикера с утра.

«…Я рекомендовал его величеству пригласить сформировать новое правительство министра иностранных дел, достопочтенного Энтони Идена…»

Зал взорвался аплодисментами. Депутаты-консерваторы встали и аплодировали стоя — особенно громко хлопали депутаты от промышленных округов. Северяне обнимались прямо в проходах. Лейбористы сидели молча. Клемент Эттли переглянулся с Стаффордом Криппсом — они оба понимали, что досрочных выборов не будет. Уинстон Черчилль, сидевший на задней скамье над входом, не аплодировал. Он просто смотрел прямо перед собой, сложив руки на набалдашнике трости из малайского дерева.

В 15:31 кортеж из четырёх автомобилей выехал из Палаты общин к Кларенс-хаусу — лондонской резиденции Идена. В первой машине сидел сам Иден с женой Беатрис, во второй — его личный секретарь Оливер Харви и два стенографиста, в третьей — корреспонденты «Таймс», «Дейли Телеграф», «Морнинг Пост» и «Файненшл Таймс», в четвёртой — фотографы и кинооператоры «Пате Ньюс».

В 16:09 Иден вошёл в Букингемский дворец через боковой вход со стороны Конститьюшн-хилл. На нём был тёмно-синий костюм-тройка от Davies Son с Савил-Роу, белая рубашка с отложным воротником и чёрный галстук. Король принял его в той же комнате, где три часа назад принимал Болдуина.

— Мистер Иден, я приглашаю вас сформировать правительство его величества.

Иден поклонился:

— Я смиренно принимаю это поручение, ваше величество.

В 17:00 официальное сообщение передали по BBC Home Service и Empire Service одновременно. Диктор Ричард Димблби прочитал текст, утверждённый лично Иденом:

«Премьер-министр мистер Стэнли Болдуин подал его величеству королю прошение об отставке. Его величество милостиво принял отставку и поручил министру иностранных дел достопочтенному Энтони Идену сформировать новое правительство».

В 17:35 чёрный Rolls-Royce Phantom III Идена подъехал к Даунинг-стрит, 10. Фотографы и кинооператоры выстроились в три ряда. Вспышки магниевых ламп осветили весь фасад дома. Иден вышел, поднялся на три ступени и прочитал заявление, написанное им самим заранее, ещё 13 марта:

«Я принимаю эту высокую должность в момент серьёзных испытаний для нашей страны и империи. Моя задача — объединить нацию, защитить наши интересы за рубежом и обеспечить процветание британского народа дома. Завтра я представлю его величеству состав нового кабинета и выступлю в Палате общин с программой действий правительства».

В 18:15 в редакциях уже верстали первые полосы:

«Дейли Мейл» — восемь колонок жирным: «ИДЕН — НОВЫЙ ПРЕМЬЕР!» «Дейли Экспресс» — «МОЛОДОЙ ЛЕВ В ДАУНИНГ-СТРИТ 10!» «Файненшл Таймс» — «СМЕНА У РУЛЯ: ИДЕН ПОЛУЧАЕТ ПОЛНУЮ ПОДДЕРЖКУ СИТИ, СЕВЕРА И ПРОМЫШЛЕННИКОВ» «Морнинг Пост» — «КОНСЕРВАТОРЫ СПАСАЮТ ЕДИНСТВО: БОЛДУИН УХОДИТ ДОСТОЙНО» «Таймс» — сдержанно: «Передача власти в соответствии с конституционной традицией».

В 19:20 Иден собрал в кабинете на Даунинг-стрит узкий круг из двенадцати человек. Список был окончательно утверждён к 4:40 утра:

Премьер-министр и первый лорд казначейства — Энтони Иден Канцлер казначейства, — Невилл Чемберлен Министр иностранных дел, — лорд Галифакс Министр внутренних дел, — сэр Джон Саймон Министр по координации обороны, — сэр Томас Инскип Министр авиации, — лорд Суинтон Первый лорд Адмиралтейства, — сэр Сэмюэл Хор Военный министр, — Лесли Хор-Белиша Министр труда, — Эрнест Браун Министр по делам доминионов, — Казначейство (младший министр) — Кингсли Вуд.

Главное решение приняли в первые пятнадцать минут: Уинстона Черчилля в кабинет не включать ни под каким предлогом. Иден лично написал ему письмо на бланке премьер-министра, которое было доставлено в Чартвелл курьером в 23:40:

«Дорогой Уинстон, в настоящий момент необходимо сохранить абсолютное единство партии. Любое действие, приводящее к расколу, было бы использовано оппозицией. Я глубоко ценю Ваш опыт и надеюсь на Вашу поддержку в этот переходный период…»

16 марта он впервые выступил в Палате общин как премьер-министр. Он объявил конкретные цифры:

75 миллионов фунтов на ускоренные заказы в течение 24 месяцев;

30-процентные тарифы на импорт автомобилей и стали с 1 мая 1937 года;

создание Министерства координации обороны с полномочиями выше всех трёх видов вооружённых сил;

расширение RAF на 35 новых эскадрилий в течение трёх лет;

строительство 12 аэродромов в метрополии и 8 в колониях.

Зал встретил его речь овацией. Даже часть лейбористов аплодировала стоя.

В Сити к закрытию биржи 16 марта рынок пошёл вверх: Vickers-Armstrongs +12,8 %, Morris Motors +11,1 %, Austin +10,4 %, ICI +9,7 %, United Steel +12,3 %, English Steel +13,9 %. Фунт стерлингов отыграл 2,6 % за 24 часа — это был лучший дневной результат с сентября 1931 года.

Вечером 16 марта в клубе «Карлтон» лорд Наффилд заказал шампанское для всего зала. В «Уайтс» лорд Кеттеринг поднял тост: «За молодого премьера и за то, что партия осталась у руля». В «Риформ» сэр Артур подписал чек на 50 000 фунтов в пользу центрального фонда партии — это был первый транш из обещанных 350 000.

17 марта «Таймс» вышла с передовицей «Конституционная мудрость и партийное единство». «Файненшл Таймс»: «Иден спас консервативную партию от самого серьёзного кризиса со времён 1922 года». «Морнинг Пост»: «Победа ответственности над амбициями».

Вечером 17 марта Энтони Иден стоял на балконе Даунинг-стрит, 10, рядом с Беатрис и махал рукой фотографам. Он улыбался — спокойно, уверенно, по-мальчишески. Газеты писали о «новой эре». Промышленники открывали шампанское. Депутаты северных округов звонили в свои комитеты: «Мы победили. Партия цела. Заказы идут. Черчилль остался на задней скамье».

15 марта 1937 года консерваторы сделали то, что казалось невозможным: убрали непопулярного лидера, избежали раскола, отодвинули риск досрочных выборов, сохранили власть и не пустили к рулю Уинстона Черчилля.

Они думали, что победили, не подозревая, что это лишь начало игры.

20 марта 1937 года, Варшава.

Рябинин вышел из «Бристоля» в 19:15. Серый кашемировый плащ был перекинут через руку, тёмно-синий костюм-тройка сидел на нём как влитой, жилет был светлее на два тона, галстук бордовый в серебряную нитку, а в петлице серебряный якорёк поблёскивал под вечерним солнцем. На ногах у него были лёгкие коричневые оксфорды, начищенные так, что в них, казалось, могло отражаться небо. Весна резко вступила в свои права: на тротуарах были лужи, а по Новому Свету уже разносился запах жареных каштанов и первых фиалок.

На Сенаторской, 14, старый Юзеф-швейцар увидел его ещё за двадцать шагов, распахнул тяжёлую дверь и вышел навстречу, сияя.

— Добрый вечер, пан Виктор! Наконец-то весна! Я уж боялся, что мы все будем ходить в пальто до мая. Прошу, прошу, пан Тадеуш уже три раза про вас спрашивал, все на местах, даже коньяк вам тот самый армянский приготовили, пятилетний, как вы любите.

Юзеф принял плащ, провёл мягкой щёткой по плечам, хотя пыли не было и в помине, и пропустил гостя в зал.

Зал встретил теплом, запахом сигар, лёгким сквозняком от приоткрытых окон и мягким светом хрустальной люстры, которую сегодня не зажигали полностью. За большим преферансным столом, покрытым свежим зелёным сукном, уже сидели четверо.

Пан Тадеуш поднялся первым, раскинув руки, и, идя навстречу Рябинину:

— Виктор, дорогой мой англичанин! Мы уж думали, вы нас совсем бросили ради своих хлопковых дел! Смотрите, кого я привёл специально для вас: полковник Богуслав Хоенлоэ-Ойржицкий, Второй отдел Генерального штаба, лучший преферансист в штабе и, говорят, один из лучших в Польше. Богуслав, это наш манчестерский лев, Виктор Рейнольдс, человек, который дважды обыграл меня в пух и прах.

Полковник встал. Он был высокий, с прямой осанкой, седые виски коротко стрижены, профиль орлиный, глаза светло-серые, взгляд прямой и спокойный. На нём был тёмно-серый костюм военного покроя, без погон, но с ленточкой Virtuti Militari и крошечным серебряным орлом в петлице.

Он подал Виктору руку.

— Очень приятно, господин Рейнольдс. Тадеуш рассказывал о ваших подвигах так, что я уже начал подозревать, что вы шулер, но очень честный шулер. Посмотрим, удастся ли мне сохранить честь мундира и не ударить в грязь лицом.

Рябинин рассмеялся, пожал всем руки и сел на своё привычное место напротив окна. Официант Франек уже поставил перед ним бокал коньяка в тяжёлом хрустале с виноградным узором и маленькую пепельницу из оникса.

— Сегодня играем по-взрослому, господа, — объявил Тадеуш, потирая руки. — Вход двадцать тысяч с каждого, вист по тысяче за каждую, гора без ограничения, распасовка двойная. Кто боится, может идти пить чай с ромом в гостиную.

Никто не пошёл.

Сдавал пан Новак. Он вскрыл новую колоду «Modiano» с золотым обрезом, несколько раз перетасовал «американским риффлом», дал снять полковнику и начал раздачу: по десять карт каждому, две в прикуп.

Рябинин взял свои десять, развернул веером и почувствовал, как сердце сделало лишний удар: восемь пик во главе с полной старшей последовательностью до семёрки, трефовый туз-король-десятка-семёрка и ещё две мелкие бубны. Прикуп лёг как по заказу: пиковая девятка и трефовая дама. Девять пик и шесть треф. С такой рукой можно было идти до конца.

Торговля началась с пана Тадеуша.

— Шесть бубен, — сказал он спокойно.

— Пас, — ответил Новак.

Полковник Хоенлоэ приподнял бровь, посмотрел в карты ещё раз и произнёс твёрдо:

— Семь пик.

Рябинин не стал тянуть.

— Восемь треф.

Полковник чуть усмехнулся.

— Девять пик.

— Десять треф, — ответил Рябинин так же спокойно, как будто заказывал вторую порцию коньяка.

За столом воцарилась тишина. Полковник посмотрел на Рябинина долгим взглядом, потом на свои карты, потом снова на Рябинина и… отложил их.

— Играйте, Виктор. Десять треф за вами. Посмотрим, как вы это сделаете.

Рябинин открыл прикуп: ещё одна пика и трефовая семёрка. Десять треф с туз-король-дама-валет-десятка-девятка-восьмёрка-семёрка и девять пик с полной старшей последовательностью.

Он разложил карты рубашкой вверх, как положено при игре на десять.

Первый ход — туз треф. Все сбросили мелочь. Второй — король треф. Чисто. Третий — дама треф. Чисто. Четвёртый — валет треф. Чисто. Пятый — десятка треф. Чисто.

На шестом ходу Рябинин пошёл с туза пик. Полковник положил мелкую пику, Новак и Тадеуш сбросили бубны. Седьмой — король пик. Полковник снова мелочь. Восьмой — дама пик. Девятый — валет пик. Десятый — десятка пик.

Десять из десяти. Ни одного виста. Гора в семьдесят две тысячи переехала к Рябинину аккуратной стопкой.

Полковник закурил сигару, пустил ровное кольцо дыма к потолку и поднял бокал.

— За Британию, господа. И за таких англичан, которые играют в преферанс лучше, чем все вместе взятые поляки.

Следующие два часа прошли в напряжённой борьбе. Тадеуш взял семь бубен с мизером в прикупе, но сорвался на две взятки. Новак выиграл восемь червей, но отдал три виста. Полковник взял девять пик, но гора уже выросла до трёхсот пятидесяти тысяч.

А потом пришла раздача, которую в клубе потом вспоминали ещё долгое время.

Сдавал сам Рябинин. Он тщательно перетасовал колоду, дал снять полковнику и начал раздачу.

Карты легли так, что у него перехватило дыхание: восемь червей с туз-король-дама-валет-десятка-девятка-восьмёрка-семёрка, бубновый туз-король-дама и две мелкие пики. Прикуп дал ещё две червы и бубнового валета. Десять червей с полной старшей последовательностью и четыре бубны с туз-король-дама-валет.

Торговля была короткой и жёсткой.

Пан Тадеуш:

— Семь бубен.

Новак:

— Пас.

Полковник Хоенлоэ, после долгой паузы:

— Восемь пик.

Рябинин, не отрывая взгляда от карт, сказал:

— Десять червей.

Снова настала тишина. Полковник посмотрел на Рябинина так, будто впервые его увидел.

— Десять червей на третьем круге? Вы серьёзно, Виктор?

— Серьёзнее не бывает, Богуслав. Играйте или пасуйте.

Полковник снова посмотрел свои карты, потом медленно отложил их.

— Играйте. Я хочу это увидеть своими глазами.

Рябинин открыл прикуп: ещё одна червя. Одиннадцать червей с полной старшей последовательностью и четыре бубновых карты.

Он разложил карты рубашкой вверх.

Первый ход — туз червей. Все сбросили. Второй — король червей. Чисто. Третий — дама червей. Чисто. Четвёртый — валет червей. Чисто. Пятый — десятка червей. Чисто.

На шестом ходу Рябинин пошёл с туза бубен. Полковник перехватил последним козырем: у него оставалось всего два старших козыря, и он решил сохранить их до конца. Ход вернулся к Рябинину.

Седьмой ход — семёрка червей. Полковник положил последнюю свою черву. Восьмой — восьмёрка червей. Новак и Тадеуш давно сбросили всё, что могли. Девятый — девятка червей. Десятый — последняя червя из руки.

Десять из десяти. Второй раз за вечер.

Гора в четыреста девяносто тысяч злотых переехала к Рябинину целиком.

Полковник откинулся на спинку стула, затянулся сигарой так глубоко, что кончик раскалился докрасна, и посмотрел на победителя с открытым восхищением.

— Два раза на десять за один вечер… Виктор, я тридцать лет играю в преферанс по всей Европе, от Вены до Парижа, и такое видел лишь однажды — в девятнадцатом году во Львове у генерала Халлера. Вы не просто выиграли. Вы показали, что такое настоящий класс.

Он встал, подошёл и крепко пожал руку. Они долго говорили о картах, а потом полковник перешёл к политике.

— А теперь слушайте меня внимательно. Гитлер мёртв. Рейхсканцлером теперь сидит этот толстяк Геринг. Он кричит о «четырёхлетнем плане», строит самолёты тысячами, танки тысячами и думает, что мы снова будем сидеть тихо, как в восемнадцатом. Но если он сунется сюда, мы дадим ему по зубам так, что он забудет, как летать. Польская армия готова. У нас лучшая кавалерия в Европе, у нас лётчики, которые уже летают лучше его «молодых орлов», у нас воля и честь.

Он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Рябинину.

— Только вот без Британии будет трудно. Французы — союзники, да, но я им не верю ни на грош. Они и раньше тоже обещали многое, а потом сидели за Мажино и ждали. А у вас теперь премьер-министр Иден. Это хороший знак. Иден понимает, что происходит. Он не станет прятаться за «политикой умиротворения», как Чемберлен. Если дойдёт до дела, я знаю: Британия встанет рядом. И такие люди, как вы, Виктор, — живой пример того, что мы не одни.

Рябинин поднял свой бокал.

— За Польшу, Богуслав. И за то, чтобы нам никогда не пришлось проверять силу на поле боя, а только за карточным столом. Пусть все угрозы Германии останутся лишь пустыми словами.

— За это выпьем до дна, — ответил полковник и опрокинул коньяк одним движением.

Игра закончилась в два часа ночи. Рябинин собрал выигрыш — больше семисот тысяч злотых, сумму, которая позволяла ему богато жить в Варшаве два года. Полковник Хоенлоэ-Ойржицкий встал последним, подошёл и ещё раз пожал руку.

— Двери Второго отдела для вас открыты в любое время дня и ночи. Не как для иностранца, а как для друга Польши. И запомните: если Геринг полезет, мы будем биться до последнего. Вместе с Британией мы победим любого.

Рябинин вышел на тёплую мартовскую улицу. Весенний ветер нёс запах сирени, где-то далеко играла музыка, над Вислой висел лёгкий туман. Он шёл по Сенаторской и знал точно: теперь в его варшавской колоде появилась козырная карта, от которой может зависеть многое. Очень многое.

Глава 20

Берлин, последние числа марта 1937 года.

Тепло пришло так внезапно, что казалось, будто кто-то распахнул огромные двери и впустил весну прямо в город. Ещё позавчера лежал снег, а сегодня уже было плюс восемнадцать днём и плюс тринадцать вечером. Снежные кучи превратились в грязные ручьи, по которым плыли окурки, обрывки газет и первые листья. На Унтер-ден-Линден девчонки шли в лёгких платьях в цветочек, мужчины несли пиджаки через руку, в Тиргартене на траве уже лежали студенты с книгами и бутербродами, а в пивных садах на Александрплац, в Кройцберге и Нёйкёльне выставили столы прямо на тротуар, и официанты носились с подносами, полными кружек, колбас и рулек.

Ханс фон Зейдлиц вышел из здания Абвера ровно в 18:47. Шофёр открыл дверцу «Мерседеса», но рядом стоял Хансен в сером костюме в мелкую клетку, без шляпы, с папиросой в зубах.

— Франц, езжай домой, — коротко бросил он водителю Зейдлица. — И ты тоже, Вилли, свободен. Сегодня мы сами доберёмся.

Машины уехали. Два полковника пошли пешком по набережной Ландверканала, потом свернули в Нёйкёльн. Здесь уже пахло свежим хлебом из пекарен, жареной картошкой из кухонь и пивом из открытых окон пивных. Район представлял собой массив пятиэтажных домов с облупившейся штукатуркой, где бельё сушили на верёвках, дети гоняли мяч по двору, старухи сидели на табуретках у подъездов и чистили картошку, а мужчины в майках курили на балконах.

На Рихардштрассе Хансен остановился у низкой двери под жестяной вывеской «Bei Willi». Над дверью висела старая деревянная доска с вырезанным кабаном и надписью «Seit 1898». Изнутри доносились громкие голоса, звон кружек, смех и радио.

— Здесь, — сказал Хансен и толкнул дверь.

Внутри было тесно, шумно, жарко и дымно. Потолок был низкий. Там были лампы под зелёными абажурами, стены обшитые тёмным деревом, на которых висели пожелтевшие фотографии кайзеровской армии, несколько выцветших дипломов за лучшую рульку в районе, старые пивные кружки, подвешенные на гвозди, и даже чучело кабана над стойкой.

За длинными столами сидели рабочие: сталевары с завода «Борзиг» в синих комбинезонах, грузчики с рынка в клетчатых рубашках, с рукавами, закатанными до локтей; два шофёра такси в кожаных куртках и кепках, надвинутых на затылок, громко спорящие о том, кто сегодня больше заработал; несколько женщин — жёны или подруги, в простых платьях, с платками на голове, пьющие шнапс и смеющиеся; в углу сидела компания молодых парней с завода «Сименс», уже изрядно навеселе, горланящая песни, один из них стоял на скамье и дирижировал кружкой; за соседним столом сидел пожилой слесарь с седыми усами, рассказывающий что-то молодому парню, а тот кивал, не отрываясь от пива.

Толстый Вилли с красным лицом, в белой рубашке с закатанными рукавами и фартуком до колен, вытирая руки о полотенце, кивнул Хансену и показал глазами в дальний угол. Там стоял отдельный столик на четверых, свободный, за мраморной колонной, подальше от общего гама.

Они прошли и сели спиной к стене, лицом к залу.

Через минуту перед ними уже стояли две литровые кружки пильзнера с высокой белой пеной и каплями воды на стенках. Рядом были две огромные тарелки с айсбайном: свиная рулька размером с небольшую дыню, варёная до мягкости, с хрустящей золотистой корочкой, горка кислой капусты, политая горячим свиным жиром, две больших варёных картофелины, разрезанные пополам, и ложка острой дижонской горчицы. На отдельной тарелке были толстые ломти чёрного хлеба, солёные огурцы, маринованный красный лук, маринованные грибочки, кусочки копчёной колбасы и жареный лук кольцами.

Хансен отрезал кусок мяса, прожевал и одобрительно кивнул.

— Ешь, Зейдлиц. Здесь лучшее айсбайн во всём Берлине. И никто не подслушивает — тут все свои, и все уже навеселе.

Зейдлиц взял кружку и отпил. Пиво было холодное, горькое.

— Я думал, вы опять позовёте в «Кранцлер» или в «Хорхер», герр полковник.

— Сегодня не до «Хорхера». Сегодня хочется посидеть в месте попроще и без риска увидеть знакомых.

Они ели молча минут пятнадцать. Мясо отваливалось от кости большими кусками, капуста хрустела, горчица жгла язык. Вилли принёс вторую порцию пива и большую тарелку жареных нюрнбергских колбасок — маленьких, поджаренных до хруста, с горчицей и ржаным хлебом.

Хансен вытер руки о бумажную салфетку, откинулся на спинку скамьи и сказал тихим голосом:

— Слушай внимательно, Зейдлиц. С завтрашнего дня сворачиваем всё на востоке. Чехословакия, Польша, Судеты, Прибалтика — жмём на полный тормоз. Никаких новых вербовок, никаких активных мероприятий, агентурные встречи — только по жизненной необходимости. Отчёты — минимальные. Шифровки — только по самому срочному. Всё остальное прекратить.

Зейдлиц медленно поставил кружку.

— Простите, герр полковник, я, кажется, ослышался. Притормозить? Сейчас?

— Именно сейчас. Приказ Канариса. Сегодня в шестнадцать ноль пять он вызвал меня в кабинет, закрыл дверь на ключ, налил себе коньяку, мне даже не предложил, и сказал дословно: «Передайте Зейдлицу — заморозить всё до особого распоряжения. И чтобы ни одна собака не гавкнула. Ни в Праге, ни в Катовице, ни в Карлсбаде. Ни одна».

Зейдлиц отложил вилку.

— Но мы же на финишной прямой! Ещё две недели — и досье на всех сто девяносто два человека из ближайшего окружения Генлейна и Франка будут готовы полностью. Карты всех четырёхсот пятнадцати укреплений в Судетах — с точными координатами, гарнизонами, запасами боеприпасов и горючего. В Праге «Фердинанд» уже договорился с адъютантом генерала Сыровы о встрече на следующей неделе. В Катовице наш капитан из второго отдела генштаба передаёт копии всех приказов день в день. Мы же именно этого добивались последние восемь месяцев! Мы же на острие!

Хансен поднял ладонь.

— Знаю каждое слово. И Канарис знает. И рейхсканцлер знает. Но после последних переговоров с британцами всё поменялось.

— С британцами? С премьер-министром Иденом?

— Именно с Иденом и лордом Галифаксом. Они дали понять через нашего посла и через Нейрата: если мы будем вести себя прилично и не станем устраивать громких скандалов — они не станут вмешиваться в «вопросы немецкого меньшинства в Чехословакии». Рейхсканцлер решил, что сейчас не время для активных действий. Он сказал Канарису лично, вчера, в резиденции: «Вильгельм, пусть Иден думает, что мы мирные и добрые люди. Абвер должен исчезнуть из поля зрения. На время. Нужно полное спокойствие и тишина. Никаких громких провокаций. Всё должно быть тихо, мирно, демократично».

Зейдлиц молчал несколько секунд.

— То есть рейхсканцлер хочет обмануть Идена?

— Он хочет, чтобы Иден сам себя обманул. Разница есть. Рейхсканцлер не отказывается от планов. Он просто отодвигает их на несколько месяцев. Говорит: «Пусть британцы думают, что мы добрые овечки. А когда они проглотят Судеты — будет поздно что-либо менять». Но пока нужна полная тишина. Даже Генлейну приказано утихомирить своих людей. Никаких драк, никаких провокаций, никаких митингов. Даже бюджет на апрель — май заморожен. Деньги вернут только по особому распоряжению.

Зейдлиц взял кружку, отпил глоток и поставил обратно.

— И сколько продлится это «пока»?

— Никто не знает. Канарис спросил то же самое. Рейхсканцлер ответил: «Пока Иден не привыкнет к мысли, что Судеты — это внутреннее дело рейха. Может, до лета. Может, до осени. Может, до следующей весны. Главное — это не спугнуть британцев». Поэтому с завтрашнего дня ваш отдел переводится на режим «спячка». Все активные агенты должны уйти в тень. Все новые вербовки надо отменить. Все деньги, которые вы просили на апрель — май, — заморожены. Всё.

Зейдлиц медленно отрезал кусок рульки, но есть уже не хотел.

— А если Иден всё-таки раскусит его планы?

— Тогда всё вернётся на круги своя. И мы снова побежим выполнять свою работу. И будем делать всё ещё быстрее, чем раньше. Но пока надо притормозить. И это не моя инициатива, и даже не инициатива Канариса. Это прямой приказ рейхсканцлера.

Вилли принёс третью порцию пива и большую тарелку жареного картофеля с луком, политого свиным жиром, и миску тушёной красной капусты с яблоками, гвоздикой и корицей.

Хансен взял картошку и обмакнул в жир.

— Понимаешь, Зейдлиц, мы с тобой привыкли работать по-старому. Приказ — это значит, идём вперёд, до конца, без оглядки. Работаем, не зная сна и личной жизни. А теперь всё иначе. Теперь приказ — сидеть тихо, улыбаться и ждать. И никто не знает, сколько это продлится. Может, месяц. Может, год.

Зейдлиц кивнул.

— А что будет с моими людьми? «Фердинанд» в Праге, «Байер» в Мюнхене, капитан в Катовице — они же сейчас на острие.

— Им всем пойдут шифровки сегодня ночью: «Заморозить всё. Ждать дальнейших указаний. Никаких контактов без крайней необходимости». Кто не поймёт и попадётся — тот сам виноват.

Они сидели ещё долго. Пили пиво, ели картошку, потом Вилли принёс шнапс — «Доппелькорн», мутный и крепкий, с тмином. Они выпили по рюмке. Хозяин принёс сырные палочки, обжаренные в масле, солёные орешки, маринованные грибочки, копчёную колбасу, нарезанную тонкими ломтиками, большую миску с жареным луком, ещё одну тарелку с маленькими сосисками, политыми горчицей, и большую доску с разными сырами — гауда, тильзитер, камамбер, нарезанный кубиками.

Хансен закурил «Юно» и пустил дым к потолку.

— Знаешь, что самое паршивое во всём этом? Я каждый день прихожу на службу и не знаю — доработаю ли я этот день в своей должности или завтра уже другой человек будет сидеть за моим столом. Канарис тоже не знает. Вчера он мне сказал буквально: «Хансен, если завтра меня не будет — берите папку „Ost“ и уходите через чёрный ход. Я оставлю записку в сейфе и ключ в цветочном горшке на подоконнике». Он серьёзно. Чемодан у него уже собран.

Зейдлиц посмотрел на него внимательно.

— Вы верите, что дойдёт до этого?

— Верю. Всё шатко, Зейдлиц. Очень шатко. Нейрат ещё держится на посту министра иностранных дел, но его дни сочтены — уже шепчутся, что его место займёт кто-то из друзей сам знаешь кого. Армия молчит, партия кричит всё громче. А мы находимся где-то посередине. И никто не знает, куда качнёт завтра.

Он допил шнапс и поставил рюмку.

— Поэтому пока пусть будет тишина. Работаем, как будто ничего не происходит. Улыбаемся. Пишем отчёты о погоде в Судетах. И ждём.

Зейдлиц кивнул.

— А если качнёт?

— Тогда будем делать то, что умеем лучше всего.

Они посидели ещё час. Допили пиво, доели колбасу. В пивной становилось всё громче — кто-то затеял игру в карты, кто-то пел, кто-то громко спорил о футболе. Вилли принёс счёт — шестнадцать марок восемьдесят пфеннигов. Хансен, как обычно, заплатил за двоих. Он оставил двадцать пять марок и сказал, что сдачи не надо.

На улице уже стемнело. Фонари горели жёлтым светом, над каналом стояла лёгкая дымка. Рабочие выходили из пивной по двое-трое и громко прощались, кто-то затянул песню, кто-то пошатывался.

Дома Зейдлиц долго не мог уснуть. Он лежал и смотрел в потолок. За окном шумел весенний ветер, где-то далеко играла гармошка. Завтра будет новый день, и никто не знает, каким он будет.

Кремль, 29 марта 1937 года, 21:47.

За высокими окнами кабинета уже стояла глубокая мартовская ночь. На улице потеплело: снег сходил с крыш тяжёлыми пластами, внизу, на площади, лужи отражали жёлтые фонари, и редкие машины, проезжая, поднимали фонтаны грязной воды.

Внутри было тихо. Две настольные лампы с зелёными абажурами отбрасывали на тёмно-зелёное сукно два ровных круга света; всё остальное тонуло в полумраке. На столе не было ничего лишнего — только пепельница с трубкой и тяжёлый бронзовый пресс, под которым лежала одна-единственная папка без надписей. Сергей сидел неподвижно, чуть откинувшись в кресле, ладони лежали на подлокотниках. Он не курил и не пил чая — он просто ждал.

Дверь открылась без стука. Вошёл Вячеслав Молотов. Он был в тёмном пальто, которое тут же снял и аккуратно повесил на вешалку у двери. В руках у него была тонкая серая папка с узкой красной полосой по диагонали и грифом «Особая. Англия — Германия. Март 1937». Он положил её точно на середину стола, сел напротив и открыл свою копию.

Сергей кивнул и дал знак начинать.

Молотов начал без предисловий.

— Товарищ Сталин, с декабря тридцать шестого по сегодняшний день зафиксировано двенадцать контактов высшего и высокого уровня между британскими представителями и Берлином. Мнение Лондона сейчас звучит так: «Мы не намерены вмешиваться в континентальные дела, если они не затрагивают непосредственно Британскую империю. Вопросы национальных меньшинств — внутреннее дело заинтересованных сторон». Перевод простой: Судеты можно забирать, если сделать это аккуратно, с референдумами и без большой крови. Иден формулирует это осторожно, но Галифакс уже говорит почти открыто: «Мы не видим причин мешать разумному решению проблемы четырёх миллионов немцев в Чехословакии».

— Иден долго не протянет, — тихо сказал Сергей. — Он слишком порядочный для той игры, которую сейчас затеял Лондон. К зиме тридцать седьмого — максимум к весне тридцать восьмого — его уберут. Премьером станет Черчилль. Черчилль — это идеальный громкоговоритель для империи, которая собирается снова воевать чужими руками.

Молотов чуть приподнял бровь.

— Вы уверены, что именно Черчилль?

— Уверен. Когда запахнет настоящей войной, личные антипатии отойдут на задний план. Черчилль — единственный в Консервативной партии, кто может одновременно пугать немцев и успокаивать своих избирателей: «Мы будем драться до последнего, но пока давайте попробуем договориться». Именно его и вытащат, когда Иден окончательно всем надоест.

Молотов сделал короткую пометку карандашом на полях и перевернул страницу.

— Теперь по Герингу. Все источники — и берлинская резидентура, и люди внутри его аппарата — говорят одно и то же. Пьёт всё больше. Принимает кого угодно: английских корреспондентов, шведских банкиров, бельгийских фабрикантов, даже итальянских генералов. Окружение меняется каждые полгода: вчерашние адъютанты сегодня уже в новых мундирах собственного дизайна. Заказал себе новый трон — буквально трон — для приёмов в Каринхалле. Картины, статуи, охотничьи трофеи растут в геометрической прогрессии.

Сергей усмехнулся.

— Пусть заказывает. Чем глубже он утопает в этом карнавале, тем проще будет тем, кому он уже мешает. Многие только и ждут, чтобы занять его место. Чем больше в Германии будет соперничества между разными группировками, тем лучше.

Молотов закрыл папку.

— Значит, мы не вмешиваемся ни при каких обстоятельствах?

— Ни при каких. Вмешиваться сейчас — значит спугнуть всю стаю. Пусть британцы думают, что нашли в Берлине удобного партнёра. Пусть Геринг думает, что он великий дипломат. Пусть в Лондоне думают, что всё под контролем. Чем дальше они зайдут по этому пути, тем громче будет грохот, когда конструкция рухнет.

Молотов кивнул и поднялся. Он вышел.

Сергей остался один. Он подошёл к большому глобусу в углу кабинета, провёл пальцем по Европе — от Лондона до Москвы, от Ла-Манша до Урала.

Англосаксы — это не Геринг, не вся Германия и даже не вся Европа вместе взятая. Это особая порода. Двести лет они играют в одну игру: находят на континенте самого сильного, самого жадного и самого глупого, накачивают его деньгами, оружием, похвалой, направляют на того, кто им мешает, а потом, когда оба противника обескровят друг друга, входят «восстанавливать порядок» и диктуют условия на столетие вперёд.

Только в этот раз они выбрали не того противника. Он будет играть по-другому. И он знал, что обязан победить. По-другому и быть не могло.