СССР

Глава 1

Начало сентября 1937 года, Кремль.

Сергей сидел в кабинете за большим столом, просматривая утренние сводки. День выдался тёплым для сентября, солнце светило в окна, отбрасывая длинные полосы света на паркет. Перед ним лежали доклады из разведки и наркомата иностранных дел. Он взял первую папку — по Дальнему Востоку.

Ситуация в Китае складывалась неблагоприятно для советских интересов. Американцы довольно быстро смогли получить огромное влияние как в Китае, так и в Японии. Передача Маньчжурии прошла мирно, по договорённости с Вашингтоном. Чан Кайши получил контроль над всей территорией без единого выстрела со стороны японцев. Его армия усилилась за счёт новых дивизий, мобилизованных на севере, позиции укрепились существенно. Американские займы текли рекой — уже объявлено о новом кредите в сто миллионов долларов на закупку оборудования и оружия. Советники из США прибывали в Нанкин десятками: военные эксперты, экономисты, инженеры. Рынки открывались для американских товаров — хлопок, машины, нефть. Чан Кайши становился их человеком окончательно. Предупреждение о покушении в августе, займы, передача территорий — всё это прочно привязывало его к Рузвельту. Китай уходил в американскую орбиту полностью, шаг за шагом, без видимого сопротивления.

Коммунисты Мао оставались в Яньани и окружающих районах. Их силы росли — Красная армия насчитывала теперь около ста тысяч бойцов, но это всё ещё было мало по сравнению с миллионами гоминьдановцев. Без дополнительной помощи они рисковали остаться в изоляции навсегда. Чан Кайши контролировал север, мог перебрасывать войска для блокады, возобновить давление или даже новую кампанию окружения. Поставки через Синьцзян шли, но объёмов не хватало. Самолёты И-16, танки Т-26, инструкторы — всё это прибывало, но медленно. Нужно было увеличить поставки втрое, как он планировал в августе. Добавить артиллерию, пулемёты, радиостанции, боеприпасы. Мао нужно дать ресурсы для расширения на северные провинции, для партизанских действий в Маньчжурии, для создания баз ближе к границе.

Сергей отложил доклад и взял следующий — анализ японской политики. Премьер-министр Накамура выполнял все пожелания Рузвельта без отклонений. Вывод войск из Китая завершён к концу августа, последние части покинули Шанхай и Тяньцзинь. Торговые соглашения подписаны: Япония получала нефть и металл из США в обмен на отказ от экспансии. Ориентация на Вашингтон была полная — флот перестраивался под американские стандарты, экономика привязывалась к доллару. Япония становилась частью американского влияния в Азии, без агрессии против соседей, но с чёткой антисоветской направленностью в долгосрочной перспективе.

Он взял чистый лист и начал записывать подробно свои мысли и планы.

'Дальний Восток. Текущая оценка:

Китай под Чан Кайши: полная передача Маньчжурии без конфликта. Американские займы — 100 млн долларов объявлено, вероятно, больше втайне. Советники — около 200 человек в Нанкине и Чунцине. Рынки: импорт из США вырос на 40 % за год. Чан Кайши проводит чистки в армии, удаляет просоветских офицеров, заменяет американскими протеже. Риски для коммунистов: блокада Яньани возможна осенью. Чан Кайши может начать очередную кампанию окружения с новыми силами из Маньчжурии. Мао нуждается в немедленной помощи. Меры: — Поставки через Синьцзян: утроить объёмы к октябрю. Самолёты — добавить 200 И-16 и И-15. Танки — 150 Т-26. Артиллерия — 300 орудий. Инструкторы — довести до 800 человек. — Разведка: агенты в Нанкине — приоритет на американских контактах. Гонконг — следить за финансовыми потоками. Отдельно — вербовка в окружении Чан Кайши. Япония: Накамура. Полный вывод войск. Соглашения с США — нефть, сталь. Флот ориентирован на Тихий океан, потенциально против нас. Кольцо на Востоке: Китай + Япония под американским влиянием».

Сергей отложил ручку на минуту и перешёл к европейским делам. Доклад по Испании лежал следующим.

Гражданская война продолжалась уже больше года. Республиканцы держали Мадрид, Барселону, Валенсию. Националисты Франко контролировали север и юг, но продвижение шло медленно. Советская помощь играла роль: танки Т-26 и БТ, самолёты И-16 доминировали в воздухе в ключевых сражениях. Интербригады сражались на фронтах. Но блокада сыграла злую шутку с обеими сторонами конфликта. Придётся сокращать поставки постепенно: сначала уменьшить на четверть, потом на половину к весне. Выводить советников поэтапно, оставляя только ключевых. Каналы через Францию и Мексику сохранить для минимального оружия. Положительный момент: Франко не выигрывал войну и тоже будет вынужден вскоре завершать боевые действия.

Он продолжил записи.

'Испания. Ситуация и план:

Текущее: республиканцы держат 60 % территории. Потери высокие, но фронт стабилен. Наша помощь — 500 танков, 400 самолётов поставлено. Проблемы: в результате блокады обе стороны не смогут выиграть, значит, ресурсы надо перенаправить на Китай. Продолжать бесконечно нельзя. Меры: — Сократить поставки на 30 % с октября. Танки и самолёты — только запасные части. — Советников: вернуть 300 человек к декабрю».

Далее — Германия. Доклад из Берлина детальный. Рейхсканцлер Геринг укреплял позиции. Четырёхлетний план выполнялся ускоренно: рейхсверке производили сталь в огромных объёмах, синтетический бензин, каучук. Люфтваффе — тысячи самолётов. Армия — вермахт рос до миллиона под ружьём. Антикоминтерновский пакт, подписанный с Италией и Японией при Гитлере, был фактически разрушен. Это был положительный момент. Но Геринг всё ещё смотрел на Восток: Австрия, Судеты, Польша были в планах. Хотя он и притормозил развитие на этом направлении из-за тайных переговоров с британцами.

Британия. Премьер-министр Иден, недавно укрепившийся у власти, вёл относительно нейтральную политику. Но за кулисами американские магнаты — Бернард Барух и Рокфеллеры — активно поддерживали Уинстона Черчилля. Черчилль выступал в парламенте за жёсткую линию против Геринга, но особенно против СССР. Он требовал перевооружения, союза с США, давления на Москву. Если Барух и Рокфеллер добьются своего, Черчилль может заменить Идена. Тогда Британия повернётся против нас уже открыто.

Сергей написал.

'Европа. Основные направления:

Германия — Геринг: армия 1 млн, люфтваффе 4000 самолётов. Планы экспансии ясны. Разведка: усилить резидентуру в Берлине, вербовка в штабе. Британия: Иден держит курс на умиротворение. Черчилль — поддержка от Баруха (финансовый советник Рузвельта) и Рокфеллера (нефть, влияние). Черчилль антисоветчик № 1. Риск смены правительства в 1938–1939.Франция: Народный фронт слаб. Блюм ушёл, но левое правительство. Возможен пакт о взаимопомощи. Чехословакия: Бенеша попытаться склонить к договору. Гарантии против Геринга. Польша: ненадёжна, но переговоры возможны. Общий вывод: изоляция растёт. Американцы доминируют в Азии через Чан Кайши и Накамуру. Геринг угрожает в Европе. Черчилль может усилить антисоветский блок».

Сергей отложил записи и взял ещё один доклад — общую сводку по экономике и армии. Пятилетка выполнялась, заводы строились на Урале и в Сибири. Но угрозы требовали ускорения: надо было больше танков, самолётов, ПВО. Границы необходимо было укреплять, особенно на Дальнем Востоке.

Он продолжил писать план действий.

'Стратегический план на 1937–1938:

Приоритеты: — Дальний Восток № 1. Мао — главная ставка в Китае. Помощь максимальная: оружие, люди, золото, если нужно. Разведка глобальная: американцы в Китае, Черчилль в Британии, Геринг в Германии. Дипломатия: — Продвигать коллективную безопасность в Лиге Наций. — Пакт с Францией — возобновить переговоры. — Чехословакия — военный договор. — С Британией: контакты с Иденом, пока он у власти. Внутренние меры: — Армия: перевооружение ускорить. Новые дивизии направить на Восток. — Промышленность: третий пятилетний план с фокусом на тяжёлую. — Границы: укрепления в Маньчжурии и Монголии. Риски: — Если Черчилль придёт — англо-американский блок. — Если Чан Кайши победит Мао — весь Восток под США. — Геринг нападёт первым».

Сергей перечитал все записи. В одиночку против такого количества противников справиться было бы тяжело, почти невозможно, если смотреть на долгий срок. Нельзя было допускать ни в коем случае такого усиления англо-американского блока.

Сергей сложил бумаги в папку. План на ближайшие месяцы был сформирован. Действовать нужно было немедленно.

3 сентября 1937 года.

Поместье Каринхалл в лесах Шорфхайде встретило утро сентябрьской прохладой. Высокие сосны стояли плотной стеной вокруг главного здания, их кроны слегка колыхались от слабого ветра. Озёра Гроссер-Дёлльнзее и Вуккерзее лежали спокойными зеркалами, отражая бледное небо с редкими облаками. Рейхсканцлер Герман Геринг приехал сюда сразу после партийного съезда в Нюрнберге, где всё прошло именно так, как он планировал: грандиозные парады, речи, демонстрация силы перед тысячами людей. Теперь, в уединении своего любимого поместья, он мог заниматься делами без постоянных отвлечений берлинской рейхсканцелярии. Каринхалл стал для него настоящим домом — местом, где он чувствовал себя свободнее, чем в городе, где всё было устроено по его вкусу и где ничто не напоминало о формальностях официальной резиденции.

Главное здание было большим и солидным: два этажа, широкие лестницы, просторные залы с высокими потолками и тяжёлыми дубовыми дверями. Внутри всё отражало характер хозяина — трофеи на стенах, головы оленей и кабанов, модели самолётов на полках, картины с видами альпийских пейзажей и охотничьих сцен.

Утро начиналось спокойно. Завтрак подали в малую столовую на первом этаже: принесли крепкий кофе в серебряном кофейнике, свежий хлеб, нарезанную колбасу разных сортов, сыр, масло, немного фруктов. Геринг поел не торопясь, сидя за большим столом один. Он любил такие моменты — когда была тишина, никаких посторонних, можно было сосредоточиться на своих мыслях.

После завтрака он поднялся в кабинет на втором этаже. Комната была просторной и удобной для работы. Массивный стол из тёмного дуба стоял посреди, заваленный стопками документов. Рядом стояли несколько кресел с кожаной обивкой, шкафы с папками и книгами, бар в углу с бутылками спиртных напитков. Высокие окна выходили на парк, где аллеи были аккуратно подметены, а вдалеке виднелись беседки и дорожки, ведущие к озеру. Геринг сел в своё любимое кресло за столом, поправил бумаги и начал разбирать дела.

Первая папка — здесь были отчёты по люфтваффе. Производство самолётов росло стабильно: заводы в Дессау, Аугсбурге, Регенсбурге выдавали новые машины сериями. Он перелистывал страницы медленно, читая цифры по двигателям Junkers, по крыльям и фюзеляжам, по вооружению. Ju-87 шли особенно хорошо — пикирующие бомбардировщики, его любимая разработка. Он сделал несколько пометок карандашом на полях: нужно ускорить выпуск, увеличить заказы на двигатели, проверить испытания новых модификаций. Люфтваффе было его детищем, и он следил за каждым аспектом лично.

Он отложил папку и взял следующую — это были экономические сводки по четырёхлетнему плану. Цифры по стали, углю, синтетическому топливу. Германия наращивала мощь быстро, но ресурсы были ограничены. Австрия могла дать многое: железную руду из Штирии, магний, лес. Он подумал о недавнем разговоре с Нейратом в рейхсканцелярии — Шушниг упрямился, правительство держалось за независимость, но народ в Тироле и Каринтии симпатизировал Рейху. Митинги собирали толпы, флаги Германии появлялись всё чаще. Давление нарастало постепенно, через экономику, через пропаганду, через контакты. Геринг улыбнулся про себя: всё шло именно так, как нужно.

Далее он взял письма от промышленников. Крупп просил о новых военных заказах, IG Farben докладывал о прогрессе в синтетическом бензине. Он читал внимательно, откладывая письма в отдельную стопку для ответов секретарю. Потом телеграммы из министерств.

Геринг встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Солнце поднялось выше, свет падал на ковёр и модели самолётов на полках. Он остановился у одной — это была уменьшенная копия He-111, провёл пальцем по крылу. Вспомнил Нюрнберг: огромные трибуны, марширующие колонны, восторг толпы. Это была демонстрация силы, и мир увидел её.

Вдруг зазвонил телефон на столе — это была специальная линия с красной трубкой, только для самых важных звонков. Геринг поднял её сразу.

— Да, слушаю вас внимательно.

Секретарь ответил на другом конце.

— Господин рейхсканцлер, поступил именно тот важный звонок, которого вы ждали уже несколько дней.

Геринг выпрямился в кресле и отдал приказ.

— Соединяйте немедленно.

Щелчок в трубке, линия переключилась. Послышался знакомый голос — спокойный, известный только Герингу. Это был контакт, с которым они вели дела в полной тайне уже долгое время.

Геринг начал разговор первым, без лишних приветствий.

— Скажите мне прямо и честно сейчас: в силе ли все наши предыдущие договорённости по этому крайне важному делу?

Собеседник ответил без промедления и колебаний.

— Да, всё остаётся в полной силе без изменений, но только если вы обязуетесь выполнять свою часть сделки без каких-либо отклонений от ранее обговорённого плана.

Геринг продолжил.

— Я выполню всё точно так, как и обещал ранее, и даже больше, если это потребуется для полного успеха нашего общего дела.

Он добавил сразу же.

— Я очень надеюсь на такие же точные и своевременные ответные шаги именно с вашей стороны в самое ближайшее время.

На том конце сказали спокойным тоном.

— В этом вы можете абсолютно не сомневаться ни секунды, всё будет выполнено точно так, как мы договорились изначально.

Геринг предложил следующий шаг.

— Я хотел бы встретиться с вами лично в ближайшие дни, чтобы обсудить все детали лицом к лицу без каких-либо посредников.

И сразу уточнил приглашение.

— Приглашаю вас в своё поместье Каринхалл, здесь мы сможем поговорить спокойно и без посторонних глаз.

Собеседник принял предложение.

— Непременно приеду к вам в поместье, как только у меня появится подходящее время для такой важной и конфиденциальной поездки.

Связь прервалась. Геринг положил трубку и откинулся в кресле с глубоким удовлетворением. Он встал, подошёл к встроенному сейфу в стене, набрал комбинацию и открыл дверцу. Достал оттуда бутылку дорогого французского коньяка — одну из лучших в своей коллекции, с золотистой этикеткой. Взял чистый хрустальный бокал с полки рядом, протёр его белой салфеткой и налил коньяк до самых краёв. Жидкость переливалась тёмным янтарём в свете окна.

Сел обратно за стол, поднёс бокал к губам и выпил всё залпом. Коньяк прошёл по горлу приятным теплом. Геринг немного поморщился от крепости, поставил пустой бокал и налил ещё полстакана. Теперь он пил медленно, смакуя каждый глоток.

Взял телефон снова и набрал номер секретаря.

— Соедините меня срочно с адмиралом Канарисом.

Он ждал минуту. Линия была готова.

— Адмирал, я жду вас сегодня у себя в Каринхалле ровно в час дня для очень важного разговора.

Геринг вернулся к бумагам, но теперь работал с большим подъёмом. Разобрал ещё три папки — планы строительства новых аэродромов, отчёты лётчиков-испытателей, сводки по топливу. Солнце поднялось высоко, кабинет наполнился мягким светом.

Он спустился вниз, прошёлся по главному залу. Слуги готовили лёгкий обед в столовой: жареное мясо, картофель, овощи. Геринг кивнул им и вышел на террасу. Воздух был свежим, лес шумел листвой. Посмотрел на озеро — вода была спокойная, несколько уток плавали у берега.

Потом вернулся наверх и продолжил работу. Читал доклад о новых разработках в авиации. Всё выглядело многообещающе.

Ровно в час дня раздался звук подъезжающей машины. Геринг вышел на крыльцо. Прибыл Вильгельм Канарис в чёрном автомобиле. Адмирал вышел, отдал честь и подошёл.

Геринг поздоровался первым.

— Проходите внутрь поместья, адмирал, очень рад видеть вас здесь в Каринхалле в такое важное для нас время.

Они поднялись в кабинет. Геринг указал на кресло напротив стола.

— Садитесь поудобнее, адмирал, мы можем говорить совершенно открыто и без какой-либо спешки сегодня.

Канарис сел, положил фуражку на колени и ждал.

Геринг начал разговор сразу по существу.

— Расскажите мне подробно и честно сейчас, как именно продвигается то очень важное дело на востоке, которое мы с вами обсуждали ранее несколько раз.

Канарис кивнул и ответил.

— Всё идёт строго по нашему заранее утверждённому плану, и очень скоро наш человек возьмётся там за выполнение крайне важного дела.

Геринг посмотрел на него внимательно.

— Вы полностью уверены на все сто процентов, что это действительно надёжный человек, на которого мы можем положиться во всех аспектах этого сложного дела?

Канарис подтвердил без колебаний.

— Да, это очень надёжный и опытный человек, проверенный лично мной в множестве сложных и опасных операций за долгие годы службы.

Геринг кивнул и дал инструкции.

— Хорошо, тогда сосредоточьтесь сейчас полностью и без остатка на этом конкретном направлении и не отвлекайтесь ни на какие другие вопросы.

Он добавил для полной ясности.

— Докладывайте мне лично обо всех изменениях и новостях каждую неделю без единого исключения, чтобы я всегда оставался в курсе событий.

Канарис ответил.

— Я вас понял, господин рейхсканцлер, буду докладывать вам регулярно и подробно каждую неделю о том, как всё продвигается.

Геринг подчеркнул приоритет ещё раз.

— Запомните хорошенько, что это направление сейчас даже важнее, чем все вопросы Восточной Европы вместе взятые.

Канарис кивнул и подтвердил.

— Понял, приоритет будет именно на этом деле.

Он встал с кресла, взял фуражку и направился к двери.

Геринг сказал на прощание.

— До следующего доклада, адмирал, желаю вам хорошей дороги обратно в Берлин.

Дверь закрылась. Геринг посидел ещё минуту за столом, обдумывая услышанное. Всё развивалось именно так, как нужно. Он поднялся и подошёл к бару. Достал оттуда бутылку хорошего шотландского виски, налил в чистый стакан и бросил несколько кубиков льда из ведёрка. Лёд звякнул о стекло. Геринг сел обратно в кресло, сделал большой глоток и выпил весь стакан до дна.

Глава 2

Восьмого сентября 1937 года Токио утопал в теплом осеннем свете. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оттенки оранжевого и розового. Улицы Гиндзы заполнялись людьми, спешившими домой после работы. Трамваи звенели, проезжая мимо витрин магазинов, где продавцы зажигали лампы, отражавшиеся в стеклах. Прохожие в легких кимоно и европейских костюмах переходили дороги, неся пакеты с покупками или держась за руки. Дети в школьной форме бежали домой, а уличные торговцы выкрикивали: «Яблоки из Аомори! Только что с дерева!» Воздух наполняли ароматы жареной рыбы и свежей выпечки из ближайших лавок.

В редакции «Асахи симбун» день подходил к концу. Кэндзи Ямада сидел за столом, просматривая последние корректуры. Газеты лежали аккуратными стопками, в углу комнаты тикали часы, показывая без десяти шесть. Он отложил перо, потянулся и взглянул на календарь — еще один день позади. Тираж держался стабильно высоким, новости заполняли полосы, но ничего необычного сегодня не произошло. Кэндзи встал, надел пиджак и собрался уходить, когда телефон на столе зазвонил резким, настойчивым звуком.

Он снял трубку.

— Алло, редакция «Асахи симбун», Ямада слушает.

На том конце послышался веселый смех.

— Привет, старина! Как дела? Давно не общались, а?

Кэндзи нахмурился, пытаясь вспомнить голос. Он был теплым, с легкой хрипотцой, но ничего не приходило на ум.

— Добрый вечер. С кем я говорю?

— Ха-ха, ты меня не узнаешь? Совсем забыл старого друга? Это же я, Такаси Мори! Помнишь, мы вместе начинали в маленькой газетенке в Кобэ, лет двенадцать назад? Я уехал в Осаку работать, а теперь вернулся в Токио. Только вчера устроился.

Кэндзи улыбнулся, воспоминания нахлынули: молодые годы, ночи за столом, общие сигареты и разговоры до рассвета.

— Такаси! Конечно, помню! Как ты оказался в Токио? Я думал, это читатель звонит с жалобой.

— Ты стал важным начальником, вот и не узнаешь простых смертных. Слушай, давай встретимся прямо сейчас. Через полчаса у входа в парк Хибия, у фонтана. Оттуда сходим в забегаловку неподалеку — там отличная еда и сакэ. Не откажешься? Я угощаю!

Кэндзи взглянул на часы — почему бы и нет? День был спокойным, а встреча с другом звучала заманчиво.

— Хорошо, Такаси. Буду через полчаса. Жди меня.

Он положил трубку, схватил шляпу и вышел из кабинета. В коридоре редакции суетились несколько сотрудников: один складывал бумаги, другой говорил по телефону. Кэндзи кивнул им на прощание и спустился по лестнице. На улице дул вечерний бриз, толпа на Гиндзе редела. Он прошел мимо ярко освещенных витрин, где манекены в новых платьях манили покупателей, и направился к парку Хибия.

Парк встретил его зелеными аллеями, где листья деревьев шелестели под легким ветром. Фонтан в центре бил струями воды, искрясь в лучах заходящего солнца. Люди сидели на скамейках: пары держались за руки, пожилые мужчины читали газеты, дети кормили уток в пруду. Кэндзи подошел ближе и сразу увидел Такаси — тот стоял у фонтана, высокий, широкоплечий, в светлом костюме, с широкой улыбкой. Волосы поседели на висках, но глаза блестели по-прежнему задорно.

— Кэндзи! — Такаси шагнул навстречу и крепко обнял друга, хлопнув по спине. — Сколько лет, сколько зим! Ты совсем не изменился, все тот же серьезный журналист!

Кэндзи рассмеялся, отвечая на объятия.

— А ты, Такаси, стал еще шире в плечах! Воздух Осаки пошел тебе на пользу. Рад тебя видеть.

Они отстранились, и Такаси кивнул в сторону улицы.

— Пошли, забегаловка в двух шагах. Называется «Сакура-но-хана» — скромное место, но еда божественная. Я был там вчера после работы.

Они пошли по аллее парка, болтая о мелочах. Улица за парком была оживленной: велосипедисты проносились мимо, женщины в кимоно несли корзины с овощами, из открытых дверей кафе доносились ароматы жареного мяса. Забегаловка оказалась небольшой деревянной постройкой с красным фонарем у входа. Внутри было уютно: низкие столики на татами, разделенные ширмами, мягкий свет от бумажных ламп, запах соевого соуса и жареной рыбы. Посетители — в основном мужчины в костюмах и несколько пар — сидели группами, ели и негромко разговаривали. Обслуга — две молодые женщины в фартуках и пожилой хозяин за стойкой — сновали между столиками, разнося подносы.

Такаси выбрал столик в углу, за ширмой, и они сели на подушки.

— Хозяин! — крикнул Такаси. — Два больших кувшина сакэ, холодного! И закуски: темпура из креветок, жареный угорь, суши с тунцом и лососем, мисо-суп, эдамамэ, онигири с умэбоси, сашими из осьминога и жареный тофу!

Хозяин кивнул и скрылся на кухне. Через пару минут принесли сакэ в керамических кувшинах и маленькие чашечки. Такаси разлил первым.

— За встречу! Кампай!

Они чокнулись и выпили. Сакэ было прохладным, с легкой сладостью, обжигающим горло.

— Расскажи о себе, Такаси, — сказал Кэндзи, наливая вторую чашечку. — Как Осака? Что там делал?

Такаси откусил от онигири, жуя медленно.

— Осака — это особенный город! Я работал в местной газете, писал о торговле и фабриках. Поднялся до старшего репортера, мог стать главредом, но отказался. А теперь вернулся в Токио — пригласили в «Юмиури симбун». Мы вторые в Японии после вашей «Асахи». Я пока не главред, как ты, но уже заместитель редактора, руковожу отделом новостей. Зарплата хорошая, работа интересная.

Кэндзи кивнул, беря креветку в темпуре — хрустящую, с золотистой корочкой.

— Рад за тебя. «Юмиури» — серьезная газета, ваш тираж растет. Мы конкуренты, но это держит в тонусе.

Они заказали еще сакэ — первый кувшин опустел быстро. Такаси налил снова, и они выпили по третьей чашечке. К столу принесли жареного угря: блестящие кусочки на рисе, политые соусом, были ароматными и нежными. Кэндзи взял палочками один кусок, макнул в соус и съел, запивая сакэ.

— А ты, Кэндзи? С кем сейчас живешь? У тебя есть семья, дети?

Кэндзи покачал головой, беря эдамамэ — соленые бобы, хрустящие на зубах. — Живу один. После повышения снял квартиру недалеко от редакции. Работа занимает все время. А ты?

Такаси широко улыбнулся, наливая себе четвертую чашечку.

— У меня супруга, Акико, замечательная женщина. И четверо детей: два мальчика и две девочки. Старшему десять, младшей три. А на подходе пятый — через три месяца родится. Представь, дом полон шума и смеха. Утром все бегают, завтракают, старшие собираются в школу. Вечером рассказывают, что было за день.

Кэндзи поднял чашечку.

— Поздравляю, Такаси! Пятый ребенок — большая радость. За твою семью! Кампай!

Они выпили, и Такаси заказал сашими: тонкие ломтики осьминога, лосося и тунца с васаби и соевым соусом. Кэндзи взял кусочек лосося — свежий, тающий во рту, с острым привкусом васаби.

— Расскажи о детях подробнее. Как они?

Такаси жевал сашими, запивая сакэ.

— Старший, Хироси, мечтает стать журналистом, как мы с тобой, читает все газеты. Дочь Мики — художница, рисует цветы. Младшие близнецы — сорванцы, весь день бегают по двору. Акико управляется со всем, готовит вкусные обеды. Вчера сделала мне бенто с курицей терияки и овощами. А ты, Кэндзи, не думаешь о семье? Работа работой, но жениться не поздно.

Кэндзи съел онигири с умэбоси — кислая слива добавляла пикантности.

— Может, когда-нибудь. Пока газета забирает все время. Но я рад за тебя, правда. Семья — это опора для мужчины.

Они выпили еще по две чашечки — сакэ лилось легко, разогревая изнутри. Хозяин принес мисо-суп: горячий, с тофу и водорослями, ароматный пар поднимался над миской. Кэндзи размешал палочками и отпил глоток, чувствуя солоноватый вкус.

— А как видишь политику в Токио? — спросил Такаси, беря жареный тофу, хрустящий снаружи и мягкий внутри.

Кэндзи кивнул, наливая сакэ.

— Сейчас, к счастью, всё спокойно. Премьер-министр Накамура, по слухам, надолго не задержится. Он пришел зачистить милитаристов, стабилизировать страну. Побудет у власти год-два, а потом передаст власть гражданскому правительству. Говорит о реформах, мире с Китаем и Америкой.

Такаси покачал головой, макнув тофу в соус.

— Ерунда, Кэндзи. У меня есть источники — не могу раскрыть их даже тебе, но поверь мне на слово. Накамура не уйдет просто так. Он строит диктатуру. Сейчас хочет стать любимчиком США, подписывать договоры, улыбаться. А потом, когда американцы расслабятся, покажет зубы. Станет заслоном от СССР в Японии. Начнет чистку: коммунистов, социалистов, всех, кто против. Начнутся аресты, допросы — никто не уйдет от его репрессий.

Кэндзи замер с чашечкой в руке. Слова Такаси прозвучали тревожно, но он сохранил спокойствие.

— Серьезно? Накамура кажется разумным. Он ослабил армию, вернул власть политикам.

Такаси выпил еще сакэ, наливая очередную чашечку.

— Разумный? Хитрый лис. Мои источники надежные, из высоких кабинетов. Чистка начнется тихо: анонимные доносы, ночные аресты. Американцы скажут: «Молодец, Накамура, держи Японию в порядке». А мы будем жить под его пятой.

Кэндзи съел креветку темпура, обдумывая услышанное.

— Если так, то страну снова ждут тяжелые времена. Почему он не уйдет, как обещал?

Такаси заказал еще кувшин сакэ.

— Власть сладкая штука. Он вкусил ее и не отпустит. Давай о хорошем. Помнишь нашу первую статью в Кобэ? О забастовке на фабрике?

Они рассмеялись, вспоминая старое. Сакэ лилось рекой — седьмая, восьмая чашечка. К столу принесли добавку: суши и жареного угря. Кэндзи ел медленно, наслаждаясь вкусом, а Такаси, изрядно опьянев, говорил громче, его щеки покраснели.

— А помнишь, как мы писали отчет о землетрясении? Руки тряслись от усталости!

Кэндзи кивнул, запивая сашими.

— Конечно. А ты разбил пустую бутылку сакэ об пол от радости, когда сдали материал.

Они выпили девятую чашечку. Такаси совсем опьянел — глаза блестели, речь замедлилась.

— Слушай, Кэндзи… Накамура недолюбливает Чан Кайши. Да, он вернул ему Маньчжурию. Но он не хочет, чтобы Чан стал любимчиком США. Китай больше Японии, население там огромное. Если Чан Кайши станет главным антикоммунистом на Востоке, Накамура окажется вторым. Поэтому… всякое может быть.

Он многозначительно подмигнул, не договаривая.

Кэндзи нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Такаси махнул рукой, наливая десятую чашечку дрожащей рукой.

— Ничего, ничего… Просто в политике всякое бывает. Думай сам. Только молчок, Кэндзи, обо всем этом, а то мне конец. Обещай!

Кэндзи кивнул.

— Обещаю, Такаси. Твои слова останутся между нами.

Они допили сакэ — одиннадцатая чашечка стала последней. Такаси покачивался, но улыбался.

— Пора домой. Жена ждет. Завтра увидимся? Позвоню в редакцию.

Кэндзи помог ему встать.

— Конечно. Спасибо за вечер, было здорово встретится.

Они вышли на улицу. Ночь опустилась на Токио: фонари горели ярко, люди спешили по домам. Кэндзи проводил Такаси до такси, попрощался и пошел пешком. В голове крутились слова друга. Он шел по освещенным улицам, мимо закрывающихся лавок, и думал о завтрашнем дне в редакции.

Кэндзи вошел в свою квартиру на третьем этаже нового дома в районе Канда. Дверь тихо щелкнула за спиной, и он на мгновение остановился в узком коридоре, прислушиваясь к тишине. За день в редакции всегда было много звуков — стук пишущих машинок, обрывки разговоров, шорох бумаг, — а здесь царил покой. Он снял шляпу, повесил ее на крючок, затем расстегнул пиджак и аккуратно повесил его рядом. Галстук ослабил одним движением, рубашку расстегнул на верхние пуговицы. Обувь оставил у входа, надев домашние тапочки.

Квартира была небольшой, но вполне комфортной для одного человека: гостиная с низким столиком и диваном, спальня за раздвижной дверью, кухня и ванная комната. Мебель простая, без лишних украшений — то, что нужно одинокому мужчине. На полках стояли книги по журналистике и истории, стопки старых газет, несколько фотографий из юности. Кэндзи прошел в ванную, повернул кран. Вода зашумела, наполняя ванну теплой струей. Он добавил немного соли для ванны — это была привычка, оставшаяся с тех пор, когда он жил в более скромных условиях. Пока вода набиралась, он разделся полностью, сложил одежду на стул и взглянул на себя в зеркало над раковиной. Лицо было обычным: гладко выбритое, с легкими морщинами у глаз от долгого чтения и корректуры.

Он опустился в ванну, вода обволокла тело приятным теплом. Кэндзи откинулся назад, закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Встреча с Такаси добавила неожиданных мыслей, и купание помогало привести их в порядок. Вода плескалась тихо, пар поднимался к потолку. Он мыл себя медленно, намыливая плечи, грудь, ноги, спину. Через двадцать минут он вышел, вытерся полотенцем и надел легкий юката — удобный домашний халат из хлопка. Ткань была мягкой, приятной на ощупь.

Кэндзи прошел в спальню, разостлал футон на полу — толстый матрас с простыней и одеялом. Комната была затемнена, только слабый свет от уличного фонаря проникал через шторы. Он лег, устроившись поудобнее, и потянулся к тумбочке. Там лежала пачка сигарет «Голден Бэт» и зажигалка. Щелчок, вспышка пламени — и первая затяжка. Дым поднялся к потолку, Кэндзи выдыхал его медленно, глядя в полумрак. Сигарета горела умиротворенно, пепел накапливался на кончике. Он курил не часто, но сегодня это помогало сосредоточиться на мыслях.

Слова Такаси возвращались снова и снова. О Накамуре, о возможной диктатуре, о чистках и арестах. Кэндзи знал, что должен быть предельно осторожным. В его положении любой шаг требовал обдумывания. Он работал в крупной газете, имел доступ к информации, но это делало его заметным. Если люди Накамуры наблюдают за ним — а такое вполне могло быть, — то неосторожность могла привести к проблемам.

Кэндзи затянулся глубже, дым наполнил легкие. Он думал о том, чтобы передать этот разговор своему куратору — советскому агенту. Информация от Такаси казалась важной: источники в высоких кабинетах, намеки на планы премьера. Если Накамура действительно намерен укрепить власть, скрывая это за реформами и улыбками для американцев, то это стоило передать. Москва заинтересовалась бы деталями о чистках, об антисоветском курсе. Но риск был велик. А если за ним уже следят? Люди Накамуры могли быть везде — на улице, среди коллег, даже в случайных встречах. Один контакт в неправильное время, и все изменится.

Он стряхнул пепел в пепельницу на тумбочке. Нет, передачу нужно подготовить тщательно. Выбрать место, убедиться в безопасности, не торопиться. Кэндзи не был новичком — годы научили его ждать подходящего момента. Сакэ еще слегка кружило голову, но мысли становились яснее.

А что если Такаси назначил встречу неслучайно? Позвонил так внезапно, разговор быстро перешел к политике. Такаси говорил об источниках, подмигивал, просил молчать. Может, это проверка? Друг подослан, чтобы выведать мнение Кэндзи о премьере? Нет, в это Кэндзи не верил. Они знали друг друга давно, с Кобэ, когда оба начинали карьеру. Такаси всегда любил сакэ, хорошую еду, рассказывал о семье искренне. Дети, жена Акико — все это звучало по-настоящему. Но времена менялись, и люди тоже.

Кэндзи взял вторую сигарету, зажег ее от окурка первой. Он согласен с Такаси в одном: Накамура явно не простой человек. Хитрый, очень хитрый. Накамура говорил спокойно, обещал стабильность, реформы, мир с соседями. Но никогда нельзя было понять, что у него на уме по-настоящему. Даже на пресс-конференциях, где Кэндзи бывал очень часто, премьер отвечал спокойно, без лишних слов. Его лицо оставалось спокойным, глаза смотрели прямо, жесты были минимальными. Этот человек умел держать себя так, чтобы все казалось естественным, без малейшего намека на фальшь. Никто не мог прочитать его по мелким деталям — по взгляду, по движению рук.

Если слова Такаси правда, то страна скоро опустится в новый угар. Только вместо антикитайских настроений придут антисоветские. Чистки под предлогом борьбы с коммунистами, аресты социалистов, всех, кто кажется подозрительным. Американцы одобрят, увидев в Накамуре союзника против СССР. Кэндзи выдыхал дым, наблюдая, как он рассеивается под потолком. Япония уже проходила через подобные периоды — власть менялась, настроения в обществе тоже. Сейчас все выглядело спокойным, но под этим могло скрываться многое.

Особенно беспокоил намек про Чан Кайши. Накамура вернул Маньчжурию, подписал договоры, но Такаси сказал, что премьер его недолюбливает. Не хочет, чтобы Чан стал главным антикоммунистом в глазах США. Что это значит на деле? Накамура хочет убрать Чан Кайши? Поддержать заговоры против него в Китае? Или, наоборот, помочь коммунистам Мао, чтобы ослабить Чана и создать хаос? Кэндзи курил медленно, перебирая варианты. Политика была полна скрытых ходов, интриг между странами. Он, как журналист, видел только часть картины — то, что публиковали в газетах, то, что просачивалось в разговорах.

Кэндзи понимал: вряд ли он сам докопается до полной истины. Нужно собирать информацию постепенно — из разных источников, из осторожных бесед, из чтения между строк в официальных заявлениях. Но главное — не привлекать внимания. Он затушил вторую сигарету, положил пепельницу подальше. Комната наполнилась слабым ароматом табака, но воздух был свежим — окно было слегка приоткрыто.

Он лежал на футоне, глядя в потолок. Юката была удобной, тело расслабленным после ванны. Мысли все еще крутились вокруг разговора в забегаловке: сакэ, закуски, смех Такаси, его покрасневшие щеки к концу вечера. Друг обещал позвонить завтра, но Кэндзи решил подождать. Если Такаси свяжется снова, нужно слушать внимательно, задавать вопросы аккуратно. А куратору передать только проверенную информацию, без лишних домыслов.

Кэндзи потянулся, устроился поудобнее под одеялом. Уличный свет мерцал за шторами, Токио за окном жил ночной жизнью. В квартире было тихо, только тикали часы на полке. Он закрыл глаза, позволяя усталости взять верх. Сакэ и сигареты сделали свое — сон пришел постепенно, мысли о Накамуре, Такаси и политике отступили.

Глава 3

10 сентября 1937 года, Аддис-Абеба.

Утро было ясным, солнце уже высоко освещало резиденцию генерал-майора Витторио Руджеро ди Санголетто. Генерал сидел за большим столом в своём кабинете на втором этаже. Стены недавно обшили тёмным деревом, привезённым из Италии, на них висели карты Восточной Африки, портреты Дуче и короля и несколько фотографий из кампании в Данакиле. На столе лежали аккуратные стопки бумаг: свежие отчёты из провинций, списки поставок для гарнизонов, донесения о движении партизан в отдалённых районах. Рядом стояла чашка кофе, которую только что принёс ординарец — крепкий, без сахара, как любил генерал.

Дверь кабинета тихо открылась, и вошёл лейтенант Марко. Он отдал честь и остановился в двух шагах от стола.

— Эксцеленца, — сказал он, — к вам просится один местный. Говорит, что у него важное сообщение. Лично для вас, конфиденциальное. Не хочет рассказывать никому другому.

Витторио отложил ручку, которой только что подписывал очередной приказ, и поднял взгляд.

— Кто он такой? Имя, чем занимается?

— Его зовут Ато Бэлэндиа Воркнэх. Торговец из города, имеет лавку на рынке у собора Святого Георгия. Продаёт кофе, специи, иногда привозит мёд из Годжама. Сотрудничает с нами — поставляет продукты для офицерской столовой. Проверенный, насколько я знаю, никаких отметок в картотеке.

Генерал кивнул, вспоминая. Да, имя знакомое — один из тех абиссинцев, кто быстро адаптировался к новой власти, понял, где выгода, и не лез в политику.

— Хорошо. Обыщите его как следует. И потом впустите. Я его приму.

Лейтенант отдал честь и вышел. Витторио вернулся к бумагам, но сосредоточиться уже не мог. Такие визиты редко бывали беспричинными. Местные приходили с доносами по разным причинам: кто-то из страха, кто-то из желания выслужиться, кто-то просто хотел защитить семью.

Через несколько минут дверь снова открылась. Солдаты ввели абиссинца — высокого и статного мужчину лет сорока пяти, с прямой осанкой, в чистой белой шэмме, наброшенной поверх европейских брюк и белой рубашки. На ногах у него были кожаные сандалии, на шее висела тонкая цепочка с крестом. Лицо было широкое для его комплекции, борода аккуратно подстрижена, глаза спокойные и внимательные. Он говорил по-итальянски чисто и грамотно, было видно, что он учил язык с репетитором.

— Buon giorno, эксцеленца, — сказал он, слегка поклонившись, но не слишком низко, сохраняя достоинство. — Благодарю, что нашли время принять меня так быстро. Я знаю, как вы заняты.

Витторио кивнул в ответ и указал на стул напротив стола — простой деревянный стул без подлокотников, чтобы посетитель не чувствовал себя слишком комфортно.

— Присаживайтесь, Ато Бэлэндиа. Кофе будете? Только что сварили.

Абиссинец покачал головой и сел прямо, сложив руки на коленях. Осанка оставалась идеальной.

— Нет, благодарю, эксцеленца. Я недавно пил кофе у себя в лавке. И не хочу отнимать у вас много времени.

Генерал откинулся в кресле и посмотрел на посетителя внимательно, оценивая его.

— Я слушаю вас. Лейтенант сказал, что сообщение важное и конфиденциальное. Говорите свободно, это останется между нами.

Бэлэндиа на миг опустил взгляд на пол, собираясь с мыслями, потом поднял глаза и заговорил спокойно, без спешки.

— Эксцеленца, у меня есть двоюродный брат, Ато Дэжен Бэкур. Он старше меня на несколько лет, живёт с семьёй сразу за городом, в районе Акаки, недалеко от реки. Дом у него простой, глиняный, но крепкий — сам строил ещё при Менелике. Работает он на ваших стройках, помогает с новой дорогой на Дэбрэ-Зэйт. Честный человек, детей воспитывает строго. У него сын, Киданэ, молодой парень, лет двадцати. Учился в миссионерской школе, знает грамоту, даже немного французский. В последнее время этот Киданэ общается с компанией, которая мне не по душе. Собираются молодые люди по вечерам, иногда у реки, иногда в чьем-то доме. Говорят о разных вещах — о старых временах, о том, как всё было до прихода итальянцев, о рас Тэфэри, о битве при Майчеу. Иногда упоминают партизан в горах, тех, кто ещё сопротивляется. Я не слышал, чтобы они планировали что-то плохое, но слова такие — опасные. Я говорил с братом Дэженом несколько раз, чтобы он поговорил с сыном, присматривал за ним строже, не пускал на эти сборища. Но Дэжен отвечает, что это возрастное, что все молодые в их годы мечтают о подвигах, что со временем Киданэ успокоится, найдёт работу получше и забудет эти разговоры.

Витторио кивнул, не перебивая. Он слышал подобные истории десятки раз. Молодёжь всегда была горючим материалом.

— Такие компании встречаются часто, Ато Бэлэндиа. Молодые люди болтают, вспоминают прошлое, это ещё не значит, что они планируют что-то серьёзное. Мы следим за такими группами, но пока это только слова — мы их не трогаем.

— Да, эксцеленца, я понимаю, — продолжил абиссинец, кивая. — Это только половина дела, и я бы не пришёл только из-за этого. Недавно я узнал от брата, что Киданэ начал общаться с одним иностранцем. Этот человек приходит к ним в дом, они разговаривают подолгу, иногда наедине в отдельной комнате. Брат видел его несколько раз, и я тоже однажды заехал неожиданно и заметил машину у ворот. Киданэ потом объяснил, что это знакомый по торговым делам.

Генерал наклонился чуть вперёд, интерес пробудился по-настоящему.

— Расскажите об этом иностранце подробно. Кто он? Как выглядит? Что говорит?

— Он представляется итальянцем, эксцеленца. Зовёт себя синьор Кассио Арборе, говорит, что приехал из Рима по торговым делам — якобы закупает кожу для экспорта в Италию, кофе в зёрнах, шкуры антилоп, иногда воск. Одевается как итальянец: светлый костюм, шляпа с широкими полями, иногда носит очки от солнца. Среднего роста, тёмные волосы зачёсаны назад, лицо обычное, чисто выбритое. Говорит по-итальянски свободно, без запинок, но… я привык видеть здесь разных итальянцев, с самого вашего прихода. Торговцы из Неаполя говорят с южным акцентом, офицеры из Милана — с северным, инженеры из Турина разговаривают коротко и сухо. У всех свои манеры, свои привычки. А у этого человека что-то не так. Акцент не римский, он говорит слишком правильно, как из книг, больше похож на северный, но не точный, как будто выучил язык позже в жизни, а не с детства. Когда он иногда переходит на амхарский — чтобы объяснить что-то Киданэ или брату — говорит хорошо, понимает всё, но делает мелкие ошибки в окончаниях, в порядке слов. Он избегает вопросов о своей семье, о том, из какого именно города в Италии, из какого квартала. Говорит в общем: «из Рима, из центра», и сразу меняет тему на бизнес.

Витторио взял ручку и начал записывать в блокнот, не поднимая глаз.

— Вы уверены в этих деталях? Многие итальянцы приехали недавно, из Неаполя или Генуи. Акцент может быть любым, манеры — разными.

— Эксцеленца, я торгую с итальянцами с первого дня, как вы вошли в город. Ко мне приходят десятки каждый месяц — за кофе, за перцем, за мёдом. Я знаю, как говорят сицилийцы — с южным оттенком, певуче, как венетцы — мягко, как тосканцы — с гортанным «р». Этот человек — другой. Он слишком осторожен в словах, взвешивает каждую фразу. Не ругается, не шутит по-нашему, как делают те, кто здесь давно. И ещё важное: брат Дэжен рассказал, что этот Арборе расспрашивает Киданэ о людях в городе, о тех, кто недоволен новой властью, о семьях бывших воинов, о том, кто помогает партизанам в горах. Спрашивает о маршрутах патрулей за городом, о том, какие дороги безопасны ночью, где караваны ходят без охраны. Говорит, что это для бизнеса, чтобы знать, где можно ездить без риска, где покупать товар напрямую у крестьян. Но я думаю, это не просто торговля. Киданэ после этих разговоров стал ещё более замкнутым, повторяет некоторые слова, которые слышит от него — про «свободу», про «старые времена». Я боюсь, что этот человек втягивает мальчика в плохие дела.

Генерал кивнул и сделал ещё несколько пометок — описание внешности, акцент, темы разговоров.

— Где именно они встречаются? Вы сказали, сразу за Аддис-Абебой.

— Да, эксцеленца. Дом брата в небольшой деревне у реки Акаки, недалеко от старого моста по дороге на Дэбрэ-Зэйт. От города ехать минут тридцать-сорок на машине, если не задерживаться. Дом глиняный, с плоской крышей, покрашенной в белый, во дворе большое инжирное дерево — старое, толстое, и колодец с каменным бортиком. Ворота деревянные, всегда открыты днём. Иностранец приезжает на чёрном «Фиате», арендованном, я думаю — видел такие у прокатной конторы в итальянском квартале. Я заметил его два раза на прошлой неделе — один раз днём, в среду, другой вечером, в пятницу. Машина стояла у ворот час или два, а они разговаривали внутри, на веранде или в главной комнате.

Витторио закрыл блокнот и посмотрел на абиссинца.

— Спасибо, Ато Бэлэндиа. Эта информация может оказаться очень полезной. Мы проверим всё тихо, без лишнего шума, чтобы не привлекать внимания.

Бэлэндиа кивнул, в глазах мелькнуло облегчение.

— Эксцеленца, я пришёл именно потому, что не хочу проблем для семьи. Брат мой Дэжен — честный человек, работает на ваших стройках от рассвета до заката, дети у него маленькие, их четверо. Сам Киданэ — не плохой мальчик, просто молодой, горячий. Если этот иностранец действительно не тот, за кого себя выдаёт, и если он втягивает племянника в плохие дела — лучше узнать сейчас, пока не поздно. Я готов помочь, если нужно: могу показать дом лично, свозить ваших людей, поговорить с братом или с Киданэ заранее, чтобы они не заподозрили ничего и не предупредили этого Арборе.

— Хорошо, — ответил генерал спокойно. — Пока этого не требуется, но если потребуется — мы вас вызовем. Лейтенант Марко сейчас запишет от вас дополнительные детали, любые мелочи, которые вспомните. И проводит вас. Если позже вспомните что-то ещё — приходите сразу или передайте через лейтенанта. Мы не забудем вашу помощь.

Абиссинец встал и поклонился — на этот раз чуть ниже.

— Спасибо, эксцеленца. Я надеюсь, что это окажется простой ошибкой, что синьор Арборе — обычный торговец. Но лучше проверить, чем потом жалеть.

Он вышел, дверь закрылась тихо за ним и сопровождающим солдатом. Витторио остался один в кабинете. Тишина вернулась, только слышно было, как где-то внизу по двору маршируют караульные. Генерал встал, подошёл к большой карте на стене — подробной карте окрестностей Аддис-Абебы с отмеченными постами, дорогами и деревнями. Он нашёл район Акаки, реку, старый мост. Точка была близко — слишком близко к столице для серьёзных операций, но идеально для тихих контактов. Имя Кассио Арборе не говорило ничего — редкое, не типичное для римлян. Скорее вымышленное.

Витторио вернулся к столу и нажал кнопку внутреннего телефона.

— Марко, зайди ко мне.

Лейтенант вошёл быстро, с блокнотом в руках — видимо, уже записал детали от Бэлэндиа.

— Эксцеленца?

— Этот Бэлэндиа дал точный адрес. Организуйте наблюдение немедленно. Пошлите два-три человека в штатском, опытных, из отдела майора Руджери. Следите начиная с сегодняшнего вечера. Пусть следят за домом круглосуточно, отмечают всех, кто приезжает и уезжает. Если получится, то сделайте фотографию водителя и пассажиров. Пока никаких действий, никаких контактов — только наблюдение. Я хочу знать, кто этот Арборе, как часто бывает, с кем встречается и что делает.

— Слушаюсь, эксцеленца. Сделаем всё незаметно.

— И ещё одно: проверьте по спискам приезжих в гостиницах и пансионах — есть ли Кассио Арборе из Рима, зарегистрированный как торговец кожей или кофе. Проверьте также прокатные конторы — кто арендовал чёрные «Фиаты» в последние месяцы. Если такого имени нет — это уже серьёзный знак.

Лейтенант кивнул, записывая.

— Будет сделано к вечеру. Первый отчёт о наблюдении будет завтра утром.

— Хорошо. Иди.

Марко вышел. Витторио открыл сейф, достал толстую папку с делами иностранных агентов. На новой странице он аккуратно написал: «Подозреваемый иностранец, выдаёт себя за итальянца Кассио Арборе. Контакты в районе Акаки с местной молодёжью. Сентябрь 1937». Добавил описание от Бэлэндиа, приметы машины.

День продолжался своим чередом. Пришли другие отчёты — о поставках зерна из Харара, о строительстве казарм в Дыре-Дауа, о стычке с небольшим отрядом партизан в районе Дэссе. Генерал подписал бумаги, принял майора Руджери, который доложил о ситуации с патрулями в провинции Тиграй — там всё было спокойно. Обсудили усиление постов на караванных путях. Но в мыслях Витторио постоянно возвращался к новому делу. После исчезновения Ллевелина британская разведка могла отправить замену. Или это французы из Джибути — они тоже не оставляли надежд. Или даже кто-то из бельгийцев, хотя это менее вероятно.

К обеду солнце жгло уже сильно, в кабинете стало жарко, несмотря на открытые окна. Ординарец принёс лёгкий обед — пасту с томатным соусом и бутылку кьянти. Генерал поел за столом, просматривая газеты из Италии — старые, пришедшие с последним кораблём. Новости были о санкциях Лиги Наций, о строительстве новых дорог в метрополии.

К вечеру лейтенант Марко доложил по телефону: группа наблюдения на месте, дом под контролем. Ничего подозрительного пока не наблюдали — обычная деревенская жизнь. Чёрного «Фиата» не видели.

Витторио кивнул.

— Продолжайте наблюдение. Завтра утром жду полный отчёт.

Он остался в кабинете допоздна. Зажёг настольную лампу. Город за окнами затихал: стихли голоса на улицах, умолкли ослы, только где-то далеко лаяли собаки. Завтрашний день принесёт новые сведения — или же не будет ничего нового. Но генерал ди Санголетто был терпелив. Он привык ждать. В этой игре тот, кто умеет ждать, обычно выигрывает.

11 сентября 1937 года, Аддис-Абеба.

Утро выдалось прохладным, с лёгким туманом, который стелился над долиной Акаки. Солнце только начинало подниматься над холмами, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. В деревне у реки жизнь начиналась рано: женщины несли кувшины к колодцу, дети гнали коз на пастбище, а мужчины готовили инструменты для работы на стройках. Дом Ато Дэжен Бэкура стоял на краю поселения — глиняный, с плоской крышей, побеленной известкой, и большим инжирным деревом во дворе. Деревянные ворота были открыты, как всегда днём.

Киданэ вышел из дома вскоре после рассвета. Ему было около двадцати лет, высокий и худощавый, с коротко остриженными волосами и серьёзным выражением лица. Он нёс на плече холщовый мешок, набитый чем-то не слишком тяжёлым — возможно, продуктами или одеждой. Парень оседлал ослика, привязанного у забора. Киданэ поправил мешок, чтобы он не сползал, и тронул ослика лёгким ударом пяткой. Животное медленно двинулось по пыльной тропе, ведущей от деревни в сторону холмов.

За домом, в укрытии за кустами и камнями, трое итальянцев из группы наблюдения следили за происходящим. Один из них, сержант Альберто, лежал на земле с биноклем. Двое других, капрал Джованни и рядовой Луиджи, сидели чуть поодаль, за валуном.

— Смотрите, выходит, — тихо сказал Альберто, не отрываясь от бинокля. — Один, с мешком. Это тот парень, Киданэ, сын хозяина.

Джованни кивнул и сделал пометку в маленьком блокноте.

— Мешок взял. Не пустой. Куда это он так рано?

— Поедет по той тропе, в горы, наверное, — ответил Луиджи, прищурившись. — Ослик нагружен, но не сильно. Может, на рынок в соседнюю деревню.

Они подождали, пока Киданэ отъехал на достаточное расстояние, и только тогда двинулись следом. Двое шли пешком по параллельной тропе, скрытой кустарником, а Альберто ехал на велосипеде по дальней дороге, чтобы не привлекать внимания. Они держались на расстоянии, не ближе двухсот метров. Местность помогала: холмы, заросли акаций, овраги идеально подходили для незаметного наблюдения.

Киданэ ехал не спеша. Тропа вилась вверх, мимо полей с теффом и редких эвкалиптовых рощ, посаженных ещё при прежнем императоре. Ослик ступал уверенно, иногда останавливаясь, чтобы пощипать траву у обочины. Парень не оглядывался — казалось, он был погружён в свои мысли. Через час пути тропа вывела на опушку небольшого леса в предгорьях. Здесь холмы становились круче, воздух — свежее, а вдали виднелись вершины Энтото.

Киданэ слез с ослика, привязал его к дереву и сел на камень у края опушки. Мешок он положил рядом. Он смотрел на тропу, ведущую вниз, явно кого-то ожидая. Прошло десять минут, потом ещё десять. Парень достал из мешка кусок инджеры и медленно жевал, не отводя взгляда от дороги.

Итальянцы залегли в укрытии метрах в ста. Альберто снова навёл бинокль.

— Ждёт, — прошептал он. — Один. Никто не подходит.

— Может, придёт тот самый Арборе? — спросил Джованни тихо. — Назначил встречу здесь, подальше от дома.

— Возможно, — ответил Альберто. — Раньше он приезжал прямо к ним, на машине. А теперь встреча в горах. Странно.

Луиджи кивнул.

— Если это он, то осторожничает. Знает, что может быть слежка.

Они подождали молча. Прошло ещё несколько минут. Киданэ встал, походил туда-сюда, потом снова сел. Солнце поднялось выше, туман рассеялся. Птицы кричали в кронах. Никто не появлялся.

— Двадцать минут уже, — сказал Джованни, взглянув на часы. — Не идёт.

Киданэ, видимо, пришёл к тому же выводу. Он вздохнул, встал, отвязал ослика и забросил мешок на спину животного. Потом сел сам и повернул назад, поехал по той же тропе домой.

Итальянцы не шевелились, пока он не скрылся из виду.

— Ничего, — сказал Альберто. — Никто не пришёл. Парень уехал один.

— Странно всё это, — заметил Луиджи. — Зачем ехать сюда, ждать и возвращаться ни с чем?

— Запишем всё в отчёте, — решил Джованни. — И продолжим наблюдение за домом.

Они подождали ещё час на всякий случай, но тропа оставалась пустой. Потом вернулись на свои позиции у деревни.

К полудню лейтенант Марко уже знал о случившемся. Один из наблюдателей доложил по телефону из ближайшего поста. Марко выслушал, записал детали и сразу направился в резиденцию генерала ди Санголетто.

Марко вошёл, отдал честь и положил на стол лист с записями.

— Эксцеленца, утренний отчёт по наблюдению в Акаки.

Генерал отложил бумаги и взял лист.

— Говорите.

— Киданэ, сын хозяина дома, вышел рано утром. Взял мешок, оседлал ослика и поехал в сторону холмов. Мы следовали незаметно. Он доехал до опушки леса в предгорьях, слез, привязал ослика и ждал около двадцати минут. Никто не появился. Потом вернулся домой тем же путём. Слежку не заметил.

Витторио прочитал записи, нахмурился и откинулся в кресле.

— Ждал двадцать минут и уехал. Один.

— Да, эксцеленца. Никаких контактов.

Генерал встал и подошёл к карте окрестностей.

— Раньше этот Арборе приезжал прямо к дому. На приметном чёрном «Фиате», открыто. А теперь — встреча в горах, и он не является.

Марко кивнул.

— Подозрительно, эксцеленца.

Витторио вернулся к столу.

— Очень подозрительно. Если это был он, то почему не пришёл? Или кто-то предупредил его о наблюдении.

Он сделал паузу, размышляя.

— Об этой операции знаем мы с вами, майор Руджери и те трое в группе. Мало кто. Кто мог проболтаться?

Марко молчал.

— Или Бэлэндиа. Кто-то видел, как он приходил сюда вчера. Он торговец на рынке, многие знают его. Если Арборе имеет связи в городе, он мог узнать.

Генерал взял ручку и сделал пометку в папке.

— Слишком много вопросов. Но у нас есть люди, есть власть. Нужно найти этого человека быстро. Если он агент, британский или французский, то уже может готовиться уехать. Проверьте все выезды из города, гостиницы, прокат машин. Усильте наблюдение за домом — круглосуточно, в две смены. И за самим Бэлэндиа тоже следите, но тихо, чтобы не спугнуть.

— Слушаюсь.

Витторио подумал о маршале ди Монтальто, вице-короле. Стоило доложить — дело серьёзное, возможный иностранный шпион в столице. Но генерал передумал. Пока доказательств мало, только подозрения. Лучше собрать больше фактов, чтобы отчёт был полным.

— Идите. Новый отчёт предоставьте вечером.

Марко вышел. Витторио остался один. Он открыл окно — внизу во дворе солдаты меняли караул. День продолжался: пришли бумаги о строительстве дороги в Годжам, отчёт о стычке с мелким отрядом в Шоа. Генерал подписывал их механически, но мысли возвращались к делу.

Арборе. Странный тип. А теперь ещё и сорванная встреча. Кто-то спугнул его, или он сам почувствовал опасность.

К обеду ординарец принёс еду — рис с соусом и вино. Витторио поел за столом, просматривая свежие газеты из Италии, пришедшие с последним конвоем.

Вечером Марко доложил: ничего нового. Дома тихо, Киданэ вернулся и не выходил. Чёрного «Фиата» не видели.

Витторио кивнул.

— Продолжайте. Завтра расширим поиск.

Он работал допоздна. Лампа горела на столе, город за окнами затих. Генерал знал: в такой работе нужно терпение. Но время поджимало. Если Арборе уйдёт, то его след может окончательно потеряться.

Глава 4

Пешавар, 15 сентября 1937 года.

Утро в Пешаваре началось с привычного шума: где-то вдалеке зазвенели колокольчики на шеях коз, проходящих по узкой улочке, рикша прокричал что-то прохожим, а из ближайшей мечети донёсся голос муэдзина, призывающего к утреннему намазу. Воздух был ещё прохладным, но уже чувствовалась приближающаяся жара — солнце только-только поднялось над зубчатыми горами на востоке, и его лучи окрашивали белые стены домов в мягкий золотистый цвет.

Абдур Рахим проснулся в своей спальне на втором этаже дома с зелёными ставнями. Комната была просторной: пол был покрыт толстым ковром из Бухары, купленным много лет назад, стены побелены, на одной висела полка с книгами на урду, арабском и английском — от Корана до отчётов британской торговой палаты. У окна стоял низкий столик с медным кувшином для омовения и полотенцем. Он встал, умылся холодной водой, чувствуя, как капли стекают по шее и плечам. Потом надел лёгкий костюм бежевого цвета из тонкой хлопковой ткани, сшитый у портного в Лахоре, белую рубашку с высоким воротником и узкий галстук тёмно-синего цвета. В зеркале на стене он поправил волосы и спустился вниз по деревянной лестнице, скрипевшей под ногами.

В приёмной уже ждал слуга-индус по имени Рам Лал. На столе стоял поднос с завтраком: свежий нан, ещё тёплый, принесённый с базара мальчишкой-разносчиком, миска с густым йогуртом, пиала с мёдом из Кандагара, несколько спелых гранатов и зелёный чай в серебряном чайнике, заваренный с мятой и кардамоном. Рам Лал кивнул хозяину и молча удалился во двор.

Абдур Рахим сел за большой стол из тёмного дерева, заваленный бумагами: там были счета, письма от поставщиков, контракты на экспорт ковров и сухофруктов. Он налил себе чай в фарфоровую чашку с золотой каёмкой — это был подарок от одного английского офицера много лет назад — и медленно пил, глядя в окно на двор. Там плескались золотые рыбки в маленьком фонтанчике. Старый гранатовый куст в углу уже наливался плодами, а на верёвке сушилось свежевыстиранное бельё — белые рубашки и шаровары.

Он развернул газету «Civil and Military Gazette», доставленную накануне вечером. Новости были обычные: в Дели обсуждают новые провинциальные выборы, в Лондоне парламент спорит о бюджете, в Кабуле король Захир-шах принимает делегацию из Турции. Ничего, что касалось бы напрямую его дел. Абдур Рахим отложил газету, взял трубку из бриара, набил её табаком из жестяной банки «Player’s Navy Cut» и закурил, выпуская дым в сторону открытого окна. День обещал быть спокойным: пара встреч с местными торговцами, обсуждение партии лекарственных трав и, возможно, визит на базар за свежими фруктами.

Но ближе к полудню всё изменилось. Рам Лал поднялся по лестнице и доложил тихим голосом:

— Сахиб, у калитки англичанин. Мистер Эдвард Харрингтон. Говорит, что по важному делу.

Абдур Рахим кивнул, отложил трубку и встал.

— Пусть войдёт. И приготовь чай — английский, чёрный, с молоком.

Рам Лал спустился вниз. Через минуту во двор вошёл Харрингтон. Он снял шляпу, вытер лоб белым платком и огляделся. Ему было около пятидесяти лет, среднего роста, с аккуратно подстриженными усами, в очках с тонкой металлической оправой. Белый тропический костюм, сшитый явно в Лондоне, уже покрылся тонким слоем пыли от пешаварских улиц. В левой руке он держал кожаный портфель, в правой — трость с серебряным набалдашником.

— Добрый день, мистер Рахим, — сказал он по-английски, поднимаясь по лестнице и протягивая руку.

— Добрый день, мистер Харрингтон. Рад вас видеть в Пешаваре. Проходите, пожалуйста, садитесь.

Они сели за стол друг напротив друга. Рам Лал принёс поднос, на котором стоял серебряный чайник с чёрным чаем, молоко, сахарница, фарфоровые чашки и тарелка с печеньем — местным, миндальным, и несколькими английскими бисквитами из жестяной коробки. Абдур Рахим налил чай сначала гостю, потом себе.

— Как доехали из Дели? Поездом, как обычно?

— Да, поездом. Вагон первого класса, но жара всё равно была сильная. В Пенджабе сейчас как в печи. Здесь, в Пешаваре, хоть ветерок с гор иногда дует.

Харрингтон отпил чай, добавил молока и две ложки сахара. — Отличный чай. Вы всегда умеете угостить по-английски.

— Стараюсь. Расскажите, как дела в Дели? Семья здорова? Жена и дети в Симле?

— Спасибо, все здоровы. Дети растут — старшему уже двенадцать. Жена жалуется на жару. А в Дели… в Дели обычная суета. Вице-король Линлитгоу занят реформами, провинции готовятся к выборам. Конгресс шумит, Мусульманская лига тоже. Но это политика, а я тут по пограничным делам.

Они пили чай медленно, разговаривая о мелочах. Харрингтон рассказал, как проехал вчера по базару Кисса-Хвани — лавки полны товаров, индусы раскладывают ткани из Лахора, пуштуны привозят ковры.

— Город живёт, — сказал он. — Несмотря на все разговоры о племенах.

Абдур Рахим улыбнулся.

— Племена всегда чего-то хотят. Африди требуют снижения налогов, моманды жалуются на патрули в Хайбере. Но караваны идут, торговля не стоит на месте.

— Да, караваны… Об этом я и хотел поговорить.

Рам Лал унёс пустые чашки и принёс новый чай — на этот раз зелёный, с кардамоном, и свежие финики из Медины, мягкие и сладкие. Харрингтон достал из кармана пачку сигарет «Gold Flake», предложил одну хозяину — тот отказался, предпочитая трубку, — и закурил сам.

— Мистер Рахим, — начал Харрингтон, отставляя чашку, — вам стоит держать ухо востро в ближайшее время. У нас есть сведения, что немцы готовят какую-то провокацию здесь, в Британской Индии.

Абдур Рахим поставил свою чашку на стол и посмотрел на гостя внимательно. Он не ожидал такого поворота.

— Немцы? В Индии? Это кажется странным. Их интересы далеко, в Европе. Что им здесь нужно?

Харрингтон кивнул, затянулся сигаретой и выпустил дым в сторону.

— Именно немцы. Мы получаем информацию из разных источников — из Лондона, из наших людей в Кабуле. В Берлине сейчас новая власть, и они смотрят на наши колонии. Хотят ослабить Британию везде, где можно. Афганистан для них — удобная дверь. Через Кабул они могут влиять на племена, поставлять оружие, обещать поддержку против нас.

Абдур Рахим налил себе ещё чаю, чтобы выиграть время для размышлений.

— И что именно они задумали? Конкретно?

— Пока не всё ясно, но что-то крупное. Немецкие представители уже работают в Кабуле — встречаются с министрами, с советниками короля. Дарят подарки: радиоприёмники, книги, даже автомобили. А главное — организуют поставки через север. Оружие идёт постоянно: винтовки, патроны, пулемёты. Не напрямую от них, чтобы не светиться, а через посредников. Мы перехватили несколько сообщений. Здесь, в Пешаваре и в племенных районах, они могут готовить диверсии — подрывы на железной дороге от Пешавара к Джамруду, подстрекательство мулл или даже попытку поднять большое восстание.

Абдур Рахим откусил финик, почувствовал сладость на языке.

— Восстание? Как в прошлый раз с Факиром из Ипи?

— Именно. Факир из Ипи в Вазиристане опять собирает людей. Проповедует в мечетях, говорит о джихаде против англичан. И деньги у него появились — новые, хорошие рупии. Слухи идут, что от европейцев. Не от наших, конечно.

Они помолчали минуту. Харрингтон допил чай и продолжил:

— Мы усиливаем меры: больше патрулей в Хайберском проходе, проверки на постах в Ланди-Котале и Джамруде. Караваны теперь досматривают тщательнее. Но вы здесь, на месте. Ваши люди в племенах, ваши торговцы ездят в Кохат, в Парачинар, даже в Джелалабад. Если услышите что-то необычное — о чужаках с европейским акцентом, о новых больших поставках оружия, о встречах в чайных или на базарах — дайте знать сразу. Через наши обычные каналы.

Абдур Рахим кивнул.

— Конечно, мистер Харрингтон. Я всегда помогаю, когда могу. Торговля зависит от спокойствия на границе. Если племена поднимутся — караваны остановятся, базар опустеет.

— Именно так. И ещё одно: в Кабуле недавно усилили немецкое представительство. Новый человек приехал — атташе по культуре, но мы знаем, что он из разведки. Следите за теми, кто ездит туда из Пешавара. Купцы, караванщики — все могут принести новости.

Харрингтон открыл портфель, достал тонкую папку и положил на стол.

— Вот, взгляните. Копии отчётов. Имена нескольких афганских чиновников, которые встречаются с немцами. Описания грузов — ящики с «охотничьим снаряжением» из Чехословакии, но мы думаем, что за этим стоят немцы. И список подозрительных караванов за последние месяцы.

Абдур Рахим взял папку, открыл и медленно перелистал страницы. Там были даты, маршруты, имена проводников. Один караван из Шибергана в августе — пятьдесят верблюдов, ночной переход. Другой — из Джелалабада в Тирах. — Я вижу, — сказал он. — Это совпадает с тем, что мне рассказывали мои люди. Саид Мохаммад Хан недавно был в Кохате — говорил о новых винтовках в масле, с заводскими клеймами этого года.

— Ваш Саид — надёжный человек. Передайте ему, чтобы был осторожен. И чтобы слушал внимательнее.

Они проговорили ещё час. Харрингтон подробно рассказал о мерах британской стороны: новые посты в форте Локхарт, дополнительные солдаты из пограничной стражи, даже авиаразведка над перевалами. Абдур Рахим поделился своими наблюдениями: цены на оружие на чёрном базаре выросли, племена моманд покупают мулов в большом количестве, в чайных говорят о «друзьях издалека».

— Если это немцы, — сказал Абдур Рахим, — то они умно действуют. Не напрямую, через афганцев.

— Да, умно. Поэтому нам нужны глаза и уши на месте.

К обеду солнце стояло высоко, двор наполнился жаром. Рам Лал принёс лёгкий обед: плов с бараниной, свежие овощи, йогурт и лепёшки. Они поели вместе, продолжая разговор уже о торговле — о ценах на шерсть, о маршрутах в Кветту.

После обеда Харрингтон встал и поблагодарил за гостеприимство.

— Спасибо за чай и за обед. И за приятный разговор. Будьте осторожны, мистер Рахим.

Абдур Рахим проводил гостя до калитки, пожал руку.

— Всегда рад. Если что-то узнаю — сообщу сразу же.

Харрингтон ушёл по узкой улочке в сторону английского квартала. Абдур Рахим вернулся наверх, сел за стол и открыл блокнот в кожаной обложке. Он записал всё, что услышал: немцы в Кабуле, поставки, Факир из Ипи, новые посты. Потом написал короткое письмо своему агенту в Кабуле — запросить больше деталей о немецком атташе.

День продолжился. Пришли два торговца-пуштуна — с партией ковров ручной работы. Они долго торговались за цену, пили чай, говорили о дороге через Хайбер.

— Англичане теперь каждый мешок проверяют, — жаловался один.

Абдур Рахим кивнул и спросил о слухах в горах. Те пожали плечами — ничего нового.

Потом зашёл Саид Мохаммад Хан. Они поднялись наверх, пили зелёный чай. Саид рассказал о новом караване в Парачинаре, где везли тяжёлые ящики, а охрана была усиленная.

— И один человек говорил о европейце в Джелалабаде — тот покупал лошадей.

Абдур Рахим записал, выплатил деньги — двести пятьдесят рупий.

— Слушай внимательнее, Саид. Особенно о чужаках.

Саид кивнул и ушёл.

Вечером Абдур Рахим сам вышел на базар, вместо того чтобы отправлять слугу. Он прошёл по рядам с тканями, купил фрукты, послушал разговоры в чайной. Люди говорили о ценах, о долгожданном дожде, но ничего о немцах.

Он вернулся домой к закату. Поел в одиночестве йогурт, гранаты, лепёшки. Сел у фонтанчика во дворе, закурил трубку. День был длинным, полным новостей. Завтра он начнёт проверять контакты. Пешавар жил своей жизнью, но он чувствовал, что что-то менялось.

Кабул, 17 сентября 1937 года.

Утро в Кабуле началось с ясного света, который падал на глиняные крыши старого города. Где-то вдалеке слышался стук молотков по металлу — кузнецы начинали день. Река Кабул текла спокойно, отражая небо, а на её берегах женщины набирали воду в медные кувшины.

Обер-лейтенант Абвера Бертольд фон Кляйн — здесь он был известен как Абдулла Хан, торговец из Кандагара — проснулся в небольшой комнате на втором этаже дома в квартале недалеко от базара Шор. Дом принадлежал одному из его контактов, афганскому купцу, который сдавал комнаты приезжим. Комната была простой: простой ковёр на полу, низкая кровать с шерстяным одеялом, столик с кувшином для омовения и несколько книг на полке — Коран и сборники стихов на дари. Он умылся холодной водой, надел традиционную одежду: широкие шаровары из тёмной шерсти, длинную рубаху — перхан, поверх неё жилет с вышивкой и чалму, аккуратно повязанную вокруг головы. Тёмная борода, которую он отрастил за месяцы пребывания, делала его похожим на местного пуштуна. Он поправил пояс, куда спрятал небольшой нож, и спустился вниз.

Во дворе хозяин дома, пожилой таджик по имени Мирза, уже готовил чай. На подносе стояли пиалы с зелёным чаем, свежий нан и миска с йогуртом.

— Салам алейкум, Абдулла джан, — сказал Мирза, подавая чай.

— Ва алейкум ассалам, Мирза ака. Как спалось?

— Хорошо, хвала Аллаху. А вы как? Дорога из Кандагара была долгой?

Бертольд кивнул, беря пиалу. Он пил чай медленно, привыкая к горьковатому вкусу с мятой.

— Дорога нормальная. Караван пришёл без задержек. Новости из юга есть?

Мирза пожал плечами.

— Новости обычные. Цены на шерсть поднялись. Англичане в Пешаваре усиливают посты. Но здесь у нас тихо.

Они поговорили о погоде и о предстоящем сезоне торговли. Бертольд ел нан с йогуртом, наблюдая за двором, где куры клевали зерно. После завтрака он попрощался и вышел на улицу.

Кабул просыпался. По узким улочкам шли люди: женщины в чадрах несли корзины с овощами, мужчины в чалмах вели ослов, нагруженных мешками. Бертольд направился к базару Чар-Чатта, одному из главных рынков города. Он шёл неспешно, как местный, здороваясь с знакомыми.

— Салам алейкум, — говорил он прохожим.

— Ва алейкум ассалам, — отвечали они.

На базаре уже кипела жизнь. Лавки открывались одна за другой. Торговцы раскладывали товары: ковры из Герата, специи из Индии, чай из Китая, сухофрукты из Кандагара. Воздух наполнялся запахами шафрана, кардамона и жареного мяса. В одном ряду продавали ткани — яркие шёлки и хлопок из Лахора. В другом — оружие: старые винтовки Ли-Энфилд, кинжалы с костяными рукоятками.

Бертольд остановился у лавки с коврами. Торговец, пуштун с длинной бородой, разложил перед ним узорчатый ковёр.

— Посмотрите, сахиб. Настоящий, из Герата. Ручная работа.

— Красивый, — ответил Бертольд на пушту. — Сколько просишь?

Они поторговались минут десять. Бертольд купил небольшой коврик — не для себя, а чтобы поддержать легенду торговца. Потом прошёл дальше, в чайхану на краю базара.

Чайхана была полна. Мужчины сидели на низких скамьях, пили чай из маленьких стаканов, курили кальяны. Бертольд заказал чай и сел в углу, слушая разговоры.

— Король принял турок на той неделе, — говорил один.

— Да, и немцы тоже приезжают чаще, — ответил другой. — Радиоприёмники дарят, машины.

Бертольд сделал вид, что не слушает, но запоминал каждое слово. Он знал, что его миссия — собирать информацию о британском влиянии, контактировать с племенами и обеспечивать поставки. «Мясо» — код для оружия — должно было прийти скоро.

После чайханы он пошёл по рядам с сухофруктами. Купил горсть фисташек и миндаля, поговорил с продавцом о ценах.

— Из Кандагара везут много товара в этом году?

— Да, урожай хороший. Но караваны всё чаще задерживают на постах.

Ближе к полудню он направился к лавке в боковой улочке, недалеко от мечети Пул-е-Хишти. Лавка торговала специями и травами. За прилавком стоял афганец средних лет, Хаджи Гуль — его главный контакт.

Бертольд вошёл, огляделся. В лавке было несколько покупателей.

— Салам алейкум, Хаджи.

— Ва алейкум ассалам, Абдулла. Что нужно сегодня?

Один покупатель ушёл, другой ещё выбирал шафран. Бертольд подождал, пока лавка опустела.

— Кардамон есть свежий?

Хаджи кивнул и вышел из-за прилавка, приглашая в заднюю комнату.

Они прошли за занавеску. Там стояли мешки со специями и ящики с травами.

— Мясо уже привезли? — спросил Бертольд тихо, на дари.

Хаджи покачал головой.

— Мясо будет завтра. Караван задержался в Джелалабаде. Охрана усилилась, но проводник надёжный. Пятьдесят ящиков, как договаривались.

Бертольд кивнул.

— Хорошо. Сколько мулов понадобится для дальнейшей отправки?

— Двадцать. Племена моманд готовы взять часть. Африди тоже интересуются.

Они говорили полчаса. Хаджи рассказал о встречах в министерстве: немецкий атташе подарил радиоприёмник одному советнику. Король Захир-шах одобряет сотрудничество.

— Британцы нервничают, — сказал Хаджи. — Их люди в Пешаваре спрашивают о караванах.

— Пусть спрашивают. Мы будем осторожны.

Бертольд передал пакет с деньгами — афганскими афгани и несколькими золотыми монетами.

— Для проводников.

После встречи он снова вышел на базар. Купил фрукты — гранаты и виноград — и пошёл в другую чайхану, где встречался с другим контактом, молодым пуштуном из племени.

Тот уже ждал.

— Всё прояснилось? — спросил Бертольд на пушту.

— Да, брат. Племена готовы. Факир говорит с муллами.

Они обсудили маршруты через перевалы. Оружие пойдёт в Вазиристан, чтобы поддержать недовольных британцами.

День продолжался. Бертольд прошёл по базару Кисса-Хвани, посмотрел на лавки с книгами и радиоприёмниками — немецкими, конечно. Один торговец показал новый приёмник.

— Из Германии. Хорошо ловит сигнал.

— Сколько?

Поторговались, но он не купил — не хотел привлекать внимание.

К обеду он поел в небольшой дукане: взял кебаб с лепёшкой и салатом из помидоров и огурцов. Запил дугом — кислым молоком.

После обеда он вернулся в дом. Мирза пригласил его на чай во двор.

— Какие новости на базаре?

— Обычные. Торговля идёт.

Они поговорили о семье Мирзы — младшие сыновья ещё учились в школе, незамужняя дочь помогает по дому.

Вечером Бертольд вышел на улицу. Прошёл по улочкам к реке, посмотрел на мост Пул-е-Хишти. Люди молились в мечети, голос муэдзина разносился над городом.

Он вернулся домой к закату. Поел фиников и хлеба, сел писать отчёт — зашифрованные заметки в блокноте.

Завтра придёт «мясо». День прошёл продуктивно. Кабул скоро ждали большие изменения.

Глава 5

20 сентября 1937 года.

Мумбаи просыпался медленно, как всегда, когда муссон уже ушёл, но влажность ещё держалась в воздухе, делая утро тяжёлым и душным. На Джуху-Бич море было спокойным: волны накатывали мягко, оставляя на песке тонкие полосы белой пены и мелкие обломки ракушек. Дом Абдул Хаким ибн Абдуллаха стоял чуть в стороне от основной дороги, окружённый высокими кокосовыми пальмами, которые отбрасывали длинные тени на белые стены и плоскую крышу. Дом был небольшим, но удобным: широкая веранда выходила прямо к морю, были две спальни, кухня с глиняной печью и отдельная маленькая комната, где Абдул Хаким хранил книги и молельный коврик. Бывший владелец, парс Дара Мехта, оставил всё в порядке — полы из тёмного дерева блестели, окна с деревянными ставнями закрывались плотно, а в саду росли кусты жасмина, несколько молодых манговых деревьев и грядка с базиликом, которую Аиша посадила сразу после переезда.

Абдул Хаким проснулся задолго до рассвета. Он встал тихо, чтобы не разбудить домашних, взял кувшин с водой из колодца во дворе и совершил омовение. Потом постелил коврик на веранде, лицом к морю, и прочитал фаджр-намаз. Небо над морем постепенно светлело: сначала оно было чёрное, потом тёмно-синее, потом серое с розовыми полосами на горизонте. Он сидел ещё некоторое время, глядя на воду. Ветер с моря приносил прохладу и запах водорослей. Где-то далеко кричали чайки, собираясь над рыбацкими лодками, которые уже выходили в море.

Аиша, его жена, спала в главной спальне с младшими детьми. Ей оставалась ровно неделя до родов, живот был большим, и она двигалась медленно и осторожно. Врач из госпиталя Кама, индус по имени доктор Рао, приходил два дня назад и сказал, что всё идёт нормально: ребёнок лежит правильно, сердцебиение в норме, роды должны быть лёгкими. Аиша держалась стойко, хотя ноги отекали к вечеру, и она часто отдыхала на веранде, положив под спину подушки.

Дочери — Фатима и Мариям — спали в маленькой комнате рядом. Фатима, старшая, восьми лет, любила помогать матери на кухне, а Мариям, шести лет, всё время бегала по пляжу, собирая ракушки и камешки.

К семи утра дом ожил. Аиша встала первой, несмотря на тяжесть, разожгла огонь в печи и поставила варить рис для хичди. Она резала папайю и бананы, которые Абдул Хаким купил вчера на рынке в Виле-Парле, и жарила пури на большом тава. Запах свежего теста и топлёного масла разнёсся по дому. Дети вышли один за другим, ещё заспанные. Фатима помогла матери принести блюда на веранду, где они завтракали каждый день, когда позволяла погода.

Абдул Хаким сидел за низким деревянным столиком, наливал воду в медные стаканы и раскладывал финики из миски. Они ели неторопливо: пури с йогуртом, фрукты, пили сладкий чай с молоком и кардамоном. Дети болтали о вчерашнем дне — как они строили замок из песка на пляже и как большая волна его разрушила. Аиша улыбалась.

После завтрака Абдул Хаким ушёл в свою комнату. Он открыл старый сундук из тикового дерева, стоявший в углу у окна, и достал джутовый мешок — тяжёлый, плотно завязанный толстой верёвкой. Мешок был обычным на вид, таким, какие используют для перевозки риса или хлопка, но внутри лежало то, что нельзя было показывать никому.

Он проверил узлы, убедился, что ничего не сдвинулось, и завязал мешок заново. Это был не первый раз — такие поездки случались раз в месяц-два, когда приходила партия от друзей в медресе или от тех, кто работал в Лиге. Аиша вышла на веранду и увидела, что он готовится.

— Опять в город? — спросила она тихо, садясь на стул и положив руку на живот.

— Да, — ответил он. — Важное дело. Вернусь к магрибу, иншааллах. Ты отдыхай сегодня. Фатима поможет с готовкой.

Она кивнула. Знала, что спрашивать дальше не нужно. С тех пор, как он принял ислам и женился на ней, она видела, как он меняется: от бывшего сахиба, живущего на пенсию, к человеку, который помогает своей новой общине. Она не боялась — Аллах защитит их, говорила она себе.

Абдул Хаким взял велосипед, стоявший во дворе под навесом, и поехал по песчаной дороге к Виле-Парле. Дорога вилась между пальмами и полями, где крестьяне уже работали: женщины в цветных сари пололи рис, мужчины вели буйволов. Проехал мимо новых бунгало. Богатые семьи из центра Мумбаи строили дома здесь, подальше от шума и пыли.

В Виле-Парле он оставил велосипед у знакомого чайвальи — старика, который продавал чай и самсу у станции. Заплатил ему пару анн, чтобы присмотрел, и сел в рикшу. Возница был молодой парень из Бихара, худой и быстрый.

— Куда, бабу?

— За Махим, к старым складам у канала. Знаешь это место?

Парень кивнул и тронулся. Они поехали по главной дороге — С. В. Роуд, мимо рынков в Махиме, где торговцы раскладывали овощи и фрукты: горы помидоров, баклажанов, связки бананов. Трамваи звенели, лошади тянули телеги, люди спешили в конторы. Город жил обычной жизнью: после июльских беспорядков всё утихло, полиция патрулировала уже меньше, а люди чинили дома и возвращались к работе.

Рикша свернул на боковую дорогу за Махимом, где начинались заброшенные склады. Место было пустынным, большие ангары из рифлёного железа стояли с ржавыми стенами, крыши провалились в некоторых местах. Когда-то здесь хранили хлопок для экспорта, но после кризиса двадцать девятого года многие закрылись. Рядом находился канал с тёмной водой, заросший травой, и несколько пальм. Днём здесь редко кто появлялся — разве что мальчишки ловили рыбу или рыбаки чинили сети.

Рикша остановился у поворота.

— Дальше не поеду, бабу. Колёса увязнут в грязи.

Абдул Хаким заплатил, взял мешок и пошёл пешком по грунтовой дороге. Подошёл к одному из складов — среднему по размеру, с боковой деревянной дверью. Огляделся внимательно: вокруг никого не было.

Он толкнул дверь, и она открылась с лёгким скрипом. Замок был сломан уже давно, и никто его не чинил. Внутри было темно, прохладно, пол покрыт толстым слоем пыли и заставлен старыми ящиками. Абдул Хаким прошёл в дальний угол, где доски пола были уложены иначе. Присел, поднял одну доску — она была подпилена заранее, чтобы легко сниматься. Под ней открылся лаз в подвал: неглубокий, около двух метров, с кирпичными стенами и сухим полом. Когда-то это было хранилище для ценных товаров.

Он спустился по короткой лестнице из трёх ступенек, поставил мешок на пол рядом с другими — там уже лежало пять или шесть подобных, аккуратно сложенных в ряд. Всё было в порядке: сухо, ничего не тронуто. Он развязал новый мешок, ещё раз проверил содержимое. Потом положил его к остальным, сверху прикрыл старой тканью для маскировки.

Склад идеально подходил: далеко от жилых кварталов, но недолго добираться. Он приходил сюда один, всегда в разное время и всегда менял рикш.

Закончив, он поднялся, опустил доску на место, разровнял пыль ногой, чтобы не осталось следов. Вышел из склада, закрыл дверь плотно и пошёл обратно к дороге.

По пути обратно заехал в мечеть в Бандре. Помолился, потом посидел с имамом в маленьком кабинете за чаем. Имам, старик с белой бородой, спросил о жене — все в общине знали, что роды близко.

— Держится, машаллах, — ответил Абдул Хаким. — Доктор сказал, всё хорошо.

— Иншааллах, сын будет, — улыбнулся имам. — Юсуф — благословенное имя.

Они поговорили о медресе: дети из общины учились хорошо, несколько мальчиков уже знали Коран наизусть. Абдул Хаким помогал с уроками по пятницам, когда имам был занят.

К четырём часам он вернулся на Джуху. Солнце стояло высоко, но ветер с моря делал жару терпимой. Дети играли на пляже. Аиша сидела на веранде под тенью, вязала маленькую шапочку для будущего ребёнка.

Он сел рядом, взял стакан с водой.

— Как прошёл день? — спросила Аиша.

— Хорошо, — ответил он. — Всё сделал. Теперь можно спокойно ждать.

Она положила руку ему на плечо.

— Я рада, что мы здесь. В этом доме. Море рядом, воздух чистый. Для ребёнка тут лучше.

Он кивнул, глядя на детей. Море блестело под солнцем, волны накатывали на берег. Вдали виднелись паруса рыбацких лодок — они возвращались с уловом.

Вечером они ужинали на веранде: Аиша с Фатимой приготовили бирьяни с курицей, салат из огурцов и помидоров, йогурт с мятой. Дети ели с аппетитом, рассказывали, как нашли большую ракушку с перламутром внутри. После ужина Абдул Хаким прочитал детям суры из Корана — они сидели вокруг него на коврике и слушали.

Потом он совершил магриб и иша-намаз, а дети легли спать. Аиша легла пораньше — усталость накапливалась. Абдул Хаким вышел на веранду один, сел в плетёное кресло и смотрел на звёзды над морем. Ночь была ясной, луна освещала песок серебром. Где-то далеко в городе Мумбаи продолжалась своя жизнь: в конгрессе спорили о новых законах, в Лиге планировали собрания, британцы в своих клубах обсуждали новости из Европы. А здесь, на окраине, в новом доме у моря, всё было тихо.

Он думал о будущем. Он надеялся, что кровь не прольётся зря. Что дети вырастут в свободной стране. Ветер шевельнул пальмы. Волны шумели. Дом спал спокойно.

В тот же самый день, когда солнце уже поднялось высоко и жара в Мумбаи становилась ощутимой даже в тенистых улочках, в центре города, недалеко от шумного Кроуфорд-Маркета, располагалась небольшая цирюльня. Улочка была узкой, вымощенной неровным камнем, с высокими зданиями по обе стороны — старыми домами в колониальном стиле, с балконами, на которых сушились яркие сари и рубашки. Вывеска над входом в цирюльню была простой и непритязательной: деревянная доска, покрашенная в белый цвет, с надписью «Рамеш Салун» на маратхи, хинди и английском. Буквы слегка выцвели от солнца и муссонных дождей прошлых лет, но всё ещё были читаемыми. Дверь в салон была нараспашку — обычное дело в такую погоду, чтобы хоть какой-то сквозняк проникал внутрь и облегчал жару.

Внутри помещение было скромным, как и большинство подобных заведений в этом районе. Два старых кресла стояли вдоль стены: обивка из потёртой коричневой кожи, с несколькими заплатками от долгого использования, но чистые и удобные. Перед каждым креслом — большое зеркало в деревянной раме, слегка потемневшей от времени. На полках вдоль стен аккуратно расставлены банки с помадой для волос разных марок, бутылки с одеколоном — некоторые импортные, из Англии, другие местные, с запахами сандала и розы. Рядом стопки свежих белых полотенец и несколько кисточек для пены, висящих на крючках. Пол был выложен плиткой — белой с синим узором, местами потрескавшейся от возраста, но тщательно выметенной утром. В углу комнаты стоял большой медный таз для воды, а рядом — кран, подключённый к водопроводу, из которого медленно капала вода в железное ведро внизу. Капли падали ритмично, создавая тихий фон в пустом салоне.

Рамеш, владелец цирюльни, был мужчиной сорока пяти лет, коренным жителем Бомбея, индусом из касты, занимавшейся ремёслами. Он сидел на низком деревянном табурете возле окна и чистил свои инструменты. Худощавый, с коротко остриженными седеющими волосами, он носил простую белую рубашку с закатанными рукавами, открывающими загорелые руки, и традиционный дхоти, завязанный для работы. Утром клиентов было немного: ранним утром зашли два торговца с соседнего рынка — один попросил подстричься коротко, другой просто побриться перед важной встречей. Потом забежал мальчик-прислужник из лавки специй напротив, чтобы быстро подровнять виски. Теперь салон опустел, и Рамеш использовал это время, чтобы привести всё в порядок. Он взял мягкую ткань и протирал лезвие бритвы, держа его против света от окна, чтобы убедиться в остроте. Рядом лежали ножницы разных размеров, гребни из рога и пластика, маленькие баночки с маслом для волос.

Внезапно в открытую дверь вошёл клиент — молодой британский офицер полиции, капитан Джеймс Уильям Харпер, двадцати восьми лет от роду. Он был высоким, стройным, с типичной для англичан светлой кожей, хотя два года службы в Индии придали лицу лёгкий загар. Форма на нём сидела идеально: рубашка цвета хаки с погонами, обозначающими звание, короткие шорты, высокие гетры и начищенные до блеска коричневые ботинки. На голове — стандартный шлем тропического образца, который он аккуратно снял, войдя в помещение, и повесил на специальный крючок возле двери. Волосы у Харпера были светло-русые, подстриженные коротко по-военному, лицо гладкое, с правильными чертами — прямой нос, тонкие губы, голубые глаза. Он служил в бомбейской полиции уже второй год, в отделе по особым делам, который занимался политическими вопросами и наблюдением за активистами.

Харпер оглядел салон привычным взглядом и направился к креслу ближе к окну, где было светлее. — Добрый день, Рамеш, — произнёс он по-английски, садясь и откидываясь назад для удобства. — Добрый день, сахиб, — ответил Рамеш на вполне сносном английском, с мягким индийским акцентом, типичным для бомбейцев. Он сразу встал, взял с полки чистое полотенце — белое, свежевыстиранное — и аккуратно накинул его на плечи офицера, заправив края под воротник рубашки.

— Сегодня, как обычно? Только побриться?

— Да, в основном побриться. И если можно, слегка подровнять волосы на затылке и висках — они немного отросли за неделю.

Рамеш кивнул в знак согласия и принялся за подготовку. Он подошёл к небольшому столику в углу, где стоял кувшин с тёплой водой — он нагрел её заранее на керосиновой плитке за ширмой. Налил воду в фарфоровую миску, взял кусок мыла — хорошего, английского производства — и начал взбивать пену мягкой кисточкой. Пена получилась густой, белой, с лёгким ароматом. Затем Рамеш вернулся к креслу и аккуратно нанёс пену на лицо Харпера: сначала на щёки широкими мазками, потом на подбородок и верхнюю губу, наконец на шею. Движения его были отточенными годами практики — он унаследовал эту цирюльню от отца и работал здесь с юности, более двадцати лет.

Харпер тем временем откинулся в кресле поудобнее и на минуту закрыл глаза. Утро выдалось насыщенным: он начал день рано, с совещания в полицейском штабе на Колаба, где обсуждали последние отчёты о деятельности Мусульманской лиги и Конгресса. Потом разбирал бумаги по недавним арестам активистов после летних беспорядков, беседовал с старшим инспектором о усилении патрулей в смешанных кварталах Махима и Бандры. Теперь, в этой тихой цирюльне, вдали от офисного шума, он мог хотя бы на полчаса отвлечься от службы.

Рамеш взял свою лучшую бритву — с костяной ручкой, недавно заточенную на ремне — проверил лезвие большим пальцем и начал работу. Он всегда начинал с правой щеки клиента: медленно, по направлению роста волос, чтобы избежать раздражения кожи. Лезвие скользило ровно, снимая слой пены вместе со щетиной. В салоне царила тишина, прерываемая лишь тихим скрежетом бритвы и редкими звуками с улицы.

Первые несколько минут они не разговаривали — Рамеш полностью сосредоточился на процессе. Он провёл бритвой по левой щеке, затем осторожно по подбородку, обходя выступающие места. Особое внимание уделил области вокруг губ, где волосы росли гуще. Харпер сидел неподвижно, привыкший к этой рутине — он посещал именно эту цирюльню регулярно, раз в неделю или десять дней, с момента перевода в центральный район. Рамеш ему нравился: мастер брил чисто и быстро, не задавал лишних вопросов, цена была фиксированной и справедливой — четыре анны за бритьё и стрижку.

Когда основная часть лица была обработана и Рамеш перешёл к шее, Харпер открыл глаза и взглянул в зеркало напротив. Кожа уже блестела и была гладкой, лишь небольшие остатки пены белели на подбородке и под носом.

— Рамеш, — произнёс он тихо, стараясь не двигать головой. — Как всё прошло на этот раз?

Рамеш продолжал движение бритвой, не прерываясь. Его ответ прозвучал спокойно и тихо:

— Всё сделано точно, сахиб. Как вы и просили, без лишнего шума. Послезавтра уже ждём результата — всё должно проявиться.

Харпер слегка кивнул — движение было едва заметным, чтобы не помешать работе. Он не стал вдаваться в подробности: доверял Рамешу полностью. Цирюльник служил ему информатором уже около полугода — через его руки проходили слухи из мусульманских кварталов, от постоянных клиентов-торговцев, от посетителей мечетей поблизости. У Рамеша была широкая сеть родственников и знакомых по всему городу: братья в Махиме, дядя в Донгри, племянники на рынках. Люди открывались ему во время бритья — расслабленные, в кресле, они делились новостями, не подозревая о связи с полицией.

Рамеш завершил бритьё шеи несколькими точными проходами, затем взял влажное полотенце, смоченное в тёплой воде, и тщательно вытер лицо Харпера, удаляя последние следы пены. Кожа стала свежей и гладкой на ощупь. После этого он отложил бритву и взял ножницы — серебристые, с длинными лезвиями. Начал подравнивать волосы на затылке: коротко, ровно, в стиле, принятом в британской армии. Ножницы щёлкали ритмично, мелкие русые волоски падали на полотенце, покрывающее плечи.

Салон оставался пустым — ни один новый клиент не зашёл. С улицы доносились обычные звуки: группа женщин прошла мимо с корзинами овощей на головах, обсуждая цены на рынке; велосипедист проехал медленно, звякнув звонком; где-то неподалёку залаяла уличная собака, но быстро успокоилась. Внутри же сохранялась спокойная атмосфера.

Харпер, глядя в зеркало на отражение Рамеша, продолжил разговор:

— А как дела у твоей семьи? Дети в порядке, жена здорова?

Рамеш слегка улыбнулся краешком губ, не прекращая стрижку.

— Благодарю за заботу, сахиб. Всё в добром здравии. Старший сын, Раджеш, теперь часто помогает мне по субботам и воскресеньям — подметает, подаёт инструменты. Учится в муниципальной школе, хорошо успевает по математике. Дочь, Прия, вышла замуж в прошлом месяце — свадьба была скромная, но весёлая. Теперь она живёт с мужем в Пуне, он работает на железной дороге. Жена, как всегда, хлопочет по дому и готовит на ужин вада пав — лучшие в округе.

— Очень рад это слышать. Передай им всем мой привет и наилучшие пожелания.

Рамеш кивнул, завершил подравнивание висок и взял гребень, чтобы расчесать волосы. Затем он отставил ножницы, взял небольшую бутылку одеколона — с этикеткой «Yardley» — и слегка побрызгал на шею и щёки Харпера. Свежий аромат лимона, смешанный с нотками лаванды, распространился по салону.

Харпер поднялся с кресла, аккуратно снял полотенце и отряхнул его над тазом — волоски посыпались вниз. Он полез в карман шорт, достал кожаный кошелёк и отсчитал деньги: целую рупию и ещё несколько анн сверху — щедрее обычной платы.

— Спасибо, Рамеш. Как всегда, превосходно сделано.

Рамеш принял деньги, сложил их аккуратно в карман дхоти и слегка поклонился.

— Всегда к вашим услугам, сахиб. Приходите в любое время.

Харпер задержался на мгновение у двери, надел шлем и поправил ремень.

— Если вдруг что-то пойдёт не так или появятся новости раньше — сразу дай знать. Ты знаешь, как меня найти в штабе.

— Конечно, сахиб. Не извольте беспокоиться, всё под контролем.

Харпер вышел на яркий солнечный свет улочки. Он прищурился от бликов, сориентировался и направился по тротуару к главной дороге, где у обочины ждал его служебный автомобиль с водителем-индийцем. Рамеш же вернулся за свой табурет, собрал инструменты в ящик, протёр кресло свежим полотенцем и сел ожидать следующих посетителей. День в Мумбаи продолжался своим чередом: рынок шумел, люди спешили по делам. В цирюльне вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды из крана в ведро внизу.

Глава 6

22 сентября 1937 года.

Вена купалась в тёплом осеннем солнце, которое отражалось в спокойных водах Дуная, создавая тысячи бликов на поверхности реки. По набережным Рингштрассе выстроились ряды каштановых деревьев, листья которых уже приобретали золотистый оттенок, предвещая скорый приход осени.

Город жил своей повседневной жизнью: красные трамваи с громким звоном проезжали по рельсам, заполненные чиновниками в строгих костюмах, дамами в элегантных платьях и шляпках с перьями, студентами с портфелями под мышкой. На рынках у собора Святого Штефана торговцы громко расхваливали свежие яблоки из Бургенланда, спелые груши из Нижней Австрии, гроздья винограда и корзины с грибами, собранными в Венском лесу. В кафе на Грабене и Кёртнерштрассе посетители сидели за мраморными столиками, потягивая меланж или эспрессо, листая свежие выпуски «Neue Freie Presse» и «Wiener Zeitung» с заголовками о европейской политике, о речи Геринга в Нюрнберге и о напряжении в Судетах.

Уличные музыканты играли вальсы Штрауса на скрипке и аккордеоне, собирая монеты в шляпу. Туристы из Англии, Франции и Италии рассматривали готические шпили Штефансдома, барочные фасады Хофбурга и статуи на площади Марии-Терезии. Воздух был наполнен ароматами свежей выпечки из булочных — штруделей с яблоками, кайзершмаррна и круассанов, смешанными с запахом жареного кофе из ближайших киосков. По улицам проезжали фиакры с туристами, запряжённые парами лошадей, и современные автомобили «Штайр» и «Мерседес», сигналя пешеходам.

В центре города, на площади Балльхаусплац, возвышалось величественное здание федеральной канцелярии — бывший дворец князя Евгения Савойского, перестроенный в стиле барокко с добавлениями XIX века. Фасад украшали колонны, балконы с лепниной и высокие окна с коваными решётками. Над главным входом развевались флаги Австрии, слегка колыхаясь на ветру. Площадь была относительно тихой: только редкие автомобили подъезжали к воротам, высаживая министров и чиновников, а караул в парадной форме с винтовками стоял неподвижно у входа.

Внутри здания коридоры с мраморными полами и хрустальными люстрами вели к большому залу заседаний на втором этаже. Зал был просторным, с высокими потолками, украшенными лепниной в виде венков и гербов, и огромными люстрами, отбрасывающими мягкий свет на стены, обшитые панелями тёмного орехового дерева. На стенах висели портреты прежних канцлеров и большие карты Австрии с обозначенными федеральными землями. В центре зала стоял длинный овальный стол из полированного красного дерева, покрытый зелёным сукном. На столе лежали аккуратные стопки папок с документами, блокноты с гербом республики, серебряные карандаши, хрустальные графины с водой и вином, пепельницы для курильщиков.

За высокими окнами с тяжёлыми бархатными шторами виднелась площадь с проезжающими трамваями и пешеходами, а дальше — крыши Вены и шпиль Штефансдома.

Слуги в чёрных ливреях с серебряными пуговицами бесшумно двигались по залу, расставляя чашки с кофе по-венски со взбитыми сливками, чай в фарфоровых чайниках и тарелки с бутербродами — с ветчиной, сыром и свежим хлебом из ближайшей пекарни. Они подливали воду в стаканы, уносили пустые чашки и предлагали сигары из деревянной шкатулки.

За столом собрались все ключевые фигуры австрийского правительства. Федеральный канцлер Курт фон Шушнигг занимал место во главе, в строгом чёрном костюме с белой рубашкой и узким галстуком, на лацкане пиджака был значок в цветах австрийского флага. Его лицо было серьёзным, волосы аккуратно зачёсаны.

Справа от него сидел министр иностранных дел Гвидо Шмидт, мужчина под сорок лет в сером костюме в тонкую полоску, с папкой дипломатических телеграмм и нот перед собой. Слева сел министр внутренних дел Артур Зейсс-Инкварт, в очках с тонкой оправой, с отчётами полиции и разведки. Напротив Шмидта расположился министр обороны генерал Вильгельм Цейнер, в полной военной форме с погонами и орденами, перед ним лежала карта границ с пометками позиций войск. Рядом с Цейнером сидел министр финансов Рудольф Нойбауэр, в тёмном костюме с жилетом и цепочкой от карманных часов, с толстыми таблицами бюджета и экономических прогнозов. Эдмунд Глайзе-Хорстенау, министр без портфеля, но известный своими контактами в германских кругах, занимал место дальше, держа блокнот с записями недавних встреч. Вице-канцлер Людвиг Хюльгерс, в сером пиджаке, имел перед собой отчёты по промышленности и торговле. Министр юстиции Ганс фон Хаммерштайн-Экворд сидел с папкой юридических заключений, а министр образования и культуры Освальд Менгхин — с документами о молодёжных организациях и университетах. Также присутствовали статс-секретарь по безопасности Йозеф Рехберг и Эрнст Рюдигер Штаремберг, хотя последний уже потерял значительную часть влияния.

Шушнигг постучал карандашом по столу несколько раз, привлекая внимание, и оглядел всех присутствующих по очереди.

— Господа министры и коллеги, мы собрались сегодня, 22 сентября 1937 года, в этом зале федеральной канцелярии, чтобы обсудить наиболее критическую угрозу для независимости и будущего Австрии. Рейхсканцлер Германии Герман Геринг неоднократно и открыто заявляет о своём намерении присоединить нашу страну к германскому рейху как неотъемлемую часть немецкого народа. Он активно продвигает своих марионеток внутри Австрии — местных лидеров национал-социалистических групп в Штирии, Каринтии, Тироле и даже здесь, в Вене. Мы получаем ежедневные доклады о нелегальных митингах, распространении пропаганды через листовки и радио, о попытках проникновения в армию, полицию и государственный аппарат. Давайте начнём обсуждение с отчёта министра иностранных дел Шмидта о последних сигналах из Берлина и наших дипломатических контактах.

Гвидо Шмидт открыл свою объёмную папку, вытащил несколько листов с копиями телеграмм от австрийского посла в Берлине Стефана Таусига и от нейтральных дипломатов, и начал доклад.

— Господин федеральный канцлер, уважаемые господа, ситуация в отношениях с Берлином развивается крайне стремительно и исключительно в неблагоприятном для нас направлении. На основе личных бесед нашего посла с представителями германского министерства иностранных дел под руководством фон Нейрата, а также на информации от швейцарских и шведских коллег в Берлине, я могу подтвердить, что Геринг рассматривает вопрос о присоединении Австрии как приоритетный в своей внешней политике. Он неоднократно заявлял в закрытых кругах, что австрийцы — это немцы по крови, языку и культуре, и разделение после Версаля было искусственным и вредным для обеих сторон. Для реализации этих планов Берлин активно поддерживает местных национал-социалистов, предоставляя им средства, инструкторов и пропагандистские материалы. Марионетки вроде капитана Леопольда в Штирии или доктора Тавса в Вене получают прямые указания организовывать демонстрации, саботаж и давление на правительство с целью создания внутреннего кризиса, который послужит предлогом для вмешательства под видом защиты немецкого населения.

Генерал Вильгельм Цейнер полностью развернул карту Австрии и приграничных районов Германии на столе, чтобы все могли видеть обозначенные позиции, и продолжил анализ с военной стороны, указывая на ключевые точки.

— Господа, с чисто военной точки зрения мы обязаны трезво оценить наши возможности в случае прямой агрессии со стороны вермахта под командованием Геринга. Наша федеральная армия в настоящее время насчитывает около шестидесяти тысяч человек в регулярных частях с возможностью мобилизации резервов до ста пятидесяти тысяч в течение месяца, но оснащение устаревшее: мы имеем ограниченное количество танков итальянского производства, недостаток современной артиллерии и практически полное отсутствие собственной авиации, способной противостоять Люфтваффе. Германские дивизии сосредоточены в Баварии у Зальцбурга и в Каринтии у Клагенфурта — это механизированные части с сотнями танков Panzer I и II, поддержкой пикирующих бомбардировщиков Ju-87. Наши оборонительные линии в Альпах, вдоль перевалов Бреннер и Тауэрн, а также по Дунаю у Линца, могут задержать продвижение на несколько недель, но без внешней помощи мы не выдержим длительного натиска. К сожалению, многие офицеры среднего звена в наших частях в Тироле и Форарльберге открыто симпатизируют идеям аншлюса, и это создаёт реальную опасность дезертирства или саботажа приказов в критический момент.

Артур Зейсс-Инкварт открыл свой отчёт полиции, перелистал страницы с данными о арестах и митингах и добавил информацию о внутренней ситуации.

— Как министр внутренних дел, я ежедневно получаю доклады от земельных управлений полиции в Граце, Инсбруке, Зальцбурге и Линце, которые подтверждают рост активности национал-социалистических групп. Они проводят массовые собрания с участием от пяти до пятнадцати тысяч человек, распространяют десятки тысяч листовок с призывами к немедленному союзу с Рейхом и формируют вооружённые отряды под видом спортивных клубов или самообороны. Мы арестовали несколько сотен активистов за последние месяцы, но на место каждого арестованного приходят двое новых, часто с прямой поддержкой из Мюнхена. Значительная часть населения, особенно безработная молодёжь в промышленных районах Верхней Австрии и рабочие сталелитейных заводов в Штирии, видит в обещаниях Геринга работу, стабильность и национальное величие. Если правительство объявит всеобщую мобилизацию для сопротивления, то в Вене, Граце и Зальцбурге возможны массовые протесты и забастовки, которые полиция не сможет подавить без применения оружия и риска гражданской войны.

Людвиг Хюльгерс разложил экономические таблицы с данными о торговле и безработице и заговорил о финансовом давлении.

— С экономической точки зрения, которую я курирую как вице-канцлер, зависимость Австрии от германского рынка достигает сорока пяти процентов всего экспорта — это сталь из Штирии, текстиль из Форарльберга, древесина из Каринтии и туристические услуги в Тироле. Геринг уже начал неофициальный бойкот, задерживая платежи за поставки и угрожая полным эмбарго в случае отказа от политических уступок. Он предлагает в обмен интеграцию в четырёхлетний план Рейха с гарантиями занятости для двухсот тысяч безработных австрийцев и кредиты под низкий процент для наших банков. Многие промышленники в Линце и Граце уже ведут тайные переговоры с представителями Круппа и IG Farben, видя в аншлюсе возможность расширения производства и доступа к сырьевым ресурсам. Без немедленной помощи в виде займов и заказов наша экономика рухнет в течение года, и тогда сопротивление станет невозможным по чисто практическим причинам.

Эдмунд Глайзе-Хорстенау, известный своими связями в Берлине, осторожно высказал мнение о настроениях внутри страны.

— Господа, я недавно вернулся из поездки по землям и могу подтвердить на основе личных бесед с местными руководителями Отечественного фронта и предпринимателями, что значительная часть австрийского общества, особенно немецкоязычное население в приграничных регионах, искренне приветствует идею союза с Рейхом. Митинги в Зальцбурге 15 сентября собрали более двадцати тысяч человек без какого-либо принуждения — люди скандировали лозунги за Геринга и за единую Германию. В университетах Вены и Граца студенческие корпорации открыто носят запрещённые значки и организуют марши. Если правительство попытается провести плебисцит или мобилизацию против аншлюса, результат может быть непредсказуемым, потому что многие солдаты, полицейские и чиновники разделяют эти настроения и могут отказаться выполнять приказы.

Рудольф Нойбауэр открыл бюджетные таблицы на 1937 год и дополнил отчёт цифрами.

— Государственный бюджет уже имеет дефицит в двести миллионов шиллингов, и без германских туристических потоков в Зальцкаммергут и заказов на железную руду из Эрцберга мы не сможем оплатить импорт нефти из Румынии, угля из Чехословакии и зерна из Венгрии. Геринг обещает полную интеграцию австрийских финансов в рейхсмарку с немедленным покрытием долгов и повышением пенсий. Это убеждает не только рабочих, но и средний класс в Вене — служащих, учителей, мелких предпринимателей. Сопротивление приведёт к гиперинфляции и социальным волнениям, от которых страна не оправится без внешнего вмешательства.

Ганс фон Хаммерштайн-Экворд заговорил о юридической стороне вопроса.

— С точки зрения международного и внутреннего права любое присоединение нарушит условия Сен-Жерменского договора 1919 года и наши обязательства по сохранению независимости, гарантированные Францией и Великобританией. Однако после ремилитаризации Рейна Лига Наций показала свою полную беспомощность. Если мы обратимся с жалобой в Женеву, то получим лишь бумажные резолюции без санкций. Внутри страны суды перегружены делами о незаконной пропаганде и ношении запрещённой символики, но присяжные часто оправдывают обвиняемых, ссылаясь на народную поддержку идей национального единства.

Освальд Менгхин добавил о культурных и образовательных аспектах.

— В школах и университетах Вены, Иннсбрука и Граца преподаватели и студенты всё чаще обсуждают культурное и историческое единство австрийцев с немцами, ссылаясь на общий язык, музыку Моцарта и Бетховена, литературу Грилльпарцера. Молодёжные организации теряют членов — многие переходят в нелегальные группы. Любая попытка жёсткого подавления вызовет протесты в академической среде и дальнейший раскол общества.

Шушнигг повернулся к Шмидту и задал прямой вопрос.

— Гвидо, вы в последние месяцы вели интенсивные переговоры с британским премьер-министром Энтони Иденом в Лондоне и с послом в Вене. Расскажите подробно, как, по вашим личным впечатлениям, правительство Идена относится к угрозе аншлюса и насколько реальна возможность британской помощи — дипломатической, экономической или военной — в случае эскалации давления со стороны Геринга.

Гвидо Шмидт отложил чашку кофе, собрал мысли и начал подробный отчёт на основе своих поездок.

— Господин канцлер, уважаемые коллеги, я имел честь провести несколько длительных бесед с господином Иденом в Лондоне в августе этого года и обменяться нотами с британским послом здесь, в Вене. Британцы официально выражают полную поддержку австрийской независимости и осуждают любое давление со стороны Берлина как нарушение международных договорённостей. Однако их политика делает любую активную помощь крайне маловероятной. Иден лично сказал мне за закрытым ужином: «Мы желаем сохранить Австрию как независимое государство, но Британия не готова начать войну в Центральной Европе ради этого. Мы рекомендуем вести прямые переговоры с Герингом, чтобы найти компромисс и избежать конфликта». Он не такой человек, как Черчилль, чтобы рисковать империей ради дальних интересов — приоритет Лондона сейчас в перевооружении флота и авиации и в сохранении мира любой ценой. Мы можем рассчитывать на дипломатические ноты протеста и, возможно, на небольшие кредиты через банки, но отправка войск или гарантии вроде тех, что были даны Чехословакии, полностью исключены.

Генерал Цейнер возразил, показывая свои планы закупок оружия.

— Но даже дипломатическая поддержка Британии могла бы дать нам время для укрепления армии. Если Лондон предоставит кредит хотя бы в десять миллионов фунтов на закупку чешских пулемётов ZB-26 и итальянских танкеток, плюс обучение офицеров в Сандхерсте, то наши дивизии в Тироле смогут надёжно закрыть перевалы и выиграть месяцы для поиска других союзников.

Зейсс-Инкварт прервал его.

— Послушайте, генерал, даже с британскими кредитами общественное мнение в Австрии продолжает сдвигаться в сторону Рейха. Опросы, проведённые полицией в августе в Зальцбурге и Клагенфурте, показывают, что более шестидесяти процентов жителей поддерживают идею союза при условии экономических гарантий. Протесты против любого сопротивления будут не только в приграничных землях, но и в самой Вене — на Ринге и у Хофбурга.

Хюльгерс предложил возможный путь.

— Мы могли бы инициировать переговоры о таможенном и экономическом союзе с Германией без потери политической независимости, одновременно запрашивая британские и французские инвестиции в нашу промышленность, чтобы сбалансировать влияние и выиграть время до изменения ситуации в Европе.

Глайзе-Хорстенау поддержал идею переговоров.

— Такой подход уже обсуждался в июле в Берхтесгадене неофициально, и Геринг выразил готовность к постепенным шагам, если мы включим представителей партии Геринга в правительство для представления интересов немецкого населения.

Шушнигг подвёл промежуточный итог, оглядев всех.

— Итак, господа, давление Геринга на присоединение Австрии усиливается с каждым месяцем через экономику, пропаганду и внутренних марионеток. Наша армия слаба, общество разделено, значительная часть населения видит в аншлюсе выгоду. Британцы, по прямым словам Идена, симпатизируют нам, но не готовы воевать или предоставлять серьёзную помощь, предпочитая переговоры и умиротворение.

Обсуждение продолжилось переходом к конкретным мерам на ближайшие месяцы. Цейнер подробно описал план частичной мобилизации.

— Мы можем без объявления войны призвать двадцать тысяч резервистов на учения в Тироль и Каринтию, укрепить форты у Семмеринга и установить минные поля на основных дорогах из Баварии, закупив мины в Чехословакии за счёт текущего бюджета.

Шмидт рассказал о подготовке дипломатических шагов.

— Я уже составил черновики нот в Лондон, Париж и Рим с детальным изложением фактов давления и просьбой о совместном демарше в Берлине, а также о гарантиях независимости подобно тем, что даны Чехословакии в 1925 году.

Нойбауэр представил финансовые предложения.

— Мы планируем перераспределить пятнадцать миллионов шиллингов из дорожного фонда на закупку боеприпасов и топлива для армии, одновременно ведя переговоры с британскими банками о кредите в пять миллионов фунтов под залог железорудных концессий.

Рехберг добавил о мерах безопасности.

— Полиция готовит список из двухсот ключевых активистов для превентивных арестов в случае эскалации, но мы избегаем массовых репрессий, чтобы не спровоцировать взрыв раньше времени.

Менгхин предложил меры в образовании.

— Мы усилим программы патриотического воспитания в школах с акцентом на австрийскую идентичность — Габсбургов, барокко, католичество — чтобы противостоять пангерманской пропаганде среди молодёжи.

Заседание продолжалось до позднего вечера. За окнами солнце давно село, площадь Балльхаусплац освещалась газовыми фонарями, по улицам проезжали последние трамваи, а в кафе зажигались огни. Слуги принесли ужин — венский шницель с картофельным салатом, гуляш и яблочный штрудель с ванильным соусом. Министры продолжали обсуждать детали, переходя от одной темы к другой, взвешивая каждый аргумент.

Шушнигг в заключение объявил основные решения.

— Мы продолжим курс на сохранение независимости через дипломатию и внутренние реформы, укрепим армию в возможных пределах, обратимся за поддержкой к Великобритании, но одновременно подготовим запасные варианты переговоров с Берлином, чтобы избежать внезапного краха. Следующее заседание назначим через две недели для оценки развития событий.

Все встали, собрали документы. Министры выходили в коридоры канцелярии, где их ждали автомобили у входа. Вена спала под звёздным сентябрьским небом, но будущее страны оставалось неопределённым, завися от решений в Берлине, Лондоне и здесь, на Балльхаусплац.

Глава 7

Нью-Йорк, 25 сентября 1937 года.

Осень в Нью-Йорке в тот год пришла рано, но была мягкой. Солнце еще щедро заливало улицы Манхэттена, отражаясь в тысячах окон небоскребов. Пятая авеню, Парк-авеню, Мэдисон-авеню — все главные артерии города заполняли потоки автомобилей: длинные черные «Паккарды» и «Кадиллаки» миллионеров, желтые такси с шашечками, грузовики с товарами для универмагов, скромные «Форды» и «Шевроле» среднего класса. Водители нажимали на клаксоны, регулировщики в белых перчатках и фуражках поднимали жезлы, направляя движение на перекрестках. Пешеходы шагали быстро, по-нью-йоркски: мужчины в двубортных костюмах серого, синего или коричневого цвета, с жилетами, галстуками в полоску или с узором, в фетровых шляпах fedora или homburg. Женщины в платьях с подплечниками, узкой талией и юбками чуть ниже колена, в туфлях на среднем каблуке, с сумочками на цепочке и маленькими шляпками, украшенными вуалью, перьями или искусственными цветами.

На углах улиц мальчишки-газетчики в кепках и подтяжках выкрикивали заголовки из свежих выпусков «Нью-Йорк Таймс», «Дейли Ньюс», «Геральд Трибьюн»: «Рузвельт призывает к умиротворению агрессоров!», «Биржевые котировки идут вверх после летнего спада!».

Воздух наполняли знакомые городские запахи: горячие претцели и каштаны от уличных торговцев, кофе из маленьких кафе, легкий аромат духов от проходящих дам.

В Центральном парке, огромном зеленом оазисе среди бетона и стали, листья на кленах, дубах и вязах только начинали желтеть по краям. Семьи прогуливались по широким аллеям, дети катали обручи или играли в мяч на лужайках, пожилые пары сидели на скамейках с газетами, молодые люди катались на лодках по озеру или кормили уток хлебом.

В зоопарке посетители собирались у вольеров со львами, слонами и обезьянами. Дальше на севере, в Гарлеме, из открытых окон квартир доносилась музыка — джазовые пластинки или живые репетиции. На Уолл-стрит биржевые маклеры в полосатых костюмах обсуждали в конторах последние сделки: акции «Дженерал Моторс», «Стандарт Ойл», «Юнайтед Стейтс Стил» медленно восстанавливались после августовского падения. Обеденные перерывы люди проводили в ближайших ресторанах, где подавали устрицы на льду, стейки с кровью, картофель фри и яблочный пирог.

В самом центре этого бурлящего мира возвышался отель «Уолдорф-Астория» — легендарный комплекс на Парк-авеню между 49-й и 50-й улицами. Старое здание 1893 года соединялось с новым, построенным в 1931-м, длинным роскошным коридором под названием «Пикок-элли». Новая башня в стиле ар-деко достигала сорока семи этажей, фасад из светлого гранита и терракоты украшали бронзовые орнаменты, барельефы и геометрические узоры.

У главного входа стояли швейцары в красных ливреях с золотыми галунами и цилиндрах, открывая двери лимузинам и помогая гостям с багажом. Вестибюль поражал размерами и великолепием: потолок высотой в несколько этажей с фресками художника Хосе Марии Серта, мраморные колонны коринфского ордера, огромные хрустальные люстры, свисающие как сверкающие водопады, толстые ковры с восточными мотивами, заглушающие шаги. Лифтеры в униформе с белыми перчатками управляли кабинами с бронзовыми дверями, объявляя этажи. В «Пикок-элли» прогуливались гости: дамы в норковых манто и жемчужных ожерельях, мужчины в смокингах или деловых костюмах, обмениваясь новостями о Бродвее, бирже или политике. Рестораны отеля славились меню: в «Уэджвуд Рум» подавали блюда на фарфоре Wedgwood, в «Старлайт Руф» на крыше играл оркестр под звездами, в баре смешивали коктейли «Манхэттен» и «Олд Фэшнд».

В этот теплый субботний день в одном из просторных угловых люксов «Уолдорф-Тауэрс» — элитной жилой секции на верхних этажах новой башни — собрались трое мужчин для конфиденциальной встречи. Люкс занимал угол здания, предлагая панорамный вид на Парк-авеню вниз, на крыши соседних домов, на Ист-Ривер и дальше на Бруклин. Гостиная была большой и уютной: стены обшиты панелями из темного ореха, пол устлан толстым персидским ковром с синими, красными и золотыми узорами, мебель тяжелая и солидная — диваны и кресла с обивкой из темно-коричневой кожи, большой круглый стол для совещаний из красного дерева, письменный стол у окна с настольной лампой под зеленым абажуром из витражного стекла.

На полках шкафов стояли книги по истории, экономике и политике, в углу стоял глобус на подставке. На низком сервировочном столике на колесиках стоял серебряный кофейник на спиртовке для подогрева, фарфоровый сервиз из тонкого лиможского фарфора с золотой каймой, несколько блюдец с сэндвичами — ветчина с дижонской горчицей на ржаном хлебе, сыр чеддер с помидорами, огурцы с укропом и крем-сыром, — корзина со свежими фруктами: красные яблоки сорта Макинтош, желтые груши Бартлетт, гроздья зеленого и красного винограда, тарелка с домашним печеньем и кексами с изюмом. Рядом стоял хрустальный графин с ледяной водой из холодильника, стаканы на ножках, бутылка шотландского виски и бурбона на случай, если разговор затянется.

Герберт Кларк Гувер прибыл первым, около одиннадцати утра. Бывший тридцать первый президент Соединенных Штатов, теперь шестидесятитрехлетний пенсионер, живущий в Пало-Алто, Калифорния, прилетел в Нью-Йорк коммерческим рейсом «Дуглас DC-3» накануне вечером. Он вошел в люкс в классическом сером костюме-тройке с жилетом, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и галстуке в тонкую диагональную полоску, с кожаным портфелем в руке и шляпой homburg. Волосы его были полностью седыми, аккуратно зачесанными набок, лицо круглым и спокойным, с привычным выражением задумчивости. Гувер поздоровался с коридорным, который принес свежие газеты и журналы — «Тайм», «Ньюсуик», «Сатердей Ивнинг Пост», — и сел в глубокое кресло у окна, разложив на коленях папку с вырезками последних речей Рузвельта, собственными черновиками статей и заметками о состоянии республиканской партии. Он внимательно следил за внешней политикой администрации, считая недавние заявления президента о коллективных мерах против нарушителей мира опасным отходом от традиционного американского изоляционизма.

Вторым, ровно в два часа дня, появился Роберт Элкингтон Вуд. Генерал-майор в отставке, председатель совета директоров компании «Сирс, Роубак энд Ко», приехал утренним экспрессом «Твентиет Сенчури Лимитед» из Чикаго. Высокий, атлетически сложенный мужчина в темно-синем костюме с жилетом, белой рубашке и галстуке с мелким узором пейсли, он нес кожаный портфель с финансовыми отчетами и шляпу в руке. Вуд превратил «Сирс» из простого каталога почтовых заказов в крупнейшую розничную империю Америки — сотни магазинов по всей стране, миллионы клиентов от ферм до городов. Он лично видел, как депрессия ударила по обычным семьям, и твердо верил, что любые шаги к вовлеченности в иностранные конфликты только усугубят внутренние проблемы, отвлекут деньги от восстановления экономики и повысят налоги.

Последним, около трех часов, пришел Роберт Тафт. Сын бывшего президента и главного судьи Уильяма Говарда Тафта, сорокавосьмилетний адвокат, законодатель и политик из Цинциннати, штат Огайо, также прибыл поездом из Среднего Запада. В добротном коричневом костюме с узким галстуком, в очках с тонкой металлической оправой и с портфелем под мышкой, он воплощал образ классического консервативного республиканца. Тафт уже имел солидный опыт в законодательном собрании Огайо, вел борьбу против чрезмерного расширения федеральной власти в рамках Нового курса и активно готовился к сенатской кампании 1938 года, где одной из ключевых тем должна была стать строгая нейтральность.

Трое мужчин собрались не для светской беседы. Курс Франклина Делано Рузвельта на большую активность в мировых делах — через поддержку идеи коллективной безопасности, намеки на возможное ослабление законов о нейтралитете и речь в Чикаго о «карантине агрессоров» — казался им прямой угрозой фундаментальным американским принципам, заложенным еще Джорджем Вашингтоном и Джеймсом Монро. За этим курсом, по их убеждению, стояли мощные экономические интересы крупных промышленников и финансистов: Нельсон Рокфеллер-младший с обширными нефтяными концессиями за океаном через «Стандарт Ойл», Генри Форд с заводами и экспортом автомобилей и грузовиков в разные страны, семья Пьера Дюпона с гигантским производством химикатов, взрывчатки и материалов, которые могли бы потребоваться в случае конфликтов. Эти магнаты, считали собравшиеся, лоббировали политику, которая обогатит только их глобальные империи, но поставит под удар интересы большинства американцев — фермеров, рабочих, мелких предпринимателей.

Гувер встал, налил кофе всем троим из серебряного кофейника — черный для себя, со сливками для Вуда, с сахаром для Тафта — и начал разговор, вернувшись в свое кресло.

— Господа, я искренне благодарен вам за то, что вы откликнулись на мое приглашение и нашли время приехать в Нью-Йорк именно в эти выходные. Этот люкс в «Уолдорф-Тауэрс» — идеальное место для такого разговора: приватно, удобно, в центре событий, но далеко от вашингтонских корреспондентов и любопытных глаз. Ситуация с внешней политикой президента Рузвельта развивается тревожно быстро. Его недавние публичные заявления о необходимости коллективных действий против стран, нарушающих международный порядок, и особенно речь в Чикаго — это не просто риторика. Это попытка постепенно втянуть Америку в иностранные дела, отойти от нашей вековой традиции избегать постоянных союзов и запутанностей за океаном. За всем этим стоят вполне конкретные интересы крупных корпораций и финансовых групп.

Рокфеллеры хотят защитить и расширить свои нефтяные инвестиции по всему миру. Форд заинтересован в беспрепятственном экспорте своей продукции на любые рынки. Дюпоны видят перспективы огромных заказов на химикаты и материалы в случае напряженности. Эта глобальная экспансия выгодна лишь узкому кругу магнатов Уолл-стрит и Детройта, но для страны в целом означает риск войны, резкий рост федеральных расходов, новые налоги, дальнейшую централизацию власти в Вашингтоне и элементы государственного контроля экономики, как мы уже видим в Новом курсе.

Мы, как республиканцы, как люди, преданные конституционным принципам и интересам большинства американцев, обязаны организовать серьезное противодействие. Я предлагаю использовать мой опыт и остатки президентского авторитета: регулярно публиковать статьи в ведущих газетах страны — от «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост» до «Чикаго Трибьюн» и «Лос-Анджелес Таймс», выступать с радиоречами в лучшее вечернее время, консультировать лидеров республиканцев в обеих палатах Конгресса. Мои личные связи — с бывшими членами моего кабинета, с крупными донорами партии, с редакторами и издателями — помогут дать вес нашей позиции и привлечь широкое внимание. Я готов начать уже в октябре с серии статей под общим заголовком «Америка прежде всего». Как вы смотрите на такой план, и каким образом мы можем объединить наши ресурсы, чтобы сделать сопротивление максимально эффективным в ближайшие месяцы и годы?

Роберт Вуд аккуратно поставил чашку на блюдце, взял один сэндвич с ветчиной, откусил и ответил, разложив перед собой несколько папок с финансовыми отчетами «Сирс» и предварительными расчетами.

— Мистер президент, я полностью разделяю вашу оценку ситуации и восхищаюсь предложенным планом. Ваш авторитет бывшего главы государства — это то, чего не может заменить никто. Ваши статьи и радиоречи дойдут до миллионов американцев в каждом штате, в каждом доме, где есть приемник, а их сейчас большинство даже в сельской местности. Я готов внести свой вклад на уровне, который мне ближе всего — финансовом и организационном. Как председатель «Сирс, Роубак энд Ко», я располагаю ресурсами, которые охватывают всю страну. Наши каталоги рассылаются в десятки миллионов домов, от самых отдаленных ферм в Айове и Канзасе до рабочих кварталов Питтсбурга и Кливленда. Мы можем включить в них специальные многостраничные вкладыши или даже отдельные брошюры с простыми аргументами за сохранение строгого нейтралитета. Объясним семьям, как политика глобальной экспансии выгодна исключительно нефтяным компаниям вроде Рокфеллера, автомобильным гигантам вроде Форда и химическим концернам вроде Дюпонов. Но для обычного американца это означает рост цен на бензин и товары, новые налоги на поддержку иностранных авантюр, риск потери работы при переориентации заводов и, в худшем случае, отправку сыновей на чужие войны.

Кроме того, я лично профинансирую серию крупных публичных митингов в Чикаго и по всему Среднему Западу. Мы арендуем самые большие залы — «Чикаго Стадиум», «Армори», муниципальные аудитории в Милуоки, Детройте, Сент-Луисе. Напечатаем десятки тысяч плакатов, листовок, баннеров. Оплатим рекламу в местных газетах, на радиостанциях, транспорт для участников из округов — автобусы и даже специальные поезда. Мы можем собрать на каждом митинге от десяти до двадцати тысяч человек — рабочих, фермеров, ветеранов, мелких бизнесменов. Если соединить ваш интеллектуальный и моральный вес, мистер Гувер, с моими финансовыми возможностями и организационным охватом, мы создадим движение, которое заставит администрацию считаться с настроениями страны уже к промежуточным выборам 1938 года.

Роберт Тафт кивнул, достал из портфеля толстый блокнот с записями, картами Огайо и списками контактов в Конгрессе, и присоединился к разговору.

— Господа, вы оба обрисовали план, который выглядит не просто разумным, а необходимым. Авторитет мистера Гувера обеспечит национальный резонанс и привлечение элиты, ресурсы генерала Вуда — массовость и охват простых американцев. Я, со своей стороны, сосредоточусь на той арене, где у меня уже есть опыт и связи — на политической работе в Конгрессе и на Среднем Западе. Как республиканец из Огайо и кандидат в Сенат на следующий год, я веду постоянный диалог с сенаторами, разделяющими наши убеждения в абсолютной необходимости нейтралитета. Уильям Бора из Айдахо, Джеральд Най из Северной Дакоты, Бертон Уилер из Монтаны, Хирам Джонсон из Калифорнии — все они готовы координировать действия. Мы убедим их блокировать любые инициативы Белого дома по ослаблению Законов о нейтралитете 1935, 1936 и 1937 годов — тех самых, что запрещают предоставление кредитов воюющим сторонам, продажу оружия в кредит, перевозку грузов на американских кораблях в зоны конфликтов. Я напишу и размещу серию подробных статей в республиканской прессе Огайо и соседних штатов — «Цинциннати Инквайрер», «Кливленд Плейн Дилер», «Колумбус Диспэтч», «Индианаполис Стар». В каждой статье прямо обвиню администрацию Рузвельта в сознательном предательстве принципов Джорджа Вашингтона и доктрины Монро ради интересов узкой группы магнатов. Разберу по пунктам: как глобальная экспансия Рокфеллера приведет к росту цен на нефтепродукты для американских фермеров и водителей; как Форд, продавая грузовики за океан, подставляет под удар рабочих Детройта в случае эмбарго; как Дюпоны, производя взрывчатку, уже готовятся к военным прибылям за счет налогоплательщиков. Я выйду в регулярный радиоэфир на станциях Огайо и Индианы, на пятнадцати- и тридцатиминутные обращения по вечерам, когда семьи собираются у приемников. Буду говорить напрямую с фермерами о стабильных ценах на зерно, с рабочими о сохранении рабочих мест, с владельцами малого бизнеса о снижении налогов. Кроме того, я лично стану главным спикером на десятках митингов по Огайо, Индиане, Иллинойсу, Висконсину — от больших городов до маленьких округов. Мы соберем полные залы людей, которые помнят Первую мировую войну и не хотят, чтобы их сыновья повторили тот опыт.

Гувер отхлебнул кофе, поставил чашку и продолжил.

— Ваши предложения, мистер Тафт, идеально дополняют картину. Политическая работа в Сенате — это наш главный бастион обороны. Чтобы сделать наше сотрудничество официальным и долговременным, я предлагаю создать уже в ближайшие месяцы «Комитет за американский нейтралитет» — с офисом в Чикаго или Вашингтоне, с постоянным штатом и продуманной программой. Я возьму на себя роль публичного лица и стратега: напишу десятки личных писем бывшим коллегам по администрации, крупным республиканским донорам, издателям и редакторам — от полковника Маккормика в Чикаго до Уильяма Рэндолфа Херста с его цепочкой газет. Мои статьи будут выходить ежемесячно или даже чаще — с глубоким анализом бюджетных последствий, историческими параллелями, примерами из прошлого века. Я запишу радиоречи для NBC, CBS и местных станций о том, почему Америка должна решать свои внутренние проблемы — безработицу, фермерские долги, инфраструктуру — вместо траты миллиардов на иностранные дела.

Вуд открыл одну из папок, показал предварительный бюджет.

— Комитет получит от меня полное финансирование на первые два года: аренда офиса, зарплаты сотрудникам, типография для миллионов листовок и брошюр. Каталоги «Сирс» этой осенью и следующей весной станут нашим главным каналом распространения идей — вставим цветные страницы с вашими цитатами, мистер Гувер, с картами и таблицами от мистера Тафта. Митинги начнем уже в ноябре — первый в Чикаго на пятнадцать тысяч, потом цепочкой по штатам. Пригласим известных ораторов и ветеранов.

Тафт добавил еще деталей о своей работе.

— В Огайо я организую не менее пятнадцати крупных митингов до конца года и еще больше в 1938-м. На каждом буду выступать сам, приглашать местных лидеров. Радиопередачи сделаю еженедельными. С сенаторами уже есть предварительные договоренности о совместных заявлениях и голосованиях. Комитет станет нашей общей структурой: я — конгрессменское направление, генерал Вуд — массовые акции и финансы, мистер Гувер — стратегия и публичность.

Они говорили до позднего вечера, заказав обед и ужин из комнатного сервиса — стейки, рыбу, десерты. Обсудили союзников, тексты заявлений, график действий. Когда город за окнами зажег огни, трое мужчин пожали руки и разошлись, полные решимости начать большую кампанию за сохранение американского нейтралитета.

Глава 8

Тот же тёплый субботний день продолжался на Парк-авеню. Солнце клонилось к западу, но свет его ещё ярко освещал фасад отеля «Уолдорф-Астория». Высокая башня в стиле ар-деко отбрасывала длинную тень на улицу, а гранит и терракота фасада мягко золотились в лучах. У главного входа, где швейцары в красных ливреях с золотыми галунами открывали двери прибывающим автомобилям, движение не прекращалось ни на минуту. Длинные лимузины подъезжали один за другим, жёлтые такси с шашечками останавливались с коротким сигналом клаксона, грузовики с товарами для ближайших магазинов проезжали мимо.

Среди этой обычной городской суеты стоял мужчина среднего роста в лёгком сером пальто и шляпе с опущенными полями. Он держался в стороне, у края тротуара, прямо напротив главного входа в отель, делая вид, что читает газету «Нью-Йорк Таймс», сложенную в руках так, чтобы заголовки были видны прохожим. Газета была свежей — утренний выпуск с крупными буквами о речи Рузвельта в Чикаго, о биржевых котировках, о ситуации в Европе и Азии, — но он редко поднимал взгляд на страницы. Вместо этого он внимательно наблюдал за вращающимися дверями отеля и за автомобилями, подъезжающими к подъезду.

Первым он заметил Герберта Кларка Гувера. Чёрный «Паккард» с хромированными деталями плавно остановился у тротуара ровно около одиннадцати утра. Шофёр в униформе вышел, обошёл машину и открыл заднюю дверь. Бывший президент вышел, кивнул швейцару, который приветствовал его по имени, и направился к входу широким, уверенным шагом. Мужчина в пальто опустил газету чуть ниже уровня глаз, достал из внутреннего кармана небольшой фотоаппарат — компактный «Лейка» с объективом, который позволял снимать незаметно на расстоянии. Он поднял аппарат к лицу, прицелился через видоискатель и сделал серию снимков подряд: Гувер выходит из машины, Гувер на фоне фасада, Гувер в момент, когда он проходит через вращающиеся двери. Затвор работал почти бесшумно, плёнка продвинулась с лёгким щелчком, и никто вокруг не обратил внимания — ни швейцары, ни прохожие, ни водители. Гувер исчез в ярко освещённом вестибюле, а мужчина снова поднял газету, как будто просто перевернул страницу.

День тянулся медленно. Солнце постепенно перемещалось по небу, тени от небоскрёбов удлинялись и ползли по асфальту. Парк-авеню заполняли потоки машин. Мужчина в пальто не уходил с выбранного места. Он переминался с ноги на ногу, иногда отходил на несколько шагов к ближайшему киоску за пачкой сигарет «Лаки Страйк» или стаканом газированной воды от уличного торговца, но всегда возвращался на ту же точку, откуда открывался лучший обзор на вход.

Около двух часов дня появился Роберт Элкингтон Вуд. Длинный чёрный «Кадиллак» подъехал аккуратно к тротуару и остановился точно у красной ковровой дорожки. Шофёр вышел, открыл дверь. Вуд вышел, обменялся несколькими словами со швейцаром, который явно знал его и помог с небольшим чемоданом, и направился к входу. Мужчина в пальто снова опустил газету, поднял фотоаппарат. Несколько быстрых кадров — профиль Вуда на фоне машины, полный фас у дверей, момент, когда он проходит внутрь. Плёнка продвинулась, аппарат вернулся в карман. Вуд скрылся за стеклянными дверями, а мужчина продолжил наблюдение.

Он ждал дальше. Время шло неспешно. Он прошёлся по кварталу, купил хот-дог у уличного торговца с тележкой — с горчицей и морковкой, — съел его стоя, прислонившись к фонарному столбу в двадцати шагах от отеля. Солнце грело приятно сквозь лёгкое пальто, осенний воздух был чистым. Прохожие сновали мимо.

Около трёх часов дня приехал Роберт Тафт. Чёрный «Шевроле» остановился у входа. Тафт вышел, кивнул швейцару, отказался от помощи с багажом и вошёл в отель. Мужчина в пальто повторил уже отработанную процедуру: газета вниз, аппарат вверх, серия снимков. Тафт на фоне фасада отеля, Тафт у вращающихся дверей, Тафт в профиль на ступенях. Все трое теперь были внутри здания. Мужчина удовлетворённо сложил газету, убрал фотоаппарат в карман и остался на месте, продолжая наблюдать.

Часы тянулись дальше. День плавно переходил в вечер. Солнце село за горизонтом небоскрёбов, небо окрасилось в оранжевые и фиолетовые тона, а потом быстро потемнело. Огни на Парк-авеню зажглись рано: фонари вдоль улицы, витрины магазинов, фасады зданий осветились мягким электрическим светом. Отель «Уолдорф-Астория» сиял особенно ярко: огромные окна вестибюля горели золотом, хрустальные люстры внутри отражались в стёклах, вывеска над входом светилась неоном. Гости продолжали приходить и уходить: пары в вечерних нарядах, направляющиеся в рестораны отеля, бизнесмены после встреч, туристы с фотоаппаратами. Лимузины подъезжали, такси отъезжали, швейцары открывали двери без остановки.

Мужчина стоял на месте весь день и вечер, иногда прогуливаясь по кварталу медленно, чтобы не привлекать внимания полицейского на углу или любопытных прохожих, но всегда возвращаясь на исходную позицию. Он купил ещё одну газету — вечерний выпуск «Дейли Ньюс». Ноги устали от долгого стояния, но он не садился — ближайшие скамейки были слишком далеко и не давали нужного обзора.

Когда город за окнами полностью погрузился в ночь, огни Манхэттена мерцали внизу сплошным морем — рекламы на Таймс-сквер вдалеке, фонари на мостах через Ист-Ривер, окна тысяч квартир и офисов. Гувер, Вуд и Тафт наконец завершили встречу, пожали руки и разошлись.

Мужчина в пальто, всё ещё стоявший напротив, поднял аппарат и сделал несколько ночных снимков.

Теперь все трое уехали. Мужчина подождал ещё четверть часа, наблюдая за входом на случай, если кто-то ещё выйдет из того же люкса или появится неожиданный гость. Ничего. Только обычные поздние посетители отеля. Он достал из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот в тёмной кожаной обложке. Открыл его под светом ближайшего уличного фонаря, достал карандаш и сделал несколько аккуратных записей.

Время приближалось к полуночи. Парк-авеню почти опустела: редкие такси проезжали мимо, пешеходов почти не было. Мужчина в лёгком сером пальто и шляпе повернулся и пошёл в сторону ближайшей станции метро. Он выбрал линию, ведущую через мост в Бруклин. По пути, на углу Лексингтон-авеню, зашёл в небольшой круглосуточный магазинчик — один из тех, что работали для ночных работников и поздних гостей. Купил шесть бутылок пива местного производства — обычного лагера в коричневых бутылках. Кассир, пожилой итальянец, завернул их в плотный бумажный пакет. Мужчина оплатил покупку, кивнул и вышел.

Метро в этот час было почти пустым. Поезд пришёл через несколько минут, вагоны были освещённые, но с редкими пассажирами — тут ехали ночные официанты, уборщики, несколько пар, возвращающихся из театров. Он сел в полупустой вагон, поставил пакет на сиденье рядом. Поезд прогрохотал по туннелю под Ист-Ривер, выехал на эстакаду в Бруклине. Он доехал до своей станции без пересадок, вышел на платформу и поднялся по лестнице на улицу.

Ночь в Бруклине была тихой. Улицы в этом рабочем районе освещались редкими фонарями, дома представляли собой старые кирпичные многоквартирные здания с пожарными лестницами снаружи. Он прошёл знакомым маршрутом четыре квартала, поднялся по наружной лестнице в свой дом и открыл дверь квартиры на третьем этаже.

Квартира была скромной и уютной: одна большая комната, служившая и гостиной, и столовой, с кухней в углу, отдельная маленькая спальня, ванная за дверью. Мебель простая, но удобная — деревянный стол у окна, несколько стульев, старый диван, книжная полка с несколькими томами, радиоприёмник на отдельной полке рядом с окном. Окна выходили на тихую улицу, лёгкие занавески колыхались от сквозняка. Он закрыл дверь на замок, снял пальто и шляпу, повесил на вешалку у входа. Поставил бумажный пакет с пивом на кухонный стол, достал открывалку из ящика.

Включил радио. Старый приёмник «Филко» нагрелся быстро, он покрутил ручку настройки, прошёл сквозь помехи и нашёл позднюю программу классической музыки на WNYC. В этот час транслировали запись симфонического концерта. Звучала Четвёртая симфония Брамса, медленная часть — анданте модерато, струнные мягко вели главную мелодию, деревянные духовые добавляли тёплые оттенки. Он открыл первую бутылку пива, сделал глоток — холодное, с лёгкой горчинкой, освежало после долгого дня на ногах.

Сел в глубокое кресло у окна, поставил бутылку на небольшой столик рядом. Музыка лилась из динамика: оркестр играл уверенно, скрипки вели тему, потом вступили виолончели с глубоким звучанием. Он откинулся в кресле, расслабился, слушая мелодию. День был длинным, но всё прошло по плану. Он допил первую бутылку медленно, открыл вторую. Радио продолжало: после Брамса диктор тихо объявил Концерт для фортепиано с оркестром № 21 Моцарта, знаменитую медленную часть — анданте в фа мажоре.

Он встал, подошёл к столу в центре комнаты, достал блокнот из кармана снятого пальто. Разложил его под светом настольной лампы с зелёным абажуром. Перелистал страницы с сегодняшними записями, сделанными на улице, добавил несколько деталей. Закончил, закрыл блокнот, убрал его в верхний ящик стола, под стопку других бумаг.

Вернулся в кресло у окна. Открыл третью бутылку пива. Музыка снова полностью захватила его внимание — теперь на радио звучала соната Бетховена для скрипки и фортепиано, соло скрипки пело мелодию чисто и выразительно, фортепиано мягко аккомпанировало. Он сидел, глядя в окно на тёмную улицу внизу: редкие машины медленно проезжали мимо, одинокий пешеход прошёл под фонарём, где-то лаяла собака. Пиво оставалось прохладным, музыка успокаивающей.

Он наслаждался этим тихим моментом после долгого дня. Диктор объявил следующую запись — что-то из Чайковского. Он сделал последний глоток из третьей бутылки, поставил её рядом с остальными. Музыка продолжала играть, ночь в Бруклине была спокойной и тихой, и он просто сидел и слушал до конца передачи.

Воскресенье, 26 сентября 1937 года, началось для него тихо и размеренно. Солнце поднялось над Бруклином позже обычного, его лучи пробивались сквозь тонкие занавески и ложились на пол длинными светлыми полосами. Он проснулся без будильника около девяти утра, полежал несколько минут в постели, глядя на потолок с лёгкими трещинами и паутиной в углу, которая едва заметно колыхалась от утреннего сквозняка. Потом встал, прошёл босиком в ванную комнату, умылся холодной водой из крана, тщательно побрился старой безопасной бритвой, вставив новое лезвие. В маленьком зеркале над раковиной отразилось привычное лицо среднего возраста — гладко выбритое, с короткими тёмными волосами, которые он аккуратно причесал на прямой пробор влажным гребнем.

Вернувшись в основную комнату, он открыл окно, впуская свежий осенний воздух. Улица внизу уже оживала: слышны были голоса детей, выбежавших играть, стук мяча о стену дома напротив, шаги женщин, идущих в ближайшую булочную. Он зажёг газовую конфорку на кухне, поставил чайник и небольшой эмалированный кофейник. Пока вода нагревалась, достал из шкафа жестяную банку с молотым кофе, насыпал две полные ложки в кофейник, залил кипятком из чайника. Аромат свежесваренного кофе быстро распространился по квартире.

Он сел за деревянный стол у окна, открыл блокнот с записями предыдущего дня и ещё раз пробежал глазами строки. Всё совпадало, ничего не упущено. Он удовлетворённо закрыл блокнот, убрал его в верхний ящик стола под стопку чистых листов бумаги.

Кофе был готов. Он налил себе полную чашку, добавил немного молока из стеклянной бутылки, которую оставил с вечера на подоконнике — там было достаточно прохладно, чтобы молоко сохранилось свежим. Рядом положил кусок вчерашнего хлеба, намазал его тонким слоем масла из блюдечка и ложкой клубничного джема из банки. Завтрак получился простым, но сытным. Он ел неспешно, глядя в окно на воскресный Бруклин: машины проезжали редко, люди шли в церкви в лучших костюмах, кто-то выгуливал собаку, дети катались на самокатах по тротуару.

Допив кофе и вымыв чашку в раковине, он прошёл в маленькую кладовку за кухней — своё фотолабораторное помещение. Там стоял невысокий столик с увеличителем, несколько пластиковых ванночек, бутылки с проявителем и фиксажем, красная лампа на шнуре. Он надел тонкие резиновые перчатки, достал из кармана плаща вчерашнюю кассету с плёнкой. Работал неспеша и аккуратно: сначала проявил негатив в тёмной ванночке, осторожно покачивая её, потом промыл плёнку под струёй воды из крана, зафиксировал в другой ванночке, снова промыл и повесил сушить на бельевой верёвке, натянутой над ванной.

Пока плёнка сохла, он вернулся в комнату, сел в кресло и взял вчерашнюю газету, пролистал страницы с новостями о Европе, о речи президента, о биржевых котировках. Время шло медленно, солнце поднималось выше, освещая комнату ярче. Когда плёнка полностью высохла, он вернулся в кладовку, включил красную лампу и внимательно осмотрел негатив на свету. Кадры получились отличными: Гувер у чёрного «Паккарда», Вуд на красной ковровой дорожке, Тафт на ступенях отеля — все лица чёткие, узнаваемые, фон с фасадом «Уолдорф-Астории» в деталях.

Он зарядил увеличитель, отпечатал по три-четыре копии каждого важного кадра на матовой фотобумаге размером десять на пятнадцать сантиметров. Проявлял отпечатки в той же последовательности: проявитель, стоп-ванна, фиксаж, промывка. Потом повесил листы сушить на ту же верёвку. Пока они сохли, он прибрал столик, вымыл ванночки, вытер руки. Когда отпечатки стали полностью сухими, он разложил их на столе под обычной лампой с зелёным абажуром, внимательно осмотрел каждый. Всё было идеально — контраст хороший, резкость отличная, даже ночные кадры с подсветкой отеля вышли ясными.

Отобрал двенадцать лучших снимков, сложил их аккуратной стопкой, вложил в большой конверт из плотной коричневой бумаги, запечатал клапан. Конверт положил в старый чёрный кожаный портфель с потёртыми углами и латунными замками. Туда же добавил блокнот и карандаш. Закрыл портфель и поставил его у входной двери.

Оделся он просто и удобно: тёмные брюки, белая рубашка с длинным рукавом, лёгкий серый пиджак, тот же плащ, что носил вчера. Шляпу решил не надевать — день обещал быть тёплым. Посмотрел на настенные часы с маятником — стрелки показывали одиннадцать. Пора выходить. Он запер квартиру на два оборота ключа и спустился по узкой деревянной лестнице на улицу.

Бруклин в воскресенье казался особенно спокойным. Машины ехали редко, тротуары были почти пустыми, только изредка проходили семьи, направляющиеся в церковь, или одиночки с газетами под мышкой. Он прошёл знакомым маршрутом до ближайшей станции метро, купил жетон в деревянной будке у кассира и спустился по ступеням на платформу. Поезд пришёл быстро, серебристые вагоны с деревянными сиденьями в этот час были полупустыми. Он сел у окна, поставил портфель на колени.

Поезд тронулся, прогрохотал по эстакаде над улицами Бруклина, открывая вид на крыши домов и дымовые трубы. Потом нырнул в туннель под Ист-Ривер, свет в вагоне стал жёлтым от ламп. Он смотрел в окно на мелькающие огни туннеля, на отражения пассажиров в стекле. На следующей крупной станции пересел на линию, идущую в нижний Манхэттен, к району порта.

Вышел на станции, где воздух уже ощущался по-другому — с солёным привкусом реки, запахом угля и рыбы от ближайших доков. Улицы здесь были шире, вдоль тротуаров стояли грузовики с открытыми кузовами, матросы в тельняшках шли группами, переговариваясь. Он прошёл несколько кварталов пешком, мимо небольших баров и кафе, где уже сидели люди за утренним кофе или пивом.

Забегаловка «Harbor Diner» находилась на углу узкой боковой улицы — это было низкое кирпичное здание с большой стеклянной дверью и выцветшей вывеской над входом. Колокольчик над дверью звякнул, когда он вошёл около половины первого. Внутри было уютно и просто: длинная стойка с высокими табуретами, несколько столиков у окон с клетчатыми клеёнками, на стенах старые плакаты с океанскими лайнерами и реклама сигарет «Camel». За стойкой работал хозяин — полный мужчина в белом фартуке, протирающий стаканы полотенцем. В зале сидело немного народу: двое докеров ели яичницу с беконом, одинокий матрос листал газету за чашкой кофе.

Другой мужчина уже ждал за дальним столиком у окна — спиной к стене, лицом к входу, как всегда. Выше среднего роста, в тёмном костюме с галстуком, волосы аккуратно зачёсаны назад, на пальце серебряный перстень. Перед ним стояла почти пустая чашка кофе и тарелка с крошками от тоста. Когда вошедший приблизился, он слегка кивнул в приветствие.

Первый мужчина сел напротив, поставил портфель на свободный стул рядом. Хозяин подошёл к столику, спросил заказ. Он попросил чёрный кофе и свежую булочку с маслом. Хозяин кивнул, ушёл к стойке. Пока ждали заказ, оба молчали, глядя в окно на проезжающие грузовики и редких прохожих. Кофе принесли быстро — в толстой белой чашке, горячий, с лёгким паром. Булочку — на маленькой тарелке, с кусочком масла отдельно.

Только когда хозяин отошёл за стойку, первый мужчина достал из портфеля конверт, положил его на стол и пододвинул ближе ко второму. Тот взял конверт, аккуратно открыл, вынул фотографии одну за другой. Разложил их на столе ровным рядом, пододвинул ближе к оконному свету. Осматривал каждую внимательно: Гувер у машины, Вуд у входа, Тафт на ступенях, ночные кадры отъезда. Перебирал снимки медленно, иногда возвращался к предыдущим, сравнивал детали.

Закончив, он сложил фотографии обратно, запечатал конверт, убрал его во внутренний карман пиджака. Затем достал из другого кармана пачку долларовых купюр, перетянутую резинкой. Отсчитал десять десяток — ровно сто долларов — и положил аккуратной стопкой перед первым мужчиной. Тот взял деньги, быстро пересчитал и убрал в карман брюк.

Второй мужчина довольно кивнул, уголки губ слегка приподнялись. Произнёс несколько коротких слов благодарности. Первый кивнул в ответ, отпил глоток кофе. Они посидели ещё несколько минут в молчании, допивая кофе. Булочку он съел только наполовину, оставил остаток на тарелке. Второй мужчина закончил раньше, встал, оставил на столе несколько монет за свой заказ и вышел из забегаловки.

Первый остался один за столиком. Допил кофе неспешно, глядя на улицу. Посидел ещё немного, потом встал, оставил доллар на столе и вышел на свежий воздух.

Он вернулся к станции метро и спустился на платформу. Поезд пришёл через пару минут. На этот раз он поехал в противоположном направлении — через весь Манхэттен на север, в Бронкс. Пересадка была на большой центральной станции, где платформы кишели людьми даже в воскресенье.

Поезд в Бронкс оказался длинным, с деревянными скамьями и медленно вращающимися вентиляторами под потолком. Он ехал у окна, глядя на проносящиеся кварталы: высокие дома Манхэттена сменялись мостами через Гарлем-Ривер, потом появились более низкие здания Бронкса, парки с пожелтевшими деревьями, широкие проспекты.

Он вышел на станции в южной части Бронкса, где улицы были прямыми и ровными, с рядами краснокирпичных домов и магазинами на первых этажах. Воздух здесь был чище, чем у порта, с лёгким запахом осенних листьев. Он прошёл несколько кварталов пешком, мимо аптеки с яркой вывеской, мимо маленькой булочной, откуда доносился запах свежего хлеба, мимо пустыря, где группа мальчишек играла в бейсбол.

Цветочный магазин «Rose’s Flowers» находился на углу одной из главных улиц — небольшое помещение с широкой витриной, полностью заставленной букетами и горшками с комнатными растениями. Над входом висела деревянная вывеска с выцветшими буквами, дверь была открыта настежь, изнутри доносились ароматы свежих цветов — роз, хризантем, гвоздик, лилий.

Она стояла за прилавком — женщина примерно тридцати пяти лет, в лёгком синем платье и чистом фартуке, волосы собраны в аккуратный пучок. Когда он вошёл, она подняла голову от большого букета, который как раз связывала широкой атласной лентой, и улыбнулась широко и приветливо.

Он подошёл к прилавку, поставил портфель на пол у ног. Они обменялись несколькими словами о погоде — какая тёплая осень в этом году, как хорошо светит солнце. Она спросила, как дела, он ответил коротко, что всё нормально, работа идёт своим чередом. Потом он начал выбирать цветы.

Осмотрел витрину внимательно: розы разных оттенков — красные, белые, кремовые, жёлтые; большие хризантемы; лилии с длинными тычинками; скромные маргаритки. Он остановился на кремовых розах — крупных, только что с рынка, с ещё закрытыми бутонами и свежими листьями. Попросил семь штук и облачко гипсофилы.

Она взяла ножницы, начала собирать букет прямо при нём: срезала стебли под углом, удалила нижние листья, расположила розы по центру, вокруг добавила мелкие белые цветки гипсофилы. Закончив композицию, она завернула букет в светлую бумагу и перевязала широкой кремовой лентой с бантом.

Он оплатил покупку и взял букет в руки. Розы пахли чудесно. Они поговорили ещё немного — она рассказала, как рано утром ездила на цветочный рынок в Манхэттен за свежим товаром, он кивнул, слушая. В магазине было спокойно: иногда заходили другие покупатели — пожилая женщина выбрала горшок с фиалкой, молодой человек купил одну красную розу.

Он пробыл в магазине почти час — помогал ей переставлять тяжёлые горшки в витрине, поливал несколько растений из большой лейки, просто стоял рядом, пока она обслуживала посетителей. Солнце светило сквозь стекло, окрашивая цветы в тёплые тона. Когда пришло время уходить, он взял букет осторожно в левую руку, правой поднял портфель и попрощался. Она улыбнулась на прощание, проводила до двери взглядом.

С букетом в руках он пошёл обратно к станции метро, держа цветы бережно, чтобы не помять. День клонился к вечеру, но было ещё светло и тепло.

Глава 9

Конец сентября 1937 года, Кремль.

Сергей сидел за столом в кабинете, быстро выводя строки на чистом листе бумаги. Он составлял черновик директивы для Наркомата внешней торговли по увеличению поставок в Синьцзян: точные цифры по авиабензину, запасным частям для И-16, радиостанциям. Солнце уже клонилось к закату, и свет падал на стол под другим углом, чем утром. В комнате было тихо, только перо иногда поскрипывало по бумаге.

Дверь открылась после короткого стука. Вошёл Павел Судоплатов. В руках у него была тонкая папка. Сергей поднял голову, кивнул в сторону кресла напротив стола.

— Присаживайтесь, Павел Анатольевич.

Судоплатов сел, положил папку на колени.

Сергей отложил перо.

— Павел Анатольевич, начните доклад с Китая.

Судоплатов слегка наклонил голову.

— Иосиф Виссарионович, если позволите, я хотел бы начать с Японии, потому что это непосредственно касается Китая и Чан Кайши.

Сергей подумал и кивнул.

— Хорошо. Говорите.

Судоплатов открыл папку и начал докладывать.

— Поступила информация из Токио. Люди премьер-министра Накамуры оказывают помощь некоторым командирам из Гоминьдана. Речь идёт о попытках повернуть этих командиров против Чан Кайши.

Сергей слегка приподнял бровь.

— Действительно важная информация. Это известные командиры?

Судоплатов покачал головой.

— Нет, не самые известные. Из среднего звена. Но некоторые из них уже чувствуют себя генералами: получают крупные суммы, на которые содержат значительные отряды, и к ним поступает оружие в больших количествах.

Сергей откинулся на спинку кресла.

— Интересно. То есть Накамура ушёл из Маньчжурии и решил эти средства перенаправить на внутреннюю борьбу среди гоминьдановцев.

— Именно так, — подтвердил Судоплатов. — Он беспокоится, что американцы сделают Чан Кайши главным партнёром на Востоке. Накамура пошёл на огромный шаг — отдал Маньчжурию без войны, и американцы это запомнят. Сейчас он их фаворит. Но он понимает: Китай по размерам и населению намного больше Японии. Если Чан Кайши получит полную власть и устранит коммунистов, он станет для Вашингтона главным антикоммунистическим партнёром в Азии. Тогда основные преференции — нефть, кредиты, технологии — пойдут в Нанкин, а не в Токио. Накамура не хочет помогать коммунистам, потому что это сразу испортит отношения с Рузвельтом. Поэтому он выбрал другой путь: финансировать раскол внутри самого Гоминьдана.

Сергей задумался на несколько секунд.

— Американцы знают об этом?

— К сожалению, Иосиф Виссарионович, этого мы пока не знаем. Наши источники в США по этому вопросу молчат.

Сергей кивнул.

— Хорошо. Внимательно следите за окружением Накамуры. Любые новые контакты с китайцами необходимо фиксировать немедленно. Перейдём к британцам. Каковы шансы Идена остаться у власти?

Судоплатов достал из папки один лист, пробежал глазами.

— В этом году Иден точно удержится. В следующем — возможно всякое.

— Под «всяким» что вы имеете в виду? Какие предпосылки могут привести к его ослаблению?

— Прежде всего — провокация Геринга в Европе и вялый ответ Идена на неё. Иден, конечно, не так уступчив, как были Болдуин или Чемберлен, но он всё же не тот премьер, который готов сразу ввязываться в конфликт с Германией.

Сергей вспомнил предыдущие доклады.

— Ранее вы говорили, что Геринг постоянно поддерживает контакт с британцами, и лично с Иденом, и отменил все приготовления в Восточной Европе.

Судоплатов кивнул.

— Да, это так. Но Геринг с кем-то ещё ведёт переговоры по телефону — из-за границы. Мы пока не установили, с кем именно. При этом он явно готовит захват Австрии.

Сергей мысленно отметил совпадение: в его прежней истории Аншлюс произошёл в 1938 году. Гитлер был мёртв, у власти Геринг — и всё равно события двигались по схожему руслу. Неужели инерция слишком велика?

— То есть эти загадочные звонки могут быть связаны с подготовкой к Австрии?

— Мы пока этого не знаем. Наши агенты ещё не смогли подойти достаточно близко к Герингу.

— А по Чехословакии и Польше — пока тихо?

— По Чехословакии Абвер действительно снизил активность. Но есть ещё одно направление по Абверу, не связанное с Европой.

— Продолжайте.

— По нашим сведениям, Абвер стал очень активен в Афганистане и в британской Индии, особенно в мусульманских районах.

Сергей молча кивнул, потом сказал:

— Значит, Геринг ведёт переговоры с Иденом, а параллельно подкапывается под британские позиции в Азии. Не удивительно.

Судоплатов подтвердил кивком.

Сергей продолжил:

— Понятно. Нужно выяснить, с кем именно говорит Геринг. Что по Абиссинии? Вы упоминали, что там замечены британцы.

— Да. И сейчас там появился новый человек — итальянец по имени Кассио Арборе. По некоторым данным, он вообще не гражданин Италии.

Сергей нахмурился.

— Думаете, он британский агент?

— Возможно. Но точно мы ещё не установили. Что он разведчик — это очевидно. Национальная принадлежность под вопросом.

— Хорошо, Павел Анатольевич. Всё развивается очень интересно. Через три дня жду следующий доклад. И постарайтесь организовать работу так, чтобы к концу года наши источники получили доступ к информации по Герингу и по Накамуре — максимально близко.

— Так точно, товарищ Сталин.

Судоплатов встал, собрал бумаги, отдал честь и вышел.

Сергей остался один. Он подошёл к карте на стене — это была большая карта Азии и Европы, на которой были нанесены последние пометки красным и синим карандашом. Он смотрел на неё долго, потом вернулся к столу и взял чистый лист.

Информация от Судоплатова добавляла новые детали к общей картине. Накамура не просто выполняет американские пожелания — он пытается сохранить для Японии место под солнцем, не допустить полного доминирования Чан Кайши. Это создавало возможности. Если японские деньги и оружие пойдут к недовольным гоминьдановским генералам, внутри Нанкина начнётся борьба. Чан Кайши будет вынужден отвлекаться на внутренние дела, тратить силы на удержание лояльности командиров. Это даст Мао передышку — время для консолидации, для расширения контролируемых районов, для подготовки новых партизанских баз.

Сергей начал записывать.

'Дополнения к плану по Дальнему Востоку, 29 сентября 1937.

Япония — Накамура: — Подтверждено финансирование анти-Чан Кайши элементов в Гоминьдане. — Цель: не допустить полного превращения Китая в главного американского союзника в Азии. — Наши действия: а) Через разведку установить точные каналы поставок денег и оружия. б) Рассмотреть возможность косвенного информирования Мао о японских контактах — чтобы коммунисты могли использовать это для пропаганды среди гоминьдановских солдат. в) Не вмешиваться напрямую — пусть японцы и Чан Кайши ослабляют друг друга. г) Усилить наблюдение за американской реакцией. Если Вашингтон узнает — возможен разрыв между Токио и США, что нам выгодно. Последствия для Мао: — Внутренняя борьба в Гоминьдане даёт окно в 6–12 месяцев. — Увеличить поставки по прежнему плану, но добавить специалистов по партизанской войне и пропаганде. — Поручение по операции в Синьцзяне: подготовить дополнительные маршруты на случай, если Чан Кайши усилит контроль на северо-западе.»

Он отложил лист и взял другой — по Европе.

Геринг готовит Австрию, но при этом ведёт тайные переговоры с неизвестным зарубежным собеседником. Если это британцы — то почему одновременно активизация Абвера в Индии и Афганистане? Логично предположить двойную игру: официально — умиротворение Идена, неофициально — подготовка удара по британским колониальным интересам через мусульманские движения. Классический приём: отвлекать внимание на Европу, а бить в другом месте.

Черчилль, поддерживаемый Барухом и Рокфеллерами, ждёт своего часа. Если Геринг сделает резкий шаг — например, Аншлюс без согласования с Лондоном, — это может стать поводом для смены правительства в Британии. Иден падёт, Черчилль поднимется. Тогда англо-американский блок оформится окончательно, и направлен он будет прежде всего против СССР.

Сергей записал:

'Европа. Обновление оценки.

Германия — Геринг: — Подготовка к Австрии подтверждена косвенно. — Тайные переговоры по телефону с неизвестным. — Активность Абвера в Афганистане и Индии — попытка давления на британские колонии. — Наши действия: а) Приоритет разведки — установить личность собеседника Геринга. б) Усилить агентуру в Вене — фиксировать любые приготовления. в) Подготовить дипломатический демарш через Лигу Наций в случае начала действий. Британия: — Иден удержится до конца 1937. — Риск смены в 1938 при европейском кризисе. — Следить за финансированием Черчилля через американские каналы. Абиссиния: — Появление Кассио Арборе — вероятно, агент внешней разведки. — Установить подлинную принадлежность. — Если британец — использовать для компрометации Идена внутри страны.»

Сергей перечитал записи, потом добавил общий вывод:

«Общая стратегическая линия остаётся прежней: — Максимальная поддержка Мао как единственной долгосрочной ставке в Китае. — Не допустить оформления англо-американо-германского блока против СССР. — Использовать противоречия между Накамурой и Чан Кайши, между Герингом и Иденом. — Ускорить перевооружение РККА, особенно на восточном направлении. — К концу 1937 года подготовить проект третьей пятилетки с акцентом на тяжёлую промышленность и новые заводы за Уралом.»

Он сложил листы в отдельную папку с пометкой «Лично. Сентябрь 1937. Дополнения».

За окном уже совсем стемнело. Сергей встал, подошёл к окну, посмотрел на кремлёвские стены, освещённые фонарями. Ситуация усложнялась, но появлялись и новые рычаги. Накамура сам роет яму Чан Кайши — это можно использовать. Геринг играет на нескольких досках — это тоже создаёт трещины в потенциальном антисоветском фронте.

Главное было не дать американцам консолидировать весь Восток под своим контролем. Если Мао получит необходимые ресурсы сейчас, через два-три года он сможет бросить вызов Гоминьдану на равных. А там — посмотрим, как повернётся ситуация в Европе.

Сергей вернулся к столу, взял телефонную трубку и попросил соединить с секретариатом.

— Подготовьте на завтра совещание с Шапошниковым и представителями Генштаба по восточному направлению. И вызовите ко мне завтра утром наркома внешней торговли — нужно утвердить новые цифры поставок через Синьцзян.

Он положил трубку. День закончился, но работа только начиналась. Впереди были месяцы, в которые предстояло заложить фундамент для выживания страны в окружении, которое становилось всё плотнее.

Сергей выключил настольную лампу. Кабинет погрузился в полумрак, освещаемый лишь слабым светом из коридора. Завтра будет новый день, новые доклады, новые решения.

Третье октября 1937 года выдалось на редкость тёплым для начала осени. Солнце сияло ярко, воздух прогрелся до двадцати трёх градусов, и Токио словно вернулся в лето. Люди на улицах ходили в лёгких рубашках с короткими рукавами, женщины — в простых платьях из хлопка, мужчины — в брюках и полотняных пиджаках, которые многие несли на руке. Дети бегали в шортах и майках, а пожилые сидели на скамейках в тени, обмахиваясь веерами. Воскресенье было выходным, и город наслаждался редким покоем — без спешки рабочих будней, без гула трамваев, заполненных до отказа.

Кэндзи Ямада решил провести утро в парке Хибия. Он вышел из квартиры рано, около десяти часов, надел лёгкую белую рубашку, серые брюки и удобные туфли. Шляпу оставил дома: солнце светило мягко, без жары, и ветерок приятно шевелил волосы. По пути он купил в ближайшей лавке свежий хлеб и бутылку лимонада, завернул всё в бумагу и направился к парку. Улицы вокруг были оживлёнными: семьи гуляли с детьми, молодые пары держались за руки, уличные музыканты играли на флейтах простые и приятные мелодии. Ароматы уличной еды витали повсюду — жареные каштаны, сладкие бататы, горячие одэн на палочках.

Парк встретил его широкими аллеями, многие деревья ещё держали зелёную листву. Фонтан в центре бил струями воды, отбрасывая радугу в солнечных лучах. Люди сидели на траве с корзинами для пикника, дети играли в мяч. Кэндзи прошёлся по главной аллее, выбрал тихий уголок у пруда и сел на скамейку. Он разложил хлеб, отломил кусок и запил лимонадом. Вода в пруду была спокойной, утки плавали медленно и лениво, иногда ныряя за крошками, которые бросали посетители. День казался идеальным для отдыха — никаких забот, только шелест листьев и отдалённые голоса гуляющих.

Кэндзи откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза на минуту и вдохнул свежий воздух. Последние недели в редакции были насыщенными: статьи о экономике, репортажи о новых фабриках, интервью с министрами. Тираж «Асахи симбун» держался высоким, но конкуренция с другими газетами не давала расслабиться. Сегодня он позволил себе передышку, хотя в голове уже крутились планы на вторую половину дня. Нужно было заехать в редакцию, разобрать материалы к понедельнику — стопки корректур, письма читателей, черновики статей. Ничего срочного, но работа не ждала. Он улыбнулся про себя: даже в выходной газета оставалась частью его жизни.

Он встал и пошёл дальше по парку, выбирая боковые дорожки, где было меньше людей. Аллеи вились между клумбами с поздними цветами — хризантемы ярко цвели, астры добавляли цвета. Кэндзи шёл медленно, разглядывая всё вокруг: старую пару, кормящую голубей, группу студентов, обсуждающих книги, мать с маленьким ребёнком, собирающим листья. Тепло позволяло забыть о приближающейся осени, и он чувствовал себя легко, почти беззаботно. Встреча с Такаси всё ещё иногда вспоминалась — тот звонил пару раз после, они обменивались новостями по телефону, но к серьёзным разговорам не возвращались. Такаси говорил о семье, о работе в «Юмиури», приглашал в гости, но Кэндзи откладывал.

Проходя мимо густых кустов, Кэндзи вдруг почувствовал чьё-то присутствие позади. Это было неясное ощущение: то ли шаги, слишком совпадающие с его собственными, то ли просто взгляд, направленный в спину. Он продолжил идти, но теперь прислушивался внимательнее. Дорожка изгибалась, и он свернул за поворот, ускоряя шаг. Ощущение не исчезло. Кэндзи обернулся и увидел мужчину средних лет, шедшего в том же направлении. Тот был одет в дорогую рубашку европейского покроя, с аккуратным воротником, брюки с идеальными стрелками и блестящие туфли. Мужчина имел представительный вид.

Кэндзи пошёл дальше, но мужчина не отставал, держась на расстоянии. Сердце Кэндзи забилось чуть быстрее, но он сохранил ровный шаг. Дорожка вывела к открытому пространству, где гуляющих было больше, и он снова обернулся. Мужчина приблизился и остановился рядом, словно случайно.

— Простите, — сказал Кэндзи спокойно, глядя прямо на него. — Вы следите за мной?

Мужчина улыбнулся и поднял руки в извиняющемся жесте.

— Прошу прощения, если напугал. Я не знал, как лучше подойти. Не хотел привлекать внимание на улице или звонить вам на работу.

Он протянул руку.

— Миякэ Сигэру. Депутат парламента от префектуры Канагава.

Кэндзи пожал руку. Он знал некоторых депутатов. Но имя показалось не часто встречающимся в новостях.

— Кэндзи Ямада, «Асахи симбун». Чем обязан такой встрече?

Миякэ кивнул и пошёл рядом, не навязываясь, но явно намереваясь поговорить.

— Я решил подойти к вам в парке, потому что здесь спокойнее. Меньше шансов, что нас заметят посторонние. На природе легче говорить о делах, не вызывая подозрений.

Они шли по аллее мимо группы детей, игравших в догонялки. Кэндзи молчал, ожидая продолжения.

— Парламент сейчас в странном положении, — начал Миякэ тихо, глядя вперёд. — После ареста милитаристов всем стало легче дышать. Накамура пришёл, навёл порядок, казалось, вернул власть гражданским. Но теперь он сам премьер-министр, и всё возвращается на круги своя. Диктатура не ушла, она просто сменила лицо.

Кэндзи кивнул.

— Я понимаю вашу озабоченность. Но чем я могу помочь? Я всего лишь журналист.

Миякэ остановился у скамейки, но не сел, только повернулся к Кэндзи.

— Помочь серьёзно вы, конечно, не можете. Один человек мало что изменит. Но как представитель прессы вы должны знать кое-что важное. У меня есть информация от человека из ближайшего окружения Накамуры.

Они снова пошли дальше. Солнце светило в лицо, и Кэндзи слегка прищурился.

— Что за информация?

— Накамура общается с американцами, но не только с президентом Рузвельтом. Он поддерживает связи с другими влиятельными людьми, с теми, кто не разделяет взгляды Рузвельта полностью.

Кэндзи пожал плечами.

— Во внешней политике это нормально, наверное. Лидеры всегда говорят с разными сторонами. В этом нет ничего особенного для новости.

Миякэ кивнул, но продолжил.

— Дело не только в этом. Накамура знает, что многие в Японии не приняли уход из Маньчжурии спокойно. Люди недовольны, шепчутся, что мы потеряли лицо. Чтобы изменить мнение, он хочет устроить так, чтобы японцы почувствовали на себе: противостоять США мы не могли. Не было никаких шансов.

Кэндзи остановился, глядя на собеседника.

— Говорите прямо. Мне сложно понять, когда говорят загадками.

Миякэ оглянулся — рядом никого не было.

— Накамура готовит провокацию. Крупный конфликт с одной из держав. Чтобы США вмешались, якобы помогли Японии спастись. Это привяжет нас к Америке навсегда и перевернёт общественное мнение. Люди увидят в США спасителя и забудут обиды на Накамуру.

Кэндзи нахмурился.

— Неужели он готовится к войне с Китаем? С тем самым, которому мы отдали Маньчжурию добровольно? Или с Советским Союзом?

Миякэ понизил голос ещё больше.

— Скорее второе. Подробностей я не знаю, но направление такое.

Он сделал шаг назад.

— Я и так сказал много. Простите, мне пора идти.

Миякэ кивнул коротко и ушёл по боковой дорожке, быстро смешавшись с гуляющими. Кэндзи остался стоять, глядя ему вслед. Мужчина исчез за поворотом, не оглядываясь.

Кэндзи постоял минуту, потом сел на ближайшую скамейку. Информация крутилась в голове, вызывая замешательство. Депутат парламента подошёл сам, в парке, с такими откровениями. Насколько можно этому верить? Миякэ выглядел искренним, говорил уверённо, но в политике все умели играть нужные роли. Может, это провокация? Кто-то проверяет реакцию журналистов на подобные слухи? Или настоящий источник, рискующий ради правды?

Он встал и пошёл дальше по парку, но теперь прогулка потеряла прежнюю лёгкость. Мысли путались. Слова о провокации с СССР звучали серьёзно — если Накамура планирует конфликт на севере, чтобы потом просить помощи у США, это меняло всю картину. Япония только-только вышла из напряжения с милитаристами, вернула Маньчжурию Китаю, подписывала договоры. А теперь такое?

Кэндзи прошёл к пруду, сел на другую скамейку и смотрел на воду. Утки плавали спокойно, дети бросали им хлеб. Тепло всё ещё обволакивало, люди вокруг улыбались, наслаждались днём. Он подумал о Такаси — тот намекал на хитрость Накамуры, на чистки, на антисоветский курс. Теперь это дополнялось: уже не просто репрессии внутри, а внешний конфликт для укрепления союза с Америкой.

Что делать с этой информацией? Опубликовать нельзя — без доказательств это будет сенсацией без оснований, и газета пострадает. Передать куратору? Возможно, но нужно проверить. Миякэ мог быть подставным, чтобы вывести его на связь с советской разведкой. Или искренним оппозиционером, ищущим союзников в прессе.

Кэндзи встал, решив, что хватит гулять. Он направился к выходу из парка, всё ещё обдумывая встречу. Улицы за парком были полны людей: велосипедисты, пешеходы, торговцы фруктами. Он сел в трамвай до редакции, решил заехать сейчас, разобрать бумаги, чтобы отвлечься.

Редакция в воскресенье была почти пустой. Несколько сотрудников дежурили, кто-то дописывал статьи, которые не успел закончить, но большинство было дома. Кэндзи поднялся в свой кабинет, сел за стол и разложил стопки материалов. Статьи о экономическом росте, отчёты о урожае, письма от читателей. Он работал быстро: сортировал, делал пометки, откладывал важное. Мысли о Миякэ периодически возвращались. Редкое имя — Миякэ Сигэру. Можно проверить в архивах, кто он такой, какие речи вёл в парламенте.

Через пару часов кабинет наполнился вечерним светом. Кэндзи отложил перо и потянулся. Разобрал всё необходимое, теперь в понедельник всё пройдёт гладко. Он собрал вещи, вышел на улицу. Солнце садилось, воздух немного остыл, но было всё ещё тепло. Люди возвращались с прогулок, неся пакеты или держа детей за руки.

Дома Кэндзи приготовил простой ужин — рис с рыбой, овощи, налил чай. Съел всё за низким столиком, глядя в окно. Квартира была тихой, как всегда. Он принял ванну, надел юкату и лёг на футон очень рано. Лежа в полумраке, он снова перебирал разговор. Доверять или нет? Информация совпадала с намёками Такаси — Накамура играет в сложную игру, маскируя планы под реформы.

Кэндзи решил подождать. Он соберёт больше деталей, почитает иностранные газеты. Если провокация реальна, значит, признаки появятся уже очень скоро. А пока надо наблюдать, не выдавая себя. Сон пришёл не сразу, но постепенно его мысли утихли. Завтра будет новый день, полный обычных дел.

Глава 10

Вторник, 5 октября 1937 года, выдался прохладным и ясным. Осень в Нью-Йорке вступила в свои права: листья на деревьях вдоль улиц Бруклина приобрели золотистые и красноватые оттенки, воздух стал свежим, с лёгким привкусом дыма от печей в домах. Джейкоб Миллер проснулся рано, около семи утра, когда первые лучи солнца пробрались сквозь занавески и осветили его скромную квартиру. Он полежал минуту-другую в постели, потом встал, прошёл в ванную и умылся прохладной водой.

На кухне он поставил кофейник на газовую конфорку, насыпал молотого кофе и залил кипятком. Пока напиток заваривался, достал из шкафа хлеб, отрезал пару ломтей и намазал маслом. Завтрак прошёл неспешно за столом у окна: Джейкоб смотрел на улицу, где уже начиналось движение — грузовики с доставками, женщины с сумками, направляющиеся на рынок, дети, бегущие в школу. Допив чашку, он вымыл посуду, взял портфель с необходимыми вещами и вышел из квартиры около девяти часов.

Метро в этот час было заполнено рабочими и служащими, едущими в Манхэттен. Джейкоб сел в вагон, поставил портфель на колени и смотрел в окно на мелькающие станции. Он сделал пересадку на центральной платформе, где толпа текла непрерывным потоком, и перешёл на линию, ведущую в Бронкс. Поезд выехал на эстакаду, открывая вид на реку и мосты, потом нырнул в туннель и вскоре остановился на нужной станции в южной части Бронкса.

Выйдя на улицу, Джейкоб вдохнул свежий воздух. Здесь, подальше от центра, кварталы были спокойнее: ряды кирпичных домов, небольшие магазины на первых этажах, парки с аллеями и скамейками. Он прошёл несколько кварталов пешком, ориентируясь по знакомому маршруту. Небольшой парк, куда он направлялся, располагался между двумя широкими проспектами — зелёный островок с старыми дубами и клёнами, газонами и гравийными дорожками. Вход был через кованую ограду, с табличкой «Van Cortlandt Park» у ворот, хотя это была лишь малая часть большого парка.

Джейкоб взглянул на часы — стрелки показывали без четверти одиннадцать. Он вошёл в парк и пошёл по главной аллее, усыпанной опавшими листьями. Утро было тихим: несколько пенсионеров прогуливались с собаками, мать с коляской сидела на скамейке, читающий газету мужчина в пальто кивнул прохожему. Листья шуршали под ногами, солнце пробивалось сквозь кроны, отбрасывая пятна света на дорожку. Джейкоб шёл неспешно, держа портфель в руке, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на пруд в стороне или на группу детей, играющих в мяч на лужайке.

Ровно в одиннадцать он подошёл к той аллее, где стояла нужная скамейка — деревянная, покрашенная в зелёный цвет, под большим клёном с пожелтевшими листьями. На ней сидела женщина в тёмном пальто и шляпке с вуалью, с небольшой сумочкой на коленях. Она держала в руках книгу, но страницы не перелистывала. Когда Джейкоб приблизился, она подняла голову, встретила его взгляд на мгновение и встала. Не сказав ни слова, она поставила рядом с собой на скамейку коричневый бумажный пакет средних размеров, завязанный бечёвкой, и пошла в противоположную сторону по аллее. Вскоре она скрылась за поворотом дорожки.

Джейкоб сел на скамейку, подождал минуту, глядя вокруг — всё было спокойно, никто не обращал внимания. Потом он взял пакет, положил его в свой портфель и встал. Пошёл в другую сторону, по боковой аллее, ведущей к выходу на соседнюю улицу. Он вышел из парка через другие ворота, прошёл квартал до станции метро и спустился на платформу.

Поезд в Квинс пришёл быстро. Джейкоб сел у окна, портфель поставил рядом. Вагоны были не слишком заполнены — рабочий день был в разгаре. Поезд проехал через Манхэттен, потом выехал на эстакаду над рекой, открывая вид на воду и корабли внизу. Квинс встретил его широкими улицами и одноэтажными домами, фабриками и складами вдоль железной дороги. Он вышел на станции в жилом районе, где кварталы состояли из старых деревянных домов с верандами и небольшими садами.

От станции до нужного места было недалеко — десять минут пешком по тихой улочке с рядами похожих домиков. Старый домик стоял в конце квартала: одноэтажный, с облупившейся краской на фасаде, крыльцом и небольшим участком перед ним, заросшим травой. Окна были закрыты ставнями, дверь заперта. Джейкоб достал из кармана связку с одним старым медным ключом, вставил в замок и повернул. Дверь открылась с лёгким скрипом.

Внутри домик был пустым и пыльным: мебель стояла на месте, но покрытая чехлами, полы деревянные, с коврами в углах. Он прошёл в зал — просторную комнату с камином и несколькими предметами мебели. Комод стоял у стены напротив окна — тяжёлый, дубовый, с ящиками и бронзовыми ручками. Джейкоб поставил портфель на пол, подошёл к комоду и отодвинул его в сторону. Мебель поддалась с усилием, открыв участок стены за ней.

В стене был тайник — небольшая ниша, закрытая съёмной панелью из досок, покрашенных в тот же цвет. Он снял панель, достал из портфеля бумажный пакет и положил его внутрь. Ниша была достаточно глубокой, пакет поместился легко. Потом он поставил панель на место, задвинул комод обратно и проверил, чтобы всё выглядело как раньше.

Джейкоб вышел из дома, закрыл дверь на ключ и положил его обратно в карман. Улица была тихой: соседские дома стояли с закрытыми окнами, мимо проехала машина, но водитель даже не посмотрел в его сторону. Он пошёл обратно к станции, сел в поезд и направился в Бруклин. Дорога заняла около часа — с пересадкой в центре, где платформы были заполнены пассажирами.

В Бруклине он вышел на своей станции около четырёх часов дня. Это был ирландский квартал: многие дома украшены флагами или вывесками пабов, улицы были заполнены людьми после смены. Джейкоб прошёл несколько кварталов до местного паба — старого заведения на одной из боковых улиц, с деревянной вывеской и дверью, всегда открытой для посетителей.

Внутри паб был уютным и оживлённым: длинная стойка из тёмного дерева, столы с деревянными скамьями, стены увешаны старыми фотографиями, плакатами и сувенирами. За стойкой бармен в белой рубашке наливал пиво из кранов, посетители сидели группами — рабочие с фабрик, докеры, несколько полицейских в форме.

Джейкоб подошёл к стойке, кивнул бармену и заказал виски — двойную порцию ирландского, с содовой. Бармен налил в стакан и поставил перед ним. Джейкоб взял напиток, прошёл к свободному столу в углу и сел. Виски был крепким, с торфяным привкусом. Он отпил глоток, поставил стакан и оглядел зал.

За соседним столом сидели трое мужчин — явно ирландцы, в рабочих куртках, с пинтами пива. Один из них, коренастый с рыжей бородой, рассказывал историю о недавнем матче бейсбольной команды «Dodgers». Джейкоб прислушался, потом улыбнулся и спросил, как дела у команды в этом сезоне. Мужчина повернулся, кивнул и начал объяснять: «Доджерс» проиграли несколько игр, но питчеры показывают себя хорошо, особенно Ван Мунго. Разговор завязался легко — о бейсболе, о погоде, о работе на верфях.

Джейкоб заказал ещё одну порцию виски. Он пил медленно, участвуя в беседе: рассказал пару анекдотов о нью-йоркских таксистах, посмеялся над шуткой о политиках в Вашингтоне. Мужчины представились — Патрик, Майкл и Том — все были из одного района, работают на стройке неподалёку. Они спросили, чем занимается Джейкоб, он ответил уклончиво: фотографией, иногда для газет, иногда частные заказы. Это вызвало интерес — Патрик поделился историей о том, как его фотографировали на свадьбе племянника.

Паб постепенно заполнялся: приходили новые посетители после работы, заказывали эль или виски, садились за столы. Кто-то включил радио на стойке — звучала популярная песня, посетители тихо подпевали. Джейкоб перешёл к другому столу, где сидели двое пожилых мужчин, играющих в домино. Он сел рядом, заказал им по пинте за свой счёт и присоединился к игре. Домино стучали по столу, разговор шёл о старых временах — о иммиграции из Ирландии, о Великой депрессии, о том, как Рузвельт пытается всё исправить.

Виски лилось легко, третья порция пришла с лёгким головокружением, но приятным. Джейкоб ел сэндвич с ветчиной и сыром, который принёс бармен. Он общался с разными людьми: с молодым парнем, только что с завода, который жаловался на начальство; с женщиной средних лет, пришедшей с подругой; с ветераном, сидевшим в углу и вспоминающим Первую мировую.

Вечер тянулся долго. За окнами стемнело, огни уличных фонарей зажглись, отражаясь в стёклах паба. Посетители приходили и уходили, но зал оставался полным. Джейкоб пил четвёртую порцию, смеялся над историями о нью-йоркских полицейских, делился своими наблюдениями о городе. Кто-то предложил спеть старую ирландскую песню — несколько голосов подхватили «Danny Boy», мелодия мягко разнеслась по залу.

Около десяти часов Джейкоб встал, расплатился у стойки — оставил щедрые чаевые — и попрощался с новыми знакомыми. Патрик хлопнул его по плечу, пригласил приходить ещё. Джейкоб кивнул и вышел на улицу. Ночь была прохладной, улицы района освещались фонарями, редкие машины проезжали мимо. Он прошёл знакомым маршрутом домой — четыре квартала, вверх по лестнице в свой дом.

Квартира встретила его тишиной. Он разделся, включил радио — там шла поздняя программа с джазом, саксофон тихо играл мелодию. Джейкоб сел в кресло у окна, поставил ноги на табурет и просто посидел, глядя на тёмную улицу внизу. День прошёл, как он планировал. Он допил остатки виски, которые оставались дома, и вскоре лёг спать.

Джейкоб Миллер проснулся около восьми утра. Он, как обычно, полежал ещё несколько минут. Потом встал, прошёл в ванную, умылся, побрился с привычной тщательностью и причесал волосы. Он позавтракал, оделся и вышел из дома.

Воздух на улице был свежим. Он решил не торопиться и прошёл несколько кварталов пешком до станции метро, наслаждаясь прогулкой. Тротуары были усыпаны жёлтыми и красными листьями. Прохожие кивали друг другу, знакомые обменивались короткими приветствиями. Джейкоб купил у газетчика свежий выпуск «Daily News», сложил его и положил в карман пальто.

В метро он сел у окна, поставил портфель на колени и раскрыл газету. Он просматривал статью о бейсбольном сезоне. Джейкоб читал неспешно, иногда поднимая взгляд на проносящиеся за окном станции.

Его целью был бар «Риверсайд» на окраине Бруклина, в районе, где жилые дома уступали место складам, фабрикам и докам вдоль реки. Это было тихое место, известное среди местных водителей грузовиков, докеров и тех, кто предпочитал не привлекать лишнего внимания. Джейкоб выходил здесь нечасто, но знал заведение хорошо.

Он вышел из метро около одиннадцати тридцати и прошёл остаток пути пешком по широким улицам. Здесь кварталы были другими: низкие кирпичные здания с вывесками автосервисов, небольшие магазины с инструментами и запчастями, заборы вокруг складов. В конце одной из улиц виднелась река — серо-голубая полоса с баржами и небольшими пароходами. Ветер с воды доносил свежий запах.

Бар «Риверсайд» стоял на углу, деревянное здание с потемневшей от времени вывеской и большими матовыми окнами. Дверь была приоткрыта, приглашая войти. Джейкоб вошёл без пяти двенадцать. Внутри было полутемно и спокойно: несколько мужчин сидели за стойкой с кружками пива, двое за дальним столом играли в карты, тихо переговариваясь. Бармен, высокий мужчина с седеющими висками и в белом фартуке, протирал стаканы тряпкой.

Джейкоб подошёл к стойке и заказал стакан обычной воды. Бармен кивнул, налил и поставил перед ним. Джейкоб взял стакан, отпил глоток и прошёл к свободному столу у стены — оттуда хорошо просматривался весь зал и входная дверь. Он поставил портфель на соседний стул, сел и стал ждать, иногда поглядывая на большие часы над стойкой. Стрелки медленно приближались к двенадцати.

Ровно в полдень зазвонил телефон, стоявший на полке за стойкой. Бармен снял трубку, послушал секунду и громко объявил в зал:

— Джейкоб Миллер? Вас к телефону.

Джейкоб встал, подошёл к стойке и взял трубку. Голос на другом конце был официальным и деловым:

— Берите билет до Вашингтона. Поезд в шесть вечера с Пенн-Стейшн. Гостиница забронирована на ваше имя.

Он кивнул, положил трубку, вернулся к столу, допил воду, оставил на стойке несколько монет и вышел. Солнце стояло высоко, день был в полном разгаре.

Джейкоб направился обратно к метро. В вагоне он уже думал о предстоящей поездке. С пересадкой в центре дорога до Пенсильванского вокзала заняла около часа. Манхэттен встретил его привычным видом: высокие здания, такси, сигналы, толпы пешеходов на переходах.

Пенсильванский вокзал был огромен: внутри был высокий сводчатый зал с колоннами, мраморным полом, табло с расписаниями и непрерывным потоком людей. Носильщики в униформе везли чемоданы на тележках, семьи провожали родственников, объявления о поездах раздавались из громкоговорителей. Джейкоб прошёл к кассам второго класса. Очередь была небольшой — большинство билетов на юг покупали заранее, но на вечерний экспресс места ещё были.

Кассир, женщина средних лет в форменной шапочке, проверила расписание и выдала билет на поезд, отправляющийся в шесть вечера. Джейкоб заплатил, взял билет и квитанцию, и аккуратно сложил их в портфель. До отправления оставалось почти пять часов — достаточно, чтобы провести время в городе.

Он вышел из вокзала на Седьмую авеню и решил просто погулять. Сначала направился к Таймс-сквер. Днём площадь выглядела иначе, чем ночью: афиши театров привлекали внимание, но неоновые огни были выключены, уличные продавцы предлагали хот-доги, орехи и газеты, фотографы предлагали услуги туристам. Джейкоб прошёл мимо кинотеатров, где крутили новые фильмы с Гэри Купером и Кларком Гейблом, заглянул в один из киосков и купил пачку сигарет, хотя курил редко.

Потом он повернул на север и вскоре вошёл в Центральный парк через один из южных входов. Осень здесь была особенно красивой: аллеи усыпаны листьями, деревья стояли в золоте и багрянце. Люди гуляли парами, матери катали коляски, старики кормили голубей на скамейках. Джейкоб шёл неспешно по главной аллее, иногда сворачивая на боковые дорожки. Он прошёл мимо карусели, где дети катались под музыку, остановился у пруда, где плавали утки и маленькие лодки с гребцами. Дальше пошёл к фонтану Бетесда с ангелом наверху, где всегда собирались фотографы и художники.

Парк был большим, и Джейкоб провёл в нём почти два часа, просто гуляя и наблюдая за людьми. Он сел на скамейку у газона, где группа молодых людей играла в фрисби, и просто посидел, глядя на небо. Потом продолжил путь к северному выходу, вышел на Пятую авеню и пошёл вдоль неё на юг.

Пятая авеню была улицей роскоши: тут были большие магазины с огромными витринами, отели с швейцарами в униформе, дорогие автомобили у тротуаров. Джейкоб зашёл в один из магазинов — просто чтобы посмотреть. Поднялся на эскалаторах на верхние этажи, прошёлся по отделам мужской одежды, книг, грампластинок. Полюбовался новыми моделями радиоприёмников, но ничего не купил.

Когда часы показали около четырёх, он почувствовал голод и зашёл в небольшое кафе на боковой улице недалеко от вокзала. Заказал кофе, тарелку супа и маленькую пиццу, съел медленно, читая газету, которую купил утром. За соседними столиками сидели служащие, обсуждавшие дела, и туристы с картами города.

После кафе Джейкоб снова вышел на улицу. Прошёл по Бродвею, где уличные артисты уже собирали небольшие толпы: музыканты играли на гитарах и саксофонах, фокусники показывали карточные трюки, художники рисовали портреты прохожих. Он остановился послушать джазовый квартет — молодые ребята играли бодро, и вокруг все бросали монеты в шляпу.

К пяти часам он вернулся на Пеннсилванский вокзал. Теперь зал был ещё полнее: вечерние поезда на юг и запад всегда собирали много пассажиров. Джейкоб проверил табло — его поезд до Вашингтона стоял на указанном пути, посадка уже началась.

Он прошёл через контроль билетов, спустился на перрон. Поезд был длинным и современным: серебристые вагоны с надписью «Pennsylvania Railroad», паровоз впереди выпускал клубы пара. Кондукторы в форменных фуражках помогали пассажирам с багажом, носильщики подносили чемоданы. Джейкоб нашёл свой вагон второго класса, вошёл и занял место у окна, как указано в билете. Портфель он поставил на верхнюю полку.

Вагон постепенно заполнялся. Напротив него села семья из четырёх человек: отец в костюме, мать в платье и пальто, сын лет десяти и дочь помладше. Рядом — пожилая пара, тихо переговаривавшаяся. Дальше по проходу расположились несколько мужчин в деловых костюмах, раскрывавшие газеты и укладывающие портфели. Джейкоб кивнул соседям, когда те устраивались.

Ровно в шесть вечера поезд тронулся. Сначала медленно выехал из-под свода вокзала в туннель, потом набрал скорость и вышел на открытое пространство. За окном быстро темнело — октябрьские дни были короткими. Огни Нью-Йорка мелькнули и исчезли, поезд пошёл через Нью-Джерси: поля, небольшие города, редкие станции с платформами.

Попутчики начали разговаривать. Мужчина напротив, торговец тканями из Филадельфии, представился как мистер Харрис. Он ехал в Вашингтон на встречу с поставщиками и спросил Джейкоба о цели поездки.

— Дела, — ответил Джейкоб коротко, но улыбнулся. — Ненадолго.

Разговор завязался легко. Сначала о погоде — осень в этом году была приятной, без ранних заморозков. Потом о городе: Харрис рассказал, как Нью-Йорк растёт, новые небоскрёбы появляются один за другим. Джейкоб поделился наблюдением о том, как Манхэттен меняется с каждым годом.

Пожилая женщина рядом достала вязание и присоединилась. Она ехала к дочери в Вашингтон и спросила о последних новостях. Разговор перешёл на бейсбол — сезон подходил к концу, и все обсуждали шансы команд. Отец семейства рассказал, как недавно водил детей на матч «Доджерс», и мальчик с восторгом вспомнил, как видел Вана Лингла Мунго на питчерской горке.

Дети слушали, иногда вставляя свои реплики. Девочка спросила Джейкоба, любит ли он бейсбол, и он ответил, что да, иногда ходит на игры в Эббетс-Филд. Это вызвало новый виток разговора — о лучших игроках сезона, о том, как «Янкиз» снова доминируют.

Кондуктор прошёл по вагону, проверил билеты и предложил купить билеты в вагон-ресторан. Некоторые пассажиры пошли ужинать, но Джейкоб остался на месте. Он достал из кармана газету и почитал статьи о кино, новых фильмах и радиопрограммах. За окном мелькали огни Филадельфии — поезд сделал короткую остановку, несколько человек сошли, новые сели.

В вагон вошёл молодой человек лет двадцати пяти, студент, как оказалось, из Балтимора. Он занял освободившееся место и вскоре разговорился с Джейкобом. Они обсудили книги — студент читал новый роман Синклера Льюиса, Джейкоб упомянул, что предпочитает детективы. Разговор перешёл на радио: популярные программы, джаз по вечерам, комики вроде Джека Бенни.

За окном уже была полная темнота — только редкие огни ферм и станций. Пассажиры говорили тише, дети напротив задремали. Пожилая пара тихо переговаривалась о внуках.

Ровно через четыре часа, в десять вечера 6 октября, поезд прибыл на Юнион-Стейшн в Вашингтоне. Кондуктор громко объявил станцию. Пассажиры начали собирать вещи. Джейкоб взял портфель с полки, попрощался с попутчиками — мистер Харрис пожелал удачи в делах, студент кивнул на прощание.

Перрон был освещён яркими лампами. Люди спешили к выходам, носильщики предлагали услуги, таксисты ждали у дверей. Джейкоб вышел на улицу, остановил одно из такси и назвал адрес — отель «Уиллард» на Пенсильвания-авеню. Водитель кивнул, и машина поехала по широким, прямым улицам столицы. Мимо проплывали подсвеченные здания: Капитолий с куполом, памятники, правительственные офисы с флагами.

Отель «Уиллард» стоял на углу — элегантное здание с колоннами и навесом над входом. В холле было тепло и уютно: толстые ковры, хрустальные люстры, стойка регистрации из полированного дерева. Портье в униформе быстро нашёл бронь на имя Миллера, выдал ключ от номера на третьем этаже и пожелал приятного пребывания.

Номер оказался просторным и удобным: там была большая кровать, письменный стол у окна, шкаф, отдельная ванная с белой плиткой. Джейкоб повесил пальто, поставил портфель на стол и подошёл к окну. Вид открывался на Пенсильвания-авеню: фонари освещали тротуары, редкие машины проезжали мимо, пешеходы шли по своим делам.

Он решил не ложиться сразу. Спустившись в холл, Джейкоб вышел на улицу и пошёл пешком в сторону Белого дома. Здание стояло за чугунной оградой, подсвеченное мягким светом, с охраной у ворот. Туристы фотографировались неподалёку. Дальше он повернул к Национальной аллее — широкой зелёной полосе с памятниками. Даже ночью обелиск Вашингтона был виден, подсвеченный снизу.

Потом Джейкоб дошёл до Потомака, прошёл по мосту, где вода тихо текла под ногами. Ветер с реки был свежим. Он постоял у парапета, глядя на другой берег, где темнели холмы Арлингтона.

Вернувшись в отель около одиннадцати тридцати, Джейкоб принял душ и лёг в постель. Комната была тихой, только доносились приглушённые звуки города. Он подумал о завтрашнем дне — детали операции должны были быть ясны ближе к полудню. Сон пришёл быстро.

Глава 11

10 октября 1937 года, окрестности Аддис-Абебы.

Прошёл уже месяц с тех пор, как генерал-майор Витторио Руджеро ди Санголетто отдал приказ о постоянном наблюдении за домом Ато Дэжен Бэкура в районе Акаки. Тридцать дней кропотливой, незаметной работы. Группы из трёх человек сменялись каждые двенадцать часов, чтобы никто не привыкал к лицам и не вызывал подозрений у местных жителей. Они жили в соседних деревнях, притворяясь рабочими на стройках новой дороги или мелкими торговцами из итальянских колонистов, приезжающими на рынок. Каждое утро и вечер они фиксировали всё: кто заходил во двор, сколько времени Киданэ проводил с отцом на работе, какие продукты привозили женщины семьи с базара, даже сколько раз ослик выходил на пастбище. Отчёты были подробными — время выхода, направление движения, описание одежды. Но ничего существенного не происходило. Киданэ жил обычной жизнью: помогал отцу на стройке, иногда ездил в город за инструментами или продуктами, по вечерам сидел во дворе с младшими братьями и сёстрами или разговаривал с соседскими парнями у колодца. Никаких новых поездок в горы, никаких встреч с незнакомцами, никаких чёрных «Фиатов» у ворот. Синьор Кассио Арборе, если он вообще существовал под этим именем, растворился полностью. Проверки в прокатных конторах, гостиницах и пансионах по всему городу ничего не дали — ни аренды машин на это имя, ни регистрации торговца кожей или кофе из Рима. Генерал читал ежедневные сводки за утренним кофе, делал короткие пометки в толстой папке с надписью «Подозреваемые контакты, Акаки» и отдавал один и тот же приказ: продолжать наблюдение без изменений. Дело не закрывали, но оно стояло на месте.

Вечер 10 октября начался спокойно. Солнце скрылось за холмами Энтото раньше обычного — небо затянули тяжёлые облака, пришедшие с запада, из направления Годжама. Воздух стал влажным, предвещая ночной дождь. В деревне у реки Акаки жизнь быстро затихла: женщины убрали посуду после ужина, мужчины вернулись со стройки или с полей. Дома погрузились в темноту — только в некоторых окнах мерцали слабые керосиновые лампы. Группа наблюдения заняла свои позиции, как и каждую ночь. Сержант Альберто и капрал Джованни расположились за густыми кустами напротив глиняного дома с плоской крышей и большим инжирным деревом во дворе. Они лежали на земле, прикрытые старыми накидками, чтобы слиться с местностью. Рядовой Луиджи сидел в машине — обычном грузовичке, припаркованном на дальней тропе за поворотом, с выключенным мотором, готовый тронуться в любой момент.

Около одиннадцати часов ночи деревянные ворота дома тихо открылись. Киданэ вышел во двор один. На нём была тёмная шерстяная шэмма, наброшенная поверх белой рубашки и европейских брюк. На плече висел знакомый холщовый мешок. Мешок не выглядел тяжёлым, но и не был пустым. Парень подошёл к загону, где стоял ослик, тихо вывел животное, поправил простое седло из кожи и мешковины и повёл ослика за узду по пыльной тропе, ведущей от деревни к главной дороге на Аддис-Абебу. Он двигался медленно, осторожно ставя ноги, стараясь не шуметь.

Альберто заметил движение первым — его глаза уже привыкли к темноте после нескольких часов на посту. Он слегка толкнул Джованни локтем.

— Выходит, — прошептал он еле слышно. — Один. С мешком. Ведёт ослика.

Джованни кивнул и достал маленький блокнот, записав точное время при свете крошечного фонарика, прикрытого ладонью.

— Ночью. После комендантского часа уже третий час.

Они подождали, пока Киданэ отойдёт на безопасное расстояние — метров двести, чтобы не услышал шагов, — и только тогда поднялись и двинулись следом. Луиджи в машине получил сигнал по рации — короткий щелчок — и тихо завёл мотор, поехал без фар по параллельной тропе, держась в стороне.

Киданэ шёл по обочине главной дороги, крепко держа повод ослика. Ночь была совершенно тёмной — облака закрыли звёзды и луну, только редкие далёкие огни в городе мерцали на горизонте. Время от времени с главной дороги доносился шум мотора — итальянские патрули на грузовиках или лёгких машинах проверяли пути после комендантского часа, чтобы никто не перевозил оружие или не уходил к партизанам в горы. Каждый раз, когда фары патрульной машины появлялись вдали, Киданэ быстро сворачивал в тень акаций или ложился на землю за кустами, прижимая ослика, чтобы тот не заржал. Он ждал, пока машина проедет мимо, освещая дорогу ярким светом, и только тогда вставал и продолжал путь.

Альберто, шедший пешком в сотне метров позади по той же обочине, но в укрытии деревьев, тихо сказал Джованни, когда они остановились в очередной раз:

— Как этот мальчишка думает проехать через все посты? Ночью, после комендантского часа. На первом же блокпосту его остановят, проверят документы, спросят, куда идёт, и конец.

Джованни, присевший рядом за камнем, ответил таким же шёпотом:

— Может, знает все объездные тропы лучше нас. Мы здесь всего год, а он вырос в этих местах. Или просто надеется, что патрули не заметят одного человека с осликом в темноте.

Они продолжили слежку. Киданэ действительно не пошёл по главной дороге прямо в центр столицы. Когда до окраин Аддис-Абебы оставалось около получаса пути на ослике, он свернул налево на узкую боковую тропу, петляющую между холмами и редкими полями теффа. Эта тропа вела к старым абиссинским кварталам на северной окраине города — тем, что существовали ещё до прихода итальянцев, с круглыми тукулями, низкими заборами из кольев и колючей изгороди из веток акаций. Здесь жили в основном местные: ремесленники, торговцы на базаре, рабочие, нанимающиеся к европейцам днём. Улицы были узкими, с редкими фонарями только на главных перекрёстках, поставленными итальянской администрацией.

Киданэ прошёл ещё квартал по этой тропе, потом привязал ослика к толстому стволу эвкалипта у обочины — дерево стояло в стороне от домов, в небольшом овраге, где животное не привлекало внимания. Он оставил мешок на земле рядом с осликом, поправил шэмму на плечах и пошёл дальше пешком. Он прошёл два узких переулка, миновал несколько дворов со спящими собаками, которые лишь слегка зарычали, но не залаяли, и остановился у одного дома в конце тупикового переулка. Дом был типичным абиссинским тукулем — круглым, с глиняными стенами, побелёнными известкой, конической крышей из соломы и небольшой деревянной дверью, обитой кожей. Вокруг был низкий забор из плетёных веток, во дворе виднелся колодец и несколько курятников. Киданэ подошёл к двери и постучал условным стуком: три раза коротко, пауза, потом два раза длиннее и тише. Дверь открылась почти сразу — видимо, его ждали. Фигура в проёме на миг осветилась слабым светом изнутри, но лица разглядеть не удалось. Киданэ вошёл, и дверь закрылась плотно, без звука.

Итальянцы быстро заняли новые позиции. Альберто и Джованни перебрались за забор соседнего пустого двора — там росли высокие кусты, идеально скрывающие двоих человек. Луиджи оставил машину дальше по главной тропе и подполз пешком, чтобы не рисковать шумом мотора в тихом квартале.

— Зашёл внутрь, — прошептал Альберто. — Дверь открыли сразу, без вопросов. Значит, знали о приходе.

Джованни кивнул и сделал пометку в блокноте — точный адрес по ориентирам: третий переулок от эвкалиптовой рощи, дом с соломенной крышей и белой дверью.

Они устроились поудобнее и начали ждать. Прошёл первый час. В доме не зажигали света в окнах — только слабое мерцание керосиновой лампы иногда просачивалось через щели в соломенной крыше, но быстро исчезало. Видимо, разговаривали в центральной комнате или в полной темноте, чтобы не привлекать внимания с улицы. Киданэ не выходил, никаких звуков из дома не доносилось.

Альберто взглянул на светящийся циферблат часов.

— Уже больше часа внутри. Так поздно, и остаётся. Не похоже на короткий визит.

Луиджи, лёгший рядом, добавил тихо:

— Может, получает инструкции. А может, просто ночует здесь, чтобы не возвращаться по темноте.

Прошёл второй час. Ночь становилась всё холоднее — с холмов Энтото потянул влажный ветер, облака сгустились, и начал моросить мелкий дождь. Капли падали на листья, на землю, на накидки итальянцев. Патрульная машина проехала по главной улице квартала — фары осветили перекрёсток, мотор прогудел громко, но в их переулок она не свернула. Собаки в соседних дворах заворчали, но быстро затихли. Итальянцы не шевелились, только плотнее прижимались к земле.

Джованни, стерев капли с блокнота, прошептал:

— Надо решать, что делать дальше. Либо врываемся сейчас, пока он там. Застанем врасплох, посмотрим, что в мешке, с кем говорит. Либо ждём до утра, наблюдаем, кто выйдет, куда пойдёт дальше.

Альберто помолчал, размышляя, глядя на тёмный силуэт дома.

— Если ворвёмся сейчас — поднимем шум на весь квартал. Дверь деревянная, но крепкая, придётся ломать. Собаки залают, жители повыскакивают, кто-то может увидеть нас в форме или с оружием. Утром по всему кварталу пойдут разговоры, и если здесь сеть — все спрячутся или уйдут. Плюс в доме неизвестно сколько человек. Рискнём — и упустим больше, чем поймаем.

Луиджи кивнул, соглашаясь.

— Лучше ждать рассвета. Дождь идёт, никто не выглядывает на улицу. Утром он выйдет тогда и проследим, вернётся ли домой или пойдёт дальше. Если останется — тогда можно будет подумать о обыске днём.

Альберто принял решение.

— Ждём до утра. Никуда он не денется до рассвета. Если не выйдет к семи — тогда свяжемся и попросим подкрепление.

Они остались лежать в укрытии, меняясь местами каждые полчаса, чтобы не замёрзнуть окончательно. Дождь то усиливался, то ослабевал, превращая землю в грязь. Ночь тянулась медленно: где-то в квартале кричал петух, думая, что уже утро, в дальнем дворе мычала корова, проезжали редкие машины по главной дороге. В доме всё оставалось тихо — ни света, ни движения у двери.

Рассвет пришёл постепенно и серо. Сначала небо на востоке слегка посветлело, облака стали видны, дождь перешёл в морось. Потом появились первые лучи, окрашивая холмы в бледный цвет. В квартале начиналась обычная жизнь: женщины выходили во дворы с кувшинами за водой к колодцам, мужчины разводили огонь для приготовления инджеры, дети выгоняли коз на улицу. Запахи дыма и свежего хлеба разнеслись по переулкам.

Ровно в шесть утра — когда солнце уже выглянуло из-за облаков — деревянная дверь дома открылась. Киданэ вышел один. Он выглядел обычным: никаких признаков спешки или беспокойства. Парень закрыл за собой дверь, прошёл по переулку, не оглядываясь, и направился к месту, где оставил ослика. Животное стояло спокойно, жуя листья с куста. Киданэ оседлал его, забросил мешок за седло, поправил повод и тронул ослика пяткой. Тот медленно двинулся по тропе обратно — в сторону Акаки, по тому же пути, каким пришли ночью.

Итальянцы поднялись из укрытия, стряхнули грязь с одежды и двинулись следом. Луиджи вернулся к машине и поехал параллельно по главной дороге, Альберто и Джованни шли пешком в отдалении, держась кустов и заборов. Киданэ ехал неторопливо, иногда останавливаясь, чтобы ослик попил из лужи или пощипал траву у обочины. Он миновал окраины города, свернул на знакомую тропу к реке и через час с небольшим въехал в свою деревню. Ворота дома Дэжен Бэкура открылись, ослик вошёл во двор, и дверь за Киданэ закрылась.

Утро началось с лёгкой мороси, оставшейся после ночного дождя. Капли ещё висели на листьях эвкалиптов вдоль улиц, и земля под ногами превратилась в мягкую грязь. В штабе итальянской военной полиции, в невысоком белом здании на площади у собора Святого Георгия, уже кипела обычная работа. Солдаты в форме чистили оружие в коридорах, секретари перекладывали бумаги, а в кабинете на втором этаже лейтенант Марко, личный помощник генерал-майора Витторио Руджеро ди Санголетто, просматривал утренние донесения.

Дверь кабинета открылась без стука — вошли сержант Альберто, капрал Джованни и рядовой Луиджи. Они выглядели уставшими после ночи в поле: одежда ещё не высохла полностью, на ботинках налипла грязь, лица были покрыты лёгкой щетиной.

Марко отложил папку и кивнул на стулья напротив стола.

— Садитесь. Докладывайте. Ночь была продуктивной, судя по вашему виду.

Альберто сел первым, положил на стол блокнот с записями и начал без предисловий.

— Синьор лейтенант, вчера вечером, точнее ночью 10 октября, объект вышел из дома около двадцати трёх часов. Один, с холщовым мешком на плече. Вывел ослика из загона и пошёл по тропе к главной дороге на Аддис-Абебу. Мы следовали за ним пешком и на машине. Он избегал патрулей — прятался в кустах каждый раз, когда появлялись фары. Не пошёл прямо по главной дороге, свернул на боковую тропу к северным кварталам, старым абиссинским. Там привязал ослика к эвкалипту в овраге, оставил мешок и пошёл дальше пешком. Зашёл в один из тукулей в третьем переулке от эвкалиптовой рощи. Стучал условно: три коротких, пауза, два длинных. Дверь открыли сразу. Пробыл внутри до шести утра. Вышел, забрал ослика и вернулся домой тем же путём. Никаких инцидентов по дороге обратно.

Джованни добавил, открыв свой блокнот:

— Адрес такой: тупиковый переулок, дом круглый, стены побеленные, крыша соломенная, дверь обитая кожей. Забор плетёный, во дворе колодец и курятники. Света в окнах почти не было, только виделось слабое мерцание иногда через крышу. Звуков никаких слышно не было.

Луиджи кивнул в подтверждение.

Марко слушал внимательно, делая пометки в своей тетради. Когда Альберто закончил, лейтенант откинулся на спинку стула и задумчиво постучал карандашом по столу.

— Значит, первая активность за месяц. Хорошо, что не упустили. Дом этот… Нужно установить за ним постоянное наблюдение. Не проблема организовать — возьмём пару местных, которые не вызовут подозрений. Я поспрашиваю у информаторов, наверняка найдутся те, кто знает людей с этой улицы. Может, кто-то из соседей расскажет, кто там живёт, кто бывает.

Джованни наклонился вперёд.

— Синьор лейтенант, а может, всё-таки провести обыск? Сейчас, пока они не ждут. Застанем врасплох, проверим, что в доме, что в мешке было. Если это связь с партизанами — упустим шанс.

Марко покачал головой.

— Нет, капрал. Обыск только привлечёт внимание. Шум на весь квартал, разговоры разойдутся, и если там действительно что-то серьёзное — то все следы заметут. Лучше тихо понаблюдать пару дней, собрать информацию. Если подтвердится подозрение, тогда и подумаем о более решительных мерах. А пока продолжайте наблюдать за Киданэ как раньше.

Альберто и Луиджи кивнули, соглашаясь. Джованни хотел ещё что-то сказать, но передумал и просто закрыл блокнот.

— Понятно, синьор лейтенант. Ждём приказов.

Марко встал, обошёл стол и пожал каждому руку.

— Вы отлично поработали этой ночью. Идите, отдохните, поешьте нормально. Я доложу генералу и организую всё необходимое.

Они вышли, а Марко остался один. Он подошёл к карте города, висевшей на стене, и нашёл ориентиры — северные кварталы, эвкалиптовая роща, переулки. Отметил примерное место карандашом. Потом взял портфель и вышел из здания. День был рабочим, но рынок в центре всегда был полон людей, и там было много его информаторов.

Большой рынок Меркато раскинулся на широкой площади у железнодорожной станции. Даже в будний день здесь было многолюдно: абиссинцы в белых шэммах торговали кофе, специями, тканями, кожами; итальянские колонисты предлагали импортные товары — консервы, вина, ткани из метрополии. Запахи жареного мяса, свежей инджеры и кофе витали повсюду. Торговцы кричали, зазывая покупателей, ослики тащили телеги с товарами, дети бегали между рядами.

Марко шёл не спеша, здороваясь с знакомыми. Он остановился у одного из прилавков с кофе — там стоял Ато Тесфайе, невысокий мужчина средних лет с седеющей бородой, один из его надёжных информаторов. Тесфайе торговал зёрнами из разных регионов — из Джиммы, из Сидамо, и знал всех в округе.

— Добрый день, Ато Тесфайе, — сказал Марко по-амхарски, улыбаясь. — Как дела? Зёрна свежие сегодня?

Тесфайе поднял голову, узнал лейтенанта и кивнул уважительно.

— Добрый день, синьор. Дела нормально, спасибо. Свежие, только вчера привезли. Хотите попробовать?

Марко взял горсть зёрен, понюхал и положил обратно.

— Позже возьму. А пока вопрос у меня. Ты знаешь северные кварталы, старые абиссинские? Третий переулок от эвкалиптовой рощи, в тупике. Дом круглый, соломенная крыша, дверь обитая кожей.

Тесфайе задумался, почесал бороду.

— Знаю, синьор. Там живёт Войзеро Летемика. Разведённая женщина, лет тридцати пяти, наверное. У неё двое маленьких детей, мальчик и девочка. Живёт одна, работает швеёй иногда, но в основном… ну, вы понимаете. Девушка лёгкого поведения. К ней клиенты приезжают частенько, по вечерам или ночью. Местные в основном, из квартала или с базара.

Марко кивнул, не показывая удивления.

— Клиенты местные? А белые были? Может, итальянцы там тоже были замечены?

Тесфайе пожал плечами.

— Точно знать не могу, синьор. Лично я никогда там белых не видел. Обычно там местные молодые парни, рабочие со стройки. Но кто знает наверняка, ночью-то темно.

Марко достал из кармана несколько лир, сложил аккуратно и положил под мешок с кофе.

— Спасибо, Ато Тесфайе. Полезная информация. Если что-то ещё услышишь, то дай знать.

Торговец взял деньги и улыбнулся.

— Конечно, синьор. Всегда рад помочь.

Марко купил фунт кофе для вида, попрощался и пошёл дальше по рынку. Он прошёл ещё пару рядов, остановился у прилавка с тканями, поговорил с другим знакомым, но о том квартале больше ничего нового не узнал. Информация от Тесфайе казалась правдоподобной — такие дома часто использовались для подобных встреч, и ночной визит Киданэ теперь выглядел иначе.

Вернувшись в штаб ближе к обеду, Марко поднялся в кабинет генерала. Ди Санголетто сидел за большим столом, заваленным картами и папками. Генерал был в рубашке с закатанными рукавами, пил кофе из маленькой чашки.

— Заходи, Марко, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Что там с нашим молодым строителем?

Лейтенант сел и открыл свою тетрадь.

— Синьор генерал, доклад от группы наблюдения. Ночью 10 октября Киданэ вышел из дома, пошёл в город тайком, избегал патрулей. Зашёл в один из тукулей в северных кварталах. Пробыл там до утра. Адрес точный. Я уже навёл справки через информатора на рынке.

Генерал отложил ручку и посмотрел на помощника.

— И что там за дом?

— Живёт женщина, Войзеро Летемика. Разведённая, с детьми. По словам информатора — занимается проституцией. Клиенты местные, белых не замечено.

Ди Санголетто помолчал, барабаня пальцами по столу.

— Значит, не связь с партизанами, а просто… ночное свидание?

— Похоже на то, синьор генерал. Но чтобы знать наверняка, я организовал слежку за тем домом. На всякий случай.

Генерал кивнул.

— Правильно. Продолжайте наблюдать за Киданэ и за этим домом пару недель. Месяц слежки, и вдруг такая ночь. Не хочется упустить, если это маскировка.

Марко встал.

— Да, синьор генерал. Ещё сегодня проверю другие источники, вдруг что-то добавится.

Он вышел из кабинета и вернулся к себе. День продолжался: пришли новые донесения из других районов, нужно было распределить патрули на вечер. Но мысль о Киданэ не уходила. Если это действительно просто женщина — дело могло закрыться само собой. А если нет, то ночной визит был хитрым ходом.

К вечеру Марко снова вышел на улицу. Он прошёл по знакомым маршрутам, поговорил ещё с двумя информаторами — одним рабочим со стройки, другим мелким торговцем. Оба подтвердили слова Тесфайе: женщина известна в квартале, клиенты бывают регулярно, никаких слухов о политике или партизанах. Один добавил, что видел молодых абиссинцев у того дома по ночам.

На следующий день, 12 октября, наблюдение продолжилось. Группа Альберто доложила: Киданэ провёл день как обычно — помогал отцу на стройке, ездил на рынок за продуктами. Никаких выходов ночью. За домом Войзеро Летемики тоже поставили наблюдение. К вечеру пришёл первый отчёт: в дом заходили двое местных мужчин, пробыли недолго, вышли отдельно. Ничего необычного.

Марко доложил генералу.

— Подтверждается, синьор генерал. Обычные визиты.

Ди Санголетто закрыл папку.

— Хорошо. Продолжайте наблюдать, потом решим.

Так дело Киданэ, казавшееся застывшим, немного сдвинулось. Лейтенант Марко не верил, что это просто случайность, он чувствовал, что появившаяся женщина играет гораздо большую роль, чем могло показаться.

Глава 12

Кабул, 15 октября 1937 года.

Утро в Кабуле началось с лёгкого мороза, который покрыл тонким слоем инея крыши глиняных домов и ветви ветви деревьев в небольших садах вдоль улиц. Солнце поднималось над горами медленно, его первые лучи окрашивали снежные вершины Гиндукуша в мягкий розовый цвет. Река Кабул текла спокойно, её чистая вода отражала постепенно светлеющее небо, становившееся всё ярче и голубее. На берегах реки уже появились первые женщины — они шли с медными кувшинами на плечах или головах, набирали воду для дома и несли её обратно, аккуратно балансируя с грузом. В воздухе стоял свежий запах дыма от первых очагов: жители разводили огонь в домах, чтобы приготовить завтрак, сварить чай и обогреть комнаты перед началом дня. Где-то вдалеке слышался стук молотков по металлу — кузнецы в своих мастерских начинали работу.

Бертольд фон Кляйн проснулся в своей небольшой комнате на втором этаже дома Мирзы раньше обычного. Он лежал ещё минуту под толстым шерстяным одеялом, прислушиваясь к знакомым звукам, доносившимся с улицы и из двора: где-то лаяла собака, скрипели деревянные ворота соседнего дома, слышались шаги людей, спешащих по делам. Он сел на кровати, потянулся, разминая плечи, и встал. Подошёл к небольшому окну, выглянул во двор: Мирза уже был там, разводил огонь под большим самоваром, рядом стоял поднос с пиалами, свежим наном и мисками.

Бертольд умылся холодной водой из кувшина — она сильно бодрила, полностью прогоняя остатки сна и заставляя кожу покалывать от холода. Затем надел свою обычную одежду: широкие шаровары из тёмной плотной шерсти, длинную рубаху-перхан, поверх неё жилет с простой вышивкой по краям. Аккуратно повязал чалму, проверил в маленьком зеркале на стене, как лежит борода — она уже давно делала его похожим на местного пуштуна. В пояс спрятал небольшой нож, а в потайной карман жилета положил свёрток с важными деталями радиопередатчика: несколькими лампами, катушками провода, складной антенной и запасными батареями. Такие вещи нельзя было оставлять в комнате без присмотра. Он спустился вниз по узкой деревянной лестнице, которая слегка поскрипывала под его шагами.

Во дворе Мирза сразу заметил его и приветствовал широкой улыбкой.

— Салам алейкум, Абдулла джан. Ты сегодня рано встал. Чай уже почти закипел, садись скорее на коврик. Я только что достал из печи свежий нан — ещё горячий, хрустящий. Йогурт домашний вчера жена приготовила. Мёд тоже есть, от наших соседских пчёл, очень сладкий и ароматный получился в этом году. Как спалось тебе? Ночь была тихая, без ветра.

— Ва алейкум ассалам, Мирза ака. Спасибо за такую заботу и гостеприимство. Да, спалось хорошо, хвала Аллаху. Рано встаю, потому что дела зовут за город — нужно в сторону Логара съездить, посмотреть товар у знакомых: шерсть свежую и сухофрукты. А как твои домашние дела? Сыновья помогают по хозяйству? Я помню, ты говорил, младший начал регулярно в школу ходить, учитель его хвалит за прилежность.

— О, дела идут нормально, хвала Аллаху всемилостивому. Сыновья в полном порядке: старший уже большой, в лавке помогает мне с товаром, считает хорошо, младший действительно учится прилежно, читает книги, учитель говорит, что умный парень растёт. Дочь тоже не сидит без дела — шьёт ковры с узорами, руки у неё золотые, как у матери. А погода сегодня подходящая для дороги — холодно утром, но ясно, солнце светит, никаких туч. Караваны сейчас ходят часто, задержек мало. Садись, пей зелёный чай с мятой, пока совсем горячий. Кстати, что слышно из Кандагара? Цены на шерсть сильно поднялись в этом сезоне? Караваны из юга приходят вовремя?

— В Кандагаре всё спокойно, торговля идёт своим чередом. Урожай фисташек и миндаля удался на славу, шерсть тоже качественная, мягкая. Цены да, выросли немного из-за большого спроса, но ничего страшного, покупатели есть. Спасибо за чай. И нан действительно вкусный, хрустящий корочкой, а внутри мягкий. Твоя жена мастерски печёт, передай ей благодарность от меня.

Они уселись на толстый коврик под навесом во дворе. Мирза налил чай в пиалы, положил куски нана, поставил миску с йогуртом и маленькую чашку с мёдом. Они ели неспешно: отламывали большие куски хлеба, макали в густой йогурт, добавляли ложку мёда для сладости. Разговор продолжался о погоде — октябрь выдался сухим и холодным, первые морозы пришли рано, но снега в городе ещё не ожидалось, только на высоких горах. Мирза подробно рассказал о соседях: один из них недавно вернулся из Джелалабада с полным караваном товаров, другой готовится к зиме, закупает дрова заранее. Бертольд слушал внимательно, кивая, иногда вставляя вопросы о ценах на зерно и мулов. Наконец он доел свою порцию йогурта, допил чай и встал, отряхивая одежду.

— Большое спасибо за завтрак, Мирза ака. Всё было очень вкусно, как всегда в твоём доме. Я пошёл, дела ждут. До вечера, если Аллах даст.

— Иди спокойно по дороге, Абдулла джан. Да хранит тебя Аллах в пути и обратно. Возвращайся с хорошими новостями и товаром.

Бертольд вышел на улицу. Кабул уже полностью проснулся к этому времени. Узкие глиняные улочки заполнялись людьми и животными: мужчины в чалмах и длинных рубахах вели ослов и мулов, нагруженных большими мешками с зерном, дровами или товарами для базара. Женщины в синих или чёрных чадрах несли корзины с свежими овощами — луком, морковью, помидорами — или кувшины с водой. Воздух был чистым и свежим, с лёгкой примесью запахов дыма от очагов и свежеиспечённого хлеба из дуканов. Бертольд шёл неспешно, как обычный местный торговец, здороваясь со всеми знакомыми и прохожими, кого встречал по пути.

— Салам алейкум, брат.

— Ва алейкум ассалам, доброго дня.

Он прошёл мимо квартала кузнецов, где уже вовсю шла работа: молотки стучали по наковальням, выбивая яркие искры, кузнецы ковали подковы для животных, острые ножи, кинжалы и простые инструменты для полей и садов. Искры летели во все стороны, воздух там был горячим от огня. Дальше по улице открывались лавки с тканями и одеждой: торговцы вывешивали на прилавки яркие шёлковые ткани из Индии, хлопок из Лахора, толстые шерстяные одеяла для зимы. Бертольд остановился у одной из таких лавок, где хозяин — пожилой пуштун — уже раскладывал товар.

— Салам алейкум, уважаемый. Есть ли у тебя хорошая шерсть из Герата или Кандагара? Покажи, пожалуйста, несколько образцов. Мне для торговли нужно качественное, мягкое, чтобы покупатели брали охотно. Цвет натуральный или крашеный?

— Ва алейкум ассалам, добрый человек. Конечно, есть свежая партия, только вчера пришла с караваном. Смотри вот эту — чистая шерсть, мягкая как шёлк, без единой примеси, цвет натуральный бежевый, красители держит отлично. А вот эта потемнее, для жилетов хороша. Сколько килограммов тебе нужно? Я цену сброшу для хорошего покупателя, как для своего. Караваны теперь ходят регулярно, товара много.

— Качество действительно хорошее, ткань приятная на ощупь. А цена сколько за килограмм сейчас? В прошлом месяце было дешевле, кажется. Из-за чего подорожало? Караваны часто приходят из юга или задержки бывают на постах?

— Цена выросла немного из-за большого спроса в Кабуле, все готовятся к зиме. Но для тебя сделаю специальную скидку, бери десять килограммов — отдам дёшево. Караваны приходят вовремя, дороги открытые. Бери, не пожалеешь, товар первый сорт.

Бертольд потрогал несколько образцов ткани, поторговался ещё минуту-две, похвалил качество, но в итоге ничего не купил — сегодня его цель была другой, это лишь поддерживало легенду торговца. Он попрощался с хозяином и пошёл дальше.

Затем он направился к большому базару Шор. Лавки и прилавки были заполнены разнообразными товарами: красивыми коврами из Герата с сложными узорами, мешками со специями — ярким шафраном, корицей, кардамоном и перцем. Запахи стояли особенно густые и привлекательные: от дуканов доносился аромат жареного мяса для кебабов, свежих фруктов — спелых гранатов, винограда разных сортов, яблок и груш. В одном ряду торговали чаем из Китая в красивых коробках, в другом — сухофруктами: золотистым изюмом, курагой, фисташками и миндалём. Бертольд подошёл к знакомому продавцу сухофруктов, взял горсть миндаля на пробу.

— Салам алейкум, брат. Миндаль свежий у тебя? Дай попробовать пару штук. Это из Кандагара или местного урожая?

— Ва алейкум ассалам, Абдулла. Конечно свежий, только на этой неделе пришёл караван из юга. Сладкий, как мёд, хрустящий, без горечи. Бери целый мешок — цена хорошая сегодня, сброшу для тебя. Сколько нужно? Фисташки тоже есть.

— Вкусно действительно, сладкий и свежий. Много товара пришло из юга в этом сезоне? Урожай удался? Дороги открытые или на постах задерживают караваны?

— Урожай отличный в этом году, Аллах дал хорошую погоду. Товара много, цены стабильные. На постах проверяют, но наши проводники знают, как проходить быстро. Бери больше, не прогадаешь.

Бертольд купил небольшую горсть миндаля просто для вида, заплатил и пошёл дальше по рядам базара, наблюдая за людьми, слушая обрывки разговоров о ценах и новостях. Наконец он дошёл до окраины города, где стоял специальный пост с животными для найма — ослами, мулами и лошадьми. Выбрал крепкого спокойного осла с хорошей упряжью и седлом, поторговался с хозяином и заплатил серебряными афгани. Сел верхом и выехал за городские ворота по главной дороге на юго-восток, ведущей в сторону Логара.

Вдоль дороги росли высокие чинары и тополя, их листья уже сильно пожелтели от осеннего холода и иногда опадали на землю. Река Кабул оставалась слева от пути, иногда подходя ближе к дороге, иногда уходя в сторону, блестя на солнце. По дороге встречались другие путешественники и караваны: длинные вереницы верблюдов с большими тюками шерсти и тканей, группы всадников на лошадях, крестьяне с телегами, запряжёнными быками. Бертольд ехал спокойно, не торопясь, иногда обгоняя пеших путников или небольшие группы. Через примерно час пути он остановился у небольшого родника на обочине, напоил осла свежей водой, сам попил из своей фляги и дал животному немного отдохнуть. Солнце уже поднялось высоко, стало заметно теплее, утренний ветер полностью утих.

Ещё через час спокойной езды он свернул с главной дороги на узкую тропу, которая вела в предгорья Гиндукуша. Тропа вилась между невысокими холмами, покрытыми редкими кустарниками, сухой травой и небольшими садами с фруктовыми деревьями. Деревня, куда он направлялся, была небольшой и тихой — там было около тридцати глинобитных домов с плоскими крышами, окружённых низкими глиняными стенами для защиты от ветра. В садах вокруг домов росли гранатовые деревья, усыпанные яркими красными плодами, яблони с поздними яблоками, виноградники с тяжёлыми гроздьями. Воздух здесь был особенно чистым, с приятным запахом спелых фруктов.

Бертольд подъехал прямо к дому на самом краю деревни — простому одноэтажному строению с небольшим вторым этажом, глиняными стенами и деревянной дверью. Во дворе, обнесённом стеной, его уже ждал хозяин дома Рахматулла — мужчина средних лет с аккуратной бородой, в чистой традиционной одежде: шароварах, перхане и жилете. Рахматулла работал мелким чиновником в одном из министерств в Кабуле, но жил здесь, в деревне, с семьёй, приезжая в город по делам.

— Салам алейкум, дорогой брат Абдулла. Наконец-то приехал, я уже ждал с утра. Дорога была хорошая, без задержек? Заходи скорее во двор, осла я сам привяжу и дам ему воды. Я специально сорвал для тебя свежие фрукты. Гранаты спелые и виноград сладкий, попробуй обязательно.

— Ва алейкум ассалам, Рахматулла джан. Рад тебя видеть в добром здоровье. Дорога действительно спокойная, солнце светит, ветер не мешает. Фрукты выглядят очень аппетитно, красные гранаты прямо манят. А как твоя семья? Дети все здоровы и послушны? Жена не жалуется на хозяйство?

— Семья в полном порядке, хвала Аллаху милостивому. Дети растут быстро: старший уже помогает в саду, в школу ходит в соседнюю деревню, младшие играют и учатся дома. Жена сегодня гранаты собирала весь день, руки устали, но урожай радует. Садись на коврик под деревом, поешь сначала фруктов, отдохни с дороги, а потом займёмся делами. Я сейчас чай заварю зелёный, со свежей мятой из сада.

Они вместе завели осла во двор, привязали к толстому столбу рядом с кормушкой с сеном. Рахматулла принёс большой кувшин холодной воды, блюдо с разрезанными гранатами и гроздьями винограда. Сели на мягкий коврик под тенью большого гранатового дерева, начали есть фрукты. Гранаты были невероятно сочными и сладкими, с ярко-красными зёрнами, виноград крупным, без косточек.

— Очень вкусно, спасибо большое. Урожай в этом году действительно удался на славу? Сады все ухоженные, деревья полны плодов, видно, что трудились.

— Да, Аллах дал хорошую весну с дождями, лето тёплое. Гранаты крупные вышли, сладкие как никогда, виноград тоже. Мы часть на базар отвозим, часть сами едим и сушим на зиму. А в Кабуле как дела? Много новостей? Торговля твоя идёт успешно?

— Кабул тихий сейчас, торговля потихоньку, покупатели есть. Немцы чаще приезжают, инженеры помогают с дорогами и зданиями, король доволен сотрудничеством.

Они ещё долго поговорили о деревенских делах. Наконец перешли к основному делу и поднялись на второй этаж дома. Комната наверху была специально подготовлена заранее: чистый толстый ковёр на полу, низкий деревянный столик, несколько подушек для сидения, окно с широким видом на холмы и сады за деревней. Никаких лишних вещей — всё просто и удобно.

Бертольд достал из потайного кармана свой свёрток, аккуратно разложил содержимое на ковре: части небольшого радиопередатчика — ящик с вакуумными лампами, несколько катушек медного провода, складную антенну, коробку с батареями.

— Сегодня мы установим этот аппарат здесь, в твоей комнате. Ты будешь работать с ним самостоятельно каждый вечер по расписанию. Смотри очень внимательно, я объясню и покажу каждый шаг подробно, чтобы ты всё запомнил и мог делать сам без ошибок.

— Хорошо, брат, я полностью готов и сосредоточен. Расскажи подробно, как всё это работает и собирается. Я видел похожие устройства в Кабуле у чиновников, но этот кажется новым и компактным. С чего начинаем?

— Начинаем с подключения батарей — вот сюда, в специальные гнёзда. Красный провод всегда к плюсу, чёрный к минусу, чтобы не перепутать и не сжечь лампы. Потом аккуратно вставляем лампы в гнёзда — они хрупкие, держи за основание. Катушки провода соединяем вот так, плотно. Для настройки частоты крути эту ручку медленно, пока не услышишь сигнал в наушниках. Антенну мы вытянем через окно на крышу — провод тонкий, почти незаметный сверху, закрепим его надёжно.

Рахматулла сидел рядом и внимательно повторял все действия руками: подключал провода, вставлял лампы, крутил ручки настройки. Бертольд терпеливо поправлял и объяснял ещё раз.

— А как передавать сообщения? Этот ключ для кода Морзе, да? Короткие точки и длинные тире?

— Совершенно верно, ключ для азбуки Морзе. Набирай коротко и длинно — короткие сообщения, без лишних слов. Каждый вечер в точно назначенное время включай и передавай то, что я тебе указал в записке. Практикуйся ежедневно, но очень осторожно, чтобы соседи ничего не слышали. Если возникнут любые проблемы или вопросы — сразу пошли надёжного гонца в Кабул к Хаджи Гуль, он знает.

— Понял. А как часто нужно передавать информацию? Что именно отправлять в эфир? Только цифры и кодовые группы или полные фразы?

— Только короткие кодовые группы — цифры, буквы, как мы договаривались. По строгому расписанию, которое я дал. Ничего лишнего, чтобы не привлекать внимание. Давай сейчас потренируемся: я продиктую простую фразу кодом, а ты передашь.

Они тренировались больше часа: Бертольд диктовал простые комбинации, Рахматулла нажимал на ключ, передавал в эфир. Постепенно получалось всё лучше и увереннее. Затем проверили приём — передатчик поймал несколько слабых сигналов издалека, лампы светились.

— Отлично работает, сигнал чистый. Теперь всё разберём и спрячем в этот деревянный ящик под ковром. Антенну свернём отдельно и положим туда же. Ящик закроем тканью, чтобы выглядел как обычная коробка с домашними вещами.

— Да, спрячу в самом надёжном месте, никто не найдёт и не догадается. А новые батареи или запчасти нужны будут скоро? Деньги на это у меня закончатся.

— Вот, возьми эти деньги заранее — на батареи, на мелкие расходы и на жизнь семьи. Ты очень хорошо помогаешь делу, я доверяю тебе.

Бертольд передал толстую пачку афгани и несколько золотых монет. Они спустились обратно во двор, где Рахматулла заварил свежий чай. Посидели ещё, попили чай с хлебом и сыром, поговорили о работе Рахматуллы в министерстве: о том, как немецкие инженеры помогают строить новые дороги, король одобряет проекты, британское влияние уменьшается.

— Русские тоже активны в последнее время, советники приезжают.

Бертольд только кивнул в ответ, не развивая эту тему, и перевёл разговор на урожай. Солнце уже заметно клонилось к западу, тени в саду удлинились.

— Пора мне обратно в Кабул, пока не стемнело. Спасибо за гостеприимство и помощь, Рахматулла. Приезжай ко мне, если будет нужно.

— Приезжай и ты чаще, брат, всегда рад тебе. Пусть дорога будет лёгкая, возвращайся благополучно.

Бертольд попрощался, сел на осла и выехал из деревни. Тропа вниз к главной дороге была легче, осёл шёл бодро после отдыха. На главной дороге он присоединился к небольшому каравану торговцев для компании и безопасности. По пути разговорились о торговле и ценах.

— Салам алейкум, братья. Куда держите путь с таким грузом?

— Ва алейкум ассалам. В Кабул везём шерсть и фрукты из Логара. А ты откуда?

— Тоже из тех краёв, товар смотрел. Цены в городе хорошие сейчас на шерсть?

— Да, спрос большой, особенно перед зимой. А ты много купил?

— Немного, на пробу. Главное, чтобы дороги оставались открытыми.

К Кабулу он подъехал уже к вечеру: солнце садилось за горы, окрашивая всё небо в яркий оранжевый и красный цвета, в городе зажигались первые огни в окнах.

Город встретил его привычными вечерними запахами готовящегося ужина и звуками — люди возвращались домой после рабочего дня. Бертольд вернул осла хозяину на посту и пошёл пешком к центру. Сначала направился к мечети Пул-е-Хишти — подходило время вечерней молитвы. Двор мечети был полон мужчинами: все умывались у длинных фонтанов, готовились. Он тоже умылся прохладной водой, встал в ровный ряд с остальными. Имам начал молитву, все повторяли движения: стояние, поясные поклоны, земные поклоны. Молитва прошла спокойно и сосредоточенно, после неё люди медленно расходились, обмениваясь приветствиями и короткими разговорами.

Из мечети Бертольд пошёл по знакомым улочкам к базару, который уже закрывался. Там его громко окликнул знакомый торговец сухофруктами Ахмад — полный мужчина с седеющей бородой.

— Абдулла джан! Давно тебя не видел на базаре. Заходи скорее к нам домой, чай попьём, посидим. Жена только что нан испекла, фисташки свежие есть, изюм и мёд. Родственники собрались во дворе, будет хорошая компания.

— Салам алейкум, Ахмад ака. Рад тебя видеть в добром здравии. С удовольствием зайду к тебе, давно не пил твоего чая. Как дела в торговле?

— Ва алейкум ассалам, брат. Дела идут хорошо, покупатели приходят, сухофрукты разбирают быстро. Заходи, садись во двор, все уже тут.

Дом Ахмада стоял недалеко от базара — двухэтажный, с просторным внутренним двором и навесом. Во дворе уже собралось несколько мужчин — родственники Ахмада и соседи по кварталу. Жена хозяина принесла большой поднос: пиалы с горячим зелёным чаем, свежий нан, блюда с фисташками, изюмом, курагой и мёдом.

Все расселись на коврах под навесом, начали пить чай и есть сухофрукты.

— Расскажи, Абдулла, где был весь день? Поездка удачная? Что за товар смотрел в Логаре?

— День прошёл с пользой, съездил посмотреть шерсть и фрукты. Качество хорошее, цены приемлемые, думаю, возьму партию. А у тебя на базаре как? Много новостей от торговцев?

— Новости интересные есть, слушай. Русские скоро большую партию оружия пришлют — винтовки, пулемёты, боеприпасы. Для нашей армии, через северные границы. Король хочет укрепить войска.

— Оружие для армии — это конечно важно для государства, чтобы границы были в безопасности. Но нам, простым торговцам, главное, чтобы мир сохранялся и дороги оставались открытыми для караванов. Войны торговлю только портят. А чай у тебя сегодня особенно вкусный, Ахмад ака, и фисташки свежие, хрустящие.

— Да, партия будет большая, говорят, тысячи единиц. Это укрепит страну. А немцы тоже помогают — радиоприёмники дарят, машины присылают.

— Пусть все помогают, лишь бы мир был. Главное для нас — стабильные цены и свободная торговля.

Они ещё долго сидели, пили несколько раз чай, ели нан с маслом и мёдом, обсуждали семьи, детей, цены на базаре. Другие мужчины рассказывали истории о караванах из Индии и о новых товарах из Германии. Ночь незаметно опустилась на город, звёзды ярко засияли над Кабулом. Бертольд поблагодарил хозяина, попрощался со всеми и пошёл домой по тихим тёмным улочкам. В комнате он разделся, лёг на кровать и полежал, обдумывая день. Передатчик установлен, контакт работает надёжно. День прошёл успешно.

Глава 13

Берлин, 18 октября 1937 года.

Осень в тот год пришла рано. Уже в середине октября вечера стали прохладными — днём около десяти градусов, вечером около пяти. Листья на деревьях в Тиргартене пожелтели и опадали, покрывая газоны и тротуары жёлтым ковром. По улицам дул лёгкий ветер, несущий запах дыма от печей и свежеиспечённого хлеба из булочных. На Унтер-ден-Линден люди шли в пальто и шляпах, женщины — в тёплых жакетах, мужчины — с портфелями под мышкой. В рабочих кварталах — Нёйкёльне, Кройцберге — жизнь продолжалась своим чередом: фабрики работали до позднего вечера, а после смены мужчины направлялись в ближайшие пивные, чтобы пропустить кружку-другую перед ужином дома.

Ханс фон Зейдлиц вышел из здания Абвера в 18:32. Его уже ждал Хансен.

Два полковника пошли по Тиргартенштрассе, потом свернули в сторону Кройцберга. Район встретил их привычными картинами: пятиэтажные дома с балконами, на которых висело бельё, дворы с детьми, играющими в мяч, женщины у подъездов, обсуждающие повседневные дела. Из открытых окон доносились звуки радио и запахи ужина — жареной картошки, тушёной капусты, жареного мяса.

На одной из боковых улиц, недалеко от канала, Хансен остановился у двери с вывеской «Zum Alten Fritz». Над входом висела деревянная доска с изображением старого прусского короля и надписью «Gegründet 1905». Изнутри слышались голоса, звон кружек и смех.

— Здесь, — сказал Хансен и открыл дверь.

Внутри было тепло от печки в углу и от множества посетителей. Зал был длинным, с низким потолком, стены обшиты тёмным деревом, на них висели старые фотографии — рабочие на заводе в полном составе, футбольная команда района после победы, несколько выцветших плакатов с пивными марками разных лет. Над стойкой — полки с кружками разных размеров, подвешенными на крюках. Лампы под жёлтыми абажурами давали мягкий свет. За стойкой стоял хозяин — крепкий мужчина в фартуке, с густыми усами, вытиравший кружки полотенцем.

За столами сидели местные: рабочие с фабрики в синих робах, несколько грузчиков в клетчатых рубашках с закатанными рукавами, пара таксистов в кепках. В углу расположилась компания молодых парней, только что со смены, громко рассказывающих анекдоты и заказывающих ещё пива. Несколько женщин — жёны или знакомые — сидели рядом, пили пиво и шнапс. Один пожилой мужчина за отдельным столиком читал газету, медленно потягивая из большой кружки, иногда отрываясь, чтобы посмотреть в окно.

Хозяин кивнул Хансену как знакомому и указал на столик в дальнем углу, у окна, откуда открывался вид на улицу с редкими прохожими. Они прошли и сели спиной к стене, лицом к залу.

Через минуту перед ними стояли две большие кружки берлинского пильзнера с густой белой пеной и каплями на стекле. Рядом — тарелки с простыми закусками: толстые ломти ржаного хлеба с маслом, солёные огурцы в миске, маринованный красный лук, копчёная колбаса, нарезанная толстыми кусками, жареный картофель с луком, несколько нюрнбергских колбасок, поджаренных до хруста, с большой ложкой горчицы. На отдельной тарелке — большая порция айсбайна: свиная рулька, варёная до мягкости и запечённая с золотистой корочкой, горка кислой капусты, картофельное пюре и ещё одна ложка острой горчицы.

Хансен отрезал кусок мяса ножом, попробовал и одобрительно кивнул.

— Ешь, Зейдлиц. Здесь простая еда, но добрая и сытная. И никто не мешает поговорить спокойно.

Зейдлиц отпил пива — оно было холодным, горьким, с хорошей пеной.

— Опять не в центр, герр полковник? Я думал, вернёмся в старые места вроде «Кранцлера».

— Сегодня хочется чего-то попроще. Без лишних глаз и ушей.

Они ели минут двадцать молча, наслаждаясь едой. Мясо отваливалось от кости большими кусками, капуста была кислой и хрустящей, колбаски — горячими и ароматными. Хозяин сам принёс вторую порцию пива, не дожидаясь заказа, и добавил тарелку с жареным картофелем, политым свиным жиром, и миску тушёной красной капусты с яблоками.

Хансен вытер руки бумажной салфеткой, откинулся на спинку скамьи и сказал тихим голосом:

— Канарис сейчас активно работает по востоку.

Зейдлиц поднял взгляд от тарелки.

— Персия?

Хансен покачал головой.

— Нет. Афганистан. И ещё британская Индия.

Зейдлиц отложил вилку на край тарелки.

— Афганистан — сложная страна. С одной стороны граница с СССР, с другой — британцы. Они не потерпят рядом с собой ещё одного игрока.

Хансен кивнул.

— Знаю это лучше многих. Но рейхсканцлер лично приказал Канарису усиливать там влияние. У него какие-то планы на британцев. Канарис обмолвился мне на днях, что от результатов там может зависеть, останется ли он вообще в Абвере.

Зейдлиц медленно отпил пива и поставил кружку обратно.

— Неужели всё так серьёзно? Вроде не главное для нас направление. Европа ближе, дела там куда горячее.

Хансен кивнул снова, отрезая кусок колбасы.

— Может быть, это просто предлог, чтобы убрать Канариса. Не знаю наверняка. Но рейхсканцлер настаивает, и адмирал выполняет.

Зейдлиц посмотрел в свою кружку, где пена уже осела.

— Вполне возможно, что Советы объединятся с британцами, чтобы выгнать нас оттуда. Легче играть вдвоём, чем втроём на одном поле.

Хансен согласился, жуя картошку.

— Такой риск есть, и он большой. Я думаю, что так они и поступят рано или поздно. Ведь Советы там с лета активизировались.

Зейдлиц отрезал кусок рульки и обмакнул в горчицу.

— Получается, что Советы зашли туда наверняка, чтобы играть против британцев. И наши сейчас делают то же самое — лезут в ту же игру. Но это не совсем разумно с нашей стороны. На что надеется рейхсканцлер?

Хансен пожал плечами, допивая пиво.

— Что там в его голове — никто не знает точно. Может, хочет отвлечь британцев от Европы, заставить их держать больше войск на востоке. Может, думает о будущих маршрутах через горы. Или просто показать, что мы везде можем дотянуться до их интересов.

Они сидели дальше, разговор протекал медленно. Хозяин принёс третью порцию пива без слов и добавил большую тарелку с сырными палочками, обжаренными в масле до золотистой корочки, солёными орешками в миске, маринованными грибами, тонкими ломтями копчёной колбасы, жареным луком кольцами и деревянную доску с разными сырами — кубиками гауды, тильзитера, несколькими кусочками камамбера. Ещё одну маленькую тарелку с нюрнбергскими сосисками и горчицей.

В пивной становилось громче: за соседним столом кто-то затеял игру в карты, стуча колодой по дереву, молодые парни в углу запели старую берлинскую песню, таксисты продолжали спорить о ценах на бензин. Приходили новые посетители — рабочие с поздней смены, снимающие кепки у двери. Зейдлиц и Хансен говорили тихо, переходя от темы к теме.

Хансен рассказал о последних шифровках из Кабула — там уже вербуют местных проводников для маршрутов через перевалы, под видом торговцев шерстью и коврами. Один из агентов доложил о встречах с племенными вождями в Пешаваре. Зейдлиц поделился тем, что слышал в отделе: несколько старых контактов в Индии активизировались, передают информацию о британских гарнизонах на северо-западной границе, о передвижениях войск и складах.

Они заказали шнапс — крепкий «Доппелькорн» с тмином, в маленьких рюмках. Выпили по одной медленно. Хозяин принёс ещё закусок без заказа: свежий хлеб с салом, нарезанную редиску, дополнительные солёные огурцы и миску с жареной картошкой.

Разговор вернулся к Канарису. Хансен сказал, что адмирал осторожен, как всегда, но приказы выполняет в полном объёме — отправил нескольких надёжных людей в регион под прикрытием инженеров или коммерсантов, строящих дороги. Один уже в Кабуле, другой на пути в Кветту.

Зейдлиц спросил о рисках провала. Хансен ответил, что британская разведка там работает давно и плотно, а Советы не отстают — их люди в посольстве и среди советников при дворе. Но рейхсканцлер хочет результатов и быстро: контакты с недовольными племенами, карты маршрутов, информация о британских планах обороны.

Они обсудили возможные последствия. Если британцы и Советы договорятся, то немецких агентов просто вытеснят или арестуют. Если нет — то можно закрепиться надолго. Но пока всё только начинается: первые встречи, первые подарки вождям, первые отчёты.

Хозяин принёс четвёртую порцию пива и большую тарелку с остатками айсбайна — то, что осталось от общей порции, с дополнительной капустой. Они доели медленно, разговаривая о мелочах — о погоде, о новых машинах в гараже Абвера, о том, как изменился Берлин за последние годы.

В зале посетители менялись постепенно — одни уходили домой к семьям, другие приходили на последнюю кружку перед сном. Кто-то громко прощался у двери, хлопая товарищей по плечу, кто-то заказывал шнапс на посошок. Песни затихали и вспыхивали снова.

Они просидели ещё час, может больше. Допили пиво, доели сыр и колбасу, оставив только пустые тарелки и кружки. Хозяин принёс счёт — четырнадцать марок пятьдесят пфеннигов за всё. Хансен достал бумажник, положил двадцать марок и сказал, что сдачи не нужно. Хозяин улыбнулся и убрал деньги.

На улице уже совсем стемнело. Фонари горели тусклым жёлтым светом, над каналом висела лёгкая дымка от печей в домах. Прохожие шли редко, в основном рабочие, возвращающиеся с поздних смен или из пивных. Рабочие выходили группами по двое-трое, некоторые пели, другие шли молча, засунув руки в карманы пальто.

Зейдлиц и Хансен пошли обратно, через мост над каналом, в сторону центра. Разговор затих — каждый думал о своём: о новых приказах, о далёких горах Афганистана, о том, как всё это скажется на Европе. Осень продолжалась, листья шуршали под ногами, а впереди ждала зима, и никто не знал точно, какой она будет.

Берлин, 19 октября 1937 года.

Утро пришло вместе с мелким дождём. Капли стучали по широким стёклам рейхсканцелярии тихо и монотонно. Небо оставалось низким, серым, без намёка на просвет. Ветер почти стих, и воздух казался тяжёлым.

Вильгельм Канарис поднялся на второй этаж ровно в восемь сорок три. На нём был тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук завязан аккуратным узлом. В руках он держал тонкую папку из мягкой кожи, внутри которой лежало всего несколько листов машинописного текста и одна карта, сложенная вчетверо.

Секретарь в приёмной встал сразу, как только скрипнула дверь. Молодой, подтянутый, с идеально ровным пробором.

— Доброе утро, адмирал. Господин рейхсканцлер уже ждёт вас.

Канарис кивнул, не отвечая, и прошёл в кабинет.

Внутри было тепло. От камина в углу расходились мягкие волны жара. На столе перед Герингом стояла чашка кофе, ещё дымящаяся, рядом — пепельница с толстой сигарой, от которой поднималась тонкая голубоватая струйка. Карта Среднего Востока лежала развёрнутой, с карандашными пометками вдоль горных хребтов и перевалов. Геринг сидел не за столом, а в большом кожаном кресле сбоку, слегка откинувшись назад.

— Доброе утро, Вильгельм. Проходите, садитесь. Не люблю, когда люди стоят передо мной, как на параде.

Канарис сел напротив, положил папку перед собой на полированную поверхность стола.

— Доброе утро, господин рейхсканцлер. Благодарю за приглашение.

Геринг взял сигару, повертел её в пальцах, потом аккуратно прикурил от длинной спички. Выпустил дым в сторону.

— Я хочу услышать про Афганистан. И про британскую Индию. Подробно. Не общие фразы, а то, что происходит на самом деле. Сколько людей у нас там сейчас, какие контакты установлены, какие маршруты уже разведаны. И главное — видят ли нас британцы или мы пока остаёмся невидимыми?

Канарис открыл папку, но смотреть в бумаги не стал. Говорил спокойно, глядя прямо на Геринга.

— Работа идёт планомерно, господин рейхсканцлер. На сегодняшний день в Кабуле постоянно находятся трое наших сотрудников. Все под надёжным коммерческим прикрытием — импорт ковров и шерсти. Ещё двое находятся в пути, должны прибыть в течение ближайших двух недель. В Пешаваре установлен устойчивый контакт с двумя племенными посредниками, которые уже согласились проводить наших людей через Хайберский перевал. За это они просят деньги, винтовки и несколько ящиков патронов к ним. В Кветте мы открыли небольшую фирму по продаже сельскохозяйственных орудий. Туда уже доставлена первая партия радиостанций, несколько комплектов полевых телефонов и около десяти тысяч патронов. Всё оформлено как обычный товар для местных землевладельцев.

Геринг кивнул, не отрывая глаз от карты. Пальцем он медленно провёл по линии, соединяющей Кабул с Пешаваром.

— Хорошо. А британцы? Они уже поняли, что мы там появились? Или пока думают, что это просто очередные немецкие коммерсанты ищут новые рынки?

Канарис сделал небольшую паузу, подбирая слова.

— Думаю, они обратили на нас внимание. Пока это только внимание, никаких открытых действий. За последнюю неделю наши люди заметили, что сотрудники британского консульства в Кабуле провели как минимум три встречи с афганскими чиновниками, которых мы раньше считали нейтральными или даже симпатизирующими нам. В Британской Индии, в Пешаваре, один из наших связных дважды фиксировал за собой слежку — это были двое мужчин в штатском, европейская внешность, говорили между собой по-английски. Пока это только наблюдение. Ни обысков, ни задержаний, ни официальных протестов через дипломатические каналы.

Геринг отложил сигару в пепельницу, наклонился чуть вперёд.

— Наблюдение — это уже признак, что они проснулись. Мне не нужны наблюдатели, Вильгельм. Мне нужны результаты, которые заставят их не просто наблюдать, а действовать. Я хочу, чтобы к январю тридцать восьмого года у меня на столе лежали точные карты всех основных маршрутов через перевалы. Имена племенных вождей, которые готовы говорить с нами открыто, без двойной игры. Списки британских гарнизонов на северо-западной границе с указанием количества солдат, артиллерии и складов боеприпасов. Информация о том, сколько войск они могут перебросить за неделю, если начнётся серьёзное давление. Всё это должно быть конкретно, с цифрами, названиями и координатами. Вы понимаете, насколько это важно?

Канарис ответил сразу, без колебаний.

— Понимаю, господин рейхсканцлер. Январь — очень короткий срок для такого объёма работы в регионе, где всё держится на личных связях и доверии. Но мы будем делать всё возможное, чтобы выполнить поставленные задачи в указанные сроки или даже раньше, если получится.

Геринг улыбнулся уголком рта.

— Всё возможное — это хорошо. Но мне нужно больше, чем просто возможное. Я хочу, чтобы британцы почувствовали, что мы уже там. Чтобы в Лондоне начали говорить о «немецкой тени на подступах к Индии». Чтобы они хотя бы один батальон сняли с европейских границ и перебросили на северо-запад. Чтобы вице-король в Симле начал требовать дополнительные силы для охраны перевалов. Это не просто разведка, Вильгельм. Это политическое давление. И я хочу, чтобы оно начало действовать уже в ближайшие месяцы.

— Я понимаю вашу цель, — ответил Канарис. — Мы уже работаем над этим. В ближайшие дни один из наших людей должен встретиться с вождём крупного племени в районе Мохманда. Если договорённость состоится, это даст нам надёжный коридор почти до самого Пешавара. Ещё мы готовим отправку нескольких ящиков с подарками — хорошие охотничьи ружья, бинокли, несколько золотых часов. Такие вещи там ценятся больше, чем просто деньги.

Геринг кивнул, снова взял сигару, затянулся.

— Хорошо. Продолжайте в том же духе. Но помните: я хочу получать доклады лично. Каждые десять дней. Без промежуточных бумаг, без лишних людей в цепочке. Только вы и я. Если что-то пойдёт не так — я должен узнать об этом первым, а не из чужих отчётов. Ясно?

— Абсолютно ясно, господин рейхсканцлер. Будет исполнено именно так, как вы сказали.

Канарис поднялся. Поклонился коротко.

— Разрешите идти?

— Идите. И действуйте быстро. Время не ждёт.

Дверь закрылась за адмиралом тихо, почти беззвучно.

В кабинете наступила тишина. Только дождь продолжал стучать по стёклам, да в камине потрескивали поленья.

Геринг посидел ещё минуту, глядя на карту. Потом медленно встал. Прошёл в угол комнаты, к невысокому шкафу из тёмного ореха. Открыл дверцу. На нижней полке стояли бутылки: бренди, коньяк «Наполеон», старый женевер, шотландский виски, несколько бутылок рейнского, большая бутыль «Ашбах Уральт».

Он взял бренди. Поставил на стол. Достал из ящика широкий бокал. Налил сначала на три пальца, потом добавил ещё столько же. Жидкость переливалась в свете лампы тёмно-золотым цветом.

Геринг поднёс бокал к губам, сделал большой глоток. Тепло разлилось по горлу, по груди, медленно опустилось вниз. Он сел обратно в кресло, поставил бокал на подлокотник. Достал новую сигару, откусил кончик, зажёг.

Дым поднимался медленно, клубами. За окном дождь усилился. По улице шли люди под чёрными зонтами, торопились, поднимали воротники. Кто-то нёс бумажный свёрток с булками, кто-то вёл ребёнка в школу, придерживая за руку.

Геринг допил первый бокал. Налил второй — уже почти полный. Выпил половину, смакуя. Потом отставил бокал и снова развернул карту.

Пальцем он провёл линию от Кабула к Пешавару, потом дальше — к Лахору, Амритсару, Дели. Задержал палец на точке Симла.

— Посмотрим, — произнёс он негромко, обращаясь к пустой комнате. — Посмотрим, насколько крепко вы держитесь за свою жемчужину.

Он допил второй бокал. Налил третий. На этот раз до самых краёв. Выпил медленно, маленькими глотками. Сигара тлела в пальцах, пепел падал на край пепельницы.

Где-то вдалеке проехал грузовик — низкий гул мотора растворился в шуме дождя.

Геринг сидел неподвижно. Карта лежала перед ним, как открытая книга, в которой пока написано слишком мало строк. Он знал, что Канарис сделает всё, что сможет. Но знал и другое: иногда даже лучших сил бывает недостаточно, когда время работает против тебя.

Он допил третий бокал. Поставил пустую посуду на стол. Закрыл глаза на несколько секунд, слушая дождь. Потом встал, убрал бутылку обратно в шкаф, закрыл дверцу. Свернул карту, уложил в ящик. Вынул окурок из пепельницы и бросил в корзину.

На настенных часах было девять часов сорок одна минута. Геринг нажал кнопку звонка. Вошёл секретарь.

— Подготовьте машину. Через тридцать пять минут я еду на аэродром в Карлсхорст. И передайте в министерство авиации — отчёт по новым двигателям «Юнкерса» должен лежать у меня на столе к девятнадцати часам. С точными цифрами по расходу топлива и тяге.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Секретарь вышел.

Геринг подошёл к окну. Посмотрел вниз. Дождь всё шёл. Берлин жил своей обычной жизнью: трамваи звенели, проезжая мимо, газетчики выкрикивали утренние заголовки, женщины в тёплых пальто спешили на рынок.

Осень продолжалась. Холодная и сырая.

А впереди ждали месяцы, в которых каждая неделя будет важнее предыдущей.

Глава 14

20 октября 1937 года, Лондон.

Джеймс Уинтер остался в кабинете последним. Когда за дверью стихли шаги ночного уборщика, он запер дверь на ключ и только тогда включил настольную лампу. Жёлтый свет упал на стол узким конусом, оставляя остальную комнату в полумраке. За окном дождь шёл уже третий день — не ливень, а равномерная, утомительная морось, от которой асфальт на Бейкер-стрит блестел чёрным лаком, а фонари отражались в лужах длинными размытыми полосами. В здании было тихо. Только где-то внизу, на первом этаже, тикали настенные часы да изредка поскрипывали старые половицы.

Он не собирался никому звонить — ни Алану Фицрою, ни кому-либо из тех, с кем иногда обменивался короткими фразами в коридоре. Любое упоминание имени «Кассио Арборе» — даже в самой невинной форме — могло сразу же его подставить. Поэтому Джеймс решил действовать один. Только он, картотека, собственная память и та маленькая записная книжка, которую носил во внутреннем кармане пиджака.

Сначала он подошёл к большому стальному шкафу в углу комнаты. Шкаф был выкрашен в тёмно-зелёный цвет, на дверцах — две круглые ручки и замок, который открывался одним из трёх ключей, висевших у него на цепочке. Он повернул ключ, потянул дверцу. Внутри стояли плотные ряды папок, разделённых алюминиевыми пластинами с буквами. Он начал с самого верхнего ящика — «Абиссиния. Активные операции. 1937».

Папки были тяжёлыми, потому что в каждую подшивались не только машинописные листы, но и фотографии, телеграммы на тонкой бумаге, иногда даже части карт, вырванные из больших атласов. Он вытащил первую — «Группа июня. Геологическая экспедиция Британского музея». Листал медленно, задерживаясь на каждой фотографии. Четверо мужчин и одна женщина. Всех он знал лично: доктор Ричард Хейл — пятьдесят два года, седой, ростом едва достаёт до плеча Джеймса; его ассистент Мартин Кроуфорд — коренастый, с рыжеватой бородкой; остальные трое — молодые, но ни один не соответствовал описанию. Никто из них не походил. Он закрыл папку, поставил на место.

Следующая — «Группа июля. Красный Крест, Дыре-Дауа и Гора». Здесь было меньше людей, всего трое: двое врачей и медсестра. Фотографии делались в студии на Стрэнде — все трое в белых халатах, серьёзные лица. Опять ничего похожего. Джеймс почувствовал, как в груди медленно нарастает раздражение — не на кого-то конкретного, а на саму ситуацию. Он знал, что должен найти хотя бы намёк. Но пока — ничего.

Он перешёл к следующему ящику — «Резервные кандидаты. 1936–1937». Здесь хранились досье тех, кого рассматривали, но в итоге отложили: иногда по причине возраста, иногда по состоянию здоровья, иногда просто потому, что человек отказывался в последний момент. Он вытащил всю стопку — их оказалось двадцать семь штук. Разложил по столу в три ряда, как карты в пасьянсе. Начал с первой. Фотография приклеена в левом верхнем углу, ниже — анкетные данные, заполненные аккуратным почерком секретарши Кроу.

Первый кандидат — Джонатан Пирс, тридцать четыре года, бывший офицер суданской полиции. Высокий, волосы тёмные, почти чёрные, но черты лица не те. Отпал. Второй — Генри Лоуренс, двадцать девять лет, специалист по эфиопским языкам из Оксфорда. Рост средний, волосы русые. К тому же он носил очки в толстой оправе и говорил по-амхарски с заметным акцентом. Не подходил. Третий, четвёртый, пятый… Джеймс листал внимательно. Каждый раз, увидев тёмные волосы на фотографии, он задерживал дыхание на секунду. Ни один не имел вымышленного имени Кассио Арборе и не подходил по описанию.

Через полтора часа на столе лежала пустая стопка. Он аккуратно вернул все досье на место, закрыл ящик. Остался ещё один — самый нижний, «Неактивные и отозванные». Там было меньше файлов, но каждый из них мог таить сюрприз. Он вытащил их все — одиннадцать папок. Открыл первую. Имя: Эдвард Ллойд. Ллойд был выше по описанию, чем Арборе, и не выглядел итальянцем — типичное британское лицо, только волосы тёмные. Статус: предположительно провален, связь потеряна с марта. Джеймс закрыл папку.

Следующая — женщина, Элис Форрестер. Журналистка, прикрытие «Таймс». Тридцать один год, рост небольшой, волосы короткие, каштановые. Отпала. Дальше — священник из миссии в Гондэре, пожилой, с седой бородой. Дальше — инженер, специалист по дорогам, присланный из Кении. И так далее. Ничего. Совсем ничего.

Он сел за стол, потёр виски. В комнате стало душно. Джеймс встал, подошёл к окну, приоткрыл форточку. Холодный воздух ворвался внутрь вместе с запахом далёкого дыма от угольных печей. Он постоял так минуту, потом вернулся к столу.

Теперь оставалась последняя возможность — его собственная записная книжка. Он достал её из внутреннего кармана. Книжка была маленькой, чуть больше ладони, в тёмно-зелёной кожаной обложке без каких-либо надписей. Страницы заполнялись не по датам, а по темам. Он перелистал до раздела «Абиссиния — внедрённые». Там были короткие записи, сделанные карандашом, иногда зашифрованные собственным простым кодом — заменой букв на следующие по алфавиту.

Он читал медленно, строка за строкой.

«Хейл — Аксум, июнь 37. Координаты: 14.07 N, 38.45 E. Связь через Харэр, позывной Геолог».

«Форрестер — Джибути, июль. Покрытие: пресса. Последний контакт 12.09.37».

«Группа сентября — Лалибэла. Археологи Оксфорд. Трое. Имена: Уилсон, Браун, Маккензи. Все седые, возраст 48+».

Ничего нового. Ни одного намёка на загадочного итальянца.

Он перевернул страницу. Там начинался раздел «Подозрительные». Здесь он записывал всё, что приходило из других источников: перехваченные телеграммы, слухи, сообщения, которые доходили до него косвенно. Последняя запись была от 18 октября:

«К. Арборе. Подтвердить. Аддис. Итальянец?».

Под ней — его собственная приписка, сделанная сегодня утром:

«Проверить все списки. Без внешних запросов».

Он закрыл книжку, убрал в карман. Теперь нужно было принять решение. Он должен был ответить Центру, но что он мог сказать? Он так ничего и не нашёл.

Он решил записать всё на бумаге — так он делал всегда, когда над чем-то долго думал. Взял чистый лист, ручку и начал писать. Почерк был ровный, печатными буквами.

'1. Полная проверка активных списков Абиссинии (январь — октябрь 1937). Имя Кассио Арборе отсутствует. Описание не совпадает ни с одним известным агентом или кандидатом. 2. Проверка резервных и отозванных досье. Результат отрицательный. 3. Видимые циркуляры по параллельным операциям (Кол. отд., Форин-офис) не содержат упоминаний о подобном лице.

Возможные объяснения: — Прямое внедрение из Центра, минуя лондонскую резидентуру (наиболее вероятный вариант при высоком риске). — Активация «спящего» или одноразового контакта без внесения в постоянные реестры. — Ошибка идентификации со стороны SIM или дезинформация с их стороны. — Третья сторона (французская резидентура Джибути, бельгийские контакты, местный независимый элемент).

Рекомендации для себя: — Если субъект наш — просьба подтвердить для координации и избежания случайных пересечений. — Если нет — продолжить пассивный мониторинг через каирские и аденские источники. Готов к дальнейшим указаниям'.

Он перечитал текст трижды. Потом сложил лист вчетверо, поджёг уголок спичкой и держал над пепельницей, пока бумага не превратилась в лёгкий серый пепел. Затем размешал его кончиком ручки и высыпал в мусорную корзину под столом. Завтра утром уборщица вынесет всё вместе с окурками и обрывками черновиков.

Джеймс выключил лампу. Комната погрузилась в темноту. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах. Он надел пальто, шляпу, перчатки. Перед уходом ещё раз проверил шкаф — все ящики закрыты, ключи в кармане. Дверь кабинета он запер и проверил дважды.

Спускался по лестнице пешком. На первом этаже дежурный — пожилой мужчина по имени Берт — кивнул ему молча. Джеймс вышел на улицу. Дождь усилился. Капли стекали по полям шляпы, попадали за воротник. Он поднял голову, вдохнул холодный воздух. Лондон был мокрым, тихим, равнодушным.

Он пошёл пешком. По дороге не оглядывался. Никто не следил. Никто и не должен был следить. Но ощущение, что где-то в Аддис-Абебе, под другим небом, ходит человек, которого Центр называет своим, а он, Джеймс, не знает даже в лицо, — это ощущение не отпускало.

Дома он вошёл тихо. Элизабет спала, Томас посапывал в своей комнате. Джеймс разделся бесшумно, чтобы никого не разбудить, лёг в постель. Сон пришёл не сразу. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что завтра утром снова придёт в офис, снова возьмёт папки, снова будет работать над маршрутами, списками судов, телеграммами из Каира. И никто не узнает, что в глубине его головы живёт одно имя.

Но всё это будет завтра. А сегодня, 20 октября, день закончился. Один день. И одно имя, которое теперь навсегда осталось в его памяти.

22 октября 1937 года, Москва, Кремль.

Кабинет освещён только настольной лампой с зелёным абажуром и слабым отблеском от камина в углу. Огонь в нём уже почти догорел, оставив несколько красных угольков. Сергей сидел в кресле за столом; перед ним стояла тяжёлая стеклянная пепельница, полная серого пепла, и открытая коробка с трубочным табаком. Трубка лежала рядом, ещё тёплая от предыдущей порции.

Дверь открылась без стука. Павел Анатольевич Судоплатов вошёл в кабинет, остановился у стола и коротко кивнул.

— Товарищ Сталин, добрый день. Разрешите доложить?

— Добрый день, Павел Анатольевич. Присаживайтесь.

Судоплатов положил на край стола тонкую папку и сел в кресло напротив.

Сергей взял трубку, медленно набил её табаком, примял пальцем, чиркнул спичкой, поднёс к мундштуку. Первая затяжка вышла густой, с лёгкой горечью.

— Ну, Павел Анатольевич, начнём с главного. Что происходит в Африке? Итальянцы всё так же ищут своего загадочного Кассио Арборе?

Судоплатов ответил:

— Да, Иосиф Виссарионович, ищут уже несколько недель без остановки. SIM задействовала все свои каналы в Восточной Африке: Аддис-Абеба, Джибути, Массауа, Каир, даже греческие и армянские торговые дома в портах. Проверяют всё, что только возможно. Описание дано очень точное, но ни одного человека, который мог бы сказать: «Я его видел, разговаривал с ним, знаю, где он сейчас». Уже начались внутренние аресты. Три дня назад в Риме взяли майора из колониального департамента — подозревают, что он мог передать информацию англичанам. Но к Арборе это, по-видимому, отношения не имеет. Просто нервозность.

Сергей кивнул, выпустил дым в сторону потолка.

— Нервозность — это хорошо. А что говорят наши люди в Лондоне? Уинтер всё-таки разобрался, кто это такой?

— Джеймс Уинтер провёл полную ревизию всех оперативных списков по Абиссинии за этот год: активные операции, резервные кандидаты, отозванные, даже те, кого рассматривали и забраковали. Имени Кассио Арборе нигде нет. Описание не совпадает ни с одним из их агентов или кандидатов.

Сергей сделал ещё одну затяжку.

— Значит, англичане тоже в потёмках. А немцы? Абвер что-нибудь знает?

— Абвер чист, Иосиф Виссарионович. Наш агент в центральном аппарате проверил все оперативные картотеки по Восточной Африке. Ни одного агента с таким именем, ни одного похожего по приметам. И вообще, начиная с середины сентября, Абвер резко сократил активность в регионе. Всё внимание переключено на другое направление.

— На какое именно направление? — Сергей чуть наклонился вперёд.

— На днях Геринг вызывал Канариса к себе. Суть приказа следующая: начиная с первого ноября Абвер должен сосредоточить основные усилия на Афганистане и северо-западе Британской Индии. Основной упор — на контакты с пуштунскими племенами вдоль линии Дюранда, на организацию каналов контрабанды оружия через Персию, на установление связей с Файзуллой-ханом в Кабуле и несколькими другими влиятельными лидерами. Восточная Африка отходит на третий план. Канарис принял указание без возражений, хотя, по нашим сведениям, для него это стало неожиданностью.

Сергей медленно повернул трубку в пальцах.

— Это интересно. А британцы как реагируют на такое перераспределение немецких интересов?

— Пока очень сдержанно. Они фиксируют появление немецких коммерсантов и специалистов-геологов в Пешаваре, Кветте, в районе Вазиристана. Отмечают рост поставок радиостанций и портативных передатчиков в приграничные районы. Но серьёзных контрмер пока не предпринимают. SIS усилило свою резидентуру в Кабуле всего на две единицы. Ни одной официальной ноты в Берлин, ни одного жёсткого демарша. Видимо, в Лондоне считают, что немцы просто пробуют британскую оборону на прочность, проверяют, насколько она крепка.

Сергей откинулся на спинку кресла, глядя куда-то в сторону.

— Пробуют на прочность… Значит, пока британцы не чувствуют настоящей опасности. Но почувствуют. Когда немцы начнут всерьёз раскачивать племена, когда пойдут первые караваны с оружием, когда в Лондоне поймут, что северо-западная граница Индии может вспыхнуть как пороховая бочка, — вот тогда они начнут искать союзников. И мы будем первыми, к кому они обратятся.

— Вы думаете, они придут к нам с предложением, Иосиф Виссарионович? — спросил Судоплатов, чуть понизив голос.

— Обязательно придут, Павел Анатольевич. Они попробуют справиться сами — не получится. Попробуют надавить на Берлин дипломатически — тоже не получится. Тогда они вспомнят, что у нас есть общие интересы в этом регионе. И что мы можем сделать то, чего они сделать не могут: работать через свои каналы в Афганистане, через Туркестан, через Синьцзян. Они придут. С очень конкретным предложением. И мы будем готовы к этому разговору.

Сергей постучал мундштуком по краю пепельницы, выбивая пепел.

— Сколько у них времени, по-вашему? Когда они поймут, что пора просить помощи?

Судоплатов подумал несколько секунд.

— Если немцы будут действовать теми темпами, которые мы сейчас видим… четыре-шесть месяцев. К весне британцы либо сами начнут играть гораздо жёстче, либо начнут искать партнёров. И мы окажемся в самой выгодной позиции.

— Хорошо. Теперь вернёмся к Арборе. Если это не мы, не SIS и не Абвер… то кто, по-вашему?

Судоплатов развёл руками.

— Три основные версии, товарищ Сталин. Первая — итальянцы сами запустили эту легенду как приманку. Хотят посмотреть, кто из противников клюнет, кто начнёт суетиться. Вторая — кто-то третий: французы из Джибути, бельгийцы. Третья версия — самая неприятная для Муссолини. Внутренний раскол в итальянской системе. Кто-то в Риме или в Аддис-Абебе ведёт свою игру, полностью минуя официальные каналы SIM.

Сергей кивнул.

— Раскол нам был бы очень выгоден. Чем больше хаоса у Муссолини внутри — тем легче нам будет работать. Но пока мы не знаем, кто это такой, лучше исходить из того, что человек существует. И что он может быть опасен для всех нас.

Он посмотрел на Судоплатова прямо.

— Я хочу, чтобы вы лично взяли этот вопрос под контроль.

— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович.

— Агентуру в Абиссинии увеличивать не будем. Пусть работают тихо, без лишних движений. Задача — фиксировать, собирать, анализировать. Но ни в коем случае не лезть в эту историю активнее, чем нужно. Если Арборе вдруг появится — докладывать мне немедленно. Если так и останется призраком… будем считать, что это была разовая операция прикрытия.

Судоплатов сделал короткую пометку в маленьком блокноте.

Сергей помолчал, глядя на огонёк спички, пока тот не погас.

— Продолжайте следить, Павел Анатольевич. Но без лишней суеты. Нам сейчас гораздо важнее то, что немцы делают в Афганистане и на северо-западе Индии. Пусть они шевелятся. Пусть британцы начинают нервничать. Чем сильнее они занервничают — тем проще нам будет вести разговор потом. Когда они придут — а они придут, — мы должны быть в положении тех, кто знает больше, чем говорит.

Судоплатов встал.

— Разрешите идти, Иосиф Виссарионович?

— Идите, Павел Анатольевич. И держите меня в курсе. Каждый день.

Судоплатов кивнул и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Сергей остался один. Он подошёл к карте на стене, провёл пальцем от Кабула на юг, через горные перевалы, потом вдоль линии Дюранда. Затем остановил палец на пустом месте — там, где на карте начиналась Британская Индия.

Где-то там, под всеми этими линиями и цветными пятнами, начиналась новая большая игра. Немцы делали первый ход. Британцы пока молчали. А он собирался дождаться момента, когда молчание станет для них невыносимым.

Трубка догорала в руке. Дым поднимался медленно, ровными серыми струями.

За окном шёл обычный московский октябрьский день.

Глава 15

25 октября 1937 года.

Утро было ясное, сухое и неожиданно тёплое для конца октября. После нескольких дней мелкой мороси, превращавшей тропинки в скользкую кашу, солнце снова взяло верх. Воздух стал прозрачным, холмы Энтото вырисовывались на горизонте чёткими тёмно-зелёными контурами, а земля под ногами быстро подсохла, покрывшись тонкой светлой пылью, которая поднималась маленькими облачками при каждом шаге.

Наблюдение за домом Войзеро Летемики, установленное сразу после той ночной вылазки Киданэ, тянулось уже две недели без единого заметного сдвига. Днём во дворе появлялись только дети — мальчик лет шести и девочка помладше, которые гоняли кур или играли у колодца. По вечерам приходили двое-трое мужчин, всегда разные, всегда местные, всегда уходили поодиночке через сорок минут — полтора часа. Иногда заглядывали соседки: одна приносила кувшин воды, другая — миску свежей инджеры, третья просто стояла у забора и перекидывалась парой фраз. Никаких ночных гостей сверх привычного ритма, никаких подозрительных свёртков, никаких незнакомых лиц, которые задерживались бы дольше обычного. Всё выглядело настолько буднично, что лейтенант Марко начал подозревать: либо они имеют дело с очень искусной маскировкой, либо ночной поход Киданэ действительно был просто мужским делом, не имеющим отношения к тому, за чем они следили уже месяц.

Но Марко не привык доверять очевидному. Он устал читать одинаковые утренние сводки, где повторялись одни и те же строки: «посетителей двое, пробыли час и двадцать минут», «свет в доме погас в 23:40», «отклонений от нормы не зафиксировано». Поэтому в то утро он решил действовать сам.

В семь сорок пять он вышел из штаба в штатском. Тёмно-серая рубашка с короткими рукавами, брюки цвета хаки, широкополая шляпа из мягкого фетра — такие носили многие итальянские колонисты, чтобы лицо не обгорало на высокогорном солнце. Под расстёгнутой лёгкой курткой висел маленький револьвер в плечевой кобуре — почти незаметный, если не присматриваться. В левом кармане — горсть мелочи, несколько лир разными купюрами, пачка египетских сигарет без фильтра и тонкая записная книжка в кожаной обложке. Никаких документов. Если спросят — он торговец из Асмары, приехал по делам, ищет подарок для знакомой абиссинки.

До северных кварталов Марко добрался пешком, намеренно обходя главные дороги. Он уже выучил все боковые тропы: где можно пройти между заборами, не попадаясь на глаза патрулям, где лучше свернуть в тень эвкалиптовой рощи, где стоит остановиться на минуту и убедиться, что за тобой никто не идёт. Наконец он вышел к знакомому тупиковому переулку. Во дворе копошились куры, у колодца стояла пустая плетёная корзина. Сама женщина появилась в дверях около восьми часов.

На ней была светло-голубая шэмма, аккуратно завязанная на правом плече, в руках — большая корзина из пальмовых листьев. Дети остались внутри: из тукуля доносился тонкий детский голос, потом короткий смех — значит, кто-то следил за ними. Войзеро Летемика прошла по переулку быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь, не замедляя ход даже на поворотах. Марко дал ей отойти на безопасное расстояние — примерно на сто пятьдесят метров — и только тогда двинулся следом. Он держался теневой стороны улицы, где длинные полосы тени от эвкалиптов и акаций падали на пыльную тропу. Шляпа была надвинута чуть ниже, чтобы скрывать глаза.

Рынок Меркато в этот час уже вовсю работал. Торговцы расставили товары с рассвета: огромные горы красного перца, аккуратные пирамиды молотого кофе, корзины с луком, чесноком, сушёными бобами и свежей зеленью. Запах жареных кофейных зёрен смешивался с запахом горячей инджеры, которую женщины пекли прямо на глиняных кругах у прилавков, и с более тяжёлым, животным запахом свежего навоза, который ослики оставляли между рядами. Мальчишки-продавцы бегали с глиняными стаканчиками чая, предлагая его за пару центесими. Марко купил один такой стаканчик — тёплый чай с сильным мятным привкусом — и устроился в тени большого брезентового навеса, откуда открывался хороший обзор на три главных прохода рынка.

Войзеро Летемика не стала задерживаться у овощных рядов. Она прошла их почти не глядя и свернула в узкий переулок между прилавками, где торговали женской одеждой, платками, украшениями и тканями. Марко заметил, как она замедлила шаг у одной из лавок — небольшой, но очень опрятной. Деревянный навес, верёвки с вывешенными платьями, аккуратные стопки сложенных шалей на прилавке. Продавец — мужчина лет сорока пяти, худощавый, с аккуратно подстриженной бородой и в белой рубашке европейского покроя — сразу повернулся к ней. Разговор длился около четырёх минут. Войзеро показала на тёмно-зелёное платье с вышивкой по подолу. Продавец снял его с верёвки, подержал перед ней на вытянутых руках. Она покачала головой, потом указала на другое — светло-бежевое, более простое, без лишних украшений. Продавец кивнул, что-то сказал, она улыбнулась, ответила коротко и пошла дальше — уже к овощным рядам, где начала внимательно осматривать морковь, капусту и пучки зелени.

Марко выждал, пока она скроется за поворотом, и только тогда подошёл к той же лавке.

Продавец — его звали Ато Зерай — поднял взгляд и сразу улыбнулся, как человек, привыкший к европейским покупателям.

— Добрый день, синьор. Ищете что-то особенное? У меня всё современное, прямо из Каира и из Бомбея, краски не линяют.

Марко ответил лёгкой улыбкой.

— Добрый день. Да, ищу подарок для знакомой. Она местная, любит спокойные цвета, но чтобы выглядело достойно. Что посоветуете?

Он медленно прошёл вдоль верёвки, трогая ткань кончиками пальцев. Платья были разного качества: большинство — простые хлопковые, повседневные, но попадались и два-три более нарядных, с тонкой ручной вышивкой, стеклярусом и аккуратными складками. Ато Зерай шёл рядом, негромко рассказывая про плотность ткани, про то, как долго служат такие вещи в высокогорном климате, про местных мастериц, которые работают на него уже много лет.

— Вот это, — Марко указал на светло-бежевое платье, то самое, которое недавно держала в руках Войзеро, — сколько?

— Двенадцать лир, синьор. Очень выгодная цена. Шёлк натуральный, подкладка плотная, не просвечивает.

Марко взял платье, поднёс к свету, внимательно осмотрел швы, вышивку по вороту, подол. Всё сделано аккуратно, без спешки, нитки не торчали.

— А вот это зелёное? — он кивнул на тёмно-зелёное платье с вышивкой.

Ато Зерай ответил без малейшей паузы:

— Тринадцать с половиной. Оно чуть дороже, вышивка полностью ручная, каждая петля отдельно. Очень красивое, многие берут.

Марко кивнул, как будто услышанное его почти не заинтересовало.

— А сколько времени уходит на такую вышивку?

— На это — недели две, если одна женщина работает. Иногда дольше, если узор сложный. Но качество того стоит.

Марко снова кивнул, прошёлся вдоль верёвки ещё раз, тронул пару других платьев, спросил про размеры, про то, как ткань ведёт себя после стирки. Ато Зерай отвечал спокойно, подробно, без спешки, как человек, который продаёт свой товар каждый день и знает все ответы заранее.

— Ладно, я подумаю, — сказал Марко наконец. — Может, ещё зайду сегодня или завтра.

Он положил на прилавок две лиры — «за совет и за время» — и пошёл дальше по рынку. Ато Зерай проводил его взглядом, но ничего не сказал, только аккуратно повесил платье обратно на верёвку.

Лейтенант не стал возвращаться сразу. Он прошёл ещё два ряда, купил горсть жареного арахиса у мальчишки, постоял у лотка с медными браслетами, наблюдая за лавкой Ато Зерая издалека. Продавец раскладывал платья, разговаривал с покупательницами, принимал деньги, давал сдачу, иногда поправлял навес, чтобы тень падала ровно. Ничего необычного. Ни резких движений, ни взглядов по сторонам, ни встреч с кем-то подозрительным. И всё же Марко чувствовал едва уловимый намёк, что тут не всё так просто.

Он вернулся к лавке только в начале пятого, когда солнце уже клонилось к западу, а тени на рынке вытянулись в длинные тёмные полосы. Ато Зерай как раз собирался закрываться: складывал платья в большой деревянный сундук, накрывал прилавок грубой холстиной.

— Синьор? Решили всё-таки? — спросил он с лёгкой улыбкой.

— Да. Думаю взять то бежевое. Покажите ещё раз, пожалуйста.

Ато Зерай достал платье из сундука, расправил его на прилавке. Марко снова внимательно осмотрел ткань, швы, вышивку по вороту — всё то же самое, что видел утром, но теперь он делал это медленнее, словно действительно выбирал подарок.

— Хорошая работа, — сказал он почти искренне. — Где шьют такие вещи?

— Здесь, в городе. Есть несколько женщин, которые делают на заказ. Я только продаю и слежу за качеством.

Марко кивнул, достал деньги, отсчитал ровно двенадцать лир.

— Тогда беру. Заверните, пожалуйста.

Пока продавец аккуратно складывал платье в плотную бумагу и завязывал свёрток верёвкой, Марко молчал. Ато Зерай протянул свёрток.

— Спасибо, синьор. Если знакомой понравится — приходите ещё. У меня всегда будет что-то новенькое.

Марко слегка приподнял шляпу в знак прощания, взял свёрток и пошёл к выходу с рынка.

Вечером, уже в штабе, Марко поднялся в кабинет генерала. Ди Санголетто сидел за столом в расстёгнутой рубашке, пил кофе из маленькой чашки и просматривал свежие донесения из провинции.

— Синьор генерал, сегодня я сам следил за Войзеро Летемикой. Она пошла на рынок, зашла к продавцу женской одежды — его зовут Ато Зерай. Разговаривала с ним минут четыре, держала в руках два платья, ничего не купила. Я подошёл позже, купил одно из тех же платьев, поговорил с ним. Ничего открытого, никаких странностей в поведении. Но я хочу поставить за ним наблюдение — двух человек, не наших постоянных, тех, кто умеет работать незаметно. Пусть посмотрят, где он живёт, с кем встречается после рынка, кто привозит ему товар.

Генерал отложил чашку и посмотрел на Марко внимательно.

— Думаешь, он может быть промежуточным звеном?

— Пока не знаю. Но он не простой лавочник. Есть у меня предчувствие, которое никогда не подводило. Если это цепочка — то он может быть одним из тех, кто передаёт что-то дальше. Или принимает. Нужно проверить его поставщиков, его дом, его круг общения.

Ди Санголетто задумчиво кивнул.

— Хорошо. Бери кого считаешь нужным. Два-три дня хватит, чтобы понять, есть ли какое-то движение. И продолжай следить за домом Летемики. Если Киданэ вернётся туда ещё раз, сразу докладывай.

Марко вышел из кабинета. Ночь опустилась на Аддис-Абебу быстро, как всегда в высокогорье. На холмах Энтото горели редкие костры — то ли пастухи грелись, то ли те, кто предпочитал не попадать в свет патрульных фар. Лейтенант остановился на ступенях штаба, закурил. Дым поднимался вверх ровной струёй — ветра почти не было.

Он понимал, что следующие дни будут долгими и, скорее всего, скучными. Но ощущение, что всё замерло, теперь исчезло. Появилось нечто отчётливое, едва заметное, но реальное — как первый звук, который пробивается сквозь долгую тишину перед тем, как начнётся движение.

Он бросил окурок, затушил его ботинком и пошёл к машине. Завтра в шесть утра он снова будет на рынке.

29 октября 1937 года.

Утро выдалось холоднее обычного. Небо оставалось чистым, но ветер с севера принёс морозный воздух — щёки краснели, а пальцы быстро немели, если их не держать в карманах. Марко стоял в тени двухэтажного дома на углу переулка, который выходил прямо к заднему входу Меркато. Четвёртый день подряд он начинал слежку здесь, в одном и том же месте. Четвёртый день подряд ничего не происходило.

Войзеро Летемика появлялась на рынке между половиной восьмого и без четверти девять. Всегда одна, всегда с той же пальмовой корзиной, всегда в светлой шэмме. Она никогда не торопилась, но и не задерживалась без причины. Сегодня она пришла в восемь двенадцать.

Марко увидел её силуэт ещё издалека — знакомый ритм походки, чуть более длинный шаг правой ноги, чем левой. Она прошла овощные ряды, не останавливаясь, миновала торговок специями, затем свернула в тот же узкий проход между прилавками, где торговали тканями и готовой одеждой.

Он двинулся следом, держа дистанцию примерно сто двадцать метров. Впереди него шли трое его людей, расставленные заранее: капрал Текле в потрёпанном европейском пальто с корзиной фруктов на голове, рядовой Бекеле в старой фетровой шляпе торговца и ещё один — молодой абиссинский доброволец по имени Йоханнес, которого Марко взял на эту работу всего неделю назад. Все трое знали задачу: не приближаться, не смотреть прямо, фиксировать только тех, кто входит в поле зрения объекта.

Войзеро остановилась у лавки Ато Зерая.

На этот раз она не стала рассматривать платья с улицы. Она сразу подошла к прилавку, поздоровалась коротким кивком и что-то сказала продавцу. Ато Зерай улыбнулся своей обычной спокойной улыбкой, кивнул в сторону задней части лавки и сделал приглашающий жест рукой.

Марко замер за углом соседнего ряда, где торговали медными тазами и кувшинами. Отсюда он видел всё: как Ато Зерай откинул в сторону тяжёлую занавеску из грубой мешковины, как Войзеро шагнула внутрь маленькой примерочной, как продавец аккуратно задёрнул ткань за ней.

Прошло ровно пять минут.

Занавеска снова шевельнулась. Войзеро вышла. На ней было то самое светло-бежевое платье, которое Марко купил четыре дня назад. Она посмотрелась в маленькое зеркало, висевшее на деревянном столбе, повернулась боком, потом ещё раз, поправила подол, кивнула Ато Зераю. Тот ответил несколькими словами, она улыбнулась — коротко, без лишней теплоты — и через несколько минут вышла из лавки в своей прежней светло-голубой шэмме. Платья на ней не было. Она ушла без покупки.

Марко почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Он быстро подошёл к Текле, который в этот момент делал вид, что выбирает ананасы у соседнего прилавка.

— Капрал, остаёшься здесь. Следишь за Ато Зерая до самого закрытия. Куда пойдёт, с кем заговорит, кого впустит за занавеску — всё записываешь. Если что-то необычное — сразу ко мне.

Текле коротко кивнул, не отрывая взгляда от фруктов.

Марко вернулся на прежнюю позицию и продолжил движение за женщиной.

Она шла теперь медленнее. Остановилась у ряда с сушёными травами, купила небольшой пучок, сунула его в корзину. Потом ещё раз — у лотка с солью. Затем направилась к выходу с рынка в сторону северных кварталов. Марко шёл следом, стараясь не сокращать дистанцию. В какой-то момент она оглянулась — один раз, быстро, почти незаметно. Он успел отвернуться к прилавку с деревянными ложками.

Она не ускорила шаг. Просто продолжала идти.

К дому она подошла в десять сорок семь. Вошла во двор, поставила корзину у порога и скрылась внутри. Дети выбежали ей навстречу, как обычно: мальчик что-то громко рассказывал, девочка тянула мать за подол шэммы.

Марко остановился в тени эвкалипта через два участка. Достал из кармана маленький блокнот и записал время. Потом вытащил сигарету, закурил.

Через семь минут он уже говорил по телефону из ближайшего патрульного пункта итальянской военной полиции.

— Сегодня она снова была у Ато Зерая. Зашла в примерочную. Вышла через пять минут без платья. Текле следит за продавцом. Остальные следят за домом. Сегодня вечером ждём гостей. Как только кто-то появится — каждого берём под отдельное наблюдение. По человеку на клиента. Если придёт больше трёх — вызываете резерв. Я буду на связи до полуночи.

На том конце ответил голос одного из солдат:

— Принято. Резерв держим в готовности.

Марко положил трубку и вернулся к наблюдательному пункту.

День прошёл спокойно.

Дети играли во дворе до обеда. Потом Войзеро вышла, повесила на верёвку выстиранную одежду. Затем снова скрылась внутри. В полдень пришёл мальчишка-разносчик с кувшином молока. Вышел через три минуты. В три часа дня заглянула пожилая соседка с маленьким узелком — судя по всему, там была мука или тесто. Пробыла около двадцати минут.

Темнота наступила рано. Уже к шести часам небо стало тёмно-синим, а на холмах Энтото зажглись первые огоньки.

Первый гость появился в восемнадцать тридцать два. Мужчина лет тридцати пяти, в тёмном плаще, в фетровой шляпе. Вошёл во двор, постучал и был впущен. Пробыл сорок восемь минут. Вышел один, направился в сторону рынка. За ним сразу пошёл Йоханнес.

Второй пришёл в девятнадцать пятнадцать. Пожилой, с палкой, в длинной белой габби. Пробыл час и двенадцать минут. Его взял Бекеле.

Третий появился в двадцать один двадцать. Молодой, худой, в короткой куртке, с небольшим свёртком под мышкой. Пробыл тридцать девять минут. За ним пошёл третий человек — доброволец по имени Гетачью.

Четвёртого Марко увидел сам.

Он появился уже после двадцати трёх часов, когда большинство огней в квартале погасло. Высокий, в длинном тёмном пальто, воротник поднят. Шёл быстро, но не бежал. Не оглядывался. Постучал дважды — коротко, потом один раз длинно. Дверь открылась почти мгновенно.

Марко стоял в тени забора через дорогу. Он не стал посылать за этим человеком никого из своих — слишком поздно, слишком рискованно привлекать внимание. Вместо этого он просто смотрел.

Мужчина пробыл внутри двадцать семь минут.

Когда он вышел, Марко уже принял решение.

Он подождал, пока шаги стихнут за углом, потом быстро пересёк улицу и подошёл к забору. Прислушался. В доме было тихо. Свет в окне главной комнаты горел, но занавески были плотно задёрнуты. Изнутри доносились только обычные домашние звуки: кто-то переставлял посуду, скрипнула деревянная кровать.

Марко вернулся на прежнее место.

В полночь сорок минут он получил короткое донесение от Текле, переданное через связного мальчишку:

«Ато Зерай закрыл лавку в восемнадцать сорок. Пошёл домой обычным маршрутом. По дороге зашёл в две чайные, поговорил с двумя разными людьми. Ничего особенного. Дома с двадцати часов. Свет погас в двадцать три пятнадцать. Выходил только один раз — вынести мусор».

Марко записал. Закурил ещё одну сигарету. Докурил её до фильтра, бросил под ноги и затушил каблуком.

Он знал, что завтра утром нужно будет доложить генералу. Знал, что генерал спросит: есть ли движение? Есть ли хоть что-то конкретное?

Пока ответ был один: нет. Только ощущение, что механизм, который они пытаются нащупать, наконец-то шевельнулся. Не сильно. Не явно. Но шевельнулся.

Войзеро Летемика не купила платье. Она его примерила. И ушла без него.

Марко посмотрел на часы. Без десяти час.

Он повернулся и пошёл к машине, припаркованной в двух кварталах. Завтра будет новый день. И, возможно, завтра что-то наконец сдвинется с мёртвой точки.

Он не знал, что именно. Но впервые за последние две недели ему казалось, что ожидание подходит к концу.

Глава 16

30 октября 1937 года.

Мумбаи приходил в себя после недавнего муссона: улицы высохли, пыль оседала на дорогах, а воздух стал легче, с лёгким бризом от моря. На Джуху-Бич песок теперь был сухим, и дети могли бегать по нему часами, не пачкая ноги в грязи. В доме Абдул Хакима ибн Абдуллаха манговые деревья выпустили новые побеги, а кусты жасмина обильно цвели, привлекая пчёл и бабочек. Аиша ухаживала за грядкой базилика, поливая её каждое утро из кувшина, и теперь зелень разрослась, давая свежие листья для чая и еды.

Абдул Хаким проснулся, как всегда, до рассвета. Он вышел во двор, набрал воды из колодца и совершил омовение под открытым небом. Небо было тёмным, усыпанным звёздами, но на востоке уже намечался слабый свет. Он расстелил коврик на веранде, повернувшись лицом к морю, и прочитал фаджр-намаз. Прошёл месяц с тех пор, как родился Юсуф — их сын, здоровый и крепкий, с тёмными глазами и мягкими волосами. Роды прошли гладко, как и обещал доктор Рао: Аиша мучилась недолго, и к вечеру того дня ребёнок уже лежал у неё на руках. Имам из мечети в Бандре пришёл на следующий день, прочитал азан в ухо младенцу и благословил его. Теперь Юсуф спал в колыбели из ротанга, которую Абдул Хаким купил на рынке; она стояла в главной спальне, рядом с кроватью Аиши.

После молитвы Абдул Хаким сидел на веранде, глядя, как небо светлеет. Розовые и оранжевые полосы разливались по горизонту, а чайки уже кружили над водой, высматривая рыбу. Он думал о том, как изменилась жизнь за этот месяц. Аиша быстро пришла в себя, хотя поначалу уставала от кормлений и бессонных ночей. Сёстры обожали брата: старшая помогала купать его, а младшая пела ему простые песенки, которые слышала от матери. Семья казалась счастливой, и Абдул Хаким благодарил за это Всевышнего.

Он работал в саду, чинил дом, недавно подправил ставни на окнах, чтобы они закрывались без скрипа, и иногда ездил в город по делам. Сегодня как раз был такой день: нужно было купить ткани для одежды, муку, сахар и специи на рынке в Мумбаи. Аиша составила список накануне вечером, добавив туда свежие фрукты и немного масла для ламп.

К семи часам дом проснулся. Аиша вышла из спальни с Юсуфом на руках — он только что проснулся и тихо плакал. Она села на веранду, кормила его, пока Фатима разводила огонь в печи. Мариям принесла воду из колодца, стараясь не расплескать. Абдул Хаким помог накрыть на стол: расставил медные тарелки, налил воду в стаканы и разложил финики. Они ели хичди с йогуртом, свежие пури и фрукты — манго и бананы. Дети болтали о брате: Фатима спрашивала, когда Юсуф сможет играть с ними на пляже, а Мариям предлагала показать ему свои ракушки. Аиша улыбалась, глядя на них.

После завтрака Абдул Хаким собрался в путь. Он надел чистую белую курту и штаны, повязал тюрбан и взял джутовую сумку для покупок. Аиша вышла проводить его во двор.

— Будь осторожен в городе, — сказала она, поправляя ему ворот. — Не задерживайся допоздна. Юсуф сегодня беспокойный, может, зубы на подходе.

— Вернусь к асру, иншааллах, — ответил он. — Привезу ткани ему для новой одежды.

Дети обняли его на прощание, и он вышел на дорогу. Велосипед стоял под навесом — он недавно смазал цепь, чтобы тот ехал гладко. Поехал по песчаной тропе к Виле-Парле, мимо полей, где крестьяне собирали урожай риса. Женщины в сари несли корзины на головах, мужчины вели плуги с буйволами. Воздух был свежим, с ароматом земли и цветов. Проехал мимо нескольких новых домов — богатые семьи из центра продолжали строить здесь дачи, привлекая рабочих и торговцев.

В Виле-Парле он оставил велосипед у чайвальи — старик кивнул ему и взял пару анн за присмотр. Затем Абдул Хаким сел в рикшу. Возница, пожилой мужчина с усами, спросил:

— Куда, сааб?

— В Мумбаи, на Кроуфорд-маркет. Знаешь?

— Конечно, сааб. Садись.

Рикша тронулась по главной дороге. Они миновали станции, где толпились люди, ждущие поездов, проехали мимо рынков в Махиме, где уже шла торговля. Город был полон движения: клерки в костюмах спешили в офисы, женщины с детьми шли за покупками, уличные торговцы кричали, предлагая чай и закуски. Абдул Хаким смотрел в окно, вспоминая, как раньше ездил по этим улицам в форме, на служебной машине. Теперь он был просто жителем — с семьёй и домом у моря.

Рикша остановилась у входа в Кроуфорд-маркет. Абдул Хаким заплатил и вышел. Рынок был огромным, с высокими арками и колоннами, построенными британцами. Внутри ряды прилавков тянулись вглубь: фрукты, овощи, мясо, ткани, посуда — всё, что нужно для жизни. Люди толпились, торговались, несли сумки. Абдул Хаким прошёл к секции с тканями: выбрал хлопок для рубашек детям, шёлк для Аиши и мягкую муслиновую ткань для Юсуфа. Продавец, индус в тюрбане, отмерил метры и завернул в бумагу.

Потом он пошёл к прилавкам с продуктами: купил муку в большом мешке, сахар в пачках, специи — куркуму, кориандр, кардамон. Добавил свежие фрукты: папайю, гуаву, яблоки из Кашмира. Сумка потяжелела, но он был доволен — цены были разумными, а товары свежими. Прошёл мимо мясных рядов, где висели туши коз и кур, но не стал покупать: дома хватало рыбы от соседей-рыбаков.

У выхода из рынка он остановился купить чай у уличного торговца. Пока ждал, огляделся — и вдруг увидел знакомое лицо. Мужчина средних лет, около сорока пяти, в европейском костюме и шляпе, стоял у прилавка с газетами, просматривая «Times of India». Это был его бывший сослуживец, капитан Ричард Бентли. Бентли был англичанином, родом из Лондона, но жил в Индии уже двадцать лет.

— Ричард? — окликнул Абдул Хаким.

Мужчина поднял голову, узнал его и улыбнулся.

— Чарльз! Старый друг! Сколько лет прошло. Что ты здесь делаешь?

— Покупки для семьи. А ты? Всё в Мумбаи?

— Да, работаю теперь в муниципалитете. Чиновник по водоснабжению. Пойдём, выпьем чая. Здесь недалеко есть место.

Они пошли по улице к небольшой чайной с деревянными столами и стульями под навесом. Внутри было прохладно, вентилятор крутился под потолком. Они сели за столик у окна, заказали чай с молоком и бисквиты. Официант принёс заказ быстро: от чашек шёл пар, аромат кардамона разнёсся по заведению.

— Как жизнь, Чарльз? — спросил Бентли, размешивая сахар. — Слышал, ты женился, принял ислам. Большая перемена.

— Да, — ответил Абдул Хаким. — Теперь меня зовут Абдул Хаким ибн Абдуллах. Живу на Джуху, у моря. Есть жена, две дочери и сын, которому месяц. Жизнь спокойная и мирная. Я счастлив.

— Поздравляю с сыном. А я вот всё в городе. Жена уже в Англии, с детьми. Здесь один, пока ещё работаю.

Они поговорили о старых временах: о походах, о друзьях, которые разъехались. Бентли вспомнил, как они вместе охотились на тигров в джунглях, а Абдул Хаким — как играли в крикет по воскресеньям.

Потом Бентли откинулся на стуле, посмотрел в чашку.

— Знаешь, Чарльз, я скучаю по Англии. По дождям, туманам, зелёным полям. Здесь всё яркое, жаркое. Думаю, нам всем придётся вернуться домой. Индия меняется, я думаю, что независимость на подходе.

Абдул Хаким кивнул, отпил чай.

— Я обрёл дом здесь. И никуда уже не уеду.

— Да, понимаю, — сказал Бентли. — Ты стал частью этого. А я тут гость, всегда им был.

Они помолчали, ели бисквиты. Официант принёс ещё чая. Бентли огляделся, понизил голос:

— Слушай, Чарльз, не замечал ли ты чего странного в последнее время?

— Чего именно? — спросил Абдул Хаким.

— Да так, ходят слухи, что готовится заварушка. Беспорядки, может. В Конгрессе говорят одно, в Лиге — другое. Люди нервничают.

Абдул Хаким улыбнулся.

— У вас всюду полно осведомителей, они вам и скажут. Я же ушёл со службы, не лезу в политику и интриги. У меня семья, трое детей, даст Аллах, будут ещё. Живу тихо, молюсь, работаю в саду.

— Верно, — согласился Бентли. — Но будь осторожен. Времена неспокойные.

Они поговорили ещё о новостях: о выборах в провинциях, о Ганди и Джинне. Абдул Хаким слушал, но не углублялся — он знал больше, чем показывал, но держал это при себе. Бентли рассказал о своей работе: о проектах по водопроводам, о планах расширения города.

— Мумбаи растёт, — сказал он. — Новые фабрики, порты. Думаю, скоро тут многое изменится.

Абдул Хаким кивнул.

— Иншааллах, к лучшему.

Они допили чай, Бентли заплатил. На прощание пожали руки.

— Заходи в офис, если что, — сказал Бентли. — Рад был тебя увидеть.

— И я рад. Удачи, Ричард.

Абдул Хаким вышел на улицу, взял сумку и пошёл к рикше. Он подумал о словах друга о заварушке. Но отогнал мысли: дома ждала семья.

По пути обратно он остановился в Бандре, зашёл в мечеть. Помолился, поговорил с имамом о детях в медресе. Имам спросил о Юсуфе.

— Растёт, машаллах, — ответил Абдул Хаким.

К вечеру он вернулся на Джуху. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый. Дети встретили его во дворе, Аиша вышла с Юсуфом.

— Что привёз? — спросила Фатима.

Он разложил покупки: ткани, фрукты, специи. Аиша улыбнулась.

— Хорошо съездил?

— Да, встретил старого друга. Всё в порядке.

Они ужинали на веранде. На столе был бирьяни, салат, йогурт. Дети рассказывали о том, как строили домик из ракушек. После ужина Абдул Хаким прочитал суры, потом помолился. Ночь опустилась тихо, море шумело. Он сидел с Аишей, глядя на звёзды.

— Мир меняется, — сказал он.

— Но главное, что мы вместе, — ответила она.

Дом спал спокойно.

31 октября 1937 года. Мумбаи.

Утро началось с густого тумана, который море пригнало к берегу и который теперь медленно расползался по улицам, обволакивая дома и деревья серовато-белой дымкой. В полицейском штабе на Колабе, в кабинете на втором этаже, капитан Джеймс Уильям Харпер сидел за столом уже с семи часов. На столе перед ним лежали три папки с отчётами за прошедшую неделю, стопка свежих газет и блокнот, в котором он вчера вечером сделал несколько пометок тонким карандашом.

Кабинет был небольшим, но высоким — потолок уходил вверх на добрых четыре метра, и от этого комната казалась больше, чем была на самом деле. Два вентилятора лениво вращались под потолком, гоняя воздух, который всё равно оставался тяжёлым от близости моря. На стене висела большая карта Бомбея и окрестностей, на которой кто-то из офицеров аккуратно обвёл красным карандашом несколько районов: Донгри, Махим, части Бандры. Харпер иногда поднимал взгляд на эту карту, но сегодня она его почти не интересовала.

В половине девятого в дверь постучали — коротко, дважды.

— Войдите, — произнёс Харпер, не отрываясь от бумаг.

Дверь открылась, и вошёл мужчина лет тридцати пяти, худощавый, среднего роста. На нём была простая кремовая курта, слегка помятая, и белые штаны. На голове — тюрбан цвета выцветшей охры, аккуратно завязанный. Лицо чисто выбритое, кожа тёмная, взгляд внимательный. Он остановился у порога и слегка поклонился.

— Салам алейкум, сахиб. Меня зовут Мохаммад Ибрахим. Меня к вам направили… через Рамеша.

Харпер отложил ручку и посмотрел на вошедшего.

— Ва алейкум ассалам. Садитесь, Мохаммад Ибрахим.

Мужчина прошёл к стулу напротив стола, сел на самый край, держа спину прямо. Руки положил на колени ладонями вниз.

Харпер взял чистый лист бумаги, положил перед собой и приготовился слушать.

— Рассказывайте. Что привело вас сюда так рано?

Ибрахим заговорил негромко, тщательно подбирая слова.

— В кварталах, где живут наши, сахиб… в Донгри, в части Махима, в переулках за мечетью Джама Масджид… последние дней десять что-то происходит. Не скажу, что я вижу точно, но чувствую. Люди, которых я знаю много лет, стали другие. Говорят меньше, смотрят по сторонам, оглядываются, шепчутся. Некоторые перестали приходить в лавку, где я работаю приказчиком. Раньше каждый вечер собирались у нас за чаем, теперь же — тишина.

Харпер кивнул, не прерывая.

— Продолжайте.

— Я заметил троих-четверых мужчин, которых раньше почти не видел. Приезжают откуда-то, разговаривают с нашими уважаемыми людьми — с теми, кто держит мечеть, с торговцами, у которых большие склады. Говорят недолго, тихо, потом уходят. Один из них вчера вечером принёс свёрток в дом к Хафизу Салиму — тому, кто держит склад пряностей на Чарчгейт-стрит. Свёрток был тяжёлый, завёрнут в мешковину. Хафиз потом весь вечер просидел с закрытыми ставнями.

Харпер записал несколько слов: «Хафиз Салим», «склад пряностей», «Чарчгейт».

— Это всё?

Ибрахим слегка покачал головой.

— Нет, сахиб. Есть ещё кое-что. Среди тех, кто приходит к нашим… есть один белый человек. Мусульманин. Давно принял ислам, говорят. Лет сорока трёх на вид, может, чуть больше. Носит европейскую одежду, но всегда белую курту поверх. Борода короткая, аккуратная, светлая. Глаза светлые. Люди его уважают. Когда он появляется, разговоры затихают, а потом возобновляются, но уже тише.

Харпер перестал писать и посмотрел прямо на Ибрахима.

— Имя знаете?

— Нет, сахиб. Никто не называл при мне. Но он не местный. Все говорят — «тот англичанин, который стал нашим». Больше ничего.

Капитан откинулся на спинку стула. Пальцы правой руки он сложил домиком перед собой.

— Мохаммад Ибрахим, — произнёс он размеренно. — Всё, что вы сказали, очень расплывчато. Люди молчат. Люди смотрят по сторонам. Кто-то принёс свёрток. Приходит белый мусульманин. Это может быть что угодно: свадьба, похороны, большая торговля, сбор пожертвований на медресе. Или просто слухи, которые раздувают от скуки. Мне нужны конкретные вещи. Место. Время. Имена. Что именно готовится. Сколько людей. Есть ли оружие. Есть ли связь с политиками. Понимаете?

Ибрахим опустил взгляд на свои руки.

— Понимаю, сахиб. Но пока… пока я только вижу то, что сказал. Внутрь меня не пускают. Я не из их круга. Я простой приказчик, живу на окраине Махима. Они меня знают, здороваются, но дальше — нет. Я боюсь спрашивать прямо. Если начну расспрашивать, сразу поймут, что я интересуюсь.

Харпер молчал несколько секунд, глядя на карту на стене.

— Этот белый мусульманин… — наконец сказал он. — Как часто он появляется?

— Три раза за последние две недели — это то количество, сколько раз я его видел. Один раз у мечети после намаза, один раз возле лавки Хафиза, вчера выходил из переулка за старым кладбищем. Всегда бывает в светлое время суток.

— Где живёт — знаете?

— Нет. Но говорят, что не в Донгри. Может, где-то в Бандре или дальше. Или даже в центре, где живут европейцы.

Харпер сделал ещё одну короткую запись в блокноте.

— Хорошо. Пока этого достаточно. Но мне нужно больше. Гораздо больше. Если узнаете имя этого человека — сообщите. Если услышите хоть одно конкретное слово — где, когда, что собираются делать, — то сразу сообщайте.

Ибрахим кивнул.

— Я буду смотреть внимательно, сахиб. Как только появится что-то ясное — приду к вам.

Харпер открыл ящик стола, достал небольшой конверт, положил на стол и подвинул к посетителю.

— Здесь тридцать рупий. Не много, но на первое время хватит. Не привлекайте внимания. Не меняйте привычек. Не ходите сюда слишком часто. Если нужно передать что-то срочно — делайте это через Рамеша, как сегодня. Он знает, как быстро меня найти.

Ибрахим взял конверт, спрятал во внутренний карман курты.

— Спасибо, сахиб. Я не подведу.

Он поднялся. Харпер тоже встал, протянул руку. Они обменялись коротким рукопожатием.

— Будьте осторожны, Мохаммад Ибрахим. Очень осторожны.

— Да, сахиб.

Мужчина вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Харпер остался один. Он подошёл к карте, провёл пальцем по линии от Донгри к Махиму, потом к Бандре. Задержал палец на Джуху-Бич. Потом вернулся к столу, открыл верхнюю папку и начал перечитывать вчерашний отчёт о собрании в мечети Джама Масджид. Ничего особенного: обычные речи, обычные жалобы на цены на зерно, обычные призывы к единству.

Он закрыл папку, взял чистый лист и написал наверху крупными буквами:

Неизвестный европеец, принявший ислам. ~43 года. Светлая борода. Светлые глаза. Белая курта поверх европейской одежды. Связь с Донгри/Махим. Наблюдать.

Подумал и добавил ещё одну строчку:

Проверить списки новообращённых за последние 10 лет. Начать с Бандры и центра.

Затем встал, подошёл к окну. Туман почти рассеялся. Солнце уже стояло высоко, и на улице начиналась обычная жизнь большого города: рикши, повозки, первые покупатели, крики торговцев.

Харпер вернулся к столу, взял телефонную трубку и назвал номер.

— Доброе утро, сержант Кхан. Это Харпер. Подготовьте мне, пожалуйста, список всех известных случаев перехода в ислам среди британских подданных за последние пятнадцать лет. Особое внимание — на мужчин 35–50 лет. И ещё — проверьте, не отмечались ли в последние месяцы необычные передвижения европейцев в мусульманских кварталах. Особенно в Донгри и Махиме. К вечеру, пожалуйста. Спасибо.

Он положил трубку.

Потом взял ещё один лист и написал короткое письмо на имя старшего инспектора:

«Прошу разрешить негласное наблюдение за рядом лиц в Донгри и Махиме. Основание — поступившая информация о возможной подготовке неустановленных действий. Детали — в личной беседе».

Сложил письмо, запечатал, вызвал рассыльного.

За окном город жил своей жизнью. А где-то в этом огромном живом организме начиналось движение, пока ещё едва заметное, как первый круг на воде от упавшего камешка.

Харпер знал: такие круги имеют привычку расходиться. И чем дольше ждёшь, тем шире они становятся.

Он взглянул на часы. Девять сорок пять. Впереди был ещё целый рабочий день. И, похоже, он обещал быть длиннее обычного.

Глава 17

4 ноября 1937 года. Нанкин, пригород, укрепленный особняк Ван Цзинвэя.

Утро выдалось холодным даже для ноября. Ван Цзинвэй проснулся раньше обычного — в половине шестого, когда ещё не рассвело. Он лежал несколько минут неподвижно, прислушиваясь к звукам за стенами: далёкий лай собак, редкие автомобильные гудки на шоссе, приглушённые голоса охранников, сменявших караул. Всё привычно. Всё как всегда.

Он поднялся, накинул халат из плотного шёлка и подошёл к зеркалу. Лицо в утреннем свете казалось серым. Щёки ввалились сильнее, чем месяц назад. Ван провёл ладонью по подбородку — щетина отросла за ночь. Бритьё откладывать нельзя: сегодня должен приехать связной от Накамуры.

Ван Цзинвэй жил теперь по строгому распорядку, который сам же и составил. Каждый день повторял одно и то же:

6:15 — завтрак в малой столовой (всегда один, без гостей), 7:00 — чтение сводок и газет (только те, которые привозят проверенные люди), 8:30 — приём двух-трёх самых доверенных офицеров (не больше трёх одновременно), 11:00 — отдых и сон до обеда, 13:00 — обед. После обеда — работа с документами до 18:00, 19:00 — ужин, 21:00 — радио и записи, 23:00 — отбой.

Ни одного лишнего человека. Ни одного непредусмотренного визита. Ни одного маршрута, который повторялся бы два дня подряд.

После ухода японцев из центральных провинций обстановка изменилась самым странным образом. Вместо облегчения пришло ощущение, что клетка стала другой — более тесной, но с невидимыми прутьями. Чан Кайши не делал открытых заявлений против Ван Цзинвэя. Не отдавал приказов об аресте. Не посылал войска. Но все вокруг знали: Чан выжидает момента, чтобы нанести удар, отомстить за сотрудничество с японскими милитаристами.

Поэтому Ван передвигался только в бронированном «Паккарде», купленном через подставных лиц в Шанхае. Водитель — бывший офицер охранной роты — был молчалив, как рыба. Маршрут каждый раз менялся: то через старый южный мост, то по объездной дороге мимо кладбища, то через узкие улочки ремесленного квартала. Охрана — двенадцать человек, разделённых на три смены, причём никто из них не знал точного расписания другого, а о маршруте узнавали в последний момент.

Ван сел за стол. Его слуга, пожилой мужчина по имени Лао Чжан, уже поставил тарелку с рисовой кашей, варёное яйцо, немного солёных овощей и стакан чая. Всё проверено. Лао Чжан работал у Вана с 1929 года. Другого повара не допускали.

После завтрака Ван перешёл в кабинет. На столе лежали свежие сводки:

Чан Кайши провёл встречу с американским советником в Ханькоу

Коммунисты объявили о создании новых партизанских отрядов в Шэньси

В Шанхае замечены японские коммерсанты, которые якобы закупают хлопок (на деле — скорее всего, ведут переговоры с кем-то из окружения Чана).

Ван читал медленно, делая пометки простым карандашом на полях. К полудню он почувствовал привычную тяжесть в груди и отправился отдыхать.

Обед подали ровно в тринадцать ноль-ноль.

Меню оставалось неизменным уже две недели: куриный бульон с лапшой, тушёная рыба с имбирём, бамбуковые побеги, рис. Всё приготовлено Лао Чжаном лично. Ван ел аккуратно, не торопясь.

Сегодня к бульону добавили небольшую пиалу с грибами муэр. Ван удивился — их не заказывали. Но Лао Чжан, ставя посуду, тихо произнёс:

— Господин, это подарок от старого друга из Сучжоу. Он знает, что вы любите грибы.

Ван кивнул. Доверять полностью он уже никому не мог, но отказываться от еды тоже было опасно — это выглядело бы как признак страха. Он положил несколько кусочков в бульон и начал есть.

Первые полчаса ничего необычного. Потом появился лёгкий металлический привкус на языке. Ван подумал, что это от старой ложки. Продолжил есть.

К тринадцати тридцати привкус усилился. Теперь он ощущался не только на языке, но и в горле. Ван отставил пиалу. Посмотрел на часы. В висках началась тупая пульсация.

Он встал и прошёл в соседнюю комнату, где стоял телефон. Поднял трубку. Тишина. Аппарат молчал.

Ван вернулся в столовую. Лао Чжан уже унёс посуду. Дверь на кухню была закрыта.

Он подошёл к главной двери особняка. Ручка не повернулась. Толкнул плечом — без результата. Дверь заперли снаружи.

Ван вернулся в кабинет, открыл сейф, достал револьвер. Проверил барабан — шесть патронов. Положил оружие на стол. Затем сел в кресло и попытался успокоиться.

В четырнадцать десять начались первые настоящие признаки. Сначала — сильная тошнота. Ван наклонился над корзиной для бумаг. Его вырвало почти сразу — жёлчью и остатками бульона. После этого началась резь в животе, словно кто-то медленно проворачивал внутри нож.

К четырнадцати тридцати ноги стали подкашиваться. Ван опустился на пол, прислонился спиной к ножке стола. Дыхание участилось. В груди появилось ощущение, будто кто-то сжимает лёгкие.

К пятнадцати ноль-ноль начались судороги в икрах. Ван стиснул зубы. Он не кричал — понимал, что это бесполезно и только отнимет силы. Вместо этого он пополз к двери, цепляясь за край ковра. Дотянулся до ручки. Потянул ещё раз. Заперто.

К пятнадцати тридцати зрение начало мутнеть. Предметы теряли очертания. Он видел комнату как через толстое стекло, покрытое каплями воды. Звук собственного дыхания стал громче всего остального.

Ван Цзинвэй лёг на спину. На потолке была лепнина в виде лотосов. Он смотрел на неё и думал о том, что так и не успел сказать Накамуре главного: Чан Кайши не остановится. Что американцы используют его до конца, а потом выбросят. Что Япония сделала роковую ошибку, уйдя без условий.

В шестнадцать ноль-ноль судороги охватили всё тело. Он уже не мог контролировать руки и ноги. Они дёргались сами по себе, как у марионетки, у которой обрезали нити.

В шестнадцать десять дыхание стало хриплым, прерывистым. Сердце колотилось с перебоями — то очень быстро, то вдруг замирало на несколько секунд.

В шестнадцать тридцать Ван Цзинвэй перестал дышать.

Комната погрузилась в тишину.

Через двадцать минут после этого дверь открылась. Вошли трое мужчин в штатском. Один из них — невысокий, с аккуратной бородкой — наклонился над телом, пощупал сонную артерию, потом кивнул остальным.

— Готов.

Они завернули тело в плотное одеяло, вынесли через чёрный ход в машину, стоявшую во внутреннем дворе. Через сорок минут автомобиль уже ехал по объездной дороге в сторону южных холмов.

На следующий день официальное сообщение гласило:

«Ван Цзинвэй, председатель Центрального политического совета Гоминьдана, скончался от острого сердечного приступа в своём доме в Нанкине. Врачи констатировали смерть в 16:35 4 ноября 1937 года. Правительство Китайской Республики выражает глубокое соболезнование семье покойного».

Никто из непроверенных врачей не получил разрешения на осмотр тела. Вскрытия не проводилось.

В тот же вечер в Токио премьер-министр Накамура получил короткую телеграмму:

«Птица улетела. Клетка пуста. Дальнейшие действия по плану».

Он сжёг бумагу над пепельницей и долго смотрел в окно на ночной город.

В Нанкине Чан Кайши, выслушав сообщение о смерти, молча кивнул адъютанту и произнёс одну-единственную фразу:

— Теперь можно начинать второй этап.

7 ноября 1937 года. Нанкин. Резиденция Чан Кайши.

Чан Кайши проснулся в 5:40 — раньше будильника. Сон был короткий и прерывистый. Несколько секунд он лежал, глядя в потолок, где сквозь тонкую штукатурку проступали очертания балок. Потом медленно сел. Ступни коснулись холодного деревянного пола. Рядом, на низком столике, уже стоял медный таз с горячей водой и полотенце, аккуратно сложенное вчетверо. Слуга всегда ставил всё ровно в 5:35.

Чан умылся не торопясь. К нему постепенно возвращалась бодрость. Затем он надел белую рубашку, тёмный френч и застегнул все пуговицы до последней. На плечи накинул шинель с каракулевым воротником — в кабинете топили плохо, а он в последнее время стал сильнее мёрзнуть.

Он спустился вниз. В коридоре уже ждали двое адъютантов: один держал папку с ночными радиограммами, второй — карту маршрута на сегодня. Чан прошёл мимо них, не останавливаясь, и вошёл в кабинет на первом этаже.

На столе лежала большая карта провинций Цзянсу, Аньхой и части Хэнани.

Чан сел. Открыл первую радиограмму.

«Из Ханькоу. Американский советник генерал Стил прибыл вчера вечером. Встреча с генералом запланирована на 9 ноября. Тема — поставки по ленд-лизу, возможное участие в реорганизации авиации. Просит личной аудиенции».

Чан отложил лист. Подумал несколько секунд. Потом взял следующий.

«Из Шанхая. Японские торговцы хлопком (фирма „Мицуи буссан“) провели встречу с представителями банка „Чжунъян“ в ресторане „Лотос“. Продолжительность — два часа семнадцать минут. Один из участников — бывший сотрудник аппарата Ван Цзинвэя, некто Чжоу Лянчжэнь».

Чан положил радиограмму поверх первой. Пальцы постояли на столе неподвижно.

Вошёл майор Чэнь Юймин. Поклонился.

— Господин главнокомандующий, машина готова. Выезд в 7:15. Маршрут: новая дорога через мост Лунмэнь, затем поворот на юго-запад в сторону расположения 88-й дивизии. Время в пути по этим дорогам — час десять при средней скорости пятьдесят километров в час.

Чан кивнул и спросил:

— Кто именно едет в головной машине?

— Я, господин, и водитель Ван Гоцян. Сзади — второй «Паккард» с капитаном Ли и отделением охраны. Замыкающий — грузовик с пулемётным расчётом и ещё шестью бойцами. Мотоциклы — восемь штук, по четыре с каждой стороны.

— Хорошо. — Чан встал. — Пройдёмся по двору. Хочу сам посмотреть на машины.

Они вышли. Во внутреннем дворе резиденции стояла техника. Три автомобиля выстроились в ряд. Головной «Паккард» — тёмно-зелёный, с усиленной бронёй на дверях и днище. Второй — почти такой же, но с дополнительным бронелистом за спинкой заднего сиденья. Третий — грузовик «Форд» с брезентовым верхом, в кузове — четверо солдат и станковый пулемёт «Максим», прикрытый брезентом.

Чан подошёл к первому автомобилю. Открыл заднюю дверь, заглянул внутрь. Сел на сиденье, провёл ладонью по обивке. Потом посмотрел на водителя.

— Ван Гоцян, вчера вечером ты лично проверял машину?

— Так точно, господин. Завёл, проехал круг по двору, проверил тормоза, масло, воду, карбюратор. Всё в норме.

— Кто ещё подходил к автомобилю после этого?

— Никто, господин. После двадцати трёх ноль-ноль двор запирается. Дежурный пост у ворот.

Чан молча кивнул. Вышел. Посмотрел на небо — солнце уже стояло над крышей восточного флигеля.

— Выезжаем.

Колонна тронулась в 7:12. Сначала медленно выехали за ворота, потом, когда дорога стала шире, разогнались. По бокам мчались мотоциклисты, поднимая пыль. Впереди — броневик с пулемётчиком на башне.

Первые пятнадцать километров прошли спокойно. Дорога была новой — её проложили ещё в прошлом году специально для военных перевозок. Асфальт местами потрескался, но в целом ехать было можно.

На двадцать втором километре двигатель начал работать неровно. Сначала лёгкие подёргивания, потом уже явные толчки. Ван Гоцян сбавил скорость до тридцати километров в час.

— Что происходит? — спросил Чан с заднего сиденья.

— Не понимаю, господин. Вчера всё было идеально.

Двигатель кашлянул ещё два раза и заглох. Машина покатилась по инерции и остановилась у обочины, рядом с сухим арыком.

Водитель тихо выругался почти про себя. Вылез, открыл капот.

Майор Чэнь тоже вышел. Подошёл к капоту.

— Карбюратор… винт выкручен до предела. Бензин практически не поступает.

Чан сидел на заднем сиденье неподвижно. Потом медленно открыл дверь и вышел.

— Сколько времени нужно на исправление?

— Минут десять-пятнадцать, господин, — ответил Ван Гоцян. — Но я бы рекомендовал пересесть во вторую машину. Здесь, на открытом месте…

Он не договорил.

Чан посмотрел по сторонам. Слева — голое поле, справа — редкая роща из низких акаций. Дорога пустынная — только их колонна.

— Пересаживаемся, — сказал он. — Быстро.

Охранники из второго автомобиля уже открывали двери. Капитан Ли подбежал, взял Чана под локоть.

В этот момент раздался первый выстрел. Пуля ударила в землю в двух метрах от Чана, подняв фонтанчик пыли.

Сержант Лю Дачэн, стоявший слева, мгновенно прыгнул вперёд, повалил главнокомандующего на землю и накрыл его своим телом.

Второй выстрел. Пуля вошла сержанту в спину, вышла через грудь. Кровь брызнула на шинель Чана. Третий выстрел — в голову. Лю Дачэн обмяк.

Перестрелка началась одновременно со всех сторон.

Охранники открыли огонь по роще. Оттуда отвечали шестеро: двое с винтовками Маузера, трое с пистолетами-пулемётами «Томпсон», один — снайпер с винтовкой «Арисака» с оптикой.

Броневик дал длинную очередь. Двое нападавших упали сразу. Третий попытался отползти, но его добил выстрел из карабина одного из мотоциклистов.

Майор Чэнь, присев за колесом второго «Паккарда», крикнул:

— Господин! Ранены?

Чан лежал на земле. Левая рука горела — пуля прошла чуть выше локтя, разорвав мышцу. Кровь текла по рукаву, капала на сухую землю.

— Цел, — ответил он. — Не высовывайтесь.

Бой продолжался две минуты сорок секунд.

Из шестерых нападавших четверо погибли на месте. Пятый попытался отойти в сторону поля — его догнала очередь из «Максима». Шестой — снайпер — успел отойти за деревья и исчез. Его преследовали пятнадцать минут, но следов не нашли.

Когда всё стихло, на дороге лежали трое мёртвых охранников. Ещё пятеро ранены, двое из них тяжело: одному сильно повредило ступню, второму пуля пробила лёгкое.

Чан поднялся сам. Лицо было бледное, губы сжаты в тонкую линию. Кровь продолжала капать с рукава.

Майор Чэнь подбежал, разорвал свой платок и начал перевязывать.

— В госпиталь. Немедленно.

Чана усадили в грузовик — там было больше места. Колонна развернулась.

По дороге майор Чэнь молчал, не решаясь спросить. Только когда уже подъезжали к городу, он всё-таки спросил:

— Господин… вы думаете, это связано с Ван Цзинвэем?

Чан посмотрел в сторону. За окном мелькали дома пригородов.

— Три дня. Ровно три дня после его смерти. Слишком быстро для случайности.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Они не ждут. Им нужно убрать всех, кто может помешать новому порядку. Сначала Ван. Теперь я. Следующий — кто-то из Шанхая. Или из Ханькоу.

В госпитале армейского округа № 3 его уже ждали четыре хирурга и две операционные сестры. Ранение признали сквозным, средней тяжести.

Операция длилась тридцать восемь минут. Чан отказался от общего наркоза — попросил только местное обезболивание. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, пока врач зашивал сосуд и мышцу.

После операции его перенесли в отдельную палату на втором этаже. Окна выходили на север — оттуда виднелась река и мосты. На столе уже стояла ваза с тремя хризантемами — принёс кто-то из персонала.

Майор Чэнь доложил:

— Особый отдел уже работает. Допросы начаты. Уже установлено, что ночью с 6 на 7 ноября во дворе резиденции видели незнакомого человека в форме техника. Он предъявил пропуск на имя механика Вэй Чжунпина, но такого человека в списках нет.

Чан кивнул.

— Продолжайте. И найдите снайпера. Он не мог уйти далеко.

— Уже перекрыты все дороги в радиусе двадцати километров. Патрули в роще. Собаки его найдут.

Чан прикрыл глаза.

— Ещё одно. Передай в Ханькоу. Пусть американец Стил подождёт. Встреча состоится, но не 9-го, а 10-го. Я хочу, чтобы он увидел меня более здоровым.

Майор поклонился и вышел.

В палате наступила тишина. Слышно было только, как где-то внизу ходят люди по коридору и как тикают часы на стене.

Чан лежал, глядя в потолок. Рука горела под повязкой, но боль была терпимой. Он думал о том, что за последние трое суток произошло слишком много.

Смерть Ван Цзинвэя объявили сердечным приступом. Никто не настаивал на вскрытии. Всё как он хотел, но теперь было покушение на него самого. И все эти события укладывались в слишком аккуратный промежуток времени.

Он знал: это не конец. Это только начало большой чистки. Кто-то решил, что пора убирать всех, кто стоял на пути к новому центру власти. И этот кто-то действует быстро, чётко и без колебаний.

За окном начинались сумерки. Небо темнело быстро. Где-то вдалеке завыли собаки.

Чан закрыл глаза. Он не спал. Он ждал следующего сообщения. Потому что знал — оно придёт. И очень скоро.

Глава 18

10 ноября 1937 года.

Ночь легла на Аддис-Абебу тяжёлым, почти осязаемым покрывалом. Небо стояло чёрное, без единого просвета, без намёка на луну или звёзды — только густая, бархатная тьма, в которой тонули даже самые яркие фонари кварталов. Воздух был сырым и холодным — тот особый высокогорный холод, что не кусает сразу, а медленно вгрызается в кости. Ветра не было совсем. Ни малейшего движения воздуха. Только тишина, нарушаемая изредка далёким лаем собак да редким скрипом деревянной калитки где-то в глубине переулков.

Капрал Луиджи Баттиста, которого все звали просто Батти, уже давно не считал ночи, проведённые в этом узком проходе между двумя глинобитными заборами. Четвёртая неделя? Пятая? Время слилось в одну бесконечную смену: холод, пыль, запах сырого навоза, приглушённые голоса за стенами, стук каблуков по сухой земле. Он стоял, прислонившись спиной к шершавой глине, курил в кулак — огонёк сигареты прятался в ладони, чтобы не привлечь внимания. Куртка на нём была тёмная, почти чёрная от времени и грязи, воротник поднят до самых ушей, ботинки с мягкой резиновой подошвой — те, что он выменял у одного грека в Массауа за полцены и бутылку граппы.

Дом Войзеро Летемики стоял напротив, через дорогу, в сорока шагах.

Первый гость пришёл в девятнадцать тридцать восемь. Мужчина средних лет в старом европейском пальто прошёл быстро, не оглядываясь. Постучал три раза. Пробыл сорок одну минуту. Ушёл молча, растворился в переулке.

Второй — в двадцать один ноль пять. Пожилой, с палкой, в длинной белой габби. Пробыл час и четыре минуты. Третий — в двадцать два сорок два. Молодой парень, худой, в короткой куртке, с небольшим узелком под мышкой. Пробыл тридцать девять минут.

Всё как всегда. Всё предсказуемо.

Четвёртый появился в ноль тридцать семь.

Батти заметил его ещё на подходе — высокий силуэт в длинном тёмном пальто, шляпа надвинута низко, почти до бровей. Шёл он не так, как остальные: шаг уверенный, быстрый, но без торопливости, без нервного оглядывания по сторонам. Подошёл к калитке, толкнул её ладонью, поднялся к двери. Постучал: два коротких удара, пауза в две секунды, один длинный.

Дверь открылась мгновенно. Мужчина шагнул внутрь.

Батти посмотрел на часы. Стрелки показывали ноль тридцать девять. Он ждал.

Минуты тянулись медленно, вязко. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Свет в окне не менялся. Ни тени, ни движения занавесок. Только ровный жёлтый прямоугольник на глиняной стене.

В час ноль четыре дверь приоткрылась.

Мужчина вышел. На этот раз он не стал поворачивать налево — в сторону рынка, в лабиринт знакомых переулков, где обычно растворялись все предыдущие посетители. Он повернул направо. К грунтовой дороге. К той самой широкой тропе, что вела на юг, к трассе, где иногда по ночам проезжали грузовики с армейским продовольствием и редкие легковые машины офицеров.

Батти почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Не страх. Не тревога. Просто внезапное понимание: это был не рядовой клиент.

Он дал мужчине отойти метров на сто пятьдесят. Потом быстро, но бесшумно пересёк дорогу, держась тени заборов.

Мужчина шёл уверенно. Не оглядывался. Через девять минут он вышел на трассу. Там, в сотне с небольшим метров от поворота, стояла машина — тёмный «Фиат 520», старый, но ухоженный, с матовым чёрным кузовом. Фары были выключены. Двигатель работал на самых низких оборотах и был едва слышен. Дверца заднего сиденья открылась. Мужчина сел. Дверца закрылась мягко, без хлопка. Машина тронулась.

Батти побежал.

Его собственная машина стояла в двух кварталах — старенький «Балилла», выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, брезентовый верх потрёпан, но главное — двигатель надёжный. Он прыгнул на сиденье, завёл мотор и тронулся. Держался далеко — почти на пределе видимости красных габаритных огоньков впереди. Дорога была пустой. Только пыль поднималась за колёсами и медленно оседала в темноте.

Машина ехала шестнадцать минут.

«Фиат» свернул налево, к небольшой деревне в шести километрах от города. Здесь стояли более просторные и богатые дома. Многие — из камня, с черепичными крышами, построенные ещё при Менелике для богатых торговцев, мелких чиновников, армянских ювелиров, которые их часто арендовали. Машина остановилась у одного из самых приметных — двухэтажного особняка европейского типа. Широкая веранда с коваными перилами. Высокое крыльцо из тёсаного камня. Два больших окна на первом этаже. Свет горел только в одном — тёплый, жёлтый, приглушённый тяжёлыми занавесками.

Клиент вышел. Следом вышел водитель.

При свете, падавшем из окна, Батти наконец разглядел его ясно: европеец. Темноволосый, волосы густые, с заметной проседью на висках. Одет аккуратно: тёмное пальто, перчатки. Никаких знаков различия, никаких кокард. Просто обычный штатский. Но штатский, который не боится ездить по ночным дорогам в такую глушь.

Клиент и водитель поднялись на крыльцо. Постучали три раза. Дверь открыл мужчина — абиссинец лет пятидесяти, высокий, в белой габби, поверх которой была накинута тёмная шерстяная накидка. Они вошли. Дверь закрылась.

Батти уже говорил в рацию, почти не дыша:

— Батти на связи. Клиент ушёл не в город. Сел в машину. Сейчас я на южной окраине, деревня, двухэтажный каменный дом европейской постройки, второй от поворота. Внутри как минимум трое: наш клиент, водитель — европеец, темноволосый, и хозяин — абиссинец. Жду указаний.

Ответ пришёл через сорок секунд:

— Держите позицию. Марко выезжает. Резерв в пути. Без шума.

Время тянулось невыносимо медленно. Двадцать четыре минуты. Двадцать пять. Двадцать шесть.

Сначала послышался далёкий гул моторов — тихий, приглушённый. Потом из темноты вынырнула первая машина — «Фиат» с потушенными фарами. Из неё вышли трое рядовых — молодые, но уже опытные солдаты, с винтовками за спиной. Следом вторая машина с солдатами и сержантом Каррарой. И наконец третья — та, на которой приехал сам Марко.

Лейтенант вышел молча. Лицо спокойное, но в глазах была та самая холодная сосредоточенность, которую Батти видел только в самые серьёзные моменты.

— Сколько их внутри? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Я видел троих. Клиент, водитель-европеец и хозяин.

Марко кивнул.

— Окружить дом. Никто не должен ускользнуть.

Марко остался с Батти и молодым Антонио — худым, нервным на вид парнем, который, однако, открывал любые замки быстрее, чем большинство людей успевали моргнуть.

Они подошли к двери. Изнутри доносились голоса — негромкие, спокойные, уверенные. Кто-то коротко рассмеялся. Свет горел только в комнате слева от прихожей. Занавески плотно задёрнуты, ни единой щели.

Марко посмотрел на Антонио. Тот молча достал из внутреннего кармана кожаный свёрток. Развернул. Тонкие отмычки, крючки, маленький напильник. Присел на корточки. Пальцы задвигались быстро, уверенно.

— Тихо сможешь открыть? — спросил Марко шёпотом.

— Да, лейтенант. Открою.

Сорок одна секунда. Щелчок — тихий, как лёгкий щелчок пальцами.

Марко медленно, миллиметр за миллиметром, отворил дверь. Прихожая тёмная. Запах дерева, старого табака, слабого аромата какого-то ликёра. Слева была закрытая дверь. Из-под неё виднелась полоса света. Оттуда слышались голоса. Теперь они звучали чуть громче. Кто-то говорил по-итальянски — медленно, с акцентом.

Марко показал знаками: он и Батти идут в комнату. Антонио держит коридор. Если кто-то появится — стрелять без предупреждения.

Батти кивнул. Рука легла на рукоять револьвера.

Марко сделал три шага. Остановился у двери. Глубоко вдохнул. Поднял ногу.

Удар.

Дверь распахнулась с глухим треском.

— Руки вверх! Ни с места! — закричал Марко, врываясь внутрь вместе с Батти. — Руки, я сказал! Быстро!

В комнате сидели трое мужчин за большим дубовым столом.

Первый — их клиент, за которым следил Батти, лет сорока, худощавый, с аккуратной бородкой, глаза широко раскрыты. Второй — хозяин дома, абиссинец постарше, лет пятидесяти пяти, в тёмной накидке, лицо неподвижное, будто застывшее, но пальцы дрожали. Третий — европеец. Темноволосый. С проседью. Худое лицо, орлиный нос, тонкие губы. Не молодой. Около пятидесяти. Сидит во главе стола, руки уже медленно поднимаются.

На столе лежал свёрток из плотной коричневой бумаги. Две чашки. Бутылка граппы. Стакан.

Клиент закричал по-амхарски, сорвавшимся голосом:

— Не стреляйте! Мы сдаёмся! Не стреляйте!

Марко шагнул к столу. Одним резким движением развернул свёрток.

Опиум. Аккуратные кирпичики, плотно завёрнутые в промасленную бумагу. Запах был тяжёлый, сладковатый и душный.

Марко медленно поднял взгляд на европейца.

— Где остальное?

Мужчина заговорил по-итальянски, быстро, но без паники:

— В подвале. Четыре ящика. Всё там. Я покажу. Только не стреляйте, синьор.

Марко кивнул Батти.

— Наручники. На всех троих.

Через семь минут их вывели на веранду. Европеец шёл первым, руки за спиной, лицо мокрое от пота. За ним молча шли двое абиссинцев.

Обратная дорога прошла в полной тишине. Только гул мотора да редкие толчки на ухабах.

В штабе Марко поднялся к генералу. Ди Санголетто сидел в расстёгнутой рубашке, перед ним чашка чёрного кофе, стопка бумаг, карта.

Марко доложил:

— Опиум. Крупная партия. Поставщик — итальянец, темноволосый, средних лет. Посредник — наш клиент от дома Летемики. Хозяин дома — абиссинец. Всё забрали. Поставщик готов сотрудничать.

Генерал долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо. Не нашли, кого искали, но задержали преступников.

Марко кивнул.

Он прошёл в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел. Достал пачку египетских сигарет и закурил.

Дым поднимался медленно, ровными кольцами, растворялся под потолком.

Он опять промахнулся. Это была не та нить. Но предчувствие не хотело его покидать. Войзеро Летемика была не случайной фигурой. Он это чувствовал. Её дом был не просто местом любовных встреч. Это узел. Точка, где сходятся другие линии. Кассио Арборе или кто-то из его людей всё ещё где-то рядом. А они сегодня взяли не тех.

Завтра начнётся обычная игра: допросы, обыски, выход на покупателей, цепочка поставок. Обычная полицейская работа, а потом дадут небольшую премию за обнаружение преступников.

А Войзеро Летемика останется на месте. Будет по-прежнему ходить на рынок. Примерять платья, которые не покупает. Принимать гостей, которые уходят в ночь. Но он чувствовал: не зря её подозревает.

Марко докурил сигарету. Раздавил окурок в пепельнице. Он не собирался отпускать эту нить. Даже если придётся тянуть за неё ещё месяц. Или два. Он встал. Надел шинель. За окном была чёрная, холодная для этих краёв ночь.

Где-то в одном из тукулей северных кварталов Войзеро Летемика, возможно, уже спала. Или стояла у окна. И смотрела в ту же тьму.

14 ноября 1937 года.

Утро четырнадцатого ноября выдалось неожиданно ясным. Солнце поднялось над плато без обычной дымки, и вся Аддис-Абеба казалась яркой и чистой. Даже пыль на улицах, поднятая ночными грузовиками, успела осесть, и воздух стал свежим.

Марко стоял на углу улицы Мэндж, в тени двухэтажного дома с облупившейся голубой краской. На нём была тёмно-серая куртка — как всегда в последние дни, — только теперь воротник он опустил, потому что день обещал быть тёплым. В руках он держал свёрток с лепёшками и кусок вяленого мяса, купленные десять минут назад у старухи напротив рынка. Он выглядел обычным покупателем. Никто не обращал внимания на человека с едой в руках.

Войзеро Летемика появилась в начале одиннадцатого.

Она шла медленно, как всегда, чуть покачивая бёдрами в длинной юбке цвета выгоревшего индиго. На голове — белая сетка для волос, на шее — тонкая цепочка с маленьким серебряным крестиком. Она прошла между рядов с перцем и имбирём, остановилась у лавки старого армянина Арутюна. Тот сразу узнал её, улыбнулся шире обычного, наклонился через прилавок. Они обменялись несколькими фразами. Марко не слышал слов, но видел, как Арутюн быстро сунул ей в руку маленький свёрток размером с пачку сигарет. Войзеро опустила его в складки юбки, кивнула и пошла дальше.

На этот раз она не задерживалась у других прилавков. Не торговалась за лимоны, не щупала ткань у торговцев ситцем. Просто прошла весь рынок насквозь и вышла к широкой площади, где обычно останавливались рикши и извозчики. Там она встала. Просто стояла: руки сложены перед собой, взгляд устремлён куда-то в сторону старой церкви Святого Георгия.

Марко жевал лепёшку не торопясь. Он наблюдал, отмечая про себя, что она кого-то ждёт.

Через две минуты и десять секунд на площадь плавно выехала машина — длинный чёрный «Мерседес» 260, довольно новый по меркам колонии. Стёкла тёмные, номерные знаки закрыты грязью. Водитель не вышел. Задняя дверца открылась изнутри.

Войзеро сделала три шага, наклонилась и села. Дверца закрылась бесшумно. Машина тронулась, не набирая резко скорость, — ехала ровно, уверенно.

Марко бросил недоеденную лепёшку в пыль и побежал.

Он бежал вдоль боковой стены рынка, вдоль ряда осликов и телег, огибая людей, не толкая, но и не останавливаясь. В конце рынка, у старого колодца, его ждал солдат Альберто — молодой, с рыжеватыми усиками, в штатской рубашке и кепке. Рядом стоял тёмно-серый «Балилла», мотор уже работал.

Марко прыгнул на пассажирское сиденье.

— Чёрный «Мерседес», — сказал он, закрывая дверцу. — Только что выехал на север, в сторону Казанчиса. Держи дистанцию метров сто пятьдесят. Не приближайся.

Альберто кивнул и плавно отпустил сцепление.

Машина шла по широкой дороге, потом свернула влево, в квартал, где дома становились всё выше, а заборы — всё солиднее. Здесь жили те, кто мог позволить себе каменные стены, железные ворота и слуг в белых рубахах. Проехали мимо резиденции греческого консула, потом мимо дома швейцарского врача. Наконец «Мерседес» замедлил ход и остановился у двухэтажного особняка с широкими балконами и резными деревянными ставнями. Второй этаж был закрыт плотными зелёными жалюзи. На воротах — герб с львом и мечом. Дом Раса Уольдэ-Гийоргиса.

Войзеро вышла из машины. Водитель остался сидеть. Она поднялась по ступеням крыльца, постучала один раз. Дверь открыли почти сразу. Женщина исчезла внутри.

Марко смотрел на дом, не моргая.

— Альберто, — сказал он тихо, — ты знаешь, кто здесь живёт?

— Рас Уольдэ-Гийоргис, синьор лейтенант. Говорят, он в хороших отношениях с нашим вице-королём, маршалом Монтальто.

Марко молчал. Рас Уольдэ-Гийоргис. Шестьдесят два года. Вторая жена умерла три года назад. Двое взрослых сыновей: один в Лондоне, другой якобы в Харэре. Дом всегда охраняется. Слуги — только проверенные. Женщин туда не водят. Никогда.

Он достал блокнот, записал время: 11:27. Номер машины не успел разглядеть, но запомнил форму решётки радиатора и маленькую царапину на левом заднем крыле.

— Едем обратно, — сказал он.

Весь обратный путь он молчал. Альберто тоже не решался заговорить.

В штабе Марко поднялся прямо в кабинет генерала. Ди Санголетто сидел за столом в расстёгнутой кителе. На столе — две пустые чашки, пепельница, полная окурков, карта северных районов с красными карандашными пометками.

— Лейтенант, — генерал не поднял головы, продолжая что-то подчёркивать. — Докладывайте.

Марко доложил коротко, без лишних слов: время, машина, дом, Рас Уольдэ-Гийоргис. Генерал слушал, не прерывая. Когда Марко закончил, он отложил карандаш.

— Ты уверен, что это был именно его дом?

— Абсолютно. Герб, балконы, цоколь из красного камня. Ошибиться невозможно.

Ди Санголетто откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок.

— Вы понимаете, Марко, что если мы начнём копать под Уольдэ-Гийоргиса, то это уже не будет операцией против мелкой торговли дурью. Это будет политическое дело. Очень громкое. И очень дорогое для меня. Маршал точно этого не поймёт.

— Я понимаю.

— У нас осталось финансирование до конца года. Больше денег не дадут. А значит, меньше семи недель. Если за это время мы не найдём ничего, кроме подозрительных визитов, я закрою дело. Официально.

Марко стоял прямо, держа руки по швам.

— Но этот Арборе… — сказал он. — Мы не нашли его. И Летемика, похоже, единственная ниточка, которая у нас осталась.

— Кассио Арборе, — повторил генерал, словно пробуя имя на вкус. — Исчез уже давно. Никто его больше не видел. Никто не слышал. Информаторы молчат.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на двор, где солдаты чинили грузовик.

— Оромо снова шевелятся, — продолжил он тише. — Вчера ночью в районе Дукем сожгли два патрульных поста. Трое наших ранены, один пропал без вести. Наши люди докладывают, что племена собирают людей. У них не меньше двухсот винтовок. Возможно, есть пулемёт. Это сейчас главное. А не женщина, которая ходит в гости к Расу.

Марко молчал.

— Я даю вам время до Рождества, — сказал генерал. — Если к двадцать пятому декабря вы не предъявите мне ничего, кроме красивых подозрений, — мы все сворачиваем. Официально: «Отсутствие подтверждённых данных о связи с Арборе». И всё.

— Слушаюсь.

— Идите.

Марко вышел из кабинета. Спустился на один этаж, в маленькую комнату, где хранились карты и картотеки. Закрыл за собой дверь. Сел за стол. Достал из кармана фотографию — маленький любительский снимок, сделанный на прошлой неделе. На нём Войзеро Летемика стояла у входа в церковь, в белом платье, с корзиной цветов в руках. Снимок был плохого качества, но лицо узнавалось сразу.

Он долго смотрел на фотографию.

Потом перевернул её и написал на обратной стороне карандашом:

14.11.1937 — 11:27 «Мерседес» 260, чёрный Рас Уольдэ-Гийоргис

И ниже, мельче: Остался 41 день.

Он убрал фотографию в бумажник, встал и вышел из комнаты.

Глава 19

15 ноября 1937 года, Нью-Йорк.

Утро выдалось серым и ветреным. Джейкоб Миллер вышел из дома без двадцати девять. На нём было тёмно-синее пальто с поднятым воротником, серая фетровая шляпа, сдвинутая чуть набок, и тяжёлый кожаный портфель, в котором лежали «Лейка» с двумя запасными кассетами, светофильтр и маленький блокнот. Ветер с залива гнал по тротуару сухие листья и обрывки газет.

Он дошёл до станции на Флэтбуш-авеню, спустился по ступеням и купил жетон. Поезд в Манхэттен пришёл почти сразу — старый, с потёртыми деревянными сиденьями. Джейкоб сел напротив окна и всю дорогу смотрел, как за стеклом сменяются станции, рекламные щиты, кирпичные стены туннелей. В вагоне было тихо: большинство пассажиров читали утренние выпуски или просто смотрели в пустоту.

На Таймс-сквер он поднялся на поверхность. Здесь уже начиналась дневная суета: продавцы газет кричали заголовки, сигналили такси в образовавшейся пробке, мальчишки в кепках разносили кофе в бумажных стаканчиках. Джейкоб прошёл два квартала на север, потом свернул на Сорок восьмую улицу. Кафе «Le Jardin» располагалось в цокольном этаже узкого здания из серого камня. Над входом висел небольшой навес из тёмно-зелёного полотна, на котором золотыми буквами было выведено название. Стёкла витрин были слегка тонированы, чтобы с улицы не просматривался зал.

Джейкоб вошёл в половине одиннадцатого. Внутри пахло свежемолотым кофе, тёплым хлебом и дорогими духами. Зал был небольшим, но высоким: белые стены, зеркала в позолоченных рамах, хрустальные люстры, которые даже днём горели мягким светом. Официанты в чёрных жилетах двигались быстро и почти бесшумно. За столиками сидели в основном мужчины в дорогих костюмах — адвокаты, биржевые маклёры, несколько человек с портфелями из телячьей кожи.

Джейкоб выбрал столик у дальней стены, откуда открывался хороший обзор на вход и на три ключевых столика в центре зала. Он заказал чёрный кофе и французскую булочку. Пока официант удалялся, Джейкоб достал из портфеля газету «Herald Tribune» и раскрыл её, но читать не стал — его глаза скользили по залу.

В одиннадцать ноль семь вошёл первый из ожидаемых гостей. Ему было около пятидесяти восьми, рост выше среднего, плечи широкие, но уже слегка сутулые. Тёмно-серый костюм в тонкую полоску, белоснежная рубашка, бордовый галстук с маленькой жемчужной булавкой. Сенатор Ричард Кэллоуэй из Огайо — республиканец, один из самых громких критиков «Нового курса» в Сенате. Его лицо было известно по газетным фотографиям: тяжёлый подбородок, высокий лоб, аккуратно зачёсанные назад волосы с заметной проседью.

Кэллоуэй прошёл к центральному столику, кивнул метрдотелю, сел и сразу раскрыл папку с бумагами. Официант принёс ему стакан воды без льда и меню, хотя сенатор даже не взглянул на него.

Через одиннадцать минут появился второй. Томас Уитмор, вице-президент «First National City Bank», сорок семь лет, худощавый, с тонкими чертами лица и круглыми очками без оправы. Пальто цвета мокрого асфальта, в руках — чёрный кожаный портфель. Метрдотель проводил его к тому же столику. Уитмор пожал руку сенатору, сел напротив и сразу заказал эспрессо.

Джейкоб ждал ещё семь минут. Потом медленно достал фотоаппарат из портфеля, положил его на колени под раскрытой газетой и сделал первый снимок. Щелчок затвора был почти не слышен в общем гуле разговоров и звяканья посуды.

Следующие полтора часа он работал методично. Снимал общий план зала с входом. Потом крупный план Кэллоуэя, когда тот что-то объяснял, постукивая указательным пальцем по раскрытой папке. Ещё один кадр — момент, когда Уитмор достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист и передал его сенатору. Джейкоб сделал три последовательных снимка этого движения с разными выдержками. Потом снова общий план — оба мужчин наклонились над столом, почти касаясь головами.

В 13:04 они попросили счёт. Джейкоб успел снять, как Уитмор кладёт несколько купюр на серебряный поднос, как Кэллоуэй встаёт первым и поправляет манжеты. Официант помог обоим надеть пальто. Они вышли вместе, не спеша.

Джейкоб расплатился, оставил на столе монету в двадцать пять центов и последовал за ними через минуту. На улице уже стояли два автомобиля. Первый — чёрный «Packard Twelve» 1936 года, блестящий, с хромированными деталями. За рулём сидел шофёр в тёмно-синей униформе. Второй — тёмно-зелёный «Cadillac V-16» с закрытым верхом, водитель которого ждал у открытой задней двери.

Джейкоб сделал ещё семь кадров: как Кэллоуэй садится в «Кадиллак», как Уитмор машет рукой и усаживается в «Паккард», как оба автомобиля медленно отъезжают от тротуара и вливаются в поток машин на Пятой авеню. Последний снимок — номера машин, когда они остановились на светофоре в тридцати ярдах от кафе.

Он убрал аппарат в портфель, глубоко вдохнул холодный воздух и пошёл в сторону Бруклинского моста.

Добрался он туда к половине третьего. Ветер на мосту был особенно сильным, срывал шляпу, забирался под пальто. Джейкоб остановился на середине пешеходной части, у перил, с которых открывался вид на Ист-Ривер, на Манхэттен с его острыми силуэтами и на далёкий Бруклин. Он ждал ровно двадцать семь минут.

Мужчина появился с бруклинской стороны. Среднего роста, в длинном пальто цвета хаки, в клетчатом кепи. Лицо обычное, незаметное. Он подошёл вплотную, остановился в двух шагах и сказал негромко:

— Фотографии готовы?

— Будут через три дня, — ответил Джейкоб. — Как договаривались.

Человек кивнул. Потом достал из внутреннего кармана конверт и протянул его.

— Это задаток за следующую работу. Двести долларов. Поездка намечается скоро. Куда именно — скажу за день до этого. Будь готов.

Джейкоб взял конверт, ощутил его толщину и положил во внутренний карман пальто.

— Когда ждать звонка?

— В течение десяти дней. Не позже.

Мужчина развернулся и пошёл обратно в сторону Бруклина. Джейкоб проводил его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом лестницы. Потом повернулся к Манхэттену, ещё раз посмотрел на реку и пошёл к станции на бруклинской стороне.

В тот день «Доджерс» играли дома, на Эббетс-Филд, против «Нью-Йорк Джайентс». Джейкоб решил, что заслужил отдых. Он купил билет в сектор 23, ряд 14, место 7 — это был хороший обзор на поле, чуть левее домашней базы, но не слишком высоко.

Стадион заполнился почти до отказа. Запах жареных сосисок и табачного дыма смешивался в воздухе. Зрители шумели: продавцы арахиса выкрикивали цены, мальчишки бегали между рядами с газировкой, группа студентов в шарфах команды затянула песню про «Дем Бамс».

Игра началась в 14:30. Стартовым питчером у «Доджерс» вышел Ван Лингл Мунго — высокий, жилистый, с быстрым, хлёстким движением. Первые два иннинга прошли быстро. Мунго выбил троих подряд в первом: два страйк-аута и один граунд-аут на первую базу. «Джайентс» ответили тем же — Карл Хаббелл, их лучший левша, заставил первых трёх бэттеров «Бруклина» уйти без хита.

В третьем иннинге случилось первое оживление. Билли Херман, второй бейсмен «Доджерс», выбил сингл в центр. Джо Оррелл, следующий бэттер, отправил мяч в левый аутфилд — мяч пролетел над головой Мела Отта, но приземлился в пределах поля. Херман успел добежать до третьей. Оррелл остановился на второй. Стадион загудел. Следующий бэттер, Долф Кэмилли, ударил слабо — граунд-болл к третьей базе. Герцог отловил мяч и сделал бросок на домашнюю базу. Херман успел вернуться на третью в слайде. Один аут.

Дальше вышел Джонни Хадсон. Он взял паузу, пропустил два страйка, потом сильно ударил по низкому мячу. Мяч ушёл высоко в правый аутфилд. Зрители вскочили. Питчер «Джайентс» Клайд Кастлмен уже готовился бежать на холм, но мяч начал падать слишком рано — прямо в перчатку правого филдера Джо Мура. Второй аут. Кэмилли остался на второй, Херман — на третьей.

Последним бил Дикси Уокер. Он пропустил первый страйк, второй взял фаул, третий — снова фаул. Потом Кастлмен подал высокий мяч, и Уокер ударил. Мяч полетел по прямой, высоко, в глубь центра. Джо Мур побежал назад, но остановился у самой стены. Мяч перелетел через ограждение. Три очка. Хоум-ран. Эббетс-Филд взорвался.

Джейкоб встал вместе со всеми, хлопал в ладоши, пока пальцы не заболели. Ван Мунго на холме поднял кулак и показал его трибунам.

В четвёртом и пятом иннингах игра успокоилась. Оба питчера работали уверенно. Мунго выбил ещё пять страйк-аутов, Хаббелл добавил четыре. В шестом «Джайентс» отыграли одно очко: Мел Отт выбил дабл, а потом Джо Мур принёс его домой синглом.

Седьмой иннинг стал переломным. Мунго начал уставать. Первый бэттер «Джайентс» получил уок, второй выбил сингл. Третий — бант, и бегущие переместились на вторую и третью без аута. Тренер «Доджерс» Бёрли Граймс вышел на поле, поговорил с питчером, похлопал его по плечу. Мунго кивнул и остался.

Следующий удар — граунд-болл на вторую базу. Герман поймал мяч, сделал передачу на первую — аут. Но бегущий с третьей успел добежать до дома. Счёт стал 3:2.

Восьмой иннинг прошёл без изменений. Девятый начался с драмы. Мунго выбил первых двух бэттеров. Третий — Билл Терри, капитан «Джайентс», — вышел к базе. Два страйка, два фаул-болла. Потом Терри сильно ударил по земле в сторону короткой остановки. Питси Риггс поймал мяч, бросил на первую — Терри опередил на полшага. Без аута, бегущий на первой.

Следующий — Харри Дэннинг. Первый мяч — страйк. Второй — фаул. Третий — снова страйк. Четвёртый — высокий, Дэннинг не стал бить. Пятый — низкий, почти в пыли. Поймать не удалось. Уок. Теперь бегущие на первой и второй.

Тренер снова вышел. Мунго вытер лицо рукавом, кивнул. Следующий бэттер — Трэвис Джексон. Он пропустил два страйка, потом ударил слабо в сторону третьей базы. Кэмилли бросился вперёд, поймал мяч в воздухе и, не приземляясь, сделал бросок на первую. Джексон был аут. Игра окончена.

«Доджерс» победили 3:2. Стадион ревел. Игроки выбежали на поле, хлопали друг друга по спине, Мунго снял кепку и подбросил её высоко. Зрители ещё долго не расходились — кто-то пел, кто-то свистел, мальчишки носились по трибунам, собирая пустые пачки из-под сигарет с автографами.

Джейкоб вышел со стадиона около шести вечера. Небо уже потемнело, фонари на Флэтбуш-авеню горели жёлтым светом. Он прошёл два квартала до углового продуктового магазина. Внутри было тепло, пахло свежим хлебом и копчёным мясом. Джейкоб купил шесть бутылок «Rheingold» в бумажном пакете, заплатил девяносто шесть центов и вышел.

Домой он вернулся около половины восьмого. Включил свет в гостиной, поставил пиво в холодильник, который купил на днях, оставив одну бутылку на столе. Потом подошёл к граммофону, достал из шкафа комплект пластинок Моцарта — симфонии № 40 и № 41, а также несколько сонат для фортепиано в исполнении Артура Шнабеля.

Сначала поставил сороковую. Джейкоб откупорил бутылку, сделал глоток прямо из горлышка и сел в кресло. Музыка играла медленно, без спешки. Он слушал, глядя в потолок. Когда первая сторона закончилась, перевернул пластинку. Потом поставил следующую.

Вторая бутылка ушла незаметно. Третья тоже. За окном шёл мелкий дождь, стучал по подоконнику. В комнате было тепло, свет лампы с оранжевым абажуром падал на стены мягкими пятнами. Моцарт продолжался — соната ля-мажор, потом до-мажорная симфония «Юпитер».

Четвёртая бутылка открылась около полуночи. Джейкоб уже не считал такты, просто следил за мелодией, позволяя ей течь сквозь себя. Пятая и шестая ушли под утро, когда за окном начало сереть. Пластинки кончились около четырёх. Последняя игла тихо царапала этикетку, пока Джейкоб не поднялся и не выключил аппарат.

Он прошёл в спальню, не раздеваясь упал на кровать и почти сразу уснул. За окном шёл дождь, и город медленно просыпался под серым ноябрьским небом.

19 ноября 1937 года, Нью-Йорк.

В половине одиннадцатого вечера Джейкоб сидел в угловом баре «O’Malley’s Lantern» на углу Корт-стрит и Джоралемон. Бар был узким, с длинной стойкой из тёмного дерева, потёртой до блеска тысячами локтей. Над стойкой висели три лампы с зелёными абажурами; свет от них падал на бутылки, превращая их в ряд янтарных и рубиновых столбиков. В зале находилось человек двенадцать — в основном постоянные посетители, которые приходили сюда посидеть в привычном месте.

Джейкоб занял столик у стены, подальше от входа. Перед ним стояла полупустая рюмка виски и пепельница с двумя окурками. Часы над дверью показывали 22:47. Договорились на без четверти одиннадцать.

Ровно в 22:49 дверь открылась. Вошёл мужчина в сером пальто и фетровой шляпе с опущенными полями. Он не стал снимать ни пальто, ни шляпу. Пройдя вдоль стойки, остановился у телефона-автомата в самом дальнем углу, бросил никель, набрал номер и начал говорить тихо, прикрывая трубку ладонью.

Через две минуты он повесил трубку. Мужчина повернулся, быстро прошёл к столику Джейкоба и сел напротив, не спрашивая разрешения.

— Завтра, — сказал он. — Чикаго. Поезд «20th Century Limited». Отправление с Гранд-Сентрал в восемнадцать ноль-ноль. Бери билет в спальный вагон. Место в вагоне «Lake Erie». Купе номер семь. Всё.

Джейкоб кивнул один раз.

Мужчина достал из внутреннего кармана несколько двадцатидолларовых купюр и положил их на стол под донышко рюмки Джейкоба.

— На билет и расходы. Задаток тебе давали. Остальное получишь по возвращении.

Он встал, не дожидаясь ответа, и вышел так же быстро, как вошёл. Дверь хлопнула, впустив на секунду холодный воздух.

Джейкоб допил виски, положил деньги в бумажник и вышел следом через пять минут. На улице моросил мелкий дождь. Он поднял воротник пальто и пошёл в сторону Гранд-Сентрал.

Вокзал в этот час был ещё достаточно оживлённым. Под огромным небесным потолком с нарисованными звёздами и зодиакальными знаками сновали носильщики в красных кепи, пассажиры с чемоданами, мальчишки с газетами. Джейкоб подошёл к окошку спальных вагонов «New York Central». За стеклом сидела женщина лет пятидесяти с аккуратной причёской и усталым выражением лица.

— Один билет на «20th Century Limited» завтра до Чикаго, — сказал Джейкоб и добавил: — Спальный вагон. «Lake Erie». Купе семь.

Женщина сверилась с книгой и внимательно посмотрела на Джейкоба.

— Осталось только одно место в «Lake Erie». Семёрка как раз свободна. В одну сторону — тридцать два доллара семьдесят пять центов.

Джейкоб отсчитал деньги, получил билет и квитанцию на багаж. На часах было 23:41. Он вышел на Лексингтон-авеню, поймал такси и назвал адрес в Бруклине.

Дома он собрал небольшой чемодан: две смены белья, чистую рубашку, тёмный костюм, пару носков, бритвенный прибор, «Лейку» с тремя кассетами, светофильтр, блокнот, два запасных объектива, пачку фотобумаги и маленький химический набор в жестяной коробке из-под сигар. Всё уместилось в один большой чемодан. Сверху он положил серое пальто и шляпу. Перед сном выпил стакан воды и лёг спать.

Джейкоб прибыл на Гранд-Сентрал в 17:15. Поезд уже стоял на платформе — длинный состав цвета слоновой кости с золотой полосой и надписью «20th Century Limited» вдоль борта. Самый быстрый поезд Америки. Обещал доставить в Чикаго за восемнадцать часов.

В зале ожидания он купил утренний выпуск «Chicago Tribune» от вчерашнего числа, пачку «Lucky Strike», коробку мятных конфет и бутылку минеральной воды. Потом прошёл по платформе к вагону «Lake Erie». Проводник в тёмно-синей форме с золотыми пуговицами проверил билет, улыбнулся уголком рта и указал направление.

— Добро пожаловать, мистер Миллер. Ваше купе в конце коридора, слева. Ужин с 19:00 в вагоне-ресторане. Приятной поездки.

Купе номер 7 оказалось небольшим, но удобным: два дивана, которые превращались в кровати, откидной столик, зеркало, вешалка, маленький умывальник и окно. Джейкоб поставил чемодан на багажную полку, снял пальто, повесил его и сел у окна. За стеклом мелькали носильщики, носившие последние чемоданы, и опаздывающие пассажиры.

В 17:30 раздался протяжный гудок. Поезд дрогнул и начал медленно выбираться из-под крыши вокзала. Через несколько минут состав набрал ход, и за окном поплыли огни Манхэттена, потом туннель, потом уже окраины.

Джейкоб вышел в коридор. Вагон наполнялся людьми, которые знакомились, обменивались первыми фразами, искали свои места. Двери купе были открыты почти у всех.

Рядом, в купе 8, расположились двое.

Первый — мужчина лет пятидесяти пяти, плотный, с круглым лицом и аккуратно подстриженными усами. На нём был серый костюм в едва заметную клетку и жилет цвета шампанского. Звали его, как выяснилось через три минуты, Артур Гринфилд, владелец небольшой текстильной фабрики в Рочестере.

Второй — женщина лет тридцати восьми, в тёмно-бордовом костюме с меховым воротником, с короткой стрижкой и ярко накрашенными губами. Она представилась как Элизабет Картер, журналистка журнала «McCall’s», едущая брать интервью у одной из чикагских актрис.

Артур Гринфилд сразу повернулся к Джейкобу, когда тот проходил мимо открытой двери:

— Добрый вечер, сосед. Первый раз на «Century»? Я вот уже шестой. Говорят, если ехать чаще семи раз, то получаешь право на именную табличку в вагоне-ресторане. Пока не проверил.

Джейкоб улыбнулся краешком губ.

— Первый. Но слышал про табличку. Красивая легенда.

Элизабет Картер выглянула из-за плеча Гринфилда.

— А я еду в пятый. И каждый раз думаю, что пора бы уже привыкнуть к этой скорости, но нет — всё равно сердце ёкает, когда состав разгоняется после Гарлем-Ривер. Вы в Чикаго по делам или просто так?

— По делам, — коротко ответил Джейкоб. — Фотография.

— О, фотограф! — воскликнула Элизабет. — Тогда вам обязательно нужно поснимать Union Station в Чикаго на рассвете. Там такие арки и свет из-под купола — чистый театр. Я один раз пробовала описать это словами, но поняла, что лучше бы просто сфотографировала и сдала в журнал вместо заметки.

— Обязательно попробую, — кивнул Джейкоб. — Спасибо за совет.

Он прошёл дальше по коридору. В следующем купе сидела пожилая пара — мистер и миссис Рейнольдс из Олбани. Мистеру было около семидесяти, миссис — чуть моложе. Они везли с собой маленькую клетку, в которой спал толстый рыжий кот.

— Его зовут Честер, — с гордостью сообщила миссис Рейнольдс, когда Джейкоб остановился поздороваться. — Он уже трижды ездил на этом поезде и прекрасно себя чувствует. Только не любит, когда проводник слишком громко объявляет станции. Сразу начинает ворчать.

— А вы сами часто ездите? — спросил Джейкоб.

— Каждый год в декабре, — ответил мистер Рейнольдс. — У нас дочь в Чикаго, она замужем за инженером с «Pullman». Раньше мы летали, но после того, как в прошлом году самолёт долго кружил над аэропортом из-за тумана, решили — хватит. Поезд надёжнее. И коту нравится.

Джейкоб улыбнулся и пошёл дальше.

В вагоне-ресторане уже накрывали столы. Белые скатерти, серебряные приборы, маленькие лампы с розовыми абажурами. Джейкоб решил отложить ужин до девяти и вернулся в своё купе.

В 19:45 поезд проходил мимо Олбани. За окном замелькали огни города. Джейкоб достал блокнот и сделал несколько записей о пассажирах, которых успел заметить: кто с кем разговаривал, кто держал дистанцию, кто сразу полез за газетой.

В 22:10 он вышел в коридор покурить. В тамбуре уже стояли трое мужчин средних лет. Один из них, высокий, с лысиной и в клетчатом пиджаке, протянул Джейкобу руку.

— Фрэнк Донован, Кливленд. Строительный подрядчик. А вы?

— Джейкоб Миллер, Бруклин.

— Фотограф? — сразу спросил второй, коренастый, с красным от виски лицом. — У вас на пальцах мозоли именно такие, как у людей, которые постоянно держат аппарат.

— Да, фотограф.

— А я, между прочим, в прошлом году снимался для рекламного буклета цементного завода, — гордо сообщил Фрэнк. — Так они меня посадили на кучу щебня в костюме и велели улыбаться. Получилось ужасно. Зато теперь все родственники считают, что я важная персона.

Третий, самый молчаливый, наконец заговорил:

— Я Арнольд Шоу, из Буффало. Торговля металлопрокатом. Если вам когда-нибудь понадобится стальной уголок или листовая сталь по хорошей цене — пишите, обращайтесь. Только не сейчас, сейчас я отдыхаю.

Они посмеялись, покурили ещё по одной и разошлись по купе.

К десяти часам вечера вагон постепенно затих. Проводники начали превращать диваны в кровати, стелили свежие простыни, раскладывали одеяла. Джейкоб лёг около половины одиннадцатого, оставив штору открытой. Поезд шёл ровно, с мягким покачиванием. За окном мелькали тёмные поля, редкие огоньки ферм, иногда — жёлтые фонари маленьких станций. Он уснул почти сразу.

Утром в 7:05 его разбудил стук проводника.

— Доброе утро, сэр. Завтрак в ресторане с семи тридцати. Кофе уже несут по вагонам, если желаете.

Джейкоб побрился, надел чистую рубашку и вышел в коридор. Запах кофе уже плыл по всему вагону.

В ресторане он сел за столик на четверых. Через пару минут к нему подсели Артур Гринфилд и Элизабет Картер. Четвёртым оказался молодой человек лет двадцати двух, в очках с толстой оправой и с огромным портфелем.

— Генри Лоусон, — представился он. — Студент последнего курса Северо-Западного университета. Еду на собеседование в юридическую фирму в Чикаго. Если честно, страшно до чёртиков.

— А что страшного? — спросила Элизабет, наливая себе сливки. — Вы же наверняка прекрасно подготовились.

— Подготовился-то да, — вздохнул Генри. — Но они будут спрашивать не только про законы. Им интересно, умею ли я играть в гольф, знаю ли я, как правильно заказывать вино в ресторане и могу ли поддержать разговор о скачках. А я в жизни не сидел на лошади.

Артур Гринфилд откинулся на спинку стула.

— Слушай, парень. Главное — не притворяйся, что разбираешься в том, чего не знаешь. Скажи честно: «Я вырос в городе, лошадей видел только на ипподроме, а вино предпочитаю то, что стоит меньше двух долларов за бутылку». Они посмеются, и разговор сразу станет легче.

— Вы уверены? — с сомнением спросил Генри.

— Абсолютно. Я часто приходил на встречи с влиятельными людьми. И знаешь что? Чем честнее я говорил «не знаю», тем больше они мне доверяли.

Джейкоб молча слушал, помешивая кофе. Завтрак прошёл в спокойной, почти семейной атмосфере. За соседними столиками разговаривали о ценах на пшеницу, о новом фильме с Кларком Гейблом, о том, кто выиграет в следующем матче «Беарз».

В 11:50 поезд начал замедляться. Проводники пошли по коридорам, напоминая о прибытии. Джейкоб собрал вещи, надел пальто, взял чемодан и «Лейку» в футляре.

В 12:03 «20th Century Limited» плавно остановился у платформы Union Station в Чикаго.

Станция встретила запахом жареного мяса из привокзального кафе и гулом голосов.

Джейкоб спустился на платформу последним из своего вагона. Он остановился на секунду, вдохнул воздух Чикаго и пошёл к выходу на Адамс-стрит.

Глава 20

Джейкоб вышел из-под огромного козырька Union Station на Адамс-стрит в 12:07. Холодный ноябрьский ветер с Мичиганского озера сразу ударил в лицо, заставив поднять воротник тёмно-синего пальто. Он остановился на секунду, оглядел широкую улицу: жёлтые такси выстраивались в ряд у бордюра, носильщики в красных кепи катили тележки с багажом, мальчишки-газетчики размахивали свежими выпусками «Tribune» и «Daily News», выкрикивая заголовки про новые забастовки на заводах «Republic Steel» и про то, что мэр Келли обещает открыть ещё три общественные столовые к Рождеству.

Первое свободное такси оказалось «Плимутом» 1935 года — жёлтым, с потёртой кожей на заднем сиденье и маленьким календарём на приборной доске. Водитель, крепкий мужчина лет сорока пяти с квадратной челюстью и коротко стриженными усами, даже не повернулся полностью — только глянул в зеркало заднего вида.

— Куда едем, приятель?

— Гостиница «Стивенс». Мичиган-авеню, — ответил Джейкоб, ставя чемодан на пол.

Счётчик щёлкнул, машина плавно отъехала от вокзала и влилась в поток. Джейкоб смотрел в окно. Чикаго встречал его широкими проспектами, высокими зданиями из серого камня, стекла и терракоты, рекламными щитами высотой в три этажа: огромные бутылки «Coca-Cola», улыбающиеся лица на плакатах сигарет «Chesterfield», объявления о распродаже зимних пальто в «Marshall Field’s». Над головой с грохотом пролетали вагоны надземки «L» — зелёные, с жёлтой полосой, — поворачивая на углу Уэллс-стрит. На тротуарах было людно: женщины в пальто с меховыми воротниками, мужчины в фетровых шляпах, школьники, несущиеся к ближайшему киоску за леденцами.

Такси свернуло на Мичиган-авеню, проехало мимо Грант-парка, где голые деревья отбрасывали длинные тени на газоны, и остановилось у входа в «Стивенс» через двадцать восемь минут. Здание возвышалось двадцатипятиэтажным прямоугольником из светлого кирпича, с зелёными маркизами над входом и двумя швейцарами в серо-голубой униформе с золотыми пуговицами. Джейкоб расплатился двумя долларами, оставил пятьдесят центов на чай, взял чемодан и вошёл.

Вестибюль был просторным: мраморный пол в чёрно-белую клетку, колонны, обшитые тёмным деревом, огромные хрустальные люстры. В воздухе стоял слабый аромат дорогого табака и свежих цветов из ваз на стойке регистрации. За стойкой молодой клерк в очках и белой рубашке улыбнулся Джейкобу.

— Добрый день, сэр. У вас есть бронь?

— Нет. Мне нужен номер на три ночи. На одного человека и желательно не слишком высоко.

Клерк открыл толстую книгу, провёл пальцем по строкам.

— Девятый этаж, номер 918. С видом на озеро. Восемь долларов в сутки, включая завтрак в ресторане на втором этаже. Устраивает?

— Вполне.

Джейкоб заполнил карточку, расписался «Jacob Miller, Brooklyn, N. Y.», оставил депозит двадцать пять долларов и получил ключ с тяжёлой латунной бляхой. Лифтёр в белых перчатках довёз его до девятого этажа, открыл дверь номера и поставил чемодан на подставку.

Номер был чистым и удобным: двуспальная кровать с белоснежным покрывалом, письменный стол у окна, комод из красного дерева, два кресла с зелёной обивкой, торшер с жёлтым абажуром. Большое окно от пола до потолка открывало вид на восток — гладь Мичиганского озера, по которой шли грузовые баржи, и на север — на башни Лупа, где уже зажигались первые вечерние огни. Джейкоб повесил пальто в шкаф, достал «Лейку», проверил кассеты, положил аппарат на стол рядом с блокнотом. Потом открыл чемодан, разложил две чистые рубашки, носки, бритвенный прибор. В потайном отделении лежал конверт с деньгами и записка с адресом на Вудлон-авеню.

Он умылся холодной водой, надел чистую рубашку и спустился вниз. В киоске у входа купил подробную карту Чикаго, вчерашний номер «Chicago Tribune» и пачку «Lucky Strike». Вышел на Мичиган-авеню, прошёл два квартала до кафе «Henrici’s», заказал чёрный кофе, сэндвич с ростбифом и яблочный пирог. Сел у окна, разложил карту, нашёл Кенвуд, обвёл карандашом Вудлон-авеню, 4829. В газете прочитал, что «Sears» вчера объявила о рекордных продажах по каталогу за октябрь и что генерал-майор Роберт Э. Вуд лично присутствовал на открытии нового магазина в Милуоки. Всё сходилось.

В 7:15 будильник на прикроватном столике зазвенел, прервав его крепкий сон. Джейкоб встал, побрился, надел тёмно-серый костюм, белую рубашку, бордовый галстук. На лифте он спустился на второй этаж, чтобы позавтракать. На завтрак был апельсиновый сок, овсянка, два яйца вкрутую, тосты с маслом, кофе. Он съел всё не спеша, читая утреннюю «Tribune». На первой полосе была фотография мэра Келли на открытии новой школы в Бриджпорте.

В 7:40 он уже стоял у стойки проката автомобилей на Мичиган-авеню, в двух кварталах от гостиницы. Он выбрал тёмно-серый «Форд Фордор» 1936 года — обычный семейный седан, каких тысячи на улицах. Заплатил девять долларов за сутки, оставил залог двадцать долларов, получил ключи и маленький жестяной значок «Hertz» для лобового стекла.

Дорога до Кенвуда заняла сорок одну минуту. Он ехал по Лейк-Шор-драйв, мимо Грант-парка, потом через Вашингтон-парк и Джексон-парк, свернул на 47-ю улицу, затем на Вудлон-авеню. Кенвуд был спокойным районом: большие дома за невысокими оградами, широкие газоны, старые клёны и дубы, на ветвях которых ещё держались последние жёлтые листья. По тротуарам гуляли женщины с колясками, школьники несли портфели, дворники подметали дорожки.

Дом номер 4829 стоял чуть в глубине участка — трёхэтажный особняк из светло-серого камня, с широкими окнами, парадным крыльцом на четырёх колоннах и низкой чугунной оградой. На лужайке был аккуратно подстриженный кустарник в форме шаров. Джейкоб припарковался через дорогу, под большим клёном, который частично закрывал машину. Достал «Лейку», навинтил объектив, положил аппарат на колени под газету и стал ждать.

В 8:51 входная дверь открылась.

На крыльцо вышел мужчина среднего роста, крепкого сложения, с прямой военной осанкой. Пятьдесят восемь лет, но выглядел моложе. Тёмно-серое пальто с бархатным воротником, серая фетровая шляпа с чуть загнутыми полями, в правой руке — кожаный портфель, в левой — трость с серебряным набалдашником. Это был Роберт Элкингтон Вуд.

Джейкоб сделал три быстрых кадра, пока Вуд спускался по пяти мраморным ступеням. У тротуара уже стоял новый чёрный «Бьюик» 1937 года с белыми боковинами шин. Шофёр — высокий чернокожий мужчина лет тридцати пяти в тёмно-синей униформе и фуражке — открыл заднюю дверь. Вуд сел, и машина плавно тронулась.

Джейкоб выждал тридцать секунд, потом поехал следом. Маршрут лежал на север по Вудлон, потом на Лейк-Шор-драйв, мимо музея науки и индустрии, через центр по Рэндольф-стрит, затем на запад до Хомэн-авеню. Джейкоб держался на расстоянии четырёх-пяти машин, иногда пропуская грузовик или такси. У огромного комплекса «Sears, Roebuck and Co.», состоявшего из десятков корпусов, складов и железнодорожных путей, он свернул в боковую улицу и припарковался в квартале от главного входа, откуда открывался отличный вид на широкую парадную лестницу и служебную парковку.

В 9:27 Вуд вышел из «Бьюика», быстро поднялся по ступеням, остановился на секунду, чтобы обменяться несколькими словами с охранником в форме, и скрылся за массивными стеклянными дверями. Джейкоб успел сделать ещё четыре кадра: общий план, крупный план лица, момент приветствия, вход.

Дальше началось ожидание.

Он переставлял машину каждые сорок минут, выбирая новые точки: сначала у аптеки на углу, потом у маленького сквера через дорогу, затем у бензоколонки в двух кварталах. Фотографировал всех, кто входил через главный вход или через боковую дверь для руководства: пожилых мужчин в дорогих пальто с меховыми воротниками, молодых клерков с папками под мышкой, курьеров на велосипедах, двух женщин в строгих тёмных костюмах и шляпках-таблетках, нескольких рабочих в комбинезонах, выходивших на перекур.

В 11:14 приехал грузовик с надписью «Montgomery Ward». Джейкоб снял, как водитель передаёт охраннику ящик с бумагами. В 12:03 группа из пяти мужчин в одинаковых серых костюмах вошла строем — явно отдел продаж. В 13:22 подъехал «Кадиллак» с номерами штата Висконсин, из него вышли двое в ковбойских шляпах — поставщики из Милуоки.

В 14:53 всё изменилось.

К главному входу подъехал тёмно-коричневый «Линкольн-Зефир» 1937 года — новая модель, с плавными обводами кузова и узкими хромированными окнами. Из машины вышел мужчина лет пятидесяти трёх, плотный, с тяжёлой нижней челюстью и коротко стриженными седеющими волосами. На нём было пальто из верблюжьей шерсти песочного цвета, тёмно-коричневый костюм в тонкую полоску, бордовый галстук с маленькой золотой булавкой. В руках он держал толстый портфель из телячьей кожи.

Джейкоб узнал его сразу. Тот самый, кого заказчик описал на Бруклинском мосту. Он сделал шесть кадров подряд.

Джейкоб подождал ещё пятнадцать минут. Мужчина не вышел. Тогда он убрал аппарат в футляр, записал в блокнот точное время 14:53, номер машины «Illinois 437−218», описание одежды и портфеля. Завёл мотор и поехал обратно в центр.

Обратная дорога заняла тридцать девять минут. Он сдал «Форд» на стоянку, прошёл пешком два квартала до «Стивенс», поднялся в номер. Запер дверь на задвижку, зашторил окно, разложил на столе красный фонарь, бачки, термометр, химикаты из жестяной коробки. В ванной проявил три кассеты — сорок два кадра. Через два часа двадцать минут у него было четырнадцать отличных негативов и одиннадцать контактных отпечатков 9×12. Шесть снимков с «Линкольном» он дополнительно промыл и повесил сушиться на верёвку над ванной.

Он сел в кресло, долго смотрел на лицо мужчины в верблюжьем пальто. Потом аккуратно сложил отпечатки в двойной конверт, запечатал воском от гостиничной свечи и спрятал в потайной карман чемодана под подкладкой.

В 19:35 Джейкоб вышел из гостиницы. Он пошёл на север по Мичиган-авеню. Улица была ярко освещена: фонари в бронзовых оправах, неоновые вывески «Carson Pirie Scott», «Mandel Brothers», «Stevens Building». На витринах красовались манекены в вечерних платьях с блестками, зимние пальто с меховыми воротниками, рождественские ёлки, хотя до праздника оставалось ещё больше месяца. Прохожие двигались неспешно: пары в вечерних нарядах, направляющиеся в театр, одинокие мужчины с сигаретами в зубах, женщины в шляпках с вуалью и перчатках до локтя, школьники, возвращающиеся с поздних кружков.

На углу Чикаго-авеню он свернул направо и через пять минут оказался у отеля «Амбассадор Ист». Зашёл в знаменитый «Pump Room», где была длинная чёрная стойка, за которой бармен в белой рубашке с закатанными рукавами жонглировал шейкером, а официанты в белых смокингах носили по залу подносы с коктейлями. Над входом висел огромный медный чайник, из которого, по легенде, когда-то наливали кофе первым гостям. Джейкоб заказал «Old Fashioned» с вишней и апельсиновой цедрой, сел за маленький столик в дальнем углу, откуда видно было и вход, и весь зал. Он просидел там пятьдесят минут, медленно потягивая коктейль, наблюдая, как входят и выходят люди: бизнесмены в смокингах, актрисы в мехах, журналисты.

В 20:35 он вышел и направился в Луп. На Рэндольф-стрит уже горели огни театров. У «Гаррик» висела огромная афиша фильма. Рядом «Ориентал» показывал новую картину с Кларком Гейблом. Очереди тянулись до середины квартала, билетёры выкрикивали: «Последние места в партере!» Джейкоб прошёл мимо, не останавливаясь.

На Дирборн-стрит началась другая жизнь. Маленькие бары с красными неоновыми вывесками «Cocktails», китайская прачечная с паром из открытых дверей, табачный магазин с витриной, полной трубок, сигар и жестяных банок «Prince Albert». Он зашёл в закусочную «Thompson’s», взял кофе в бумажном стакане и горячий сэндвич с ростбифом и горчицей, съел стоя у высокой стойки, глядя на улицу через большое окно.

Потом двинулся дальше на запад, под надземку. Вагоны «L» гремели над головой каждые три-четыре минуты, их жёлтые окна мелькали, как кадры киноленты. Улицы внизу были заполнены: чистильщики обуви на углах предлагали «Блеск за десять центов!», продавцы хот-догов переворачивали сосиски на решётках, газетчики выкрикивали вечерние выпуски, парочки спешили в кинотеатры «Мак-Викерс» и «Рузвельт», где показывали новинки этого года.

На перекрёстке Ла-Салль и Мэдисон Джейкоб остановился. Это было сердце финансового Чикаго: «Борд оф Трейд» с огромной статуей Цереры на крыше, «Федерал Резерв Банк», «Континентал Банк». Даже в девять вечера здесь ходили мужчины в костюмах с портфелями, обсуждали цены на пшеницу, свинину, новые кредиты. На углу стоял полицейский в синей форме, лениво крутя дубинку.

Джейкоб повернул на юг по Ла-Салль, потом на восток по Вашингтон и вышел к реке. Чикаго-Ривер была узкой и чёрной, с маслянистыми разводами на поверхности. По берегам теснились пакгаузы, склады, грузовые краны, освещённые редкими фонарями. На противоположной стороне горели тысячи окон «Мерчандайз-март» — самого большого здания в мире, которое ночью казалось гигантским океанским лайнером.

Он дошёл до моста на Уэкер-драйв, поднялся на середину, облокотился на перила. Внизу медленно плыла баржа с углём, капитан в рубке курил трубку. Джейкоб простоял там двадцать минут, глядя, как отражаются в воде огни небоскрёбов.

Потом он пошёл обратно по Кларк-стрит, мимо маленьких джаз-клубов, откуда доносилась музыка — труба, контрабас, фортепиано. У одного из них, «Blue Note», на двери висела афиша: «Сегодня выступает Benny Goodman Quartet». Очередь тянулась до угла.

В 23:27 он вернулся в «Стивенс». Поднялся в номер, снял пальто, повесил костюм на плечики. Лёг в постель без четверти двенадцать. За окном Чикаго продолжал жить: где-то проехал поезд надземки, где-то прогудел автомобиль, где-то в баре на Мичиган-авеню оркестр заиграл «Moonlight Serenade». Джейкоб закрыл глаза и уснул под этот далёкий, но такой живой городской ритм.

23 ноября 1937 года выдалось на редкость ясным. Небо над озером было бледно-голубым, без единого облака, но ветер оставался порывистым. Джейкоб проснулся в 6:12. Он умылся, надел костюм и спустился на второй этаж.

Завтрак прошёл такой же, как и накануне: овсянка, яйца, тосты, апельсиновый сок, кофе. В утреннем выпуске «Tribune» главной новостью было сообщение о том, что профсоюзы сталелитейщиков снова отклонили последнее предложение компании, а мэр Келли пообещал лично встретиться с лидерами забастовочного комитета в ближайшие дни. Джейкоб дочитал заметку до конца, сложил газету пополам и оставил её на столе.

В 7:35 он уже сидел за рулём того же тёмно-серого «Форда Фордора». На этот раз он не стал ехать сразу в Кенвуд. Сначала сделал круг по центру: проехал по Вашингтон-стрит, потом по Рэндольф, свернул на Дирборн и вернулся на Мичиган-авеню. Проверял, не висит ли кто-нибудь у него на хвосте. Движение было плотным, но обычным — грузовики, такси, частные машины, несколько новых «Понтиаков» с хромированными решётками. Никто не повторял его манёвры.

Только убедившись, что хвоста нет, Джейкоб направился на юг по Лейк-Шор-драйв. В 8:19 он уже припарковался в полутора кварталах от дома на Вудлон-авеню, 4829.

Ровно в 8:47 Роберт Э. Вуд вышел из дома. Сегодня на нём было тёмно-синее пальто с каракулевым воротником и чёрная шляпа-федора. Шофёр уже ждал с открытой дверью автомобиля. Джейкоб сделал четыре кадра: выход, спуск по ступеням, посадка, момент, когда машина тронулась.

Сегодня маршрут оказался короче. «Бьюик» не поехал в сторону огромного комплекса на Хомэн-авеню. Вместо этого он свернул на 47-ю улицу, потом на Коттедж-Гроув, а затем на восток по 55-й. Джейкоб держался на безопасной дистанции, пропуская вперёд два грузовика и жёлтое такси. В 9:11 «Бьюик» остановился у невысокого трёхэтажного здания из красного кирпича с вывеской «University of Chicago — Department of Economics». Вуд вышел, быстро поднялся по широкой каменной лестнице и скрылся за тяжёлыми дубовыми дверями.

Джейкоб припарковался через дорогу, у газетного киоска. Купил свежий номер «Chicago Daily News», развернул его на руле и стал ждать, время от времени поглядывая поверх газеты. Вуд появился снова в 10:42 — уже без портфеля, в сопровождении двух мужчин лет сорока. Один был высокий, худощавый, в очках без оправы; второй — коренастый, с круглым лицом и аккуратной бородкой. Они постояли на верхней ступени минуты три, разговаривая. Джейкоб снял эту сцену: общий план, потом два крупных плана лиц спутников Вуда. Потом все трое сели в чёрный «Паккард», принадлежавший, судя по всему, университету, и уехали в сторону кампуса.

Дальше последовало долгое, утомительное блуждание по кампусу. «Паккард» останавливался у разных зданий: у библиотеки, у нового корпуса социальных наук, у административного корпуса. Вуд заходил внутрь каждый раз на пятнадцать — двадцать пять минут. Джейкоб перемещался вслед за ними, каждый раз находя новую точку для стоянки: то у входа в ботанический сад, то напротив часовни Рокфеллера, то на узкой улочке за гимнастическим залом. Он сделал ещё одиннадцать кадров.

В 13:17 все трое вышли из последнего здания — длинного, с колоннадой — и направились к небольшому ресторану на 57-й улице под названием «The Quadrangle Club». Джейкоб не стал заходить следом. Он остался в машине на противоположной стороне улицы, наблюдая через лобовое стекло. Вуд и его спутники просидели внутри почти полтора часа. В 14:46 они наконец вышли. Вуд попрощался с ними рукопожатием, сел в автомобиль, и машина поехала обратно — сначала на север по Лейк-Шор-драйв, потом на запад, к комплексу «Sears».

На этот раз Джейкоб не стал подъезжать близко к главному входу. Он припарковался за два квартала, у старого склада, откуда открывался вид на служебную стоянку и на боковой вход для руководства. Вуд вошёл в здание в 15:18. Больше в этот день Джейкоб его не видел.

В 17:05 он решил, что на сегодня достаточно. Собрал аппарат, сложил блокнот, записал последние времена и места. Затем медленно поехал обратно в центр, соблюдая все мыслимые предосторожности: несколько раз резко сворачивал в боковые улицы, один раз даже сделал полный круг по кварталу. Чисто.

Вернув «Форд» на стоянку Hertz в 17:58, он прошёл пешком до гостиницы. В номере первым делом проявил сегодняшние две кассеты. Получилось двадцать семь приличных негативов. Шесть самых важных — университетские встречи — он сразу отпечатал в контактном размере и спрятал вместе с чикагскими кадрами предыдущего дня.

В 19:20 Джейкоб спустился в вестибюль, подошёл к стойке портье и попросил заказать билет на завтрашний «20th Century Limited» до Нью-Йорка, отправление в 18:00. Портье позвонил, через четыре минуты сообщил, что место в спальном вагоне первого класса забронировано на имя Jacob Miller, Brooklyn, N. Y. Стоимость — тридцать два доллара семьдесят пять центов.

Остаток вечера он провёл спокойно. Поужинал в ресторане на втором этаже: заказал бифштекс средней прожарки, картофельное пюре, зелёный горошек, яблочный пирог и кофе. Потом поднялся в номер, собрал вещи, проверил, что все негативы и отпечатки надёжно спрятаны в двойном дне чемодана. Лёг спать в 22:40.

На следующий день, 24 ноября, он встал в 9:15. Позавтракал и погулял по городу. В 14:30 пообедал в кафе. В 16:00 он выписался из гостиницы, оставив на чай два доллара. Такси довезло его до Ла-Салль-стрит-стейшн за двадцать три минуты.

Вокзал гудел привычным шумом. Люди с чемоданами, носильщики, крики «All aboard!», запах горячих каштанов от уличного торговца у входа. Джейкоб прошёл через главный зал, купил в киоске «New York Times» и «Saturday Evening Post», поднялся на платформу.

«20th Century Limited» стоял на четвёртом пути. Джейкоб нашёл свой вагон — «Hickory Creek», место 7 в купе «B». Проводник в тёмно-синей форме с золотыми пуговицами взял чемодан и проводил до купе.

В купе уже находились трое: — мистер Гарольд Бэнкс, лет пятидесяти двух, торговец текстилем из Кливленда, круглое лицо, редкие седеющие волосы, галстук с крупной жемчужной булавкой; — мисс Эвелин Рид, тридцать один год, секретарь крупной юридической фирмы из Чикаго, направляющаяся в Нью-Йорк на встречу с клиентами, аккуратная стрижка под мальчика, тёмно-зелёное пальто с каракулевым воротником; — мистер Томас Р. Фитцджеральд, сорок семь лет, инженер-электрик тоже из Кливленда, возвращавшийся с конференции по новому оборудованию для электростанций, высокий, с длинными пальцами и привычкой постукивать ими по столу.

Пока поезд плавно тронулся в 18:00 ровно, все четверо обменялись короткими приветствиями. Джейкоб представился просто — Джейкоб Миллер, фотограф, возвращается домой в Нью-Йорк.

Первые полчаса разговор шёл вяло. Бэнкс достал из портфеля свежий номер «Forbes», Фитцджеральд открыл технический журнал, мисс Рид смотрела в окно на постепенно удаляющийся силуэт Чикаго. Джейкоб разложил «Saturday Evening Post» и стал листать.

Всё изменилось после того, как начался ужин. В вагоне-ресторане было светло, на столах — белоснежные скатерти, серебро, хрусталь. Компания из купе решила поужинать вместе.

Меню предлагало выбор: устрицы, грейпфрутовый коктейль, крем-суп из сельдерея или консоме, жареный цыплёнок по-американски или ростбиф с кровью, гарнир из картофеля и зелёной фасоли, салат «Уолдорф», на десерт — лимонный шербет или шоколадный мусс. Вино — калифорнийское каберне или белое рислинг.

За столом общаться стало проще.

Бэнкс начал с цен на хлопок и шерсть — они падали уже третий месяц подряд, и он не понимал, как в таких условиях можно держать бизнес на плаву.

— А вы, мистер Миллер, чем именно занимаетесь? — спросила мисс Рид, аккуратно вытерев губы салфеткой. — Фотограф — это довольно общее понятие.

— Рекламные съёмки, портреты для каталогов, иногда промышленные объекты, — ответил Джейкоб спокойно. — Сейчас работаю над серией для одного большого заказчика. Оборудование, люди, производство.

— Sears? — вдруг спросил Фитцджеральд, прищурившись.

Джейкоб чуть улыбнулся уголком рта.

— Среди прочих.

Бэнкс рассмеялся.

— Если вы снимали Вуда, то можете считать, что заработали на всю оставшуюся жизнь. Этот человек — ходячий капитал.

Разговор перешёл на чикагские дела. Фитцджеральд рассказал о новом проекте электростанции на южной окраине, где собираются ставить турбины непривычно большой мощности. Мисс Рид осторожно заметила, что её фирма ведёт несколько исков против сталелитейных компаний, и забастовки могут сильно затянуться. Бэнкс сокрушался о том, что рождественские заказы из Нью-Йорка пришли на тридцать процентов меньше, чем в прошлом году.

Джейкоб слушал внимательно, вставляя время от времени короткие реплики или вопросы. Он узнал, что в Кливленде открылся новый кинотеатр с кондиционером, цены на уголь выросли на семь процентов за октябрь, что в Нью-Йорке на Пятой авеню собираются ставить огромную рождественскую ёлку прямо на тротуаре перед «Rockefeller Center».

Вернувшись в купе, все четверо заказали в вагоне-баре кофе и бренди. Разговор стал ещё более непринуждённым. Фитцджеральд достал из чемодана маленькую шахматную доску и предложил сыграть партию. Джейкоб отказался, сказав, что играет плохо. Тогда Фитцджеральд сразился с Бэнксом — и проиграл в девятнадцать ходов.

В полночь мисс Рид пожелала всем спокойной ночи и ушла спать. Мужчины ещё посидели минут сорок, допивая бренди и обсуждая, насколько сильно ударит новая волна депрессии по среднему бизнесу. Потом разошлись.

Джейкоб лёг в 1:17. Поезд мягко покачивался, за окном мелькали редкие огоньки маленьких станций Огайо. Он уснул почти сразу.

Проснулся в 7:05. За окном уже светало. Поезд шёл по восточному берегу Гудзона. Серые холмы, покрытые голым лесом, река в утреннем тумане, далеко-далеко на противоположном берегу виднелись первые очертания гор Катскилл.

Завтрак в ресторане прошёл тихо. Большинство пассажиров ещё спали. Джейкоб заказал яичницу с беконом, тосты, кофе. К нему подсела мисс Рид. Они проговорили минут двадцать пять — о Нью-Йорке, о том, что в этом году в магазинах Рокфеллера уже с середины ноября продают рождественские открытки, о том, как дорого стало жить на Манхэттене.

В 11:42 «20th Century Limited» плавно подошёл к платформе Гранд-Сентрал-Терминал. Часы на перроне показывали 11:58 по нью-йоркскому времени. Джейкоб поблагодарил проводника, взял чемодан и вышел на платформу.

Он смешался с толпой, поднялся по эскалатору в главный зал, прошёл под огромными часами и вышел на 42-ю улицу.

Часы показывали 12:04.

Джейкоб пошёл в сторону метро. Теперь можно было отдохнуть.

Глава 21

Кабул, 25 ноября 1937 года.

Утро в Кабуле выдалось ясным и морозным, с лёгким туманом, который клубился над рекой и цеплялся за нижние склоны окружающих гор. Солнце только-только показалось над гребнями Гиндукуша, окрашивая небо в бледно-голубые тона, а воздух был свежим — чувствовалось, что в городе скоро выпадет снег, который уже лежал на вершинах. Город просыпался постепенно: на улицах появлялись первые прохожие, ведущие ослов с поклажей, женщины направлялись к колодцам с кувшинами, а из дворов доносились звуки разводимых очагов.

Бертольд фон Кляйн, известный здесь как Абдулла, вышел из дома Мирзы на рассвете, одетый в тёплые шерстяные шаровары, длинную рубаху и плотный жилет, поверх которого накинул овчинный тулуп для защиты от горного холода. Чалма была повязана плотно, борода аккуратно подстрижена, чтобы сливаться с местными жителями. В поясном кармане лежал свёрток с картой маршрута, несколькими монетами и запиской с координатами встречи.

Он направился к окраине города, где у городских ворот собирались караваны. Там его ждал нанятый заранее мул — крепкое животное с широкой спиной, способное выдержать подъём в горы. Хозяин мула, пожилой афганец по имени Фарид, уже ждал с двумя крепкими сумками: в одной лежали продукты в дорогу — сушёный хлеб, сыр, орехи и фляга с водой, в другой — тёплые одеяла и запасная одежда. Бертольд проверил упряжь, убедился в прочности седла и расплатился серебряными афгани.

— Салам алейкум, Фарид ака. Мул выглядит сильным, копыта подкованы надёжно. Дорога в горы сейчас открыта? Караваны проходят без помех?

— Ва алейкум ассалам, Абдулла джан. Мул выдержит любой подъём, он проверен мною на перевалах. Дорога спокойная, снег ещё не засыпал тропы, но выше будет скользко — возьми палку для опоры. Караваны ходят, но редко, люди предпочитают ждать весны. Ты один едешь или присоединишься к группе?

— Один, личные дела. Но если встретим путников, можно вместе поехать для безопасности. Спасибо за мула, верну его в срок.

Бертольд сел верхом, взял поводья и тронулся по узкой тропе, ведущей на восток, в сторону предгорий. Город остался позади: глиняные стены и башни Кабула постепенно скрылись за холмами, а вокруг расстилались каменистые равнины с редкими кустами и сухой травой. Река Кабул блестела слева, её воды были спокойными, отражающими утренний свет. По пути попадались небольшие поселения — несколько домов из глины с плоскими крышами, где крестьяне уже выводили скот на пастбища. Бертольд ехал размеренно, иногда слезая, чтобы вести мула вброд через мелкие ручьи или обходить осыпи.

Через два часа пути тропа начала подниматься круче, петляя между скалами. Воздух стал реже и холоднее, а ветер с гор приносил запах хвои от сосен, которые росли выше. Солнце поднялось, прогоняя туман, и осветило снежные пики впереди — Гиндукуш сиял белизной с редкими тёмными пятнами скал. Бертольд остановился у небольшого источника, напоил мула, сам выпил воды и съел кусок нана с сыром. Вокруг царила тишина, прерываемая только шелестом ветра и отдалённым криком орла, кружащего над ущельем.

Дальше тропа сузилась, стала каменистой, с крутыми поворотами. Мул ступал осторожно, копыта скользили по гравию, но Бертольд вёл его уверенно, используя палку для равновесия. По сторонам возвышались отвесные скалы, поросшие редкими кустами можжевельника, а внизу зияли ущелья с ручьями, бегущими с вершин. Он встретил небольшую группу пастухов — трое мужчин в тёплых одеждах гнали овец вниз, к долине. Они обменялись приветствиями.

— Салам алейкум, путник. Куда в такую пору? Горы суровы, снег может застигнуть.

— Ва алейкум ассалам, братья. Еду по делам в дальнюю деревню, товар смотрю. Овцы здоровы? Зима близко, пастбища ещё кормят?

— Овцы крепкие, шерсть густая для зимы. Но выше будь осторожен, тропы обледенелые. Храни тебя Аллах.

Они разошлись, и Бертольд продолжил подъём. К полудню он достиг первого перевала — узкого седла между двумя пиками, откуда открывался вид на долину внизу: зелёные пятна садов, крошечные деревни и извилистую реку. Здесь он отдохнул, разложив на камне еду: орехи и сухофрукты. Ветер усилился, неся пыль с вершин, но солнце грело спину, делая путь терпимым.

После перевала тропа пошла вниз, в узкое ущелье, где стены скал сходились близко, образуя тенистый коридор. Здесь было прохладнее, ручей журчал по камням, а на склонах виднелись следы лавин — груды валунов. Бертольд вёл мула медленно, избегая рыхлых осыпей. Через час он заметил дымок вдали — лагерь кочевников, но обошёл его стороной, держась карты. Цель была дальше: пещеры у подножия высокого пика, где ждала группа.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая скалы в золотистые тона, Бертольд добрался до условленного места. Ущелье расширилось в небольшую котловину, окружённую высокими стенами из красноватого камня. В центре виднелись входы в пещеры — тёмные отверстия, частично загороженные ветками и тканью для тепла. Рядом паслись несколько лошадей и мулов, привязанных к кольям, а у костра сидели люди — два десятка мужчин, все в традиционной одежде: шароварах, рубахах и тёплых накидках. Они были вооружены кинжалами и винтовками, лица обветренные, бороды густые. Это были местные пуштуны, лояльные делу, нанятые для охраны и транспортировки.

Один из них, высокий мужчина по имени Зариф, заметил приезжего первым и вышел навстречу.

— Салам алейкум, Абдулла джан. Долго добирался? Дорога чистая была? Заходи к огню, согрейся, чай уже готов.

— Ва алейкум ассалам, Зариф ака. Дорога нормальная, только выше холодно. Мул выдержал, но устал. Как здесь у вас дела? Партия пришла вовремя?

Зариф кивнул и повёл его к пещерам. Костёр горел ярко, на нём стоял котёл с чаем, рядом лежали лепёшки и жарилось мясо на вертеле. Мужчины приветствовали Бертольда кивками и короткими фразами, предлагая место у огня. Он сел, принял пиалу чая — горячего, с ароматом специй — и отломил кусок лепёшки.

— Партия пришла вчера на самолёте. Дипломаты передали всё лично, без лишних глаз. Двадцать ящиков, как договаривались. Оружие европейское, свежее, с заводов Берлина. Винтовки Mauser, пулемёты MG, патроны в ящиках. Качество высокое, механизмы смазаны, стволы чистые.

Бертольд кивнул, допивая чай. После короткого отдыха Зариф повёл его в главную пещеру — просторную, с высоким сводом, где воздух был сухим и прохладным. Внутри, при свете керосиновых ламп, стояли деревянные ящики, аккуратно расставленные на земле. Несколько мужчин уже открыли один, вынимая содержимое для осмотра.

— Смотри сам, Абдулла джан. Вот винтовки — длинные, с прицелами, магазины на пять патронов. Немцы сказали, что надёжные на холоде, не заедают. А вот пулемёт — тяжёлый, но мощный, лента на двести выстрелов. Патроны калибра 7.92, полные цинки.

Бертольд подошёл ближе, взял одну винтовку в руки — металл был гладким, дерево ложа тёмным от масла. Он проверил затвор, несколько раз щёлкнул им, убедился в плавности хода. Затем осмотрел пулемёт: ствол блестел, сошки складывались легко, прицел был чётким. Ящики были помечены немецкими надписями, с печатями дипломатической почты. Всего насчитывалось десять ящиков с винтовками — по двадцать штук в каждом, — пять с пулемётами и пять с боеприпасами.

— Качество на уровне, механизмы в порядке, без дефектов. Самолёт не привлёк внимания? Британцы не патрулируют эти районы?

— Самолёт сел ночью, немцы улетели сразу. Никто не видел, долина скрытая. Британцы далеко, их посты на равнине, сюда не доходят. Мы охраняем круглосуточно, сменяемся.

Бертольд кивнул, удовлетворённый осмотром. Они вернулись к костру, где мужчины уже готовили ужин: жарили мясо барана, варили рис с луком и специями. Бертольд сел с Зарифом и двумя его помощниками — молодым парнем по имени Хаким и старшим, седым Афзалом.

— Расскажи, Зариф ака, как собралась группа? Все надёжные? Путь до границы долгий, нужно разделить груз.

— Группа крепкая, все из наших племён, проверены. Двадцать человек — половина на караванах, половина охрана. Разделим на три части: один караван с винтовками, другой с пулемётами, третий с патронами. Мулов хватит, двадцать голов, нагруженные равномерно. До границы, по нашему маршруту, максимум неделя пути, если погода не подведёт. Снег пока не мешает, тропы чистые.

Хаким добавил, помешивая котёл:

— Мы знаем все перевалы, обходим посты. На границе наши люди уже ждут, они примут груз и переправят в Индию. Британцы там слабее, их солдаты не лезут зимой в горы.

Афзал, жуя мясо, заметил:

— До конца года ещё одна партия придёт, немцы обещали. Больше оружия, может, даже будет мелкая артиллерия.

Бертольд ел неспешно, слушая и запоминая. Мясо было сочным, рис ароматным от шафрана. Они обсудили маршрут: сначала спуск в соседнюю долину, потом через два перевала к реке, что течёт к границе. Ночью выставят дозоры, чтобы избежать сюрпризов.

После ужина мужчины начали погрузку. Бертольд помогал: ящики привязывали к сёдлам мулов верёвками, распределяя вес. Винтовки завернули в ткань для защиты от пыли, пулемёты закрепили горизонтально. Каждый мул нёс по два-три ящика, в зависимости от размера. Работа заняла два часа при свете ламп — мужчины работали слаженно, коротко переговариваясь.

К полуночи караван был готов. Бертольд решил остаться на ночь в пещере, завернувшись в одеяло у костра. Сон пришёл быстро, под шум ветра в ущелье.

На рассвете группа тронулась в путь. Караван растянулся цепочкой: впереди Зариф с разведчиками, за ними мулы с грузом, Бертольд в середине, Афзал с Хакимом сзади. Тропа вела вверх, к следующему перевалу. Солнце осветило скалы, снег сверкал на вершинах. Мулы шли спокойно, цокая копытами.

К полудню они достигли перевала — ветреного седла с видом на бесконечные хребты. Здесь сделали привал, напоили мулов из ручья, съели сухофрукты.

— Вид отсюда красивый, горы стоят как стражи, — сказал Хаким.

— Да, но красота обманчива, зимой здесь опасно, — ответил Афзал.

Спуск был крутым, но группа справилась. К вечеру они достигли укрытия — небольшой пещеры у реки, где разбили лагерь. Костёр развели скрытно, поели горячего супа из сушёного мяса. Бертольд проверил груз — всё было на месте, ящики целы.

— Ещё несколько дней, и будем у границы.

Они легли спать под звёздами, с дозорными на скалах.

На следующий день путь продолжился через лесистые склоны, где сосны чередовались с кустами. Мулы шли бодро, люди обменивались историями о прошлых переходах. Бертольд слушал, вникая в детали: о племенах, что контролируют тропы, о подкупах постовых.

К границе подошли через неделю. Река внизу бурлила, мост был старым, деревянным. Местные уже ждали: группа из десяти человек приняла груз, разгрузив мулов.

— Всё в порядке, спрячем в пещерах у деревни. Спасибо, Абдулла джан.

Бертольд кивнул, попрощался и повернул назад, в Кабул. Миссия удалась, оружие было на пути к цели. До конца года оставалось принять ещё одну партию. Горы хранили секреты, а он возвращался в Кабул с новыми планами.

3 декабря 1937 года. Пешавар.

Утро выдалось холодным. Ветер с гор принёс сухой морозец, от которого побелели кончики пальцев у тех, кто вышел на улицу без перчаток. На базаре Кисса-Хвани уже разложили первые товары: шерстяные одеяла из Гилгита, медные подносы из Кабула, корзины с сушёным инжиром и миндалём. Пар от дыхания людей смешивался с дымом от мангалов, на которых жарили мясо.

Абдур Рахим проснулся раньше обычного. Он лежал несколько минут, глядя на потолок, где деревянные балки потемнели от времени. Потом поднялся, накинул тёплый халат из верблюжьей шерсти, прошёл в соседнюю комнату и умылся водой, которую Рам Лал принёс ещё на рассвете, — она уже успела остыть. Одевшись в тёмно-серый шерстяной костюм и тёплую жилетку, он спустился вниз.

В приёмной уже горел очаг. Рам Лал поставил на стол поднос, на нём были: горячий нан, свежий творог, мёд, несколько мандаринов из долины Сват и чайник с чёрным чаем. Абдур Рахим сел, развернул вчерашнюю газету и начал читать заметки о лондонских переговорах по европейским делам. Ничего нового.

Примерно в десять часов Рам Лал поднялся по лестнице и доложил:

— Сахиб, пришёл Мулла Якуб из Тираха. Говорит, что по личному делу.

Абдур Рахим отложил газету.

— Пусть войдёт. И когда он будет здесь — не заходи, пока я не позову.

Рам Лал кивнул и спустился.

Через минуту в комнату вошёл Мулла Якуб — высокий, широкоплечий пуштун лет тридцати пяти, с густой бородой, в тёмно-коричневой чёрной чалме и длинном тёплом шерстяном плаще. На ногах у него были крепкие горные сапоги, покрытые дорожной пылью. Он снял плащ, аккуратно повесил его на спинку стула и поздоровался, приложив руку к груди.

— Ас-саляму алейкум, Абдур Рахим-джан.

— Ва алейкум ас-саля́м, Якуб. Садись, брат. Как дорога?

— Дорога трудная, но Аллах меня хранил. Снег уже на перевалах, но ещё можно пройти.

Они обменялись несколькими фразами о погоде, о ценах на муку в Тирахе, о том, что бараны в этом году мелкие. Когда Рам Лал принёс чай и ушёл, Якуб понизил голос.

— Всё идёт, как договаривались. В январе всё будет готово. Полностью.

Абдур Рахим медленно кивнул, глядя на собеседника.

— Все люди на местах?

— Да. Двадцать семь человек в трёх группах. Оружие спрятано, патроны тоже. Лошади и мулы уже наготове. Две недели назад провели последнюю проверку маршрута.

— Деньги дошли?

Якуб полез под плащ, достал плотный холщовый свёрток, перевязанный бечёвкой, и положил его на стол.

— Всё здесь. Как обещали — восемь тысяч шестьсот рупий. Последний транш из Кабула пришёл позавчера.

Абдур Рахим развязал бечёвку, развернул ткань. Внутри лежали аккуратные пачки банкнот — британские рупии, несколько новеньких афганских бумажных денег и несколько золотых монет. Он взял пачку, быстро пересчитал большим и указательным пальцем, потом другую, третью. Закончив, кивнул.

— Всё верно.

Он отделил от одной из пачек несколько купюр — примерно сотню рупий — и протянул Якубу.

— Это тебе. Сверху твоей доли. За то, что всё сделал чисто и вовремя.

Якуб взял деньги, на мгновение задержал взгляд на банкнотах, потом спрятал их во внутренний карман.

— Большое спасибо, Абдур Рахим-джан. Да благословит Аллах тебя и твою семью.

Они ещё немного посидели молча. Якуб допил чай, поставил чашку на стол.

— Тогда я пойду. Нужно вернуться до темноты. В горах сейчас неспокойно.

— Будь осторожен. И передай остальным — чтобы никаких лишних разговоров. Даже с самыми близкими. Пока всё не начнётся.

— Понял. Храни тебя Аллах.

Якуб поднялся, накинул плащ, снова приложил руку к груди и вышел. Абдур Рахим проводил его взглядом. Потом он подошёл к стене, где за ковром скрывалась небольшая железная дверца. Открыл её ключом, который носил на цепочке под рубашкой. Внутри стоял маленький сейф. Абдур Рахим повернул диск, открыл дверцу и достал бутылку английского джина «Gordon’s» — почти полную, с потёртой этикеткой. Поставил её на стол, взял свою утреннюю чашку, в которой ещё оставался чай, налил туда джина примерно на треть и размешал ложкой. Поднёс к губам и сделал несколько медленных глотков. Жидкость обожгла горло, но он даже не поморщился.

Потом он аккуратно убрал бутылку обратно, закрыл сейф, повесил ковёр на место и надел тёплое пальто.

На улице было уже по-зимнему ясно. Солнце светило ярко, но не грело. Абдур Рахим прошёл по узкой улочке, повернул налево, миновал ряд лавок с медными изделиями и вышел на главную линию базара. Здесь было многолюднее: торговцы выкрикивали цены на шерсть, на орехи, на сушёный урюк. Запах жареных лепёшек смешивался с ароматом специй и дыма от кальянов.

Он прошёл ещё квартал и остановился у знакомой пекарни. Изнутри доносился ритмичный стук — мальчишки хлопали тесто о раскалённые стенки тандыра. Хозяин, Мохаммад Исмаил, мужчина лет пятидесяти с седеющей бородой, в белом колпаке и длинной рубахе, заметил посетителя и сразу вышел из-за прилавка.

— Салам, Абдур Рахим-джан. Давно не заходили.

— Салам, Исмаил-бхай. Дела, сам понимаешь.

Они отошли чуть в сторону, ближе к стене, где их не так хорошо слышали прохожие. Абдур Рахим достал из внутреннего кармана несколько сложенных купюр — пятьдесят рупий — и незаметно положил их в ладонь хозяину. — Передай племяннику, чтобы «рис» доставили вовремя. Сам знаешь, в какой день.

Мохаммад Исмаил кивнул, даже не глядя на деньги. Просто сжал их в кулаке и спрятал под рубаху.

— Будет сделано. Всё в срок. Мальчишка уже предупреждён.

— Хорошо. Тогда до встречи.

— Храни тебя Аллах.

Абдур Рахим развернулся и пошёл дальше по базару. Он не спешил. Купил корзину свежих мандаринов, зашёл в чайную, выпил стакан горячего чая с имбирём, послушал разговоры. Говорили в основном о ценах на уголь и дрова — зима обещала быть суровой, а запасы у многих были небольшие. Кто-то жаловался на патрули в Хайбере — теперь досматривают даже женщин в бурках. Но о чём-то большем никто не упоминал.

Вернувшись домой к полудню, он застал Рам Лала за чисткой серебра. Слуга поднял голову.

— Сахиб, обед готовить?

— Да. Что-нибудь горячее. И принеси мне наверх бумагу и чернила.

Он поднялся в свою комнату, сел за стол, открыл блокнот в кожаной обложке. Записал сегодняшние встречи короткими фразами, понятными только ему: «Я. — янв. готово. 8600. +100». «Исмаил — рис вовремя».

Остаток дня прошёл спокойно. Пришли два купца из Лахора — договариваться о поставке хлопка на следующую весну. Абдур Рахим торговался недолго, согласился на цену чуть выше той, что давали другие. Потом пришёл старый мулла из соседней мечети — просил помощи на ремонт минарета. Абдур Рахим дал двести рупий и обещал дать денег ещё через месяц.

К вечеру он вышел во двор. Небо уже потемнело, над горами горела первая звезда. Рам Лал принёс жаровню и поставил рядом. Абдур Рахим сел на низкую тахту, закурил трубку, глядя на маленькие золотые рыбки, которые всё так же медленно плавали в фонтанчике. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом другая. Потом завыл ветер в переулках.

Он выпустил дым, улыбнулся уголком рта. Январь был ещё далеко. Но он знал, что всё будет готово вовремя, а это главное.

Глава 22

5 декабря 1937 года.

Марко уже три недели жил в одном режиме: подъём в пять сорок, кофе без сахара, быстрый просмотр сводок о происшествиях за ночь, затем дорога к кварталу, где стоял дом Раса Уольдэ-Гийоргиса.

Это был один из самых богатых кварталов Аддис-Абебы. Здесь жили только очень состоятельные люди: крупные торговцы, высокопоставленные чиновники, иностранные консулы, несколько богатых армян и греков. Все друг друга знали в лицо, по имени, по автомобилям, по прислуге. Чужак, даже в хорошей одежде, сразу бросался в глаза. Обычным жителем квартала Марко быть не мог — его бы заметили в первый же день.

Поэтому он действовал иначе. Он использовал машину как единственную возможную точку наблюдения, но менял её по несколько раз за день. Иногда это был тёмно-зелёный «Фиат 509» с потрёпанным верхом, который он брал у одного из механиков. Иногда — серый «Балилла» с затемнёнными стёклами. Один раз он даже взял старый грузовичок с надписью «Поставки вина и оливкового масла» — машина стояла у края квартала под видом ожидающего разгрузки поставщика. Каждый день была новая машина, новое место наблюдения, новая легенда.

Он никогда не парковался ближе двухсот метров к воротам Раса. Всегда выбирал места, откуда виден был только подъезд к дому: угол улицы с хорошим обзором, поворот к соседнему особняку, тень высокой пальмы или акации. Стёкла машины были слегка закопчены изнутри сажей, чтобы скрыть лицо. На сиденье рядом всегда лежал свёрток с едой, газета, иногда пустая корзина — чтобы в случае чего можно было сказать, что он ждёт кого-то из прислуги с рынка или привёз продукты по заказу.

Он старался приезжать раньше всех, когда квартал ещё только просыпался, и уезжать, как только начиналось обычное утреннее движение: слуги открывали ворота, выезжали автомобили хозяев, начинали ходить разносчики. Марко знал: если он задержится слишком долго на одном месте, кто-нибудь из местных обязательно обратит внимание. Поэтому он приезжал уже на другом автомобиле.

Войзеро Летемика стала появляться здесь регулярно — раз в четыре-пять дней. Никогда не приезжала по одному и тому же графику. Но её всегда привозил тот же чёрный «Мерседес».

Марко фиксировал каждое появление в маленьком блокноте:

19.11–10:41–13:19; 23.11–14:12–16:53; 27.11–09:18–11:59; 1.12–11:33–14:08.

Сегодня, 5 декабря, она приехала в 10:17.

Марко сидел в тёмно-зелёном «Фиате», припаркованном под углом за два дома от особняка Раса. Войзеро поднялась по ступеням крыльца в светло-сером платье. Дверь открылась прежде, чем она успела постучать. Она вошла. Дверь закрылась.

Он записал: 5.12.1937 — 10:17. Очередной визит.

Потом закрыл блокнот и опустил голову на сложенные руки, лежавшие на руле. Три недели. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда через плечо. Ни одного намёка на спешку или страх.

Это начинало его выматывать. Он понимал: то, что он видит, — это только поверхность. А настоящая жизнь дома Раса происходит где-то за пределами видимого: в комнатах, куда не достаёт взгляд из припаркованного автомобиля, в подвалах, на заднем дворе, за тяжёлыми дверями второго этажа.

В 13:04 Войзеро вышла. Машина уже ждала её. Она уехала.

Марко завёл мотор, медленно выехал из тени и поехал в участок кружным путём, через другой квартал, чтобы удостовериться, что за ним нет слежки.

В кабинете на столе лежали три рапорта, две фотографии Войзеро, схема квартала и список всех, кто за последние три недели входил и выходил из дома Раса. Кроме Войзеро это были только трое слуг, один повар, дважды приходил какой-то пожилой армянин с портфелем и один раз — молодой человек в форме местного офицера, пробывший сорок минут.

Ничего.

Марко вызвал к себе двух капралов — Луку Монтани и Пьетро Дзани. Оба до армии работали электриками в Турине. Оба умели держать язык за зубами.

Когда они вошли, Марко не стал долго ходить вокруг да около.

— Слушайте внимательно. Нам нужно попасть внутрь дома Раса Уольдэ-Гийоргиса. Не для ареста. Не для обыска. Просто посмотреть, кто там бывает, когда Войзеро Летемика туда приходит.

Лука и Пьетро переглянулись.

— Как? — спросил Лука.

— Отключим свет в квартале. На двадцать-тридцать минут. Не весь район, только четыре-пять ближайших домов, чтобы выглядело естественно. Скажете, что авария на линии, короткое замыкание. Оденете обычную рабочую одежду, возьмёте сумки с инструментами. Представитесь итальянскими электриками из компании, которая обслуживает новые линии в северных кварталах. Я дам вам бланк с печатью. Скажете, что вас прислали проверить напряжение и заземление после жалоб соседей.

Пьетро задумчиво потёр подбородок.

— А если не пустят?

— Тогда уйдёте. Без шума. Но постарайтесь попасть внутрь. Нужно хотя бы пройти по первому этажу, увидеть, кто там находится, когда она внутри. Если повезёт — заглянуть на второй.

— А если она там? — спросил Лука.

— Тогда тем более интересно, где именно она находится. И есть ли там кто-то ещё.

Они молчали несколько секунд.

— Когда? — наконец спросил Пьетро.

— Завтра. Утром. Войзеро обычно приезжает между десятью и двумя. Значит, отключим в девять сорок пять. Дадим им время почувствовать неудобство. Вы появитесь в десять десять — десять пятнадцать.

На следующий день всё прошло почти по плану.

В 9:47 в квартале погас свет. Сначала в одном доме, потом в соседнем, потом ещё в двух. Кто-то вышел на улицу, кто-то выглянул с балкона. Через десять минут Лука и Пьетро уже шли по тротуару с двумя большими брезентовыми сумками. На плечах висели широкие кожаные сумки с инструментом. На головах были одинаковые серые кепки.

У ворот Раса они остановились. Лука постучал три раза, уверенно, по-хозяйски.

Дверь открыл молодой слуга в белой рубахе. Посмотрел на них настороженно.

— Добрый день, — начал говорить Лука по-итальянски с сильным пьемонтским акцентом. — Мы электрики. Нас вызвали из муниципалитета. Проблема с электричеством во всём квартале. Нам нужно проверить проводку.

Слуга нахмурился, ничего не ответил, закрыл дверь и ушёл внутрь.

Через две минуты вернулся с другим мужчиной — лет пятидесяти, в тёмной накидке, со строгим выражением лица и внимательными глазами. Это был старший слуга Раса.

Лука повторил то же самое, только медленнее и с улыбкой. Показал сложенный лист с печатью. На бланке стояло: «Комиссариат электричества Аддис-Абебы».

Старший слуга долго смотрел на бумагу. Потом кивнул.

— Подождите.

Ещё через минуту дверь открылась шире.

— Заходите. Но только первый этаж.

Они вошли.

В прихожей было сумрачно. Света не было, горели только две масляные лампы. Пахло деревом, ладаном и чем-то сладковатым — возможно, это был кофе, который только что варили.

Лука сразу начал работать: достал тестер, провода, стал проверять розетки в большой гостиной. Пьетро пошёл следом, якобы осматривая распределительную коробку в коридоре.

Дом был большой. Высокие потолки, деревянные панели, ковры ручной работы. На стенах висели старые гравюры с изображением битв и львов. Всё выглядело дорого, но без показной роскоши.

Они проверили три комнаты первого этажа: гостиную, кабинет, столовую. Нигде никого, кроме двух слуг, которые ходили за ними по пятам.

Когда подошли к лестнице на второй этаж, старший слуга преградил путь.

— Наверх нельзя. Господин сказал — только первый этаж.

Лука пожал плечами.

— Хорошо. Но если проблема в главной линии, нам всё равно придётся проверить и наверху. Иначе вернёмся завтра.

Старший слуга покачал головой.

— Нет. Достаточно. Спасибо.

Они вышли. Через несколько минут электричество было включено.

В машине, уже на пути к участку, Пьетро сказал:

— Две комнаты на втором этаже были закрыты. Не просто двери закрыты — там ещё и задвижки снаружи. Тяжёлые, кованые. Как на старых складах. И ещё… когда мы были в коридоре первого этажа, сверху один раз скрипнула половица. Один раз. Потом всё стихло.

Марко слушал молча.

— Вы видели Войзеро?

— Нет. Ни в одной комнате. Если она внутри — то только наверху.

Марко кивнул.

Он вернулся в кабинет уже в сумерках. Закрыл дверь. Сел. Достал тот же блокнот.

Записал:

6.12.1937 — попытка проникновения. Доступ только на 1-й этаж. Второй этаж закрыт. Две комнаты на задвижках. Скрип половицы сверху во время нашего присутствия. Войзеро не обнаружена.

Потом долго смотрел на последнюю строчку.

Если её прячут — значит, она не просто гостья. Если её прячут от электриков, которые пришли по официальному поводу, — значит, в доме есть что-то, чего Рас не хочет показывать никому. Даже случайным итальянцам.

А если там не только она?

Марко откинулся на спинку стула. В голове медленно поворачивалась мысль, которую он гнал уже три недели.

Что, если Войзеро Летемика — это не главная фигура? Или она, наоборот, приманка, отвлекающая его?

Он встал. Подошёл к карте на стене. Провёл пальцем по линии от дома Летемики до рынка, от рынка до дома Раса. Потом дальше — на север, в сторону Дукема, где недавно горели посты.

Оромо. Двести винтовок. Возможно, пулемёт.

И где-то в этой цепи — Кассио Арборе. Человек, которого никто не видел уже давно.

Марко вернулся к столу. Достал из ящика фотографию Войзеро. Посмотрел на неё ещё раз.

Потом взял чистый лист и написал:

Возможные варианты:

Войзеро — любовница Раса. Всё объясняется просто. (Маловероятно — слишком много осторожности.)Войзеро передаёт информацию/деньги/документы. (Вероятно.)В доме скрывается кто-то важный. Войзеро — связь с внешним миром. (Наиболее вероятный.)

Он подчеркнул последний пункт. Осталось девятнадцать дней до Рождества.

Он закрыл блокнот. За окном уже стояла ночь. Марко надел шинель и вышел на улицу.

Он знал: теперь придётся действовать более нагло. Потому что если в доме Раса действительно кто-то скрывается — то это определённо кто-то важный. Тот, кого не должны видеть посторонние и о ком не должны знать власти. А значит, это уже война. Только тихая. И пока ещё невидимая. Но она уже началась.

7 декабря 1937 года. Москва. Кремль.

Настольная лампа с зелёным абажуром горела весь день — декабрьские сумерки приходили рано. На столе перед Сергеем лежала раскрытая большая карта Азии: от Кабула до Шанхая, от Токио до Калькутты. Несколько листов радиограмм были прижаты стеклянным пресс-папье. В углу кабинета тихо потрескивали последние угли в камине.

Дверь открылась без стука. Павел Анатольевич Судоплатов вошёл быстрым шагом, положил на край стола тонкую кожаную папку и сел в кресло напротив.

— Добрый вечер, Иосиф Виссарионович. Разрешите доложить?

— Добрый вечер, Павел Анатольевич. Присаживайтесь. Курить будете?

— Благодарю, товарищ Сталин, откажусь.

Сергей медленно кивнул, взял трубку, но набивать не стал — просто повертел в пальцах.

— Начнём с Китая. Прошёл ровно месяц с того дня, как в Чан Кайши стреляли на дороге под Нанкином. Как он сейчас?

Судоплатов открыл папку.

— Чан Кайши жив, полностью в сознании, рана зажила нормально. Однако сильно изменил режим. Практически не появляется на людях. Выезды — только в бронемашинах, причём каждый раз по три-четыре возможных маршрута, о которых знают лишь трое-четверо человек. Публичные выступления отменил до особого распоряжения. Даже с американскими советниками встречается теперь только в своей резиденции, да и то не чаще одного раза в десять дней. Охрану удвоили. Личную кухню проверили трижды.

— Осторожничает, — тихо произнёс Сергей. — И правильно делает.

— Да, Иосиф Виссарионович. Но самое главное — даже среди его собственных генералов растёт глухое недовольство. Многие в Гоминьдане, в том числе и убеждённые антикоммунисты, начинают открыто говорить в узком кругу: Чан ведёт Китай к американскому протекторату. Мол, сначала оружие, потом советники, потом кредиты под залог таможни, а там и концессии. Есть группировки, которые хотели бы совсем другого — особого пути, без Вашингтона и без Москвы. Пока это только разговоры за закрытыми дверями, но их уже не скрывают так, как месяц назад.

Сергей положил трубку на стол и откинулся в кресле.

— Американцы всё это прекрасно видят. Если Чана убьют — а люди, устроившие покушение, точно попытаются сделать это ещё раз, в этом я не сомневаюсь, — американцы не станут долго горевать. Сразу поставят на другую лошадку. Вопрос только — на кого именно?

Судоплатов чуть наклонился вперёд.

— Мы тоже в этом уверены, товарищ Сталин. Есть серьёзные основания считать, что уже сейчас в Ханькоу и Шанхае активно прощупывают нескольких генералов. Главные кандидаты — Ли Цзунжэнь и Бай Чунси из Гуансийской клики. Они достаточно сильны и при этом всегда держались на расстоянии от Чана. Американцы им нравятся больше, чем японцы, но меньше, чем Чан. Идеальная промежуточная фигура.

— Значит, Вашингтон уже готовит запасной вариант, — Сергей постучал пальцами по подлокотнику. — Хорошо. Пусть готовят. Чем больше игроков на доске — тем больше возможностей у нас. А что в Токио? Накамура всё ещё держит всё под контролем?

Судоплатов кивнул.

— Генерал Накамура сохраняет полную власть. Оппозиция среди офицеров практически ликвидирована. Те милитаристы, которые остались, сейчас молчат, потому что боятся чистки. Последний громкий процесс закончился две недели назад: расстреляли группу из девяти подполковников и майоров, обвинили в подготовке нового путча. Формально всё прошло под лозунгом «укрепления дисциплины». Накамура сейчас проводит линию на жёсткую централизацию. Армия и флот подчиняются ему напрямую, минуя традиционные штабы. Суды над коммунистами и левыми социалистами идут, но пока их немного — осудили около сорока человек за последние два месяца, и все без высшей меры. Основной удар пока отложен: Накамура хочет сначала стабилизировать экономику.

Сергей помолчал, глядя на карту.

— Перейдём к Афганистану. Что делают немцы?

Судоплатов перевернул страницу в папке.

— Активность выросла значительно. С начала ноября зафиксировано семь самолётов «Юнкерс» и два «Фокке-Вульф», которые совершали рейсы из Персии на аэродромы в районе Кандагара, Кабула и Герата. Они поставили афганцам стрелковое оружие, патроны, несколько десятков ящиков с ручными гранатами и радиостанциями. Приём осуществляют доверенные люди Файзуллы-хана. Немецкие «геологи» и «коммерсанты» уже работают в Пешаваре, Кветте и даже в Северном Вазиристане. Официально — это разведка нефти и хромитов. На деле же — налаживание контактов с племенными лидерами.

— А британцы?

— Молчат. Ни одной ноты в Берлин, ни одного протеста. Но по нашим каналам в Лахоре и Симле видно, что SIS усиливает агентуру в Пешаваре и на перевалах. Появились дополнительные посты с пулемётами вдоль линии Дюранда. Пока это всё на уровне усиления бдительности, но количество телеграмм из Индии в Лондон выросло втрое за последние четыре недели.

Сергей медленно провёл пальцем по карте вдоль линии Дюранда.

— Они ещё надеются, что немцы просто проверяют их реакцию. Думают: поблефуют — и отступят. Но в следующем году, Павел Анатольевич, у них будет совсем другая картина. Когда пойдут первые крупные караваны, когда пуштуны получат современное оружие в нужном количестве, когда начнутся первые нападения на британские гарнизоны — вот тогда Лондон поймёт, что это уже не проба сил. Это серьёзная угроза всей северо-западной границе Индии.

Судоплатов кивнул.

— К этому всё и идёт, Иосиф Виссарионович. По нашим подсчётам, к апрелю-маю немцы смогут поставить племенам не меньше восьми-десяти тысяч винтовок и полутора миллионов патронов. Этого хватит, чтобы организовать серьёзные беспорядки на полгода-год. А дальше — либо британцы договорятся с нами, либо начнут терять контроль над регионом.

Сергей встал, подошёл к карте и остановился напротив Афганистана.

— Пусть теряют. Чем сильнее они будут нервничать весной-летом — тем выгоднее нам будет разговаривать осенью следующего года.

Он повернулся к Судоплатову.

— Продолжайте внимательно следить за Афганистаном и за линией Дюранда. Но без активных действий. Только наблюдение. И каждую неделю я жду доклад. Мне нужно знать, когда немцы перейдут от поставок к организации отрядов. Это будет первый настоящий сигнал.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

Судоплатов закрыл папку и поднялся.

— Разрешите идти, Иосиф Виссарионович?

— Идите, Павел Анатольевич.

Дверь закрылась.

Сергей ещё несколько минут стоял у карты. Потом вернулся к столу, взял трубку и начал медленно набивать её табаком. Огонь в камине почти погас — остались только красные точки углей. Сергей думал о том, что конфликты во многих точках земли скоро перейдут в горячую фазу.