Степь в крови

Глава первая, в которой описывается разбой средь бела дня

Человек едва брел. Он был гол по пояс и бос. Его ступни были разорваны и источали кровавый след, налитые безумием глаза безнадежно вперились в иссушенную землю. Черные, сбившиеся в клочья волосы покрывали рассеченную сабельным ударом голову.

Солнце близилось к зениту, и измученная ранней жаркой весной калмыцкая степь была безлюдна. Человек, должно быть, шел не первый день. Галифе с лампасами выдавали в нем донского казака, китель и сапоги он снял день назад, когда ему казалось, что спасение близко. Но вовремя заметив красный флаг над хутором, он свернул в сторону и окончательно сбился с пути.

Путник усилием воли поднял голову, но, болезненно сморщившись, подкошенный этим невыносимым движением, упал на колени и так застыл. Внезапно степь обратилась в движение. Первое время путник различал лишь далекий скрежет и гул, но вот ему уже казалось, что на него с грохотом и свистом несется чудовищная лавина. Не найдя сил поднять головы, он съежился и приник к земле. Шум лавины нарастал, достиг апогея, и вдруг все смолкло. Путник открыл глаза. Перед собой он увидел потную лошадиную голову.

Солнце село, и в степняцкий хутор пришла прохлада. На небрежно расстеленной кушетке лежал путник. Лоб его покрывала повязка. Он очнулся несколько минут назад и теперь с удивлением осознавал себя живым. Ломота во всем теле и жажда нисколько не огорчали его, но лишь добавляли уверенности в ощущение бытия.

– Очнулся, – над ним склонился казак в войлочной шапке и приказал кому-то: – Сходи за ротмистром. Он хотел допросить гостя. Авось чего нового скажет.

Дверь захлопнулась, и путник потерял сознание.

– Эй, поднимайся. К тебе ротмистр пришел. Еще выспишься. Вставай!

В комнате горели свечи. За низким овальным столом на ковре сидели двое. Первый был широкоплечий есаул с круглым скуластым лицом и лихо закрученным чубом. По правую руку от него, потягивая чай из пиалы, расположилась фигура необыкновенная. На богатырского размаха плечах высилась аристократическая голова с мощным подбородком, бодрыми смеющимися глазами и беспорядочной копной русых волос.

– Буди его. Потом выспится, – богатырь оказался обладателем приятного баритона. – Эй, друг, вставай. Говорить надо.

Путник, превозмогая боль, встал с кушетки и отдал честь.

– Свои?! – по-видимому, он сам испугался своего голоса и отказался от мысли говорить еще что-то.

– Садись. В ногах правды нет. Микола, дай ему молока.

Есаул усадил путника на ковер и подал ему чашку с желтым, дымящимся и пахнувшим травой молоком. Путник сделал несколько глотков, вытер губы, оглядел комнату и заговорил:

– Я поручик Глебов. Бежал от большевиков. Иду от Александровска…

– Александровска?! – есаул окинул гостя недоверчивым взглядом. – Это невозможно!

– Сколько ж ты идешь? – вмешался богатырского сложения ротмистр.

– Сколько помню, пять дней. Вчера был шестой. Я набрел на большевистский курень, стал обходить его и сбился с пути.

– То есть семь?

– Выходит, да.

– Что ж, рассказывай, что ты делал в Александровске, как попал к большевикам и зачем идешь на юг, а не в Сибирь. Ты не обессудь – время лихое. Если не объяснишь, расстреляем как большевистского шпиона.

– Все объясню. Но для начала хотел бы знать, кого имею честь благодарить за спасенную жизнь.

– Дельный малый! – богатырь улыбнулся. – Я ротмистр Александр Минин, командир казачьего разъезда Кубанского корпуса генерала Улагая. Документ предъявить?

– Не нужно. Я должен говорить с вами наедине, – серьезно ответил поручик.

– Выйдите, – приказал Минин.

Есаул и казак вышли.

– Что же привело вас в Александровск?

– Наш отряд вышел из Новочеркасска в конце марта. В нем было пять офицеров и генерал Гришин-Алмазов. Мы шли с корреспонденцией в Омск. Петровска мы достигли с первой оттепелью, но долго не было подходящего судна до Гурьева. Наконец в середине апреля нам удалось подрядить шхуну, но пришлось еще ждать английский миноносец охраны. В последних числах месяца мы отплыли. К вечеру второго дня на горизонте показался берег, и миноносец ушел. Я спустился в каюту генерала…

Алмазов сидел на пуфе и читал. Поручик Глебов доложил:

– Господин генерал, на горизонте берег. Англичане ушли.

– Прекрасно. Вечер отдыха, и завтра же отправимся.

– Есть одна сложность. Капитан утверждает, что это не Гурьев, а форт Александровск. Причину же нашего местонахождения здесь он отказывается объяснять.

Генерал исподлобья взглянул на Глебова, отложил бумагу на стол и двинулся к лестнице.

– Пойдем разберемся. Это неожиданная новость.

Капитан шхуны был престранный тип. Он был высок, худ и ехиден. Его желтое лицо издалека могло показаться благородным и одухотворенным, но вблизи собеседника поражали странные, неестественные гримасы, которые выступали на плотно обтянутых тонкой кожей скулах.

– Капитан, в чем дело? Мне доложили, что мы на подходе к Александровску, хотя договаривались относительно Гурьева.

– У нас поломка в машинном отделе, – гнусаво и обидчиво ответил капитан. – Нам нужно зайти в порт.

– И как много времени понадобится для ремонта?

– Должно, два дня, хотя, может, и три.

– Никанор Иванович, – генерал доверительно положил руку на жилистое плечо капитана, – нельзя ли как-нибудь обойтись? Быть может, мы дотянем до Гурьева? Власть в Александровске часто меняется, и неизвестно, кто там сейчас. Если красные, то дело закончится катастрофой, и не только для нас, но для всей команды. Вы должны это ясно осознавать.

– Власть в Александровске у красных. Мой брат там комендантом.

Алмазов изумленно отшатнулся.

– Генерал, я обещал вас доставить в целости и сохранности. Я свое слово держу. Вам же при заходе в порт нужно будет одеться попроще и носу на берег не казать. Команда у меня надежная – не выдаст, – капитан скорчил очередную гримасу, откашлялся и всем своим видом дал понять, что разговор окончен.

– Но в таком случае зачем вы отпустили английский миноносец? Мы могли бы перейти на его борт…

– А затем, что если вы внимательно взглянете туда, – капитан ткнул пальцем в линию горизонта по правому борту, – то увидите две черных точки – это корабли береговой охраны красных. Еще три идут к нам по левому борту.

– Что это значит? Ловушка?! – генерал отпрянул и беспомощно провел рукой по поясу, но понял, что опрометчиво оставил браунинг в каюте. – Глебов! В ружье! Господа офицеры, это западня.

Маленький отряд из пяти человек встал в круг на палубе и приготовился к отражению нападения.

– Что вы делаете? – капитан откашлялся и плюнул за борт. – Вас может спасти только сдержанность. Что ваши браунинги против их пушек? Делайте, что я говорю, иного выхода у вас нет!

Генерал бросил на капитана презрительный взгляд, горделиво мотнул головой и, обернувшись к офицерам, приказал:

– Спуститесь в каюту и ждите. А вы, мессир! – он обернулся к капитану. – На вас будет наша кровь.

Большевистские миноносцы стремительно приближались. Уже были различимы красные флаги и угрюмые лица матросов на палубах. Четыре сторожевых корабля окружили шхуну, а с одного, подошедшего вплотную, перебросили трап. По нему на палубу шхуны тотчас же сбежало полтора десятка матросов во главе с комиссаром.

Комиссар был одет в военную форму без знаков отличия. Напомаженный, точно столичный франт, он имел вид необыкновенный для этих диких мест.

– Брат! – воскликнул комиссар.

– Брат! – откликнулся капитан.

Они обнялись.

– Я слышал, будто у тебя почтенный груз, – комиссар в упор уставился на Алмазова. – Его высокопревосходительство генерал Гришин-Алмазов. Собственной персоной! Бывший военный министр Сибирского правительства! Бывший комендант Одессы! Проездом из Новочеркасска в Омск! Прошу заметить, – он отвесил генералу низкий поклон и, не выпрямляясь, продолжил: – С экстренной корреспонденцией!

Матросы с миноносца, окружившие генерала, взорвались дружным хохотом.

– Сдавайте корреспонденцию, генерал!

Алмазов беспомощно оглянулся и вздрогнул, осознав бессилие предотвратить неизбежность. У входа в кубрик, за спиной матросов, стояли офицеры охраны. Алмазов отпрянул в сторону, и в тот же миг прогремел первый залп. Началась беспорядочная пальба. Через минуту все было кончено. Залитая кровью жертв перестрелки палуба стала багряной.

Комиссар стоял против Алмазова и сверлил его налитыми кровью сузившимися глазами.

– Давай корреспонденцию, генерал! А не то мы тебя живо на рею…

Он не договорил. Алмазов порывистым движением оттолкнул стоявшего сбоку матроса и сбежал в кубрик. Он проклинал себя за беспечность и доверие капитану. Единственной его мыслью было уничтожить, любой ценой уничтожить письмо Деникина…

– Когда началась стрельба, я стоял чуть поодаль, за рубкой. К несчастью, механизм браунинга заело и мне пришлось стать беспомощным свидетелем гибели товарищей. Выйдя из оцепенения, я прыгнул за борт. В воде я слышал несколько выстрелов за спиной. Но пули меня не задели, и, выждав, я всплыл под кормой одного из миноносцев. Там я скрывался, время от времени набирая воздух, до тех пор, пока флотилия не пошла к Александровску. Я же затемно достиг берега, переночевал у рыбака-казаха, разжился у него провизией и на следующее же утро тронулся в путь.

– Ясно. Но не все. Что вез ваш отряд Колчаку? Вы обмолвились о некой корреспонденции. Что в ней содержалось?

– Это секретная информация. Об этом знал только генерал Алмазов, царствие ему небесное.

– Значит вы полагаете, что генерал мертв?

– Думаю, да. Ведь иначе б… кто его знает. Во всяком случае, несравненно предпочтительнее умереть, чем оказаться в большевистском плену. Такому, господин ротмистр, не позавидуешь.

– Э, нет, господин почтмейстер, не спешите. Вы не ответили на мой вопрос. А без исчерпывающего ответа наше сотрудничество представляется невероятным. Подозревать вас в измене у меня нет оснований, но как мы вас подобрали в поле, так и отпустим. До ближайших разъездов генерала Улагая верст сто.

Минин встал и направился к выходу.

– Постойте. Вы понимаете, что это тайна, что на карте судьба всего Белого движения?

– Понимаю, – парировал Минин.

– Мы везли Колчаку письмо генерала Деникина с планом на летнюю кампанию. По нему Добровольческая армия и войска верховного правителя должны соединиться на Волге между Царицыном и Саратовом, а затем двинуться на Москву. Этот план согласован с Юденичем, Миллером и союзниками. Подробностей я не знаю, – Глебов беспомощно развел руками и откинулся на спинку кушетки.

– То есть речь шла об объединении усилий всех белых армий и союзных войск?

– Да.

– И этот план в руках большевиков?! Грандиозно! Глебов! – Минин ухватил поручика за ворот и поднял над кушеткой. – Зачем ты выжил?! Кому теперь нужна твоя жизнь?! Почему ты не уничтожил это письмо? Я спрашиваю! – Минин тряхнул поручика в воздухе и бросил на кушетку, отчего несчастный Глебов жалостливо застонал. – Так… так… идти на Александровск бессмысленно… семь дней да три… нет. Поздно.

Размашистым шагом Минин вышел на крыльцо, впустив в душную хату свежесть степной ночи.

– Микола! Казаки! По коням! Идем в Новочеркасск. Иван, возьми с собой двух братов, заночуйте здесь с поручиком, а поутру за нами. Да поживей! И с поручика этого глаз не спускать, да чтоб живым доставили. Головой отвечать будете. Все. По коням!

Глава вторая, в которой происходит явление героя

Нет, не пала Русь в 1917 году. Прибитая и изнасилованная, она, ворча и обливаясь кровью, поднималась. Пожары бунтов на окраинах империи к весне 1919 года зарделись призывным знаменем борьбы. Из руин над Россией поднимался Белый архипелаг.

С первых дней 1919 года большевистский Реввоенсовет и командование красных армий на юге страны сосредоточили главный удар на донецком направлении. Бронштейн-Троцкий взывал с трибуны: «Пролетарьят, вперед, – на борьбу за советский уголь! В Донецком бассейне зарыт великий клад, от которого зависит наше процветание!» Обладая десятикратным численным перевесом, большевистское командование к концу марта потеснило обескровленные добровольческие части. Но в начале апреля с Кубани прибыли первые эшелоны конницы…

Во втором этаже особняка дирекции шахтерского городка горел океан свечей. Наполненная офицерами зала гудела сотнями голосов. Официанты разносили пенящееся шампанское в звонком горном хрустале. Грянул оркестр. В залу, держась под руки с кавалерами, входили барышни. Дворец залило волной ночной весенней прохлады и легкого дурмана светской беспечности.

Генерал Шкуро с помпой праздновал возвращение своей дивизии из рейда по тылам 13-й советской армии. Во внутреннем дворе особняка бесформенной громадой высились трофеи удачного похода. В вестибюле гостей встречали раздосадованные, озлобленные лица пленников-коммунистов. Публика была в восторге. Юные девушки, чистые создания, били беспомощных комиссаров шашками, услужливо поднесенными отважными кавалерами. С приходом сумерек во внутренний двор толпой, с гиканьем и неистовым воем, ринулись казаки дивизии Шкуро и принялись растаскивать добро, хватая кто что может и спеша убраться подальше от своих сотоварищей. Русь зверела.

Генерал Май-Маевский произнес тост в честь победителя. Шкуро величаво качнул гривой русых волос и опрокинул чарку. Казаки крикнули «Любо!», и вечер начался.

В небольшой комнате, в третьем этаже, служившей некогда местом расположения заводской канцелярии и потому обильно заставленной письменными столами и табуретами, укрылись трое.

Пожилой капитан с редкой серебряной проседью на широких скулах разлил водку в чашки, торжественно вытянулся во фронт и произнес:

– Господа, выпьем за Добровольческую армию, борющуюся за счастье народа, пускай даже сам народ не понимает своего счастья!

Они выпили. Капитан сел, пригладил бороду и начал одну из тех бесед, что так часто ведутся на привале после тяжелого, но успешного боя. Они принялись обсуждать трофеи, подвиги товарищей, подняли тост за не вернувшихся из лихого налета и наконец добрались до политики, до отношения с союзниками и обсуждения достоинств девочек из заведения Шмуля Осадчего.

Собеседники капитана были офицерами-кубанцами. Молодцеватые и горячие, они гордились своим бравым вождем генералом Шкуро и красочно расписывали его подвиги на Тереке и во время последнего рейда.

– А вы знаете, господа, – после очередного тоста начал капитан, – преинтересную историю должен я вам рассказать. В группу генерала Мая входит Самурский полк, он занимает позиции недалеко отсюда, на правом берегу Донца. Так командир этого полка, его фамилия Зетлинг, но мы промеж себя зовем его Шрам, дал бы вашему Шкуро табака понюхать. Вот герой! Помнится, в марте, когда вас здесь еще и близко не было, а в полку под ружьем стояло две сотни человек, к станции подошел большевистский бронепоезд и давай расстреливать казармы в упор. Ну, все в панике. Я сам залег за насыпью и ни гу-гу. Пулеметы строчат, ядра рвутся! Хуже, чем в пятнадцатом году, а отвечать нечем. Так наш Шрам с двумя юнкерами выкатил пушку и давай гасить по поезду прямой наводкой. Так его, разэтак! Сперва подбил паровоз и сбил артиллерию. Тут наши оживились и в штыки пошли, а большевики, ясное дело, наутек. Вот так, братцы! Будь у нашего Шрама конная дивизия, он бы до Москвы в два счета! Надо думать, Петра и Павла уже б в Первопрестольной встречали.

– А почему его Шрамом зовут? – поинтересовался есаул.

– О, это темная история. Говорят, будто в Питере в семнадцатом ему рассекли лицо. По слухам, – капитан понизил голос и наклонился к своим собеседникам, – он там был посланником Корнилова и готовил восстание. Но Третий конный до города не дошел, и все дело провалилось. Теперь вот воюем. Ну, давай, братцы, за Шрама!

– Любо!

– Казакам любы герои!

Тем временем, пока особняк заводоуправления утопал в благоухании вина и духов, пока звенела мазурка и шептал вальс, пока с внутреннего двора растаскивали последнее добро, на крутой берег Донца поднималась печальная процессия. Во главе ее шел казачий офицер, за ним следовали пленные комиссары и коммунисты с заломленными за спиной руками, и замыкал шествие взвод пехоты. Пленников вывели к обрыву, построили в шеренгу, зажгли факелы и закрепили их на кольях. Вперед выступил офицер. Он зачитал приговор, развернулся лицом к фронту, вскинул руку и одновременно с командой «Пли!» опустил ее.

Прогремел залп. На другом берегу Донца в стойле беспокойно заржали лошади и звонко задрожали стекла в прижавшихся к земле окнах.

– Расстреливают? – Зетлинг поднял голову и взглянул на сидевшего против него полковника.

– Расстреливают, Дмитрий Родионович. Сейчас еще выпьют по случаю победы и начнут колобродить. От этого Шкуро одни проблемы. Партизанщина.

– Не будьте суровы, Степан Иннокентьевич, все же они нас выручили. А гражданских войн без партизан и расстрелов не бывает. Нам же с вами не нужно было допускать такого, но, коли допустили, придется смиряться, – Зетлинг сложил карту и убрал ее в ящик стола. – Доброй ночи, завтра на рассвете я уезжаю, так что теперь не скоро свидимся. С вами было приятно служить.

Они обнялись, и полковник вышел из комнаты.

Зетлинг остался один. Он постарел. Алый шрам разрезал его лицо глубокой бороздой. Но глаза Дмитрия Родионовича, несмотря на все испытания, выпавшие на долю нашего героя за два года разлуки, сохранили необыкновенный, располагающий к себе добрый и веселый блеск.

Дмитрий Родионович был в рядах Белого движения с первых дней его существования. Он шел защищать Новочеркасск среди первых двухсот. Он шел по ледяной степи на Екатеринодар, он штурмовал предместья кубанской столицы и хоронил генерала Корнилова. Восемнадцатый год Зетлинг провел между окопами и больничной койкой. Трижды он был ранен. Но каждый раз возвращался в строй. В декабре он получил в командование вновь сформированный Самурский полк и сейчас же оказался в самом горниле боев за Донецкий район. За три месяца боев полк потерял три четверти личного состава, но позиций не оставил.

Сегодня же днем генерал Май-Маевский прислал Зетлингу замену и дал ему отпуск. В Новочеркасске его ждала Петлицкая. Не выдержав разлуки, очаровательная Мария Александровна оставила свое тихое парижское пристанище и устремилась в бурные волны русской революции.

Зетлинг вынул из нагрудного кармана записку от Маши и погрузился в набросанные вольным и размашистым почерком строки.

– Что, Антон Иванович, никак, не случайно меня отстранили от командования? – Зетлинг по своему обыкновению принялся размышлять вслух. – Неужели опять мчаться в Петроград, или еще что похуже? Неспроста все это. Ну да ладно…

Зетлинг вышел из хаты, и в лицо ему пахнуло такой необыкновенной прохладой и свежестью, которую только и можно было ощутить донскою весной в стародавние, дедовские времена. Он расправил плечи и вдохнул всей грудью.

– Нет! Нечего ждать! Сейчас же, по коням!

Зетлинг вбежал в комнату, сорвал со спинки стула китель, сунул сверток с бумагами за пазуху, торопливо перекрестился и выбежал вон.

– Седлай! Живо! – приказал он казаку. – Передай, что я уехал в распоряжение штаба войск.

Ошарашенный казак очнулся от дремоты и взнуздал пегого жеребца.

– Ну, бывай, брат, – Зетлинг обнял казака, – бейтесь крепко. Бог в помощь!

Глава третья, в которой речь пойдет об особом поручении

По залитой солнцем мостовой проскакал офицер, и, размахивая шашкой над головой, крича «Посторонись! Прочь!», рассек праздную толпу зевак, и исчез за поворотом. За ним, подпрыгивая на старинной мостовой и неуклюже раскачиваясь из стороны в сторону, пронеслась коляска. Сидевшие в ней благообразные мужи в штатском приветствовали собравшуюся публику взмахами рук и также исчезли в раскаленном пыльном мареве. За пролеткой скорой рысью проехало еще несколько казачьих офицеров, и наконец в дальней оконечности бульвара показался виновник столь многолюдного собрания. Генерал Деникин был задумчив. Злоключения последних лет легли хмурой тенью горьких раздумий на его широкое, скуластое лицо. Он скакал, не поднимая головы, в надвинутой на брови фуражке. Его сопровождали два офицера на гнедых жеребцах с шашками наголо.

Внезапно монотонный гул вокруг вспорол отчаянный вопль: «Куда?! Стой!» – и свист городового. Деникин инстинктивно поднял голову и увидел, что навстречу ему из толпы рвется человек. Удерживаемый за левую руку казаком из оцепления, в правой он сжимал сверток, перевязанный голубой лентой.

– Стой! – перекрывая всеобщий гвалт, заревел городовой и направил на бьющегося в объятиях казаков человека пистолет.

Деникин остановился и с недоумением разглядывал разворачивающуюся сцену.

Придавленный к земле нарушитель спокойствия оказался юношей, хилым, но с поразительной силы, необычайной глубины ненавистью во взгляде. Он лишь хрипел, с заломленными руками, прижатый к брусчатке головой, и исподлобья, одним глазом, сверлил Деникина. Но вдруг, решительным усилием, он вывернулся, освободил руку, схватил лежавший на мостовой сверток и с силой ударил его о брусчатку.

Прогремел взрыв.

В небо взлетели обрывки одежды, брызги расколотого камня, пыль, тела казаков и террориста. На мгновение это месиво застыло, но тотчас же рухнуло оземь. Деникин тронул поводья и галопом поскакал прочь. Вслед ему неслись свист околоточного, крики, стон и отвратительный гвалт.

Тем временем, пока к месту невообразимого по своей бессмысленности события собирались дворники, пока разбирали мусор и складывали в наскоро сколоченные гробы останки жертв, в Новочеркасск с востока и запада въехали два всадника. С запада в город влетел отважный Дмитрий Родионович Зетлинг, не дождавшийся попутного эшелона и загнавший в пути двух коней. С востока в Новочеркасск въехал неустрашимый Александр Минин, который никогда не ждал попутных эшелонов и в то же время не находил нужным жертвовать ради сиюминутных устремлений здоровьем своего великолепного гнедого скакуна.

Зетлинг проскакал по окраинам города, мимо него промелькнули заводские трубы и нескончаемые улочки старинных палисадников и цветников. Он помчался по брызжущей майским солнцем мостовой и наконец оказался у цели. Отдав измученного коня на поруки швейцарам, Зетлинг вбежал в фойе огромной желтой гостиницы с красочной вывеской «Европа».

– Где остановилась Мария Александровна Петлицкая?

Барышня за столиком окинула нашего героя, забрызганного дорожной грязью, недоверчивым взглядом. Нехотя раскрыла журнал и, полистав для позы страницы, жеманно изрекла:

– Седьмой номер. На втором этаже направо.

Зетлинг мигом оказался наверху и уж было намеревался войти, но дверь оказалась заперта. Он постучал, но, окончательно потеряв душевное равновесие, принялся неистово тарабанить по содрогающейся двери. В коридоре показалась горничная, вслед за ней появились пожилая дама и офицер.

Вдруг дверь открылась. На пороге стояла румяная, очаровательная Мария Александровна. Для читателей, не знакомых с первой частью сей правдивой повести, представим нашу героиню. Марии Александровне, должно, не минуло и двадцати девяти лет, она была стройна, бела и хороша собою. Но более всяких форм и шелковых кудрей она пленяла окружающих своею улыбчивостью, весельем и непринужденностью. И сейчас, забросив окончательно балет и предвкушая встречу с любимым, она была особенно хороша.

Прошу заметить, что столь пространное отступление было сделано отнюдь не только для восхваления достоинств нашей героини, но и с целью дать влюбленным возможность наедине насладиться первыми минутами радости после долгой разлуки.

– Ты стал таким суровым, – млея в объятиях Зетлинга, Мария Александровна провела ладонью по шраму на его щеке, – ты изменился. Все война. Зачем так много воевать? Ведь ты не вылезаешь из окопов аж с самого четырнадцатого года?! Пять лет! Это целая жизнь. Это твоя молодость.

– Что же ты предлагаешь? Поедем в Париж?

– А ты бы поехал?

– Конечно, нет, – Зетлинг улыбнулся и коснулся губами ее лба. – Не думай об этом. Так нужно. И мне тягостно говорить с тобою так, и без того мука на сердце.

– Но я неспроста это говорю. Я знаю, что ты не уедешь. Но, – она перешла на шепот, – я ходила к Деникину, он меня выслушал и обещал помочь. Он велел передать тебе, чтоб в тот же день, как приедешь, ты шел к нему. У него для тебя поручение. Но ты не представляешь, как я напугалась. Ведь буквально минуту назад ко мне зашла горничная и сказала, что на Деникина совершено покушение, но, к счастью, все обошлось.

– Что же это будет за поручение? Ты ведь знаешь?

– Нет, Дима, честно. Но он сказал, что тебе не придется уезжать из Новочеркасска.

– Будем надеяться, что не в штаб. Маша, я фронтовой офицер, я служака. Мое место с солдатами в окопах. Там я в своей шкуре, а здесь, среди всей этой тыловой… – он скривил лицо и пренебрежительно махнул рукой. – Что там… ладно. Лучше расскажи про Париж. Где твоя подруга Скаут?

– Инна в Петрограде. Она теперь идейная большевичка, по слухам. Намедни получила от нее письмо. Она полна энтузиазма перевоспитать нашего русского мужика. Да что там, пускай… мне безразлично. Знай только, что единственное мое желание, чтобы все это как-нибудь закончилось и мы с тобой уехали далеко-далеко, чтобы жить там, где бы никто нас не знал и знать не хотел. Я устала без тебя, Дима…

Она прижалась к нему ближе, в глазах ее утихла тоска, они снова, спустя годы разлуки, были вместе.

Тем часом, пока Зетлинг познавал прелести любви и нежности, Александр Минин был занят неизмеримо менее приятными делами. Он прорывался сквозь кордоны штабных чинов всех мастей. Целью его был Деникин. И когда солнце уже клонилось к закату, а Зетлинг надевал мундир и собирался в штаб, Минину-таки удалось добиться своего.

– Присаживайтесь. Прошу прощения за вынужденную задержку. Сегодня был жаркий день, – Деникин указал Минину на стул и сгреб в сторону ворох бумаг. – Я вас слушаю. Постарайтесь быть лаконичным, но не упускайте подробностей.

И в то время, когда Зетлинг добирался до штаба войск и преодолевал кордоны из штабных чинов всех мастей, Минин пересказывал главнокомандующему историю поручика Глебова.

В дверь постучали, и на пороге показался адъютант.

– Антон Иванович, прошу прощения, но к вам некто капитан Зетлинг. Сколько помню, вы приказывали немедленно доложить при его появлении.

– Да, конечно, пусть войдет, – Деникин оживился и вышел из-за стола. – Рад приветствовать, Дмитрий Родионович. Сердечно рад! Но! Без церемоний. Прошу, заходите. Знакомьтесь, ротмистр Александр Минин, прибыл к нам с чрезвычайной важности сведениями. К нему в руки волею случая попал единственный выживший член экспедиции генерала Гришина-Алмазова. Из его слов мы и знаем о происшедшей трагедии. Вы в курсе дела?

Зетлинг сел на указанное генералом место и внимательно, с заметным восхищением оглядел богатырскую фигуру Минина.

– Да, я слышал, что посольство было задержано, а генерал погиб. Печальное известие, однако и немудрено. На Каспии господствуют большевики, и связь с восточными армиями, полагаю, легче поддерживать через Нью-Йорк.

– В действительности до сих пор так и приходилось поступать. Мы могли бы решить эту проблему, соединившись с Колчаком на Волге. Именно об этом я и писал в Омск, предлагая определенный план на летнюю кампанию. Но теперь, очевидно, мое письмо в руках у большевиков, и они не преминут им воспользоваться.

– Именно, – Минин встал и подошел к висевшей на стене карте. – Все происшедшее я доложил вам со слов чудом спасшегося поручика Глебова.

– А где он сейчас? – поинтересовался Зетлинг.

– В Новочеркасске. Мы приехали вместе, и сейчас поручик дает показания следователям. Я же остановлюсь на тех сомнениях, которые родились у меня за время общения с этим Глебовым. Дело в следующем. Он обмолвился, что генерал Гришин-Алмазов погиб. Но сам этого он не мог знать достоверно, потому как прыгнул за борт раньше гибели генерала. На мое удивление, он ответил не вполне вразумительно, сказав что-то про свои личные предположения. Это первая странность. Есть и вторая. Здесь порт Александровск, – Минин показал точку на восточном побережье Каспия, – а здесь наш отряд подобрал изможденного Глебова. Он преодолел это расстояние за неделю, причем лишь однажды наткнувшись на большевиков. Ни дивно ли? То есть в теории, конечно, такое возможно. Но на деле… парадокс. Он утверждает, будто перед отправлением в путь провел несколько дней у рыбака-казаха, разжился у него провизией и благодаря этому быстро шел вперед. Но в этом объяснении мы опять находим несоответствие. Зачем казаху помогать беглому офицеру? Ведь это огромный риск! К тому же, сдай он Глебова большевикам, получил бы вознаграждение. Но даже если предположить, что рыбак оказался человеком недалеким или порядочным, то он был обязан отправить Глебова на восток. Путь от Александровска до Оренбурга несравненно короче и безопаснее, чем до Новочеркасска. Это очевидно всякому, в том числе и самому Глебову.

– Вы спрашивали его, отчего он выбрал дорогу на запад? – Деникин нахмурился, он был крайне раздосадован выводами Минина.

– Да. Но Глебов лишь развел руками и сказал, что ему было естественно возвращаться на Дон, что здесь его близкие, а в армии Колчака он никого не знает и вряд ли бы нашел там достойное себя место. И в этих словах вновь скрывается ложь, уже третья по счету. Уже на подъезде к Новочеркасску Глебов случайно обмолвился, что семья его находится вовсе не на Дону, а в Ярославле. И это принципиально, так как большевики без зазрения совести берут в заложники семьи офицеров. Вполне вероятно, что Глебов мог пасть жертвой любви к своим близким.

– Я не совсем понимаю, – в разговор вмешался Зетлинг. – Вы подозреваете этого несчастного, Глебова, в измене? В том, что он был осведомителем большевиков и выдал тайну посольства? Но в таком случае к чему ему было возвращаться, терпеть все лишения и рисковать жизнью? Сослужив столь добрую службу большевикам, он должен был быть ими вознагражден и мог бы отправиться к своей семье или куда душе угодно. Ваша версия кажется странной еще и потому, что остается недоказанным факт самого предательства. Быть может, и нет нужды искать изменника?

– Все верно, Дмитрий Родионович, я бы и сам рассуждал подобным образом, если бы не это донесение, – Деникин вынул из папки лист бумаги и подал его Зетлингу.

– Главнокомандующему ВСЮР… так… агентурные данные подтверждают поступление в большевистский ЧК сведений о посольстве генерала Гришина-Алмазова к адмиралу Колчаку. Возможность утечки указанных сведений от лица, хорошо осведомленного о маршруте посольства и его целях, приходится признать вероятной… То есть, – Зетлинг поднял глаза от бумаги и вопросительно взглянул на генерала, – вы знали об утечке данных? Почему же не был изменен маршрут посольства?

– Эту бумагу я получил через трое суток после гибели генерала Алмазова, почти одновременно со статьями в большевистских газетах. К несчастью, разведывательная служба у нас поставлена из рук вон плохо. Сегодняшнее покушение на меня – тому очередное свидетельство, – генерал тяжело вздохнул. – Господин ротмистр, благодарю вас за проделанный путь и за то, что доставили Глебова в сохранности. Ваши соображения будут приняты к сведению. Сейчас же прошу вас дождаться Дмитрия Родионовича. Я полагаю, у него будет что вам сказать, – генерал бросил многозначительный взгляд на недоумевающего Зетлинга. – Мы не заставим вас долго ждать.

Минин браво отдал честь, тряхнув копной русых волос, и вышел.

– Дмитрий Родионович, вы осознаете, насколько щекотливо это дело? Я прошу вас разобраться в нем. Особенно важно, чтобы вы не останавливались исключительно на вероятной измене Глебова. Возможны и другие, не известные нам подробности этого дела. Вашу задачу облегчит тот факт, что посольство готовилось в строжайшей секретности. Подготовку возглавлял полковник Вершинский, и в курсе дела, помимо него, был очень узкий круг лиц. Полковник уже предупрежден о вашей задаче, потому от него вы получите необходимое содействие, в том числе и финансовое. Я совершенно развязываю вам руки, но все ж не действуйте опрометчиво, взвешивайте свои шаги.

Зетлинг покраснел.

– Антон Иванович, я не следователь. Я полагаю, что есть люди, которые справились бы с вашим поручением несравненно лучше меня… Я…

– Не стоит. Я принял решение. Это приказ. Дело настолько щепетильное, что мы не можем рисковать. Разведка наша крайне слаба и, насколько мне известно, переполнена доносчиками и агентами всех мастей. Мне же нужен быстрый и верный результат. Нельзя позволить, чтобы измена жила в самом сердце армии. Я должен быть уверен в своих подчиненных, я обязан доверять им. Но после происшедшего я себе этого позволить не могу, потому вы должны скорейшим образом взяться за дело. К тому же вы обладаете опытом вращения в обществе. Я признателен за вашу работу в Петрограде и именно на основании тех достижений доверяю вам столь ответственное предприятие. Так что прошу сосредоточиться на расследовании. Располагайте всеми имеющимися средствами и докладывайте мне о результатах.

Прощаясь, Зетлинг в двух словах доложил Деникину о боях в Донецком бассейне и был отблагодарен крепким рукопожатием. В коридоре его дожидался Минин. Ротмистр выглядел раздраженным и обеспокоенным.

– Благодарю, что дождались, – Зетлинг взял Минина под руку. – Предлагаю прогуляться. В здании душно, а весна в этом году выдалась на славу. Дело, с которым вы прибыли, имеет огромное значение. Речь идет уже не о погибшем посольстве или письме Деникина, но о возможной измене в самом сердце Добровольческой армии. Расследованием займусь я и прошу вас оказать мне в этом посильную помощь. Я полагаю, вы смогли бы задержаться в Новочеркасске на несколько дней?

– Для этого необходимо уладить формальности.

– Это нетрудно. Ваши соображения относительно Глебова мне показались весомыми. Но вот вопрос: как у вас, человека, не замешанного в интригах штабной жизни, могли родиться подобные подозрения? Вы что-то недоговариваете…

– Я, по-видимому, произвожу на вас впечатление безудержного рубаки с тяжелой рукой и пустой головой? – Минин усмехнулся и сжал локоть Зетлинга так, что тот чуть было не вскрикнул от боли. – Впрочем, возможно, мы познакомимся ближе, со временем. Мое мнение таково, что Глебов причастен к измене. Он вызывает у меня отторжение, в нем, наконец, есть что-то неприятное и отталкивающее. Когда встретитесь с ним, поймете. Но коли уж вы назначены следователем по этому делу, то вам виднее… О, трактир! Не желаете отобедать?

– Нет, благодарю. У меня еще дела. Вы знаете гостиницу «Европа»?

Минин отрицательно покачал головой.

– Спросите у любого кучера, он покажет. Я буду ждать вас в фойе через два часа, в половине восьмого. Не опаздывайте.

Минин поклонился и скрылся за резной дубовой дверью трактира. Зетлинг же в задумчивости постоял на тротуаре некоторое время и бодрым шагом направился обратно, в здание штаба войск.

На улицах Новочеркасска бурлила весна. Дух воли и победы над ужасами большевизма витал в пахнущем конским потом воздухе донской столицы. Улицы были запружены казаками и офицерами. Здание штаба войск было подобно улью, в котором собрались тысячи беженцев и просителей со всей России. Бесконечные совещания всевозможных центров и союзов гремели овациями в предвкушении грядущего спасения родины. Гул от кабинетных дрязг и фронтовых баталий изливался на Новочеркасск потоками раненых и тифозных калек, волнами лодырей и барских сынков, проходимцев, пропойц и шулеров всех мастей. Тыл креп и развращался, а зажатые в тисках большевизма и обозной гнили Цветные полки Добровольческой армии гибли.

Зетлинг поднялся на второй этаж штаба войск и оказался у кабинета помощника генерал-квартирмейстера полковника Вершинского.

– Войдите! – полковник поднялся из-за стола навстречу Зетлингу и протянул ему руку. – Невероятно. С нашей последней встречи минуло три года. Но так мало изменилось… Тогда я был неучтив с вами, но не обессудьте. Генерал Деникин сообщил мне о сути вашей миссии. Присаживайтесь, – Вершинский указал на кресло в углу кабинета. – Я рад, что этим делом займетесь именно вы. Мне слишком хорошо известна наша контрразведка и моральные качества виднейших ее деятелей. Видите ли, лучшие царские жандармы и полицейские агенты или погибли еще в семнадцатом году, или настолько разочаровались в своем деле, что положительно ни к чему не пригодны. А те люди, которые попадают в наши разведывательные службы, выделяются лишь своей беспринципностью и нежеланием идти на фронт. Наш тыл разложен, а специальные службы не могут сравниться с большевистским ЧК. К тому же нельзя забывать о возможности предательства… Одним словом, не удивляйтесь, что выбор пал на вас. Если вы и не справитесь, то, на крайний случай, не нанесете много вреда. Хотя Антон Иванович в вас верит. Вы давно прибыли? – закончил свою тираду полковник.

– Сегодня утром.

– А где остановились?

– В «Европе».

– Хороший выбор, лучшая гостиница в городе. Но думаю, от определенной финансовой помощи вы не откажетесь. Здесь, – полковник протянул Зетлингу конверт, – некоторая сумма. Располагайте ею без ограничений.

– Благодарю. Но у меня к вам одна просьба. Мне понадобится помещение, желательно на окраине города, лучше всего подойдет здание на отшибе.

– Хм, – полковник задумался. – Есть два варианта. Вы можете снять комнаты за деньги или занять брошенное здание. Мы же можем предоставить в ваше распоряжение вот тот флигель.

Зетлинг поднялся, подошел к окну и посмотрел в направлении, которое указывал полковник. К желтому трехэтажному зданию штаба войск примыкал одноэтажный флигель с тремя, в ряд, низкими решетчатыми окнами и забитой досками дверью.

– Эта сторожка свободна. Занимайте ее, тем более что вокруг патрули и здесь несравненно безопаснее, чем на окраине города.

– Неплохой выход. Я так и поступлю. Лишь прошу вас оставить это в тайне, как и весь разговор между нами.

– Само собой разумеется. Я прекрасно осознаю ответственность. Вы хотите спросить меня еще о чем-то?

– Да. Генерал Деникин упомянул, что организацией отправления посольства руководили вы?

– Это так.

– Постарайтесь как можно вернее вспомнить, кто еще мог знать о посольстве.

– Я думал об этом и составил список, – он подал Зетлингу лист бумаги. – Во-первых, генерал Романовский, но он вне подозрений. Корреспонденцию готовил глава канцелярии штаба статский советник Михнов. Он мог читать письма, но о времени отправления посольства и его маршруте не догадывался. Как известно, генерала Алмазова сопровождало пять офицеров, однако в группе охраны должен был быть еще один человек – есаул Куцеба. Он с посольством не отправился и был найден лишь на третий день в одном из кабаков, после чего был арестован и препровожден на гауптвахту. Сейчас есаул состоит в караульной службе при штабе. Вот и все.

– А кто подбирал офицеров для охраны посольства? Сам генерал Алмазов?

– Нет. Генерал Алмазов прибыл из Екатеринодара буквально за несколько дней до отправления. Офицеров подбирал полковник Тишевский, начальник караульной службы штаба войск.

– Так. То есть трое: Михнов, Куцеба и Тишевский? – Зетлинг в задумчивости забарабанил пальцами по подоконнику. – И все они должны сейчас быть в Новочеркасске?

– Думаю, даже в этом здании.

– Что ж, в таком случае у меня к вам еще одна просьба. Могли бы вы собрать всех этих господ в своем кабинете сегодня в десять вечера под каким-нибудь благовидным предлогом? А когда увидите свет в окнах флигеля, то направляйте их ко мне по одному.

– Это не составит труда.

– И еще. Пошлите кого-нибудь во флигель сейчас же, с тем чтобы там навели порядок и привели все в надлежащий вид.

– Будет исполнено, – Вершинский улыбнулся.

– Полковник Тишевский?… Что за тип? Вы его хорошо знаете?

– Нет, он мне не подчинен. Но по-моему, характер его соответствует фамилии.

– Ясно. Мне пора. Буду ждать от вас гостей.

Глава четвертая, в которой Зетлинг принимается за дело

В фойе гостиницы «Европа» зажглись свечи. Два огромных бронзовых канделябра под потолком, взбудораженные огненным треском, мерно качнулись и осветили залу мутноватым серебристым блеском. За открытой двустворчатой дверью бушевал свежий майский вечер. Центральные улицы, скверы и площади Новочеркасска наводнила шумная и суетливая публика. Здесь смешались раненые добровольцы с фронта, напомаженные и высокомерные господа, пожилые дамы под руку с застенчивыми внучками, юные казачки с круглыми румяными лицами, дети, сироты, нищие, животные, конные и пешие. Город бурлил, вдыхая чистый майский воздух, дребезжал стуком копыт и повозок. Вслед уходящему закату вздымалось алое зарево столицы Белого движения.

Ротмистр Минин вошел в фойе гостиницы «Европа» без четверти восемь. Распорядитель вежливо осведомился о цели его визита и, узнав, что он явился к Дмитрию Родионовичу Зетлингу, указал ему подняться на второй этаж. Взбежав по лестнице, Минин по своему обыкновению тряхнул головой, отбрасывая густые русые волосы с высокого лба, и постучал в дверь. Через минуту ему отворили.

– Проходите, – на пороге стояла румяная Мария Александровна и приветливо улыбалась гостю, – Дима вас дожидается.

Минин прошел в гостиную.

– А, ротмистр, я заждался, – Зетлинг жестом пригласил гостя сесть. – Знакомьтесь, спутница моей ветреной жизни Мария Александровна Петлицкая.

– Можете звать меня Машей.

– Рад знакомству. Ротмистр Александр Минин, – он браво стукнул пятками об пол и рассмеялся, – для вас, и только, Саша. Но не пугайтесь моих фронтовых замашек, под лучами вашего очарования мои манеры неизбежно приобретут былые салонные формы.

– Дима, а наш гость хорош! Вы присаживайтесь. А я покамест принесу вам вино и сыр. Не обессудьте за скромность стола, но живем мы, как древние лакедемоняне, без излишеств.

Петлицкая вышла в смежную комнату, а Минин, проводив хозяйку внимательным взглядом больших бирюзовых глаз, сел в кресло против Зетлинга.

– Как провели время? С пользой?

– Да, – Минин утвердительно кивнул головой. – Здесь хорошие трактиры, однако чрезвычайно много пройдох и хамов. Вот, – он стыдливо потупился, – пришлось одного проучить.

Минин вытянул руку, демонстрируя разбитый кулак. Но Зетлинга заинтересовали не следы удара, наверняка опрокинувшего незадачливого противника, а огромный золотой перстень на среднем пальце. Бриллиантовой россыпью на нем был изображен двуглавый орел с величаво раскинутыми крыльями. Минин поймал взгляд Зетлинга, снял перстень и, положив его на ладонь, протянул штабс-капитану.

– Это наследство от прадеда. Перстень ему подарил государь император Александр I за отвагу в одном деле… Славное было время.

– Я слышала, вы изволили рассказывать о хамах, – в комнату вошла Петлицкая с подносом, – это правда. Новочеркасск ужасен. Его наводнило все отребье, что только было в империи. Шулера и авантюристы наживаются на подвиге белых полков. Это мерзко.

– Но, Мария Александровна, ничего не поделаешь. Тыл был во все времена, он неизбежен. Но его ужасы не должны пугать вас в обществе Дмитрия Родионовича.

Петлицкая разлила вино в бокалы, Зетлинг поднял тост за Добровольческую армию, и тепло доброго крымского вина побежало по телам наших героев, окутало своим беспечным духом их, утомленных и настороженных. Мария Александровна принялась что-то сбивчиво рассказывать о своей жизни в Париже, Минин прерывал ее рассказ колкостями, а Зетлинг, сосредоточенный и задумчивый, размышлял о предстоящем деле и поглядывал на часы.

Пробило девять. Зетлинг поднялся с кресла и надел фуражку.

– Маша, нам пора.

– Так рано? – Петлицкая потупилась и почти простонала: – Ну ладно… Будьте осторожны. Это ведь лучше, чем идти на фронт? Правда? Саша, прошу вас, позаботьтесь о Диме, он очень горячий и всегда забывается, ему нужна поддержка. Ведь вы поможете нам? – она молитвенно сложила руки на груди и с тоской во взоре проводила вышедших мужчин. – Опять одна. Опять кругом война и вечно нужно куда-то идти. Отчего ж нельзя просто остаться и быть вдвоем целый день, целую жизнь? Боже!

Она упала на колени, рыдая и молясь.

Зетлинг и Минин вышли из гостиницы и быстрым шагом направились к штабу войск.

– Мне действительно будет нужна ваша помощь. Я переговорил с полковником Вершинским, руководившим организацией посольства. Он назвал трех лиц, знавших о миссии генерала Алмазова. Кроме этих троих, есть еще Глебов, но его оставим покуда. Вершинский выделил нам помещение во флигеле, примыкающем к штабу, там мы и проведем дознание.

– То есть вы, господин штабс-капитан, берете меня в помощники следователя? – Минин усмехнулся. – Право, я бы отказался, но фронтовая жизнь меня порядком измотала. Потому я принимаю ваше предложение, но лишь в качестве заслуженного долгими трудами отпуска.

– Скажите, – Зетлинг остановился и в упор посмотрел в глаза Минину, – вы хоть когда-нибудь говорите, что думаете?

– Хм… Очень редко. К чему это? Зачем людям знать, что я думаю?

– Чтобы они были вашими друзьями.

– К чему мне друзья? Они были у меня, и, поверьте, их было много. Были и подруги, милые и страстные. Но все в прошлом. Не нужно, чтобы кто-то забирался в мою душу. Прослыть же невеждой и нелюдимым я не хочу, оттого и несу всякую околесицу. Вы уж привыкайте, коли хотите опереться на мое плечо.

– Мы не такие уж и разные, как вы, видимо, думаете. Я до некоторых пор рассуждал так же.

– Если б мы были разными, я бы не сказал вам этого. Впрочем, такая женщина, как Мария Александровна, может вернуть к жизни всякого, даже самого законченного циника. Верно?

– Думаю, да. Но это к делу не относится.

– Разумеется. Вы лучше расскажите мне, с кем нам сегодня предстоит иметь дело. Я надеюсь, мне не придется их бить? Моя хрупкая душа противится применению грубой силы!

Первым из тех троих господ, с коими в эту майскую донскую ночь пришлось иметь дело нашим героям, был статский советник Петр Иванович Михнов. Это был полный господин пятидесяти двух лет, добрый семьянин, почитающий умеренность и определенность во всем. Оттого нам, добрый читатель, трудно будет на плоской бумаге изобразить всю глубину его недоумения от совершенно возмутительного и парадоксального приказа полковника Вершинского идти в какой-то флигель бог весть зачем, да еще в неурочное время. Но, преисполненный уважения к полковнику, Михнов все же преодолел врожденную брезгливость и постучал в дверь флигеля.

Навстречу ему вышел огромный в коридорной полутьме Минин, без промедления и всякого смущения ухватил гостя за шиворот, оторвал от пола и внес в комнату. Михнов обомлел. Голова его закружилась, скромная обстановка комнаты и наглые смеющиеся лица Минина и Зетлинга заплясали перед глазами. Он чуть было не упал в обморок, но тотчас был приведен в чувство болезненным ударом под лопатку.

– Но! Сохранять хладнокровие!

Михнова передернуло, он открыл глаза и испуганно осмотрелся.

– Саша, принеси гостю воды, – Зетлинг поднялся со своего места, подошел к Михнову и доверительно положил руку на его плечо. – Не беспокойтесь. Мы всего лишь имеем к вам несколько вопросов. А когда вы со всей искренностью, столь присущей вам, ответите на них, мы вас отпустим. И этот неприятный вечер останется в прошлом. Но для этого, – Зетлинг склонился над дрожащим Михновым и заглянул в его глаза, – для этого вы должны взять себя в руки. Договорились?

– Дима! – в комнату, сотрясая дверной косяк, ворвался Минин. – Нет там воды! Зато есть добрый колун! – Минин со свистом рассек воздух огромным топором и вонзил его острие в пол. – Может, прямо так кончим гада?!

– Нет, что ты! Ведь Петр Иванович наш друг, он готов поведать нам преинтересную историю о том, как продал посольство генерала Алмазова? Разве ж можно расставаться с таким человеком?

Минин стоял у входа, грозно скрестив руки на могучей груди и едва сдерживая смех. Зетлинг склонился над несчастной жертвой и сдавливал его плечо. Михнова била дрожь, его глаза бегали по пыльным стенам слабо освещенной комнаты в отчаянном поиске спасения. Ему было больно и страшно.

– Что? Будешь отвечать на вопросы?

– Д-да. Буду, – простонал Михнов.

– Тогда расскажи-ка нам, как ты собирал корреспонденцию для посольства и кто об этом знал.

– Письма… Там были письма, – Михнов вздохнул и пытался взять себя в руки. – Они собирались в штабах воинских подразделений и поступали ко мне. Я их должен был хранить и отправить в Сибирь, в армию Колчака.

– Что это были за письма?

– Я не читал их. Но в основном письма офицеров семьям, или наоборот. Дружеская переписка…

– Много их было?

– Несколько сотен.

– И каким же путем вы намеревались доставить их в Сибирь?

– Обыкновенно их перевозили английские суда через Атлантику, Тихий океан на Дальний Восток. Так делалось всегда. Но… – Михнов обреченно поник головой, – в конце марта, я не помню точной даты, ко мне пришел полковник Вершинский и забрал всю корреспонденцию. Он сказал, что отправит ее сам, с посольством через Каспий. Я… я отдал ему…

– И письмо Деникина тоже?

– Какого Деникина?

– Генерала Деникина! – рявкнул Минин, так что Михнов подскочил на стуле. – Генерала Антона Ивановича Деникина, командующего Вооруженными силами Юга России!

– Я ничего про… это не знаю…

– Не лгать! – Минин наотмашь ударил кулаком по стене.

– То есть… – Михнов осекся. – Я, конечно, слышал про письмо генерала. Теперь все об этом говорят. Но я его не держал в руках. Я думаю, генерал отдал письмо полковнику Вершинскому или самому Алмазову…

– Логично, – Зетлинг подошел к окну и оперся кулаками о подоконник. – Полковнику Вершинскому… Михнов!

– Да.

– Что вы знали о маршруте посольства, его составе и времени отправления?

– Ничего.

– Так, – Зетлинг в задумчивости провел ладонью по подбородку. – Михнов, у вас есть дети?

– Да, две дочери, шестнадцати и тринадцати лет, Люба и Аня.

– А жена?

– И жена, мы двадцать лет вместе.

– А где вы служили до революции?

– В министерстве юстиции, в канцелярии, потом и у Керенского, потом ушел, меня выгнали из квартиры в Петербурге, в Петрограде, и мы бежали сюда.

– Ваша семья в Новочеркасске?

– Да, мы снимаем комнаты у купца Никишина… небольшие, но уютные… мы никого не трогаем, живем своей жизнью… я ничего дурного не делал… правда! – он обернулся и заискивающе заглянул в глаза Минину.

– Ладно, Михнов, идите. Но о нашем разговоре никому ни слова. Ясно?

– Конечно! Как прикажете-с!

Михнов неуклюже поднялся, боязливо прошмыгнул рядом с Мининым и скрылся за захлопнувшейся дверью.

– Нет, Саша, не он. Нет смысла. Он глуп и труслив, но не он. Хотя Вершинский неспроста прислал его первым. Господин полковник подозревает именно Михнова.

– Хотя должен знать, что Михнов не держал в руках письмо Деникина и ничего не знал о маршруте посольства. Предатель должен был идти с посольством.

– Предатель должен был внедриться в посольство.

– Тишевский?

– Скоро узнаем. Комедия только начинается.

Пользуясь заминкой, во время которой храбрый есаул Куцеба пробирался по внутреннему двору штаба войск к слабо освещенным окнам флигеля, а Зетлинг лелеял надежду вскоре разрешить загадку, мы с вами, любезный читатель, перенесемся в дальний конец города. Здесь, на размытой обильным половодьем улочке, в ближайшей к железнодорожному разъезду хате было тепло и накурено.

В низкой и тщательно прибранной горнице горели свечи и был накрыт стол. С ленивыми варениками, галушками и сметаной на столе соседствовала большая пузатая бутыль мутного самогона. Дверь в комнату отворилась, и из сеней вошел мужчина. Он был молод, одет просто и имел вид интеллигента. Русые волосы были тщательно уложены, рыжеватая борода острижена и вычесана. Ему, должно быть, не минуло еще и тридцати, но избороздившие лоб морщины и особенная сдержанность в движениях выдавали нелегкий груз прожитого за спиной. Он сел за стол, движением опытного человека выпил стакан самогону, крякнул и закурил. Так прошло несколько минут. Но вскоре дверь открылась вновь, и в комнату вошли юноша и барышня. Юноша был худ, почти мальчик, потрепанный сюртук, сбитые штиблеты – все выдавало в нем бедного казеннокоштного студента. Барышня была некрасива. Черты ее были серы и невзрачны. Впрочем, не имея видимых изъянов, она, при благоприятных обстоятельствах, могла иметь успех.

– Алексей Алексеевич, – с порога начал юноша, – Митя погиб…

– Митя погиб как герой! – отрезал мужчина за столом. Он оказался обладателем низкого грудного баритона, но, видимо, не довольствуясь тембром своего голоса, старательно переходил на звонкий фальцет. – Он наш герой и наше знамя.

– Да, – в разговор вмешалась барышня, – я все видела. Когда его схватили и стали связывать, он усилием вырвался и взорвал бомбу в своих руках, без всякой надежды, что взрыв достигнет тирана, но лишь движимый чувством долга! – карие глаза ее блеснули слезой.

– Все так, но и не так вовсе, – задумчиво возразил Алексей Алексеевич. – Тиран до сих пор жив и строит свои козни. Теперь мы открыты и под угрозой, но я не отступлюсь. Вы со мной?

– Да! – воскликнул юноша.

– И я с вами! – барышня протянула Алексею Алексеевичу маленькую руку в надежде, что он коснется ее своими белыми пальцами. Но Алексей Алексеевич остался холоден, он не любил ее.

– Мы обязаны продолжить борьбу с тираном, помня о жертвах наших отцов и дедов, эсеров и народовольцев. Но они боролись со злом в тысячу раз менее коварным! Перед нами же гниющая пасть военной диктатуры! Но! Клянусь! Она будет повержена! – Алексей Алексеевич в волнении встал и затушил папиросу. – Но сейчас, как мне сообщили, возникла и другая угроза. Наши доброхоты в беде, и виной всему некий поручик Глебов. Этот офицер недавно бежал из большевистского плена, где видел и слышал слишком многое. С ним необходимо переговорить, а при неблагоприятном исходе беседы устранить его. Мы вынуждены поступиться этой жертвой ради идеи.

– Приказывайте! Что нам делать! – юноша прижал ладонь Алексея Алексеевича к своей груди. – Здесь бьется сердце, которое принадлежит вам!

– Мое также, – простонала девушка.

– Он живет на Малой Атаманской улице, у своей любовницы вдовы Лешковской. Завтра с рассветом вы должны быть здесь. Позаботьтесь об оружии – нужно быть готовыми ко всему.

Алексей Алексеевич снова закурил и принялся расхаживать по комнате.

– О! Чуть было не забыл вам сказать, – юноша прервал молчание, – как-то в разговоре вы обмолвились, что еще в Петрограде имели честь познакомиться с балериной Петлицкой.

– Да, и что? – Алексей Алексеевич насторожился.

– Намедни я видел ее в гостинице «Европа», она была там с каким-то офицером…

– Офицером? Опиши мне его.

– Он среднего роста, крепкого сложения, у него красивое лицо с тонким орлиным носом…

– Зетлинг?! И он… что ж, это неспроста…

В дверь флигеля постучали, и внутрь вошел есаул Куцеба. Никого не застав в первой комнате, он прошел во вторую и здесь в дальнем конце за столом увидел двух офицеров.

– Присаживайтесь, – Минин указал на стоящий посреди комнаты табурет.

Есаул Всевеликого войска Донского Иван Куцеба был человеком не робкого десятка и в кругу друзей слыл отчаянным рубакой и забулдыгой. Но на фронт он не шел, а, пользуясь некими связями в Новочеркасске, был прикомандирован к караульной службе штаба войск и большую часть времени проводил в городских кабаках.

Таинственность поручения полковника Вершинского и атмосфера, царящая во флигеле, топор, вонзенный в пол, непроницаемые лица офицеров за столом – все посеяло в сердце есаула страх. Несколько поколебавшись, он все же прошел сквозь дверной проем и сел на табурет.

– Представьтесь.

– Есаул Куцеба. Командующий пластунской полуротой при штабе войск.

– Под чьим командованием вы состоите?

– Полковника Тишевского, командующего караульной службой штаба.

– Где вы были в ночь с Рождества на Сретение? – в допрос вмешался Минин.

– Не знаю… не помню, – Куцеба в нерешительности пожал плечами.

– Не знаешь! – проревел Минин и, опрокинув стул, вскочил на ноги. – Не помнишь!..

Кипя от бешенства, Минин ухватил стул за ножку и с силой отшвырнул его к стене. В два молниеносных прыжка он оказался в противоположном углу комнаты, вырвал из пола топор и наотмашь, со свистом, рассек воздух над головой Куцебы. Есаул опешил и тупо уставился на Минина. Но ротмистр при виде оцепенения врага разошелся без меры. Ударом ноги он выбил из-под есаула табурет, поставил ступню на грудь упавшего противника, взмахнул топором и вонзил острие у самого затылка лежащего навзничь Куцебы. Есаул застонал и попытался подняться. Но придавленный страхом, ногой Минина, а ко всему прочему и топором, приковавшим его пышную шевелюру к полу, он лишь захрипел, неуклюже перевалился на бок и затих.

– Есаул, вам был задан вопрос! Почему вы не отправились в Сибирь вместе с посольством генерала Алмазова? Отвечайте, – Зетлинг говорил холодно и равнодушно.

Куцеба скорчил болезненную гримасу и вновь попытался подняться.

– Отвечать! Сука! – проревел Минин. – А не то!..

– Дайте встать же… я объясню, – загнанно промямлил Куцеба.

– Ротмистр, поднимите его, – приказал Зетлинг.

Ротмистр вырвал топор из пола и, ухватив есаула за шиворот, поднял в воздух, тряхнул и отбросил в угол комнаты. Куцеба поднялся, но, опасаясь встать в полный рост, съежился, прижавшись к стене.

– Мы вас слушаем.

– Мне было приказано, – начал Куцеба, – отправиться с посольством генерала Алмазова к Колчаку. Но я все уже объяснил следователю…

– Молчать, скотина! – Минин грозно двинулся к несчастному есаулу. – Отвечать только на вопросы!

– Хорошо… да… у меня здесь жена, то есть любовница, друзья… Я донской казак. Я живу здесь, и предки мои здесь жили, и со своей родины я ни ногой.

– Мразь ты подколодная!

Минин преодолел расстояние, отделявшее его от Куцебы, и сокрушительным ударом опрокинул есаула. Заливаясь кровью, тот рухнул на пол и застонал.

– Нет, не он… – задумчиво проронил Зетлинг.

– Вы что здесь устроили?! – раздался голос с порога.

Минин и Зетлинг обернулись и увидели офицера, стоящего в полутьме сеней. Они узнали в нем начальника караульной службы штаба войск. Тот был низок, худощав и понур. Его не любили, но уважали за неизменную исполнительность и выдержку.

– Господа офицеры, – прервал водворившуюся на мгновение тишину Тишевский, – это возмутительно! Сколько я знаю, вы проводите следствие по распоряжению генерала Деникина. Но неужто он дал вам право пытать и бить подозреваемых, к коим, судя по всему, отношусь и я? Так что ж вы, и со мной поступите так же? – Тишевский для большей назидательности своего возмущения кивнул в сторону стонущего на полу Куцебы.

– Стул господину полковнику! – рявкнул опомнившийся Зетлинг. – Вызвать караул. Есаула Куцебу отправить в госпиталь на перевязку, а после – в гарнизонную гауптвахту за нарушение воинской дисциплины.

Минин вытянулся во фронт, отдал честь, выбежал на улицу и пронзительно свистнул. Через минуту на зов пришли юнкера из ночной стражи. С трудом подняв грузное тело есаула, они вынесли его наружу. Тем временем, пока происходили все эти перестановки, Тишевский и Зетлинг молча и напряженно смотрели друг другу в глаза.

«Да, – думал Зетлинг, – этот орех будет покрепче. Его с наскоку не возьмешь. Но вся беда в том, что он один-то и остался. Единственная зацепка. Если предположить, что предатель действительно существует, то кто подошел бы на это место лучше полковника? Он только с виду серенький, но взгляд – цепкий, острый, пронзительный. А, памятуя о совете моего друга Аваддона, что, как не глаза, выдает истину в человеке, его чувства и мысли?»

– Исполнено, господин штабс-капитан, – нарочито рьяно отрапортовал Минин и занял свое прежнее место подле Зетлинга.

– Итак, господин полковник, – начал Зетлинг, – отвлечемся от предыдущей нелицеприятной сцены и попытаемся найти общий язык. Мы хотели бы знать ваше имя, звание, должность и то, какую роль вы играли в подготовке посольства генерала Алмазова.

– Меня зовут Андрей Петрович Тишевский, я полковник, занимаю должность начальника караульной службы штаба войск. У меня в подчинении находится рота юнкеров и казачья сотня. Что касается посольства, – Тишевский сделал характерный жест, говорящий о его недоумении и безразличии к предмету разговора, – то с генералом Алмазовым я знаком не был. Но в конце марта ко мне обратился полковник Вершинский с просьбой подобрать пять или шесть офицеров для трудной экспедиции. Я исполнил это поручение.

– Вы знали о том, какая именно задача будет поставлена перед отобранными вами офицерами?

– В самых общих чертах. Я знал, что им предстоит путь в Сибирь, но ничего более конкретного мне не сообщалось.

– Но теперь вы, конечно, знаете о происшедшем с посольством, о судьбе офицеров и генерала Алмазова?

– Теперь об этом все знают.

«Нет, – подумал Зетлинг, – этак мы ничего не добьемся. Нужно что-то неординарное, какая-то уловка. Необходимо его зацепить».

– А что вы можете сказать о поручике Глебове? – спросил до сих пор молчавший Минин.

– Боевой офицер. Исполнительный, вдумчивый и прямой. Для посольства я подбирал лучших людей. Ничего негативного про него я сказать не могу.

– В таком случае знаете ли вы, что он бежал от большевиков и сейчас находится в Новочеркасске?

– Да? Это новость… – Тишевский заметно взволновался.

– Более того, сей господин дает показания, которые проливают некоторый свет на события тех дней. Вы совершенно верно подметили, что Глебов человек вдумчивый и внимательный.

– Что же, – Тишевский запнулся, – что он говорит? Вы должны понять мой интерес, ведь именно на мне лежит значительная доля ответственности за трагический исход предприятия.

– Неужто? Но до сих пор, сколько я заметил, вы проявляли безразличие к предмету разговора, – Минин лукаво подмигнул Тишевскому.

«Умница!» – подумал Зетлинг.

– Пока еще рано делать какие бы то ни было выводы, – нарочито вальяжно продолжил Минин, – впрочем, у вас, господин полковник, пока есть время. Поразмыслите – быть может, что и всплывет, какие-нибудь детали или что-то существенное, – Минин ухмыльнулся и, поднявшись со своего места, протянул полковнику руку, – пойдемте же, я вас провожу, а то в сенях темно – можно ушибиться.

Тишевский попрощался с Зетлингом, и они вышли на улицу.

– Вам действительно стоит подумать. Глебов говорит интересные вещи, но мой компаньон, господин Зетлинг, пока не вполне им доверяет. И главное – помнить: покуда ничего не решено, и судьба всякого человека в его руках.

Полковник Тишевский уходил из флигеля, пожалуй, еще более обескураженным, чем два его предшественника. Но в голове его уже зрел план, и руки дрожали от нетерпения.

– Саша, ты умница! – Зетлинг порывисто сжал руку Минина. – Я уже был в тупике.

– Это пустяки. Сейчас главное – не упустить самого Глебова. Хотя его хата и стоит с краю, но отныне все дороги ведут к ней.

Глава пятая, в которой поручик Глебов бежит из-под молота с наковальни, но погибает от укуса змеи

Хата, которую облюбовал поручик Глебов, находилась у самых истоков Малой Атаманской улицы. Улочка эта была примечательна тем, что брала свое начало у городского рынка и ползла витиеватой лентой, запруженной благоуханием цветников и палисадников, аж до самых кожевенных мастерских. Эта часть города, и особенно Малая Атаманская, славилась своим всегдашним шумным столпотворением, сутолокою, карманными кражами и семейными скандалами. Жили здесь преуспевающие рыночные воротилы, богатые ремесленники да томные вдовы павших за Отчизну казачьих офицеров.

Ульяна Сергеевна Лешковская была именно такой вдовой. Она потеряла мужа в шестнадцатом году на Юго-Западном фронте и с тех пор поникла большими карими глазами и до поры надела траур. Как рассуждала Ульяна Сергеевна, павший в бою муж ее был единственным и незабвенным и жил в душе ее вечно. Поручик Глебов же был в роли стража души, он должен был оберегать этот оплот неги и памяти и за это получать свою долю любви. Поручик Глебов не вдавался в подробности витиеватых умозаключений осчастливленной им вдовушки, но с охотою принимал и ночные ласки, и кров своей возлюбленной.

В это утро поручик Глебов проснулся с дурным предчувствием. Что-то отчетливо трепетало у него под лопаткой, а перед взором еще мелькали обрывки забытого сна. Поручиком овладело нехорошее чувство разочарования.

«Нет, – подумал он, натягивая галифе и стоптанные сапоги, – нужно больше отдыхать. А лучше всего исчезнуть куда-нибудь на месячишко и переждать, а там видно будет».

Ульяны Сергеевны дома не было. Она еще спозаранку ушла на рынок и, как обычно в таких случаях, оставила дремлющему возлюбленному коротенькую записку на серванте. Глебов быстро пробежал по исписанной мелким старательным почерком открытке, но остановился на последнем предложении:

Тщетно пытаясь сбросить утренний туман, Глебов протер глаза, перечитал последние слова записки, и вдруг что-то кольнуло его в сердце. Он отдышался, для верности облокотившись на большой черный сервант, но подумал, что это нервы, и нарочито бодрым шагом направился в гостиную. На журнальном столике он действительно нашел два письма. Одно было в конверте белом без всяких указаний на отправителя и получателя, а второе – в бледно-голубом, и на нем значилось:

Было ясно, что почтовая служба к доставке обоих конвертов не имела никакого отношения.

«Так, – Глебов задумался, – так… – и вынужден был признаться самому себе, что не может справиться с волнением. – Какой открыть первым?»

Подрагивающими руками он разорвал белый конверт и вынул записку. Небольшой, сложенный вдвое, лист писчей бумаги был испещрен размашистыми буквами. В записке было всего несколько фраз:

И сейчас же Глебов вспомнил ошеломивший его сон. В нем он был прикован ко дну реки и всеми силами пытался выплыть, но берегов не было, а кругом расстилались камыш и вязкая трясина. Боясь выйти на берег, он увидел, что вода вокруг него красная. Он ощутил вкус крови и понял, что камыш обвивает его тело и режет вены. В этот-то миг он и очнулся.

«Ну и утро. Где же Ульяна?»

Глебов перечитал письмо во второй раз и задумался.

«Нужно собраться с мыслями. Если верить письму, то меня ищут и хотят убить, и я должен скрываться. Но в чем дело? Глупый вопрос, конечно, все это треклятое посольство. Все началось с него…»

И в самом деле, злоключения поручика Глебова начались со злосчастного посольства. Ведь не хотел же он ехать, но полковник Тишевский настоял, угрожая и взывая к совести. Ах, если б тогда был поручик хоть немного тверже, ведь и сейчас вел бы он свою прежнюю приятную жизнь, нес службу при штабе да безмятежно отдыхал в кругу друзей и в объятиях ненаглядной Ульяны Сергеевны. Но нет. Пришлось ехать. Путь до Петровска был утомителен, но кто мог знать тогда, что это только прелюдия несчастья? Сидение в Петровске не прошло для Глебова впустую – он проиграл все свои деньги и нашел возлюбленную, жену какого-то инженера-путейца, попавшего в плен к большевикам. Проклятая распутность! Она-то и сгубила Глебова.

Очнувшись после исполненной любовных утех ночи, Глебов осознал, что лежит в месте, вовсе не похожем на ложе жены инженера. Даже более того, он ощутил некую скованность членов и, наконец открыв глаза, понял – это конец. Он был связан и лежал на грязном холодном полу. Прямо перед своим лицом он увидел выжженный носок офицерского сапога. В душе поручика на миг вспыхнула искра надежды, но мгновенно эта робкая радость померкла. Глебов поднял голову и увидел заинтересованные лица матросов. Он понял, что пропал.

Его подняли с пола и бросили на кушетку.

– Развяжите ему руки, – приказал мужчина в офицерских сапогах. Его внешний вид удивил Глебова, в глаза поручику бросились необычайная белизна лица, холеность и манерность этого субъекта. – Ты понимаешь, что жизнь твоя сейчас не стоит гроша? И что нам, чтобы прикончить тебя, скотина, не потребуется разрешения реввоентрибунала?

Матросы злорадно рассмеялись.

Глебов утвердительно кивнул головой.

– Так вот, буду говорить прямо. У тебя, поручик, два пути. Первый – в могилу. Второй – делать то, что мы скажем. Ясно?

Глебов вновь закивал.

– Что же ты выбираешь?

Глебов выбрал жизнь, пошлую и изменчивую, исполненную омерзения к себе, тошнотворного чувства неизгладимой вины и гадливости, но все-таки жизнь. Комиссар отпустил Глебова, но лишь с тем, чтобы он отправился к генералу Алмазову и убедил его принять услуги капитана рыболовецкой шхуны. За несколько дней до того капитан произвел на генерала неблагоприятное впечатление, и было решено искать более надежный способ добраться до Гурьева. Но Глебов обладал даром убеждения, и решение было изменено.

В последних числах апреля посольство взошло на борт шхуны и, ведомое ехидным долговязым капитаном, отправилось в путь.

Все те дни, что Глебов провел в Петровске после освобождения из плена, он чувствовал за своей спиной присутствие людей комиссара. Он не решился выдать свою тайну генералу и, полагаясь на волю судьбы, предоставил себя и своих товарищей в руки неизбежности. И все же один раз Глебов нарушил данное слово. Несмотря на строжайший запрет комиссара, он приблизился к дому жены инженера и обомлел, увидев свою вчерашнюю возлюбленную в объятиях чудом вырвавшегося из плена мужа. Глебов был в бешенстве и уже готов был покарать коварную фурию, но ощутил на своем плече тяжесть чьей-то могучей руки. Он обернулся и встретился с полными неодобрения глазами матроса. Этого было довольно. Поручик навсегда оставил семью инженера.

Глебов очнулся от воспоминаний и решительно разорвал второй конверт. Внутри была записка следующего, скажем прямо, возмутительного содержания:

Поручик Глебов любил жизнь. Нет, он не был возвышенным романтиком и не ощущал радости бытия во всем ее многогранном неисчерпаемом блеске. Глебов любил маленькие радости этой жизни, и он вовсе не собирался расставаться с ними так внезапно. Письма не обещали ему ничего доброго, и он был возмущен. Возмутительными ему казались угрозы, сама их форма, его раздражали эти советы, это покровительственное «Доброхот». Глебов был раздосадован и растерян.

И, возможно, поручик провел бы в таком состоянии много времени, но из оцепенения его вывели часы, пробившие полдень, и сейчас же последовавший нетерпеливый стук в дверь. Глебов в нерешительности остановился посреди комнаты. Стук повторился. Поручик осторожно, стараясь не производить шума, вышел в сени и выглянул в окно. На крыльце стоял полковник Тишевский.

– Андрей Петрович, – не скрывая изумления, Глебов встретил неожиданного гостя.

– Войдемте, поручик. Дело спешное, – Тишевский боязливо оглянулся и вошел в сени.

– Здесь не прибрано… После дороги еще не успел явиться к вам с докладом…

– И не нужно. Я сам пришел. Садитесь. Без церемоний, поручик. Мы с вами в одинаково трудном положении. Вы знакомы с некими Мининым и Зетлингом?

– Да, с Мининым, а второго не имею чести знать, – поручик развел руками и присел на край расстеленной кровати.

– Они назначены следователями по делу о гибели посольства. И мы с вами под подозрением. Мне они сказали, что вы начали давать показания. Это верно?

– Я рассказал им, что произошло. Но ротмистр Минин мне не доверяет. А сегодня я получил от него это письмо, – Глебов протянул Тишевскому голубой конверт.

Полковник пробежал записку глазами и в волнении встал.

– Нужно спешить. Прошу вас, будьте до конца откровенны со мной. Я читал ваши показания следователю. Вы не могли бежать со шхуны так, как сказали. Вас неизбежно должны были обнаружить и убить. Я разделяю вашу настороженность, и это благоразумно. Но наши жизни висят на одном волоске, потому прошу рассказать без утайки все, что вы видели.

Глебов задумался. Быть может, в другом положении он никогда бы не доверился Тишевскому, но, как всякому загнанному в угол человеку, ему требовалась опора. Глебов заискивающе заглянул в глаза полковнику и увидел в них страх. Общность чувств сближает людей, и Глебов решился.

– Когда на палубе началась стрельба, я был в каюте. Тотчас же в нее опрометью вбежал генерал Алмазов. Я стоял в углу и видел, как он пытался уничтожить письмо Деникина и как матросы били его прикладами, а он сумел достать браунинг и застрелиться. Все это время я стоял в темной нише каюты и оставался незамеченным. Когда прозвучал выстрел и звуки схватки затихли, в каюту спустился комиссар…

Никанор Иванович брезгливо ткнул тело генерала в бок и отвернулся.

– Мертв. Глупец. Подай мне тот конверт, – он указал лежавший на полу голубой конверт с сургучной печатью.

– А что с этим? – спросил матрос и ткнул корявым узловатым пальцем в ворох писем и открыток.

– Перебери. Может, еще что-то интересное будет, а остальное сожги и… Ба! – воскликнул Никанор Иванович. – Да здесь нежданный гость! Я, право, опасался, что вас застрелили. Но поручик Глебов не так прост! Выходите же, милый человек. Ваши страхи излишни. Вы в кругу друзей и можете нам доверять.

Бледный, судорожно сжимающий пистолет Глебов вышел в середину каюты. Вдруг по телу его пробежал электрический ток, и он, теряя сознание, повалился на пол. Для верности матрос нанес второй удар прикладом и вопросительно взглянул на комиссара.

– Нет, он нам еще понадобится. Свяжи его и доставь на берег, вечером я буду с ним говорить.

Глебов очнулся с ломотой в голове и гнетущим чувством безысходности. Окна комнаты, в которой он лежал, связанный по рукам и ногам, были заколочены досками. Через щели внутрь пробивался слабый сумеречный свет. На Александровск надвигалась ночь. Так прошло, должно быть, не меньше часа. Наконец за дверью послышались шаги, и в комнату вошли люди. Первым шел комиссар, за ним, освещая путь факелами, следовали двое матросов.

– Зажгите свечи и останьтесь за дверью, – приказал Никанор Иванович.

Матросы, послушные воле комиссара, зажгли четыре свечи в разных концах комнаты и вышли наружу.

– Что, господин поручик, вот мы и встретились вновь? Не отрицайте того, что встреча наша не случайна. Я должен выразить вам свою признательность, вы досконально выполнили условия договора. Именно потому вы живы. Но отпустить вас на свободу, не обессудьте, мы не можем. Так что придется вам какое-то время делить наше общество. По крайней мере до тех пор, пока разыгранная нами партия не принесет желаемых результатов. Кстати, – Никанор Иванович брезгливо стряхнул пыль с грубо сколоченного табурета и сел против Глебова, – вы ведь не читали письма Деникина? Забавные вещи пишет генерал: сетует на союзников, особенно на французов. Господину президенту Клемансо будет небезынтересно узнать о таком настрое генерала. Но мы уже выслали копию во французское представительство, вас это не должно тревожить.

– Отпустите меня. Я вас не выдам, – Глебов прервал рассуждения Никанора Ивановича хриплым стоном.

– А как вы можете выдать нас? Вы знаете, кто мы? А если б знали, милейший, – Никанор Иванович наклонился к самому уху бездвижного Глебова и прошипел: – так ни за что бы не захотели жить после такого знакомства. Ладно, – он поднялся, – отдыхайте и размышляйте. Время расставит все по своим местам.

Глебов остался один. Над Каспием раскинулась бурлящая звуками и запахами южная ночь. Но в сердце Глебова уже отчаянно клокотала надежда. Все то время, что он лежал, приходя в себя и выслушивая странные речи комиссара, он инстинктивно тер связанными запястьями о выступ в стене. И наконец бечева поддалась. Глебов рывком освободил руки. Подкравшись к двери и опасливо выглянув наружу, он увидел перед собой совершенно пустой, слабо освещенный фонарем двор и расстилающуюся за ним тьму калмыцкой степи…

– И после долгого пути вы оказались в руках Минина? – поинтересовался Тишевский.

– Именно так, отряд ротмистра подобрал меня, когда я был уже на грани смерти. Но Минин сразу же отнесся ко мне с подозрением. Собственно, у него на то были основания. Ведь не мог же я первому встречному рассказать, что был в плену у большевиков и что вообще имел знакомство с этим комиссаром. А так как я был тогда не в лучшем состоянии, то и не смог придумать более убедительного, чем историю с заевшим механизмом пистолета и прыжком за борт.

– Я вас понимаю. Разоблачить вас они не смогут, да и не в чем, видимо, разоблачать? – Тишевский вопрошающе взглянул на Глебова. – Но все же вам действительно лучше держать язык за зубами. По крайней мере, теперь я спокоен. Но предпочтительнее нам скорее расквитаться с этой грязной историей. Я уже приложил усилия, чтобы господ следователей возвратили на полагающиеся им места в строевых частях. Ведь должен же кто-то кормить вшей в окопах…

– А нам с вами желательно избежать этой неприглядной участи, – Глебов приободрился.

Тишевский многозначительно пожал Глебову руку и, провожаемый поручиком до сеней, вышел на улицу. Глебов запер дверь и в задумчивости прислонился к дверному косяку. Через узкое оконце ему открывался вид на Малую Атаманскую вплоть до лотков городского рынка. Но то, что произошло в следующее мгновение, было поистине кошмаром для уже было нашедшего душевное равновесие поручика. Из крытого возка с решетчатым окном, в каких часто рыночные торговцы возят товар и из которых так удобно торговать разнообразной громоздкой снедью и скотом, – так вот, из такого фургона, приютившегося на обочине дороги, навстречу полковнику Тишевскому вышли два офицера. В одном из них Глебов с легкостью признал ротмистра Минина. А при виде второго, обладателя коренастой фигуры и красивого лица с орлиным носом и алой лентой шрама, в уме поручика сама собой возникла фамилия Зетлинг.

Столь же внезапно, как и появились, офицеры подошли вплотную к полковнику. Тишевский казался ошеломленным. Он неуклюже оттолкнул обхватившего его за локоть Зетлинга, но сейчас же оказался на коленях с заломленною за спиной рукой. Не успел Глебов толком осознать, что же происходит, как незадачливый полковник оказался в возке, а следом за ним там же пропали Минин с Зетлингом.

Глебов ощутил холодную испарину на лбу. Сердце бешено рванулось в груди, и поручику почудилось, будто он теряет сознание. Издав слабый стон, Глебов ухватился за дверной косяк. В его уме пронеслась судорожная мысль: «Бежать! Все, как в письме. Срочно бежать, иначе конец…»

А в пресловутом возке, до поры укрывавшем наших героев от посторонних глаз, происходила полная драматизма сцена. Ошеломленный и совершенно потерявший душевное равновесие полковник Тишевский метал громы и молнии на стоявших перед ним и закрывавших выход Минина и Зетлинга:

– Как вы смеете! Это форменное безобразие! Разбой средь бела дня! Я, – он ударил кулаком себе в грудь, – полковник Добровольческой армии. Вы не смеете…

– Э, господин полковник, – Минин злорадно ухмыльнулся, – как видите, смеем. А вот вы зря так волнуетесь – все одно ваша песенка спета.

– Где вы были в ночь с Рождества на Сретение? – прохрипел Зетлинг. – Отвечайте, иначе мы будем вынуждены признать вас виновным в падении Верховной рады!

– Что за бред?! – Тишевский беспомощно развел руками. – Отпустите меня. Я все вам рассказал, мне нужно идти в штаб.

– Ну нет! – Минин вплотную подошел к полковнику. – О чем вы говорили с Глебовым?

– Ни о чем особенном.

– Зачем вы к нему ходили?

– Как зачем?! Он мой подчиненный. Мне доложили, что ему удалось спастись и вернуться в город. Я просто обязан был его проведать. По-моему, это естественно и ничуть не предосудительно.

– О чем же вы говорили с Глебовым? – настаивал Минин.

– Собственно, он пересказал мне историю своих злоключений и попросил отдыха. Я согласился и пожелал ему скорейшей поправки здоровья и возвращения в строй.

– Что же, он болен? – с нескрываемой иронией поинтересовался Зетлинг.

Зетлинг ясно понимал, что от Тишевского не добиться ничего путного. В конце концов, полковник имел все основания, чтобы посетить Глебова. Его нельзя было уличить ни в чем предосудительном. Но реакция Тишевского, страх в его глазах – все лишь подтверждало справедливость подозрений.

– Нервы, кажется. Так вы меня отпустите, или я могу считать себя арестованным?

Минин отступил от прижатого к стене полковника, обернулся и вопросительно взглянул на Зетлинга.

– Что же, – Зетлинг вырвал из блокнота лист, достал из нагрудного кармана химический карандаш и торопливо набросал несколько фраз. – Вы, как я вижу, честный офицер, но меры предосторожности неизбежны. Я прошу вас передать эту записку полковнику Вершинскому и в дальнейшем следовать его указаниям. Прошу, – Зетлинг сложил записку вчетверо и протянул ее Тишевскому.

– Конечно, я сделаю, как вы просите. Но учтите, что я не оставлю сегодняшний инцидент без последствий. И я рассчитываю, что командование сделает соответствующие выводы.

– Бесспорно, – Зетлинг распахнул дверь повозки и жестом пригласил полковника выйти наружу. – Но в свою очередь прошу вас без промедления явиться к Вершинскому с моей запиской. Не стану скрывать, что ее содержание напрямую касается вас.

– О чем же она, если не секрет?

– Записка содержит мою просьбу к полковнику временно отстранить вас от командования караульной службой и дать вам двухнедельный отпуск. Я же рассчитываю, что отведенное для отпуска время вы проведете безвыездно в Новочеркасске и всегда будете доступны для беседы. В противном случае, вы понимаете, мы будем вынуждены заподозрить вас в злом умысле.

Тишевский побелел от гнева, но, сдерживаясь, выпрыгнул из возка и дерганым шагом пошел прочь.

– А если сбежит? – равнодушно спросил Минин, словно интересуясь только для формы, сам прекрасно понимая задумку Зетлинга.

– Не сбежит. Он же видит, что у нас против него ничего нет. К тому же это не он, – Зетлинг покачал головой. – Слишком осторожен. Здесь гораздо более сложная игра, и дело не в том, кто знал о посольстве, но в том, кому была выгодна его гибель.

– Я того же мнения. Но все ж пойдем, проведаем нашего друга поручика.

Минин выпрыгнул из повозки и направился в сторону резного палисадника дома вдовы Лешковской. Но неожиданно остановился, увлекаемый Зетлингом в сторону.

– Гляди, – прошептал Зетлинг, – к Глебову новые гости.

К дому подошли двое. Это была барышня в поношенном платье цвета беж и фетровой шляпке и юноша в мышином сюртуке. У обоих были сконфуженные и сосредоточенные лица, причем юноша боязливо озирался; отворяя калитку, он кивнул головой кому-то в дальнем конце улицы. Зетлинг выглянул из-за повозки и в сотне шагов, под низкими ветвями старой ивы увидел мужчину, увлеченного разглядыванием дома вдовы Лешковской. Этот субъект имел вид необыкновенный для рыночной площади Новочеркасска. Он был высок, сутул и узок в плечах. Выражение благородного отчуждения лежало на его белом лице. В руке он держал трость и нервно переминался с ноги на ногу.

– Ба! – восторженно воскликнул Зетлинг. – Завязывается знатная интрижка!

– Что за шпак? – спросил Минин.

– Это мой старый знакомый, граф Алексей Алексеевич Гутарев. Большой друг Марии Александровны, московский барчук и белоручка. Но что он делает здесь и какое у него дело до поручика Глебова? Престранно.

Размышление Зетлинга прервало появление на крыльце дома вдовы Лешковской юноши и девушки. Юноша, обратившись лицом к графу Гутареву, эмоциональным жестом показал свое недоумение и растерянность. Девушка робко повторила его жест, и оба поспешно направились к иве.

– Гляди, – Минин указал на юношу, – а ведь у этого мальчика в рукаве пистолет.

– Да, – Зетлинг задумчиво покачал головой.

– Будем брать?

– Нет, здесь что-то новое. Нужно выждать. А графа Гутарева мы, полагаю, еще повстречаем.

Тем временем юноша и девушка перекинулись с графом Гутаревым несколькими фразами, после чего все трое, раздосадованные и недоумевающие, вышли на рыночную площадь и исчезли в толпе.

– Теперь наш черед, – сказал Зетлинг.

В сенях и трех комнатах дома вдовы Лешковской никого не было. Кровать была расстелена, вещи в комоде перевернуты, обеденный стол опрокинут. На всей внутренней обстановке дома лежал легкий отпечаток погрома.

– Смотри-ка, он получил письмо, – Минин взял с тумбочки разорванный голубой конверт. – Однако не преминул убежать.

– Здесь никого нет, но появление графа Гутарева может многое изменить в положении вещей. Мы подняли волну в этом болоте – теперь нужно ждать и не упустить всплывшее на поверхность.

– А вы, Дмитрий Родионович, поэт и обладатель чудного аллегорического мышления! – Минин панибратски хлопнул Зетлинга по плечу и расхохотался. – Будем надеяться, что после всех наших фокусов с допросами Деникин примет единственно верное решение и отправит нас с вами на фронт. В противном случае ваши бретерские замашки, милый Зетлинг, не доведут до добра этот город. Он неизбежно опустеет! Жители покинут его в страхе перед ночными допросами и хитросплетениями безумных комбинаций двух агентов по особому поручению!

Пока Минин оглашал Малую Атаманскую хохотом, а Зетлинг, едва удерживаясь от смеха, смотрел на своего товарища, пока наши герои покидали рыночную площадь и удалялись от дома вдовы Лешковской, рассчитывая разделить ужин с очаровательной Марией Александровной, пока несчастная вдова Лешковская причитала над разгромленным своим домом и пропавшим возлюбленным, над поручиком Глебовым нависла беда.

Став случайным свидетелем жалкой участи захваченного врасплох полковника Тишевского, поручик решил не медлить и, прихватив с собой письмо «Доброхота», кольт и деньги, почел за лучшее оставить кров печальной вдовы. Скитаниям и треволнениям, постигшим Глебова в этот невероятно длинный день, не было предела. Потому, дабы не утруждать читателя, возвратимся в пышущий весенней радостью Новочеркасск лишь с последними лучами догорающего заката.

В трактире «Соловей-разбойник» решалась судьба монархии. Разгоряченные и не в меру пылкие казаки-кубанцы сошлись на смерть с терским есаулом и вставшими на его защиту донцами. Пивные кружки и одутловатые бутылки из-под вина уже были разбиты, в дело пошли кулаки и попавшиеся под руку предметы здешнего интерьера. Изумленный Глебов в нерешительности застыл у входа. Но подошедший половой в забрызганном фартуке сказал, что поручика дожидаются, и указал на узкую дверь в дальнем конце общей залы.

Огибая осколки кабацкого кораблекрушения, Глебов добрался до указанной половым двери и поспешно скрылся за ней. В комнате царил мрак. Единственным источником света здесь был огонек тлеющей сигары.

– Присаживайтесь, господин поручик. Скамья перед вами.

Глебов нащупал скамью и послушно сел на нее. Признаться, попади он в такую переделку, ну хоть два дня тому назад, его возмущению не было бы предела. Но все переменчиво в подлунном мире. И Глебов, к собственному удивлению, вполне равнодушно воспринял загадочную атмосферу, окружавшую «Доброхота».

– Вы виделись сегодня с господами следователями?

– Нет, то есть я их видел, когда они схватили полковника Тишевского, выходившего от меня. После этого я почел за благо последовать вашему совету и исчезнуть, – Глебов инстинктивно пришел к выводу, что всякие пререкательства в его положении бессмысленны. Он с облегчением покорился чужой воле.

– У вашего дома была организована засада?

– Так точно. Когда полковник вышел, они набросились на него и силой увели.

– Браво! Они сами роют себе могилу! Но дело гораздо серьезнее, господин поручик. Вы должны понимать, что, побывав в плену у большевиков, чудом освободившись, вы являете собой персону, опасную для многих.

– Вы знаете?… Но я до сих пор не говорил о том, что произошло в действительности. Это в моих интересах…

– Как знать. До сих пор ваши поступки трудно было назвать осторожными и продуманными. Хотя бы эта история с женой инженера?! Так опрометчиво!

– Вы и это знаете?

– Конечно. Мне известно все, за исключением одного – знаете ли вы, кто я?

– Нет, – едва слышно прошептал Глебов. Сердце его в очередной раз за день кольнуло, и жгучее онемение расползлось по всему телу.

– Верно. Вам лучше и не знать. Умрете со спокойной душой.

– Умру? – прошептал Глебов и попытался встать, но не устоял на ногах и рухнул на пол.

– Умрете. Ведь вы отравлены. Вспомните, вчера вечером после допроса у следователя вас угостили чаем…

Глебов издал надрывный хрип.

– Вспомнили? Время действия яда пришло. Умирайте спокойно. Ваша память будет чиста, мы похороним вас с почестями и оркестром. Спите, Глебов, и не желаю вам встречи на том свете с генералом Алмазовым. Думается, он на вас серчает, – незнакомец рассмеялся.

– Вы… – из последних сил Глебов поднялся на локтях и протянул руку к незнакомцу, – вы…

Вдруг все оборвалось. Глебов повалился на пол. Незнакомец затушил сигару, взял тело поручика под руки и вытолкнул его в окно. Потом и сам последовал за своей жертвой, взгромоздил тело Глебова на стоящую подле стены арбу, тут же тронувшуюся с места.

Глава шестая, в которой на авансцену повествования опрометчиво выступает граф Гутарев

Утро следующего дня в гостинице «Европа» началось со страшного переполоха. Дворник, первым заступивший на свой пост, подле самого крыльца гостиницы обнаружил сухощавого поручика. Несчастный лежал на брусчатке тротуара, вольно раскинув руки и уткнувшись лицом в пыль. Сначала дворник хотел проучить нашкодившего пропойцу офицера, но понял, что человек этот спит вечным сном.

Через четверть часа у гостиницы уже стояли пролетки. Тело опознанного здесь же поручика Глебова погрузили на одну из них и увезли прочь от любопытных глаз зевак. Толпа, собравшаяся у дверей «Европы» по случаю необыкновенного происшествия, еще волновалась и галдела, но близился полдень, и постепенно все возвращалось в привычное русло новочеркасской сутолоки.

Во втором этаже, в номере Марии Александровны Петлицкой, звучала музыка. Хозяйка сидела за фортепьяно и исполняла «Лунную сонату». Но в силу ли безалаберности этого утра или своего обычного настроения, классическая мелодия под быстрыми и вольными движениями белых рук Марии Александровны преображалась во что-то новое и взбудораженное. Соната набирала скорость и мощь, и вот уже горной лавиной катилась музыка, уже стонало фортепьяно и звенел хрусталь в серванте! Мария Александровна, пунцовая, с подрагивающими губами, вырывала из недр инструмента свою душу. Ах, любезный читатель, наша очаровательная героиня определенно опередила свой педантичный век. Если б и Шостакович, и Бернстайн, и Шнитке слышали ее вариации! Так неужели б не признали они в ней талант, равный себе?! Но Мария Александровна не нуждалась в признаниях общества, в ее жизни восторгов и оваций было вдоволь, и теперь она желала лишь тишины. И – парадокс! В желании тишины ее душа гремела тысячеголосой какофонией. Странная особенность человеческой личности, вы не задумывались, почтенный читатель? Что есть счастье? Покой и тишина, наслаждение и нега. Что же должно делать, чтобы быть счастливым? О, нет. Нужно не наслаждаться покоем, тишиной да негой. Но нужно усердно работать, стремиться, рваться к ним! Парадокс… Будто для того, чтобы стоять, нужно сперва бежать, а чтобы любить, необходимо сперва возненавидеть весь мир. Но так устроен человек, и так рассуждала Мария Александровна.

Нашей героине в те ясные майские дни минуло двадцать девять лет. Она уже оставила лавры балерины, в надежде на счастье откололась от айсберга русской эмиграции и добралась до Новочеркасска. Она была красива, но видавшийся с ней впервые уходил ослепленный и зачарованный отнюдь не правильностью форм и статностью фигуры. В этих достижениях, добрый читатель, уж верьте на слово, нет ничего по-настоящему достойного. Всякий, впервые видевший Марию Александровну, уходил ослепленный ее обаянием, которое без сдержанности и жеманства изливалось на добрых людей. Мария Александровна была отзывчива и больше всего в людях ценила именно дар самоотвержения ради ближнего. Она была христианкой и правоверной еретичкой, прихожанкой и паломницей, ее теснили рамки Синода и канонизаций, она ничто не отвергала, но верила лишь Богу.

Счастливцам, добившимся большего расположения Марии Александровны, через время открывалась совершенно иная Петлицкая. Духовный мир ее мог часто казаться противоречивым и лишенным разумного устройства. Мария Александровна действовала импульсивно, нервно и с пугающим отчаянием. «Истеричка», – говаривали про нее. Мария Александровна не находила в себе сил и не чувствовала нужды скрывать слезы. Она рыдала без стыда и без стыда подавала руку всякому просителю и страждущему. В бытность своей жизни в Петрограде Петлицкая слыла «чистой душой», к ней всегда можно было обратиться с просьбой и не получить отказ.

Но время шло, и день за днем вокруг Петлицкой оказывалось все меньше людей. Наконец остался один Зетлинг. Пожалуй, лишь ему, суровому и непреклонному, она открыла просторы безмятежного спокойствия своей души, стремление к тишине и счастью. Мария Александровна почувствовала, что она не одна.

– А вы знаете, дамы и господа, вот я сижу и совсем явственно ощущаю себя оплеванным. Это какое-то необычайное физиологическое чувство! – Минин горько усмехнулся. – Нас с вами, дорогой Зетлинг, облапошили как мальчиков. Это ж надо! Подбросить тело к нашим дверям! Я понимаю, если б просто убили да спрятали где-нибудь, так нет же! Какое хамство!

Зетлинг безразлично пожал плечами, налил в бокал вина и отпил.

– Я с тобой не согласен. Все идет как должно. Мы пустили волну, и вот уже выброшены обломки первого кораблекрушения. Худо лишь то, что мы так и не сумели узнать правду от Глебова. Ну и жаль, конечно, несчастного. Но заметь! На теле нет ни единого повреждения или следа насилия.

– Выходит, что его отравили?

– И это придает делу еще больше туманности.

– И что же прикажете делать с этой туманностью? – Минин раздраженно повысил голос.

– Рыскать в ней, широко расставив руки, и хватать все, что попадется. Вполне возможно, подвернется что-нибудь занимательное.

– Но ситуация тупиковая, и ты должен признать это! – Минин начал горячиться.

– Твое суждение близко к истине. Но чувства говорят мне, что тело Глебова – далеко не последний сюрприз. Думаю, в ближайшее же время судьба предоставит нам и новые поводы для размышлений, – Зетлинг говорил с ироничной улыбкой, медленно и внятно произнося слова.

– Ха! Самый вожделенный подарок сейчас, чтобы нас взяли за шкирман и отправили туда, откуда мы пришли, то есть на фронт! А после наших проделок это весьма возможно! Мария Александровна, вообразите, – Минин захохотал, – я этого полковника прямо посреди улицы заломал – и в телегу, а там ну его пытать! Аж кулаки все рассадил! А есаул!

– Да, – весело вставил Зетлинг, – топором ты заправски машешь!

– Смейтесь, смейтесь, – Петлицкая улыбнулась, – а мне потом приходится выслушивать… Вчера был банкет по случаю приезда английского представительства. Ко мне подошел Деникин и сказал, что вы, господа, конечно же, свободны в выборе методов работы, но он просит вас поумерить пыл, не то всего его влияния не хватит, чтоб вас отстоять.

– То есть нас еще не прогнали?! – воскликнул Минин. – Тогда мы еще вволю позабавимся!

Петлицкая рассмеялась. И ее озорной смех, разливаясь под сводчатым потолком гостиной, рассеял напряжение и злость. Минин выхватил из камина кочергу и, размахивая ей над головой, кричал: «Где ты был в ночь с Рождества на Сретение?!» В гостиной воцарился хаос.

– А между прочим, – приняв серьезный вид, начал Минин, – имеется еще одно обстоятельство. Сегодня утром я оказался у тела поручика почти одновременно с сыщиками и, представившись другом покойного, склонился над ним. Я пытался понять, как он был убит. И вот что интересно, – Минин вынул из кармана измятый лист бумаги и подал его Зетлингу. – Это я обнаружил у Глебова за подкладкой. Прочитайте.

– Его предупредили! – воскликнула Петлицкая.

– Именно! Но еще важнее – Глебов получил это письмо одновременно с моим, то есть вчера утром. И, как видите, обе записки содержали в себе совершенно противоречивые указания. И как же он поступил?

– Он последовал твоему совету. Но, очевидно, заметив, как мы расправились с полковником Тишевским, решил бежать.

– Кто же этот доброхот? – в словах Минина звучало недоверие к недоговаривающему Зетлингу.

– Боюсь, несчастный Глебов сам этого не знал, по крайней мере пока не пришел в этот трактир.

– Так что же?! – воскликнула Петлицкая. – Нужно спешно идти в трактир и все узнать о вчерашнем вечере и собеседнике Глебова. Прислуга должна была запомнить!

Минин и Зетлинг с умилением посмотрели на Марию Александровну и переглянулись.

– Милая, тебе бы в сыщики податься!

– А что?! – Петлицкая изобразила на румяном лице выражение детской обиды. – Разве я не права?

– Почтеннейшая Мария Александровна, вы правы всегда. Но неужто вы думаете, что убийца стал бы приглашать свою жертву в первый попавшийся трактир и вершить расправу у всех на виду за барной стойкой? В трактир, само собой разумеется, сходить нужно, но, чует мое сердце, это ничего не даст, – Минин откинулся на спинку кресла и многозначительно замолчал. – Есть другое обстоятельство, и если Дмитрий Родионович снимет с него покров таинственности, то многое станет ясно.

Петлицкая пронзительно взглянула на Минина, перевела глаза на Зетлинга и обидчиво скривила губы.

– У вас, я вижу, какие-то секреты. Я, наверное, лишняя?

– Нет, Маша, постой, – Зетлинг жестом остановил собравшуюся уйти Петлицкую. – Я тебе не говорил, но вчера у дома Глебова я имел счастье наблюдать твоего давнего друга. Ты должна вспомнить, его зовут граф Гутарев.

– Алексей Алексеевич?! – Мария Александровна вспыхнула. – Не может быть! Но что ему здесь делать?

– Право, не знаю, – желая выказать полное недоумение, Зетлинг развел руками и сквозь едва сдерживаемый смех произнес: – Я думал, он в Одессе…

– Так, я вижу, от меня что-то скрывают! – Минин передразнил Петлицкую. – Так не тяните же!

– Это довольно странная история, – переглянувшись с Петлицкой, начал Зетлинг, – и вы, господин ротмистр, вряд ли оцените проделанную мною шутку, если лично не познакомитесь с графом Гутаревым. Дело было в августе 1917 года, в Петрограде. В разгар беспорядков и погромов, вызванных Корниловским выступлением. В особняк Марии Александровны явился этот господин. Он выглядел как московский барчук, собравшийся поохотиться на дупелей. Он заявил мне, что готов отдать жизнь свою во имя свободы, и предложил свои услуги в деле подавления большевиков, – Минин, все время смотревший на Зетлинга с гримасой недоумения, вдруг расхохотался. – Я, естественно, питая непреодолимую любовь к юношеству, сделал все возможное, дабы спасти его жизнь. А так как времени не было совершенно, то и решение было принято спонтанно.

– Дело в том, – вмешалась Мария Александровна, – что мой кузен, Николай Николаевич Гольц, убитый в том же семнадцатом году солдатами взбунтовавшегося полка, как-то раз подарил мне шкатулку с картинками… – она запнулась.

– С эротическими картинками, – помог Зетлинг. – Он был юноша с юмором, что, однако, не уберегло его от расправы. И эта самая шкатулка неизвестно для чего стояла в буфете в гостиной. Решив действовать на широкую руку, я вручил эту шкатулку графу и велел тотчас ехать с ней в Одессу и вручить ее контрабандисту Гришке Чумному.

– Кому?! – сквозь смех простонал Минин.

– Естественно, что вовсе такого контрабандиста и не существует. Но, сами понимаете, нужно было спровадить этого субчика из Питера, иначе б его запросто укокошили. Так вот, представь себе мое изумление, когда вчера я увидел Гутарева у дома Глебова.

– Да, – Минин откашлялся и принял подобающий серьезный вид, – думаю, это неспроста. Тем паче, что он, по-видимому, личность пылкая и восторженная…

Рассуждение Минина прервал стук в дверь. Петлицкая пошла открывать. Минин и Зетлинг остались в гостиной, но отчетливо расслышали слова, сказанные горничной:

– В фойе вас дожидается некий господин. Он просит доложить, что желает быть принятым, он представился графом Алексеем Алексеевичем Гутаревым.

Все смешалось в гостиной Петлицкой. Мария Александровна, раскрасневшись, старалась принять торжественный вид. Зетлинг встал с кресла и, обогнув гостиную по широкой дуге, остановился у книжного шкапа, боком ко входу. Лишь Минин сохранил видимость хладнокровия и, подперев голову тяжелым кулаком, приготовился встретить гостя.

Наконец дверь отворилась, и на пороге появился граф Гутарев. Перемены, происшедшие в Алексее Алексеевиче, были разительны. Два года скитаний сделали из рафинированного, восторженного юноши мужчину. Высокий лоб графа рассекала глубокая морщина, густые брови тяжело нависали над прежними зеленоватыми наивными глазами. Граф Гутарев остепенился, с его внешнего облика спала фальшивая маска безалаберности. Но даже самые тяжкие испытания не вынудили его отказаться от манеры держаться франтом. Он был одет в пепельного цвета сюртук, фисташковые брюки и апельсиновые штиблеты. Сей туалет, приличествующий беззаботному курортнику, дополняли фетровая шляпа и трость.

Нужно признаться, добрый читатель, что наш граф был отнюдь не в восторге от поручения Зетлинга ехать в Одессу, тем паче, что путь пролегал через иллюминации крестьянских бунтов в Центральной России и самостийную Украину. Но путь графа освещала счастливая звезда. Ему без труда удалось добраться до Киева, и даже опрометчивые увлечения юного посланца кипучей жизнью киевской богемы не помешали ему в середине сентября оказаться в Одессе. И здесь произошло возмутительное. До сих пор граф, следуя исключительно собственным непоколебимым представлениям о чести и долге, не заглядывал в шкатулку Зетлинга. Но так случилось, что, раскладывая вещи в гостинице, граф по неосторожности выронил шкатулку, и из нее на пол высыпались картинки, скажем прямо, возмутительного содержания. Но не пугайтесь, мой нравственный читатель, нам, современникам века свободы и народовластия, эти фотокарточки показались бы милым шаржем, доброй шуткой, тем более не слишком интересной, даже банальной, ибо подобное нынче встречается на каждом углу.

Это был первый удар по убеждениям графа. Но, посчитав дело излишне таинственным, он почел за лучшее со всей энергией взяться за поиски Гришки-контрабандиста, с тем чтобы тот разрешил загадку Зетлинга. Какова же была радость достопочтенного графа и каково должно было бы быть изумление Зетлинга, когда в одной из портовых таверн старый прожженный биндюжник с продувной физиономией указал на своего соседа по столику. Господин этот обладал яркой еврейской внешностью и выделялся на фоне прочих посетителей таверны увесистостью кулаков и наганом, заткнутым за малиновый турецкий пояс. Восхищенный успехом граф без промедления отрекомендовался и поставил на стол перед недоумевающим прародителем отечественной cosa nostra шкатулку Зетлинга. И каково же было негодование графа Гутарева, когда после выразительной, воистину мхатовской паузы и последовавшего вслед за нею взрыва хохота, его, графа Гутарева, в четыре руки вышвырнули вон. Бегство было не в почете у патриархальной московской аристократии, но на этот раз сей незавидный способ спасения собственной жизни пришелся нашему графу как нельзя кстати.

С тех пор для Алексея Алексеевича начались трудные времена. Последние деньги граф прогулял еще в Киеве, а связь с блюющей большевистским триумфом Москвой была невозможна. Он оказался на краю гибели. Но в этот грозный час что-то вдруг переменилось в графе Гутареве; в нем проснулись инстинкты. Он съехал с гостиницы и отправился на постоялый двор, без особых хлопот продал свой изрядно потрепанный дорогой, но все ж добротный наряд и приобрел хохляцкие шаровары, дубленую куртку с подбоем и сапоги. Он устроился в биндюг и занялся извозом. А время шло, и в Одессу пришли большевики. Но занятые на первых порах птицей покрупнее, они не уделяли личности графа должного внимания. Власть менялась. В город приходили французы, белые, но жизнь оторванной от внешнего мира Одессы оставалась прежней. Граф черствел, сбрасывал жирок, накопленный в московских ресторанах. Однако произошло неизбежное. После очередной смены власти в самом начале девятнадцатого года Алексея Алексеевича взяли. Но и здесь от него не отвернулась счастливая звезда – он попал не в ЧК, а лично к красному командиру Григорьеву. Тот с нескрываемым недоумением оглядел фигуру графа и приказал отправить его на работы по расчистке дорог от снежных заносов. Когда же Григорьев сделался из красного зеленым и предпочел званию командарма титул атамана, то о несчастном, умирающем от голода и отчаяния графе Гутареве вспомнили. Новоявленному атаману понадобился посол для переговоров с киевским бомондом. Графа согрели, накормили, сыскали где-то довольно сносную одежду, выдали деньги, поддельные паспорта и отправили в Киев…

– Мария Александровна! – воскликнул граф и приложился к ручке Петлицкой. – Какое счастье встретить в таком захолустье приличного человека! Когда я узнал, что вы в городе, то радости моей не было предела! До такой степени я истосковался по душе живой! О! Что я вижу?! У вас здесь общество. Представьте же! – Гутарев опрометчиво заглянул в глаза Зетлингу и увидел в них грусть и сострадание. – Дмитрий Родионович… Вы тоже здесь? Признаться, неожиданная встреча…

– А вы рассчитывали застать Марию Александровну в одиночестве? – с усмешкой ответил Зетлинг. – Так мы можем уйти.

– Нет, оставайтесь. Вас я также рад видеть. Должен лишь сказать, что ваше поручение мною выполнено в точности. Однако ваш друг Григорий из Одессы не понял вашего тонкого юмора, и мне пришлось собственной шкурой расплачиваться за это недоразумение.

– Живы остались, и ладно, – Зетлинг сделал пренебрежительный жест рукой. – В Питере много таких, как вы, субчиков постреляли в те дни.

– Благодарю за заботу…

Гутарев покраснел и хотел сказать еще что-то и тем самым выразить свою безмерную обиду. Но был предупрежден Марией Александровной:

– Граф, это бестактно! Я вас еще не познакомила со своим другом. Ротмистр Александр Евгеньевич Минин, – Минин приподнялся с кресла и поклонился. Петлицкая, желая восстановить атмосферу радушия, продолжила: – Ротмистр – герой корпуса генерала Улагая, он сражается с большевиками в калмыцких степях. Теперь же волею случая оказался в Новочеркасске и позволил себе небольшой отдых.

Гутарев почтительно осмотрел выдающуюся мускулатуру Минина, широкие плечи и бледное, пышущее благородством и силой лицо.

– Да, очень лестно, – тихо сказал граф и смущенно потупился.

Зетлинг по-прежнему стоял в дальнем конце гостиной у окна, выходящего на внутренний двор и конюшни. Он осознавал, что именно сейчас, столь нежданно, наступил момент, который и должен во многом определить верность выбранного пути. Гутарев и цель его появления в доме Глебова могли пролить свет на тайну убийства поручика и на гибель посольства. Зетлинг видел, что граф переменился, возмужал и, очевидно, избавился от прежнего легкомыслия. Штабс-капитан не мог решиться ни на один из тех шагов, что предлагало его воображение, и уж было оставил сомнения, предпочитая выждать и, быть может, с течением времени прояснить положение вещей… Но в разговор неожиданно дерзко вмешался Минин:

– А что это, милейший граф, правду говорят о ваших похождениях? Будто видели вас на Малой Атаманской в обществе покойного поручика Глебова?

– Покойного? – Гутарев заметно смутился и покраснел.

«Нет, – подумал Зетлинг, – все так же наивен. Нужно брать на абордаж».

– Я не знал, – точно в забытьи прошептал Гутарев. – Но о каких похождениях вы изволили говорить? Я в стороне от дел. Вы имеете в виду совещание? Так мы переругались с кадетами и трудовиками, и меня изгнали из президиума, – Гутарев развел руками, стараясь изобразить на побледневшем лице невинную гримасу. – Впрочем, ничего нового. В Новочеркасске, как и на всем Белом юге, командование жестоко подавляет всякое свободомыслие, душит основы демократии.

– Вот как! – возмутился Зетлинг. – Кто же виновник этого безобразия?!

– Я полагаю, всем очевидно, что генерал Деникин. По его личному распоряжению подавляются казачьи вольности, закрываются совещания и газеты, неугодные лица лишены всякой возможности действовать.

– Ай-яй-яй, – Минин неодобрительно покачал головой. – И вы попали в черный список? Это возмутительно! Но для вас, любезный граф, я готов порадеть и добиться вашего возвращения к активной общественной деятельности. Как вы смотрите?

Гутарев насторожился и исподлобья взглянул на Минина. Месяцы скитаний и тяжелого труда научили его быть недоверчивым, сторониться людского радушия. Однажды став посмешищем, поддавшись издевке Зетлинга, он больше не намеревался попадать впросак.

– Благодарю, я подумаю. Но, право, нет желания марать руки и связывать свою честь с преступной диктатурой.

Восторженный ответ графа вызвал улыбки на лицах Минина и Зетлинга, но Мария Александровна с грациозностью бывшей светской львицы перевела разговор на незначительные предметы. Гутарев пил вино, ежился в мягком кресле, смеялся и демонстрировал полнейшую беззаботность. Наконец пробило четверть третьего. Петлицкая пригласила к столу, но граф решительно откланялся. Провожаемый хозяйкой в фойе, он запечатлел на ручке Марии Александровны прощальный поцелуй и ушел.

Когда Петлицкая поднялась наверх, в гостиной по-прежнему царила тишина.

– Почему же вы не расспросили его о знакомстве с Глебовым? – с порога поинтересовалась Петлицкая.

Мария Александровна была заинтригована поведением Гутарева, но сама, памятуя строгий наказ Зетлинга, не решалась вмешаться в разговор.

Зетлинг безразлично пожал плечами.

– Маша, я думаю, не по-христиански вынуждать человека лгать. К тому же то самое чувство говорит мне, что далеко не в последний раз столкнулись мы с обломками кораблекрушения. Спешка излишня. Наше оружие – время, и мы будем ждать… Новых сюрпризов.

Глава седьмая, в которой ревность затмевает разум

В Новочеркасск пришел жаркий майский полдень. Раскаленный, пыльный воздух, взбаламученный рыночной сутолокой и нескончаемым движением строевых частей, укрыл город сизой, мерно колыхающейся тучей. Над степью и широким разливом Дона чистым сводом голубела небесная синь. Центр Новочеркасска от Полтавского бульвара до Атаманского сада был запружен публикой. К зданию Войскового госпиталя спешили посетители, легкораненые казаки и добровольцы отдыхали в тени кафе и раскидистых тополей.

Город этот, как и все города, вот-вот освободившиеся от войны и тягот блокады, расцвел буйным и ярким цветом. Площадь перед штабом войск с раннего утра оказалась запружена разношерстной толпой. Здесь были одинокие просители, юнкера гарнизона, казаки, взбалмошные казачки и лотошники.

Толпа гудела спорами и новостями с фронта, здесь пересказывались чудовищные подробности зверств большевиков в Верхне-Донском округе, победные реляции из-под Царицына и Екатеринославля. Зетлинг с трудом преодолел крыльцо и фойе, заполненные штабными коридоры и, наконец, пыльный и утомленный суматохой, очутился перед дверью полковника Вершинского. Наш герой не питал иллюзий относительно содержания предстоящего разговора. Но, пользуясь покровительством Деникина, он рассчитывал невозмутимо снести гневные излияния полковника и сохранить за собой исключительное право на ведение следствия. Зетлинг не сомневался, что однажды наступит момент, когда ему придется отступиться и передать дело в ведение войсковой контрразведки. Но к тому времени он рассчитывал добиться всех выгод, которые ему могло бы принести нынешнее исключительное положение, и больше не нуждаться в нем.

Полковник Вершинский встретил Зетлинга циничным взглядом, брошенным поверх надвинутого на кончик носа пенсне. Не произнеся ни слова, он жестом предложил Зетлингу сесть, а сам предпочел не отвлекаться от документов. Четверть часа прошла в молчании. Наконец Вершинский отложил бумаги, протер очки и обратился к Зетлингу:

– Вы знаете, зачем я вас пригласил к себе?

Зетлинг отрицательно покачал головой, безразлично встретив колкий взгляд полковника.

– Ваши действия нарушают все мыслимые правила, субординацию и по своей сути аморальны. Приказом главнокомандующего в тылу строжайше запрещено всякое применение пыток, даже к большевикам-комиссарам. А вы осмеливаетесь избивать высокопоставленных чинов штаба, хватать людей посреди бела дня и буквально под пыткой добиваться от них признаний. Это возмутительно!

Полковник кипел от негодования. Но Зетлинг едва улавливал смысл его слов. Он размышлял и чувствовал сейчас невыносимую тяжесть. Последние пять лет его жизни прошли в непрерывных мытарствах. Попав в ноябре четырнадцатого года на Западный фронт, Зетлинг прошел всю войну, был трижды ранен… Но долгожданная и уже близкая победа обернулась катастрофой семнадцатого года. Ему чуть не каждую ночь чудился сырой и холодный Петроград, скулящий пес и огромная черная карета, летящая навстречу. И каждый раз он вздрагивал и просыпался от хлесткого удара плети по лицу…

Зетлинг машинально провел рукой по шраму на щеке.

– Вы слушаете меня?! – раздраженно спросил Вершинский. – Знаете, я вижу… – полковник, очевидно, ожидал встретить в Зетлинге страх, но, столкнувшись с оскорбительным невниманием, окончательно забыл о сдержанности. – Я найду на вас управу! Вы поплатитесь! Здесь вам не партизанская шайка, здесь штаб регулярной армии! А ваши методы извольте оставить для Махно!

Зетлинг отдал честь и вышел. Действительно, за те полтора года, что прошли с нашего расставания в Бердичеве, Дмитрию Родионовичу пришлось вынести слишком многое. Тогда, промозглой осенью семнадцатого, он лишь чудом добрался до Киева. Поддавшись первому порыву, собрался было на юг, в Крым, откуда надеялся навсегда покинуть ошалевшую Россию. Но в Киеве была неразбериха. Город переходил из рук Рады к большевикам, а те, в свою очередь, отступали под ударами петлюровцев, махновцев, немцев и еще невесть кого.

Путь на юг был отрезан, а закончить свою жизнь в подвале ЧК Зетлинг не мог. Бегство на Дон, Ледовый поход, гибель Корнилова, холод, голод и отступление, гноящиеся раны и измождение – все было в жизни Дмитрия Родионовича в эти полтора года. Он стал суров и молчалив, но выстоял. В этой войне для него было все понятно – где враги и где друзья. Он знал, что делать, и знал, как. И делал.

Сегодня же утром произошло событие, которое выбило Зетлинга из привычного образа мысли и чувства…

Выйдя из гостиницы, Зетлинг пересек Александровскую улицу и пошел вниз по Платовскому бульвару. По левую руку от него высилась громада здания Войскового круга и бронзовый памятник Платову. Зетлинг с интересом рассмотрел монумент, тем паче, что вовсе не спешил на неприятную беседу с Вершинским, заговорил с молодой казачкой, торговавшей пряниками, и уже было собрался с духом и направил свои стопы к штабу войск… но вдруг, случайно обернувшись, в полусотне шагов за спиной, в пролетке с откинутым верхом увидел человека. О! Если это был он?! Эти черты, клянусь, не забыл ни один из тех, кто имел несчастье узнать их обладателя. В пролетке сидел мужчина в черном сюртуке с непокрытой головой, в правой руке он держал трость, а левой закрывал глаза от слепящего солнца. Лоб его был высок, а черты грубы. Серое лицо и желтые глаза по-звериному ухмылялись. Это был Аваддон…

«Неужели же и он здесь? – размышлял Зетлинг, протискиваясь в городской сутолоке. – Это почти невозможно. Он, и в самом сердце Белого движения. И если так…»

Но Зетлинг не был склонен предаваться иллюзиям.

«В конце концов, – думал он, – я видел его какие-то мгновения. Потом пролетка тронулась, а он закрывал лицо ладонью, и наверняка различить черты было невозможно. Скорее всего воображение, нездоровая психика, усталость, наконец. Но нельзя исключать самого страшного. Действительно, где ему быть, если не здесь? Это его стихия. Проникнуть в самое сердце, в душу, растревожить, смутить и столкнуть, а после бесследно исчезнуть. Если это был он, то неслучайно».

Из общения с Аваддоном Зетлинг, безусловно, извлек один урок. Он убедился, что побеждает тот, кто умеет ждать, а время, данное ожиданием, не тратит попусту, но собирает силы для решающего удара.

Тем временем, пока Зетлинг предавался размышлениям и был принужден выслушивать гневные речи полковника Вершинского, ротмистр Минин погрузился в обыденность новочеркасских окраин. Северная застава бурлила. Пыльный большак, ведущий к городу и простирающийся тонкой лентой до самого горизонта, был запружен телегами, пешими путниками и одинокими всадниками. В город тянулась нескончаемая вереница повозок с зерном, румяные развеселые казачки гнали скот. Вся эта шумная и беспокойная людская масса едва втискивалась в узкое пространство городских улочек и устремлялась к рынку.

Минин расспросил встречного казака о трактире «Соловей-разбойник» и, узнав, что место это лихое, что собираются там охочие до приключений казаки из близлежащих станиц да городские забулдыги, решительно пошел ко входу. Над грубо сколоченной деревянной дверью висело кошмарного вида, посеревшее от времени, пугало, видимо изображавшее легендарного былинного злодея. Над пугалом красовалась медная вывеска, на которой два несуразных большеголовых петуха сцепились в яростной схватке над кряжистыми кособокими буквами.

Минин укоризненно покачал головой и вошел внутрь. Обстановка заведения, несомненно, была приличнее, нежели его внешний облик. Ротмистр сел за один из свободных столиков и заказал квас с ржаным хлебом. Пожилая официантка с развязной улыбкой услужливо поклонилась и исчезла на кухне.

Минин огляделся. Несмотря на ранний час, в трактире практически не было свободных мест. Разношерстная публика с беззаботностью вкушала незамысловатую пищу и утоляла жажду, вызванную небывалой жарой и напряжением Гражданской войны. Кое-кто уже был пьян… Вдруг Минин, к своему изумлению, увидел знакомое лицо. Это был не кто иной, как есаул Куцеба собственной персоной!

Этим утром храбрый есаул был отпущен с гауптвахты по распоряжению полковника Тишевского. И сейчас, превозмогая естественную тягу к службе Отечеству, он поедал окорок, запивал его пивом и изливал на своих сотоварищей негодование от несправедливости власть имущих. В самый разгар пылкой речи, когда проклятия уже перестали перемежаться с аргументами, есаул ощутил на своем плече чью-то тяжелую руку. Он обернулся. За спиной, улыбаясь, стоял ротмистр Минин. Как писали в таких случаях классики, над столом повисло тягостное молчание. Куцеба и трое его товарищей, напуганные нежданным поворотом событий, молчали в страхе перед неизбежностью ареста и суда, а Минин смотрел на них необычайно добрыми и большими глазами. Наконец один из казаков опомнился и встал, уступая место ротмистру. Минин сел. С жалостью и любовью он заглянул в глаза каждого из застанных врасплох смутьянов и повелительно кивнул головой. Трое казаков сейчас же исчезли.

Ротмистр Минин обладал редким талантом – он умел повелевать людьми. Секрет этой способности был в том, что человек, выполнявший его волю, не чувствовал себя униженным, но ощущал себя избранным и воспринимал приказ как особое благоволение.

– Меня выпустили с гауптвахты и сегодня дали выходной, – оправдываясь и робея, Куцеба замолчал.

– Есаул, – начал Минин, – простите, не знаю, как вас по батюшке?

– Иван Исаевич.

– Так вот, любезный Иван Исаевич, я должен принести вам свои извинения. Видите ли… Вы должны понять. Посольство генерала Алмазова было захвачено врасплох в пути, сам генерал и его спутники погибли от рук большевиков. Я уверен, что это не случайность. А значит, в штабе войск есть предатель, который и стал виновником гибели посольства. Вы как военный человек должны понимать, что такому нельзя попустительствовать. И представьте, что должен был я подумать, узнав, будто вы без всякой причины не явились в положенный час к месту сбора, а потому не отправились вместе с посольством?! Конечно, вы первым делом попали под подозрение! Да, – Минин покаянно склонил голову, – мы были с вами несправедливы и жестоки. Я прошу у вас прощения.

Несчастный есаул наконец осознал, что его не будут карать за те опрометчиво высказанные претензии и проклятия, которыми он только что заклеймил чуть не все руководство Белого движения. Он недоумевающе смотрел на Минина и не знал, что отвечать.

– Так вы принимаете мои извинения?

– Да… то есть конечно. Я все понимаю. Это была вынужденная мера.

– Вот и ладно! – воскликнул Минин и потрепал Куцебу по плечу. – Я с самого первого взгляда понял, что вы невиновны. Но мой напарник, Зетлинг, изверг и формалист. Немецкая кровь.

– Да, он мне с самого начала не понравился!

– Но ничего, его мы тоже в бараний рог свернем, и не таких заламывали! – Минин скривил садистскую гримасу. – Однако придется постараться.

– Я к вашим услугам! – казалось, есаул был вне себя от счастья неожиданного избавления, а тем паче возможности попасть в доверие к внушающей уважение фигуре Минина.

– С вами одно удовольствие работать. Ведь, вы понимаете, ваша жизнь в Новочеркасске разительно отличается от окопного существования на фронте. Вы должны это ценить, – Минин многозначительно взглянул на есаула и осушил чарку пенящегося кваса. – У меня к вам совсем небольшая просьба. Вы хорошо знаете это заведение?

– Неплохо. Мы с товарищами любим скоротать здесь часок после службы.

– Прекрасно. Буду предельно откровенен. Два дня назад здесь был убит поручик Глебов. Вам что-нибудь говорит это имя?

Куцеба вздрогнул.

– Да, мы вместе служили.

– Тем более, вы согласитесь, не производя лишнего шума, провести некоторые расспросы обслуги и здешних завсегдатаев? Спросите их также, не видели ли они здесь в тот вечер полковника Тишевского.

– Полковника? – Куцеба был удивлен. – Вы думаете, это он?

– Я искренно надеюсь, что нет. Но все может случиться. Сами видите, время нынче лихое. Люди, точно былинки в вихре, бросаются из стороны в сторону…

Минин пригласил к столу казаков, заказал еще кваса и вина, а в три часа пополудни бодрым шагом довольного собой человека вышел на улицу. И сразу его поразила какая-то перемена в окружающем мире. В первое мгновение он не осознал происшедшего, но внимательно оглядевшись, с изумлением отметил пустынность дороги, площади перед заставой и близлежащих переулков. Кругом не было ни души.

– Котят не хотите взять?

Минин опустил глаза и увидел у своих ног, на нижней ступени дощатого крыльца, девочку. Она была в чепчике и ситцевом платьице.

– Черный и трехцветный, – сказала девочка и улыбнулась.

Минин растерялся.

– Нет, спасибо, у нас уже был один…

Он спустился по ступеням и уже направился к центру города, как услышал за своей спиной тонкий и насмешливый голосок девочки:

– Ревность – страшное чувство. Она убивает.

Да, любезный читатель, девочка была права. Не станем опрометчиво утверждать, будто кто-то надоумил ее с детской беззастенчивостью выразить эту мысль. Быть может, она родилась невзначай. Важно другое. Умение верить людям – счастье; человек, которому верят, защищен от каверз и превратностей жизни. Внушающий доверие отважен и искренен, ему ни к чему таить себя от других.

Совсем иное – двуличность. Граф Гутарев с раннего детства болезненно ощущал недоверие к себе. Его воспитывали женщины, и он принял от них худшее, что может составлять жизнь одинокой и преданной женской натуры. Он был мелочным и подозрительным, и, по велению инстинкта судя всех людей по себе, он не верил близким. А что может пробудить в человеке, пусть даже самом порочном, любовь? Лишь благородство. Ни один договор, ни один юридический акт никогда не обеспечит человека большей уверенностью, чем самая безыскусная искренность.

Граф Гутарев был чужд подобных рассуждений. Он не верил людям и оттого не внушал им доверия. А как сказала девочка у входа в «Соловей-разбойник», ревность убивает.

Зетлинг вошел в фойе гостиницы «Европа», поднялся по широкой мраморной лестнице, приветливо кивнул господам, расписывавшим банчишку в овальном холле, и вошел в номер. В гостиной его ждала Мария Александровна. Лицо ее было необыкновенно румяным, а глаза красными от слез.

– Что-то случилось?

Зетлинг заметил нервозность Петлицкой и заботливым движением поправил ее растрепанные волосы. Не ответив, Мария Александровна обняла Зетлинга и прошептала ему на ухо:

– Дима, видишь ли, когда ты ушел… произошло неожиданное…

Спустя четверть часа после того, как Зетлинг покинул утром гостиницу «Европа» и в предвкушении неприятного разговора направился к штабу войск, в дверь номера Петлицкой постучали. Мария Александровна оторвалась от чтения утренних газет и, ничего не подозревая, открыла. На пороге стояла барышня. На вид ей можно было дать не больше тридцати лет, она была худа и невзрачна.

– Можно? – боязливо проронила девушка.

– Пожалуйста, – Мария Александровна впустила гостью и предложила ей сесть.

Барышня безропотно последовала жесту Петлицкой, и в гостиной наступило молчание.

– Чем обязана? – Петлицкая прервала возникшую неловкость. – Если не ошибаюсь, мы с вами не знакомы?

– Да, – барышня покраснела, и Петлицкой показалось, что она хороша собой, – это правда. Мы не знакомы. Я к вам с просьбой… Оставьте его! Ведь вы такая красивая, – барышня испуганно заглянула в глаза Петлицкой, – у вас ведь все есть. Оставьте его, он мой. Я его люблю.

Опешившая Мария Александровна не нашла ничего лучше, как бессмысленно улыбнуться. И сейчас же поплатилась за этот опрометчивый поступок. Барышня, до сих пор напуганная собственной отвагой, взорвалась. Отчаяние и горечь неразделенной любви вырвались из-под покрывала застенчивости и страха. Она вскочила с кресла и, заломив руки, бросилась к окну, неуклюже дернула за ручку, распахнула форточку, сама не понимая, для чего сделала это, столь же стремительно захлопнула ее и, рыдая, упала на софу.

– Что с вами?! Объясните же толком, – Мария Александровна была раздражена странным поведением гостьи и, казалось, больше не намеревалась церемониться с ней.

– Я вас прошу, оставьте его! – умоляюще простонала девушка.

– Кого?

– Лешу.

– Лешу? – Петлицкая окончательно растерялась. – О ком вы говорите? Я не понимаю…

– Не лгите! Вы все знаете. Моего Лешу, графа Алексея Алексеевича Гутарева!

Петлицкая была озадачена. В первое мгновение она хотела рассмеяться, но, взяв себя в руки, села на ковер рядом с лежащей на софе девушкой, взяла ее ладонь и ласково заговорила:

– Не огорчайтесь, милая. Поверьте мне, положение далеко не безвыходное. Мы все уладим. А сейчас немедленно возьмите себя в руки и подробно расскажите, что вы знаете. Кстати, как вас зовут?

– Вера, – прошептала присмиревшая и оправившаяся от истерического припадка девица. – Я люблю его, вы понимаете? Но он такой холодный со мной. Я думала, что дело в том, что я некрасивая и небогатая. Это было бы не так страшно, ведь я со всем согласна и готова быть с ним так… Но вчера он показался мне особенно странным, и я решилась, – девушка стыдливо покраснела и потупила глаза, – проследить за ним. Он был у вас. Я ждала внизу, в фойе, и видела, как вы вместе спускались и как на прощание он поцеловал вам руку. Я терзалась всю ночь, не находя себе места, а утром решилась идти к вам и умолять оставить его. Ведь вы его не любите? Я вижу, что не любите!

Мария Александровна, как могла, успокоила расстроенную барышню, напоила чаем и, усадив в кресло, доверительно поведала ей историю своей жизни. Она рассказала о Петербурге, о Зетлинге, о кратких и незначительных встречах с графом Гутаревым. Вера не знала, как ей вести себя. Она порывалась плакать от радости, просить прощения и клясться Петлицкой в своей дружбе. Наконец, покоренная добротой Марии Александровны, Вера отдалась течению судьбы и поведала своей новой подруге то, о чем говорить не должна была…

Мария Александровна ввела Зетлинга в спальню, где дожидалась Вера. Зетлинг учтиво поклонился барышне, рассказал анекдот из бурлящей происшествиями жизни Новочеркасска и приготовился слушать. Вера не знала, хорошо она делает или плохо, но желание излить душу и выказать доверие к Марии Александровне взяло верх над сомнениями. Робея, она начала свой рассказ:

– С Алексеем Алексеевичем я познакомилась осенью. Он только приехал из Киева и оказался в одном из левоцентристских союзов. Мы встретились на собрании. Тогда, полгода назад, все мы верили в победу Белого движения и в грядущее освобождение. Но постепенно, шаг за шагом, мы поняли, что Деникин ничуть не лучше большевиков. Его диктатура еще страшнее и коварнее, а методы гораздо опаснее. И тогда граф нашел в моем лице единомышленника и друга. К нам присоединились еще два юноши, Гриша и Митя. Оба бывшие студенты, до революции состоявшие в социалистических кружках и ведшие борьбу против царизма. Я не знаю точно… – смутившись, Варя посмотрела на открывшуюся дверь.

В комнату вошел Минин. Он внимательно оглядел участников происходящей сцены, прикрыл дверь и встал у стены, скрестив на груди руки.

Мария Александровна сделала Вере успокаивающий жест, и та, поколебавшись, продолжила:

– Я не знаю точно, но граф однажды обмолвился, что у него есть покровитель, который координирует действия групп, подобных нашей. Граф как-то показал мне письмо от этого человека, внизу стояла подпись «Доброхот». И вот две недели назад Алексей Алексеевич собрал нас и сказал, что настал решающий час, что диктатура должна быть уничтожена, – Вера тяжело вздохнула. – Мы стали готовиться к акции. Целью ее был Деникин. Митя должен был подстеречь генерала на улице и кинуть в него бомбу. Но так случилось, что Митя не справился… его схватили, и он вынужден был взорвать себя.

Зетлинг и Минин многозначительно переглянулись.

– Продолжайте, – сказала Петлицкая. – Ничего не бойтесь. Вы должны нам довериться, ради графа.

– Да, – прошептала Вера, – он в опасности. Позднее мы получили новое письмо, где было указание убить поручика Глебова. Мы искали его, но он исчез, а на следующее утро, как сказал граф, его нашли мертвым на улице. Вы должны понять, – Вера встрепенулась и подалась вперед, – я люблю Алексея Алексеевича, он добрый и никому не желает зла. Я думаю, его обманули. Ведь это грешно? Ведь убивать грешно, и он не должен делать этого. Я боюсь за него. Вы поможете ему? Мария Александровна сказала, что поможете, – она умоляюще посмотрела на Зетлинга и в нерешительности замолчала.

– Вам знаком этот почерк? – Минин вынул из кармана записку, обнаруженную у Глебова, и подал ее испуганной девушке. – Здесь также подпись «Доброхот». То письмо, что показывал вам граф, было написано этой рукой?

Вера осторожно приняла записку из рук Минина и бегло пробежала ее глазами.

– Нет, – она отрицательно покачала головой, – то письмо было написано мелким каллиграфическим почерком. А здесь большие печатные буквы, и слово «Доброхот» написано иначе. Мне кажется, это писал другой человек. Но тогда я не обратила внимания на почерк, я могу ошибиться, я не думала, что все так получится, – она возвратила записку Минину. – Вы поможете графу? Ведь я была с вами искренна, не подведите меня. Я очень боюсь.

Зетлинг и Минин вышли в гостиную, оставив расстроенную девушку на попечение Марии Александровне. Минин был полон решимости действовать:

– Мы сегодня еще можем успеть наведаться к графу.

– Думаешь? – Зетлинг устало покачал головой. – Шторм разыгрался нешуточный. Как бы нашей лодчонке не разбиться в этих водах. Я предлагаю подождать до завтра. Как говаривал мой давний наставник, умение ждать – великий дар. И время дает нам такую блестящую возможность. За вечер многое может перемениться. А завтра поутру мы стремглав отправимся к нашему дорогому графу и попытаемся объясниться…

– Если он доживет до завтра, – недовольно буркнул Минин.

– Ну а коли не доживет, так тем более будет дополнительный повод к размышлениям. Знаешь, – Зетлинг доверительно положил ладонь на могучее плечо Минина и, подойдя к нему вплотную, сказал сдавленным голосом: – Я чувствую, здесь дело не в забавах графа Гутарева, не в злосчастной судьбе поручика Глебова и даже не в истории с посольством. Здесь скрыто что-то иное, глубокое и решающее. А то, что мы видим, – лишь далекое и глухое эхо происходящих событий. И нам нужно ждать и постепенно, шаг за шагом, подбираться к сокровенному, чтобы в решающий момент нанести неожиданный и неотразимый удар.

Глава восьмая, в которой пойдет речь о запоздалом душевном порыве

Оставленный Мининым посреди кабацкого разгула есаул Куцеба загрустил. Его угнетало предчувствие недоброго. До сих пор, с самого того дня, когда вместе со станичниками поднялся против большевистской власти, он ощущал на себе благоволение судьбы. Жизнь офицера гарнизона была неутомительной и несла в себе опасность лишь чрезмерным увлечением вином, женщинами и хмельными драками.

Но есаул был человеком вдумчивым и во всем ценил меру и достоинство. А потому худшие и непредсказуемые последствия кабацкой доблести миновали его.

И все это благополучие вдруг, в одночасье рухнуло. Куцебу избрали для участия в злополучном посольстве в Сибирь. Дальнейшее уже известно. Есаул принужден был скрываться, оправдываться, на его долю выпало испытание яростным дознанием, учиненным нашими героями, и вот наконец он оказался в роли доносчика. Есаулу это претило. Но запах жизни, бьющейся в напряженных висках, соблазн удержать беспечность любой ценой давно уже притупили голос совести в неукротимой душе есаула. Куцеба решился с достоинством нести павший на его плечи крест.

Поднявшись из-за стола, есаул пошел на кухню. Он хорошо знал обслугу и, перекинувшись скабрезной шуткой со скуластой и дородной поварихой, взял под руку управляющего и повел его в кладовку.

Пантелеймон Алексеевич служил в должности управляющего «Соловья-разбойника» с незапамятных времен. Завсегдатаи сего почтенного заведения в глаза именовали этого сухого невысокого старика Заправилой и сердечно жаловали его за щедрость и забывчивость. В действительности почтенный управляющий, конечно же, не был столь безнадежно беспамятен, как желал казаться. Его принципом было видеть лишь то, что непосредственно касалось его, а запоминать – тем паче уж самое необходимое. По-видимому, именно такая редкая в наш век принципиальность и сослужила Пантелеймону Алексеевичу добрую службу, содеяв его всеми любимым и чистым сердцем долгожителем.

Распознав суть вопросов есаула, Пантелеймон Алексеевич увлеченно развел руками, крякнул и пустился в нескончаемые россказни о последней драке между слободским казаком и двумя чернорабочими с арсенала. Неизвестно к чему он приплел вдохновенные тирады относительно недавних успехов белых армий, язвительно прошелся по большевикам, закончил припевом царского гимна и выскочил вон на зов властной поварихи.

Первое очарование есаула масштабом личности управляющего рассеялось, и ему стало совсем не по себе. Однако он еще с четверть часа прохаживался по кухне и кладовым, заигрывал с прислугой и даже попытался что-то выведать у вулканоподобной поварихи. Но все напрасно.

Наконец терпение Куцебы иссякло, и он размашистым шагом, скрежеща зубами, вышел вон. Площадь перед Северной заставой встретила его обыкновенным гамом и толкотней. Куцеба протиснулся меж нагромождений телег и всякого скарба и переулками отправился к своей квартире. Это жилье состояло из двух мазаных комнат, пристроенных к каменному дому купца средней руки. Есаул пользовался в доме уважением и особенной любовью младшей сестры хозяина, к обеду его приглашали за общий стол, а после – пить кофей да расписывать банчишку в мужском обществе.

Войдя в дом, Куцеба поклонился хозяйке и, будучи не в духе, пошел в свои комнаты. Настороженный суматохой последних дней, Куцеба отметил, что дверь была полуотворена. В кресле у окна сидел незнакомый есаулу мужчина в защитной форме, а подле него стоял еще один. Куцеба в нерешительности остановился у порога и хотел уже сказать банальное «Чем обязан?», но был предварен сидевшим в кресле:

– Прошу вас, не пугайтесь. Меня зовут Никанор Иванович, а это, – гость кивнул головой на своего подручного, – Степан. Мы не знакомы, но дело спешное, а потому ограничимся минимумом формальностей.

Никанор Иванович благодушно улыбнулся и взглядом пригласил есаула пройти.

Первым порывом Куцебы было возмутиться неприкрытым хамством незнакомца. Но неудачи последних дней несколько утихомирили пыл есаула, и он покорно сел на кушетку.

– Дабы между нами не было недоразумений, – продолжил Никанор Иванович, – я должен сразу предупредить вас, что нам известно многое, пожалуй, даже все. Потому юлить и искать лазейки не в ваших интересах. Несравненно благоразумнее было бы найти общий язык.

– Как прикажете, – отрешенно сказал Куцеба.

– Вот и ладно. Мы рады, что вас отпустили с гауптвахты. Преступно держать в подобном месте честных слуг отечества! Однако вам не стоит обольщаться – ваша свобода по-прежнему под угрозой. И вы знаете, кто грозит ей, ведь так? Ротмистр Минин ненавидит вас и сделает все, чтобы искалечить вашу жизнь.

– Но в чем я провинился?…

– Он считает, будто вы предали посольство. Но мы-то знаем, что это не так, – Никанор Иванович бросил многозначительный взгляд на ухмыльнувшегося Степана. – Мы-то знаем… Но Минин фанатик, и он любой ценой добьется своего. А власти и влияния у него вдоволь, и, пока раскроется его лживость, вас, боюсь, уже не будет на этом свете.

– Что же делать? – угрюмо спросил Куцеба.

– А вы, я вижу, человек волевой. Это хорошо. Это дает вам шанс. Но он всего один. Ведь рассудите сами, если все беды происходят от одного человека, то достаточно убрать эту зловредную личность, и все наладится. Не так ли?

– Да, но как быть с Мининым?

– Все мы смертны.

– Вы предлагаете мне убить ротмистра? – с недоверием в голосе произнес Куцеба.

– Послушай, друг, – в разговор вмешался до сих пор молчавший Степан, – я скажу тебе как простой казак простому казаку. Бить надо эту буржуйскую сволочь. Всех этих генералов и ротмистров! И чем больше убьем – тем жить будет проще. Дышать будем, брат, полной грудью! Всей нашей широкой казацкой грудью будем вдыхать вольный донской воздух! Ну? Прав я?

– Так вроде, но боязно…

– А ты не бойся! – воскликнул Степан. – Раз его! И все!

– Ты подумай хорошенько, – прервал разгоряченного друга Никанор Иванович. – Давить мы не хотим. Но ты должен знать, что Минин наш общий враг. И мы поможем тебе расправиться с ним. Здесь наш адрес, – он протянул Куцебе блокнотный лист, – ты подумай, а завтра вечерком заходи. Мы все обсудим да и кончим дело в ту же ночь.

Никанор Иванович и Степан поднялись. Есаул проводил гостей до двери, закрыл ее на засов, лег на кровать и забылся.

Нет, любезный читатель, есаул Куцеба был вовсе не так прост, как мог показаться прежде. После ухода гостей он решил повременить и лишний раз взвесить принятое решение. Ни франтоватый Никанор Иванович, ни Степан со своими панибратскими замашками не внушили ему доверия. К тому же убийство, а тем более «проклятого буржуя»! Уж больно все смахивало на большевистскую риторику. А большевизм Куцеба не выносил патологически.

Итак, покушаться на Минина он, конечно, не собирался, но и идти прямиком к ротмистру также не хотел. Оставался лишь один и, как мыслилось есаулу, самый осторожный шаг – отправиться к полковнику Тишевскому и без обиняков рассказать ему обо всем происшедшем.

Известие об утреннем разговоре Минина и Куцебы обеспокоило Тишевского. Он явственно ощущал постоянное присутствие где-то совсем рядом посторонних глаз. От этого чувства ему становилось не по себе. Тишевский вознамерился было прервать рассказ своего подчиненного и приказать ему больше ни при каких условиях не говорить с Мининым и Зетлингом, но есаул уверенно продолжил:

– Вернувшись домой, я застал в своей квартире двух раньше не знакомых мне людей. Один представился Никанором Ивановичем, а второй Степаном. Первый почти сразу заявил, что знает о моих обидах на Минина и о том, что ротмистр преследует меня. Он предложил легко устранить это затруднение. Он дал мне это, – Куцеба протянул полковнику блокнотный лист с адресом, – и сказал, чтобы я пришел завтра вечером… – есаул заколебался. – Он обещал помочь мне убить Минина.

– Убить Минина? – изумился полковник.

– Именно.

– Здесь что-то… ты когда-нибудь встречал этих людей раньше?

– Нет. Никогда. Это точно.

– И что ты думаешь делать?

– Я пришел за указаниями к вам. Сделаю, как вы прикажете.

– Это очень верно. Отныне ты должен немедленно докладывать мне обо всем и делать только то, что я тебе скажу. В конце концов, твоя жизнь висит на волоске…

– Как и ваша…

Тишевский удивленно поднял глаза на есаула, но, встретив твердый взгляд, принужден был опустить голову.

– Ты прав. И моя.

– Мы должны выяснить, кто такой этот Никанор Иванович и зачем ему нужна смерть Минина. Мне кажется, что он имеет какое-то отношение к гибели посольства, он как-то особенно говорил об этом.

– Вполне возможно. Если так, то у него есть все основания для мести. А у нас – для того, чтобы разоблачить его, потому что таким образом мы снимем с себя подозрения.

– Или, наоборот, навлечем их?

– Все слишком запутанно, – Тишевский поднялся из-за стола и, подойдя к зеркалу, оправил смявшийся воротник. – Необходимо обдумать это. Обдумать… Решим так. Завтра утром я буду ждать тебя, и мы окончательно определимся с диспозицией. А сейчас, – он зевнул, – утро вечера мудренее.

Тишевский остался один. За окном загорелся закат, неуклюжие серые тени заползли в кабинет полковника и расплылись по стенам и обстановке. Здание штаба затихало и серело в душной майской мгле.

Первой мыслью, охватившей полковника, было осознание чего-то зловещего и неотвратимого. Покойная жизнь начальника штабного караула отныне была разрушена чьей-то невидимой, но слишком явственно ощущаемой рукой. Тишевский не был трусом и потому не был мстителен, но его рациональный ум требовал возмездия за унижение. Не видя до сих пор способа расправиться с Мининым (а именно со зверским оскалом ротмистра у него ассоциировалось перенесенное оскорбление), Тишевский до сих пор ограничивался жалобами и кляузами Вершинскому, начальнику штаба генералу Романовскому и самому Деникину. Однако ж – безрезультатно.

Но теперь! Теперь в руках полковника неожиданно оказалось орудие вожделенной расправы.

Полковник Тишевский был личностью, бесспорно, высоко взошедшей по ступеням эволюции. Он был одним из тех людей, которых без доли сомнения возможно причислить к пресловутому и столь редко встречаемому на этом свете виду Homo Sapiens Sapientis. А оттого, как и всякий разумный, мыслящий человек, Тишевский сейчас же подавил в себе вспышку страсти – реликт древности – и задумался.

«Убийство Минина, конечно же, желанно и во многом необходимо. Но что в действительности оно переменит? В живых останется Зетлинг, который доведет дело до конца. К тому же если убийцей станет Куцеба, а это будет несложно выяснить, то, естественно, в организации преступления обвинят не мифического Никанора Ивановича, а меня. А вслед за тем и обвинение в измене ляжет… – Тишевский на мгновение приостановил ход мыслей и, издав стон, тяжело вздохнул. – Возможно, даже скорее всего, именно такого поворота событий и добивается этот таинственный Никанор Иванович. Небось, чувствует, шельма, что Минин сел ему на хвост, и хочет одним выстрелом обернуть дело вспять. Но коли так, что делать? Ведь после убийства Глебова… Глебова! Конечно! – воскликнул Тишевский. – Это он! Тот самый…»

Осененный внезапной догадкой, Тишевский надел китель, фуражку и, захлопнув за спиной дверь, поспешно вышел в коридор. Здание штаба было безжизненно. Тишевский сбежал по лестнице, отдал честь караульному на входе и быстрым дерганым шагом устремился к гостинице «Европа».

Солнце пропало за серыми кубами работных домов новочеркасских окраин, уже багряная корона раскинулась над кронами аллей и парков, полуденный зной сменила гнетущая духота, а город зажил обыкновенной своей южной разухабистой жизнью. Полковник Тишевский спешил. Мысли и догадки, одна чудовищнее другой, теснились в его голове, вырываясь наружу в неловких торопливых движениях. Преодолев Крещенский спуск, Тишевский вышел на Александровский, уже виднелся вдали бронзовый Платов с блестящей на солнце шашкой.

Позади себя полковник услышал конское ржание. Он обернулся и увидел шарабан. Это была одна из тех повозок, на которой с полусотню лет тому назад малороссийские помещики возили дочек на балы в губернский город. Краска на дощатых стенках шарабана облупилась. Дверца и овальное окошко накренились. Но упряжка из трех гнедых, молодой кучер с лихо закрученным усом придавали престарелой колымаге бодрости и ходу.

Тишевский насторожился. Он замедлил шаг и, поглядывая через плечо, наблюдал за неотступно следующей позади повозкой. Дурное чувство овладело полковником. Набравшись решимости, он обернулся и встретил насмешливый взгляд кучера.

«Бежать!» – промелькнуло в голове. Кругом было полно народу, и опрометчивость пугала Тишевского падением в глазах общества.

Полковник прибавил шаг, но повозка не отставала, хотя и не обгоняла его. Впереди, в полсотни шагов, показались блестящие витрины винной лавки, а за ними и двери гостиницы «Европа». Тишевский почувствовал облегчение.

Но в тот самый момент кучер странной колымаги прибавил ходу. Из распахнутой на ходу дверцы выглянуло круглое хамское лицо и, торжественно улыбаясь, воскликнуло:

– Дражайший полковник! Вы спешите? Но, право, это лишнее. Спешащий полковник в наши дни рождает панику… вы, я понимаю, не уполномочены…

Человек в шарабане говорил еще какие-то несуразицы, но Тишевский ничего ровным счетом не понимал. Он остановился в оцепенении и широко открытыми глазами неотрывно смотрел в мрачную бездну, распахнувшуюся за дверцей кареты.

– Но не стойте же, ласкаво просимо! – из шарабана выпрыгнул обладатель хамской внешности, подхватил ошарашенного полковника под руки и толкнул внутрь.

Кучер залихватски свистнул, и повозка, дребезжа и разрываясь стонами, покатилась по мостовой.

Смеркалось. Колымага выкатила за душный и смрадный город и, вольно переваливаясь с боку на бок, взбиралась на пологий холм. Грунтовая дорога пылила под конскими копытами, и серая дымка разлеталась по степи.

За все время пути ни полковник, ни его спутник не проронили ни слова. Оба вели себя так, будто все происходящее было самым обыденным делом, не стоящим слов. Но в висках полковника набатным боем билась тревога. Члены его обессилели, а мысль рождала лишь одну глупую фразу: «Что-то должно быть…» Тишевский уже забыл о своих недавних страхах, о порыве открыться Зетлингу, даже о бессмысленном теперь раскаянии. Все то, что стало известно ему от Глебова и Куцебы, казалось ничтожным. Незначительность вообще всего открылась полковнику.

Наконец колымага встала. Дверца распахнулась, и Тишевский вышел. В трех шагах он увидел широкую коренастую спину и бритый затылок. Полковник подошел к стоящему человеку и остановился по правую руку от него. Это был Никанор Иванович.

– Вы знаете обо мне? – спросил комиссар.

– Из слов друзей.

– Теперь свиделись… – Никанор Иванович хотел сказать еще что-то, но не стал.

Они стояли над оврагом. За ним в красном зареве иллюминации горел Новочеркасск. Из города доносился нестройный рокот ночного торжества. Слева простирался тихий и широкий разлив Дона. Степь вокруг была прекрасна и чиста.

– Вы понимаете, что совершили глупость? – Никанор Иванович прервал молчание.

– Я белый офицер, я верю в наше дело и на сговор с вами, кто бы вы ни были, не пойду. Я жалею лишь об одном – что слишком промедлил – не успел все им рассказать.

– Это вторая глупость, совершенная вами. Бойтесь третьей – она станет для вас последней.

Кровь ударила в голову полковнику. Инстинктивный ужас и обычная сдержанность, осторожность Тишевского – все оказалось ничтожным перед волей человека.

– На все воля Божья, – тихо и отчетливо сказал полковник.

Прошло мгновение, и прогремел выстрел. Тело полковника, неуклюже опрокинувшись наземь, скользнуло вниз, перевернулось, ударившись об уступ овражной кручи, и исчезло во тьме.

Глава девятая, в которой граф Гутарев всем уловкам предпочитает искренность

Полковник Тишевский напрасно спешил в гостиницу «Европа». Номер Марии Александровны Петлицкой был пуст. Зетлинг, все прошедшие дни таившийся для решающего прыжка, нанес удар. Мария Александровна уехала на несколько дней отдохнуть от городской суеты на загородную дачу генерала Романовского. Провожавший ее до Платовского бульвара Минин не вернулся в гостиницу, но купил стакан персиковой воды и добрых два часа провел в тени аллеи, разглядывая праздную публику и размышляя о своем. После ухода Петлицкой Зетлинг провел в номере с четверть часа, спустился в фойе, заказал ужин на десять вечера, бодрым шагом вышел наружу, взял пролетку и растворился среди городской суматохи.

Одним словом, номер Марии Александровны оказался пуст. И напрасно половой стучал в дверь, когда подоспел запоздалый ужин. Окна во втором этаже гостиницы «Европа» черными глазницами взирали сквозь пришедший сумрак на дальнюю северную окраину Новочеркасска…

Граф Алексей Алексеевич Гутарев проживал в половине дома преуспевающего купеческого приказчика средней руки. Здесь граф пользовался всеобщей любовью. Хозяйка заблаговременно приглашала Алексея Алексеевича к обеду и с застенчивой восхищенностью выслушивала его витиеватые и противоречивые суждения о сущности политического момента. В этом доме граф слыл интеллигентом. Дочки приказчика, две из которых уже достигли совершеннолетия, а третья была бойкой и смышленой девочкой, любили непосредственность Алексея Алексеевича и меж собой звали его «наш художник».

Алексей Алексеевич дорожил семейностью, домовитостью своего нынешнего бытия. Он относился к домочадцам приказчика снисходительно, хозяина за глаза считал человеком недалеким, но милым, и с охотою, как нечто должное, принимал все услуги хозяев.

После обеда Алексей Алексеевич по своему обыкновению отер пышные усы, эспаньолку, пожелал всем доброго дня и распрощался до позднего ужина. Довольный собой, весь в мыслях и надеждах, граф направился в свою половину. Гутарев занимал три комнаты и имел собственный выход в старый и ухоженный яблоневый сад.

Алексей Алексеевич вошел в кабинет, вынул с полки первую попавшуюся на глаза книгу, раскрыл ее наугад и погрузился в размышления. Так прошло, должно, около получаса. Часы пробили четверть пятого, и в окно сквозь кроны ветхих деревьев проникли горячие золотые лучи. Гутарева клонило в сон. Он устало потянулся, закрыл книгу и сейчас собирался пойти прилечь, как, к своей полной неожиданности, увидел улыбающееся лицо, заглядывающее через открытую форточку.

Графа передернуло.

– Не пугайтесь, Алексей Алексеевич, – радушно воскликнул Минин и, бесцеремонно просунув руку, дернул за шпингалет и открыл окно. В комнату ворвалась прохлада. – У вас здесь пыльно, – Минин брезгливо отряхнулся и вскарабкался на подоконник.

– А, вот вы где!

Гутарев обернулся и увидел стоящего на пороге и восторженно улыбающегося Зетлинга.

– Право, Алексей Алексеевич, вы славно устроились. Но мы не решились обеспокоить патриархальное семейство, приютившее вас, потому пришлось… как видите… – Зетлинг деланно покраснел и смутился.

– Но мы непременно! Непременно должны были увидеть вас, тем более что проходили совсем рядом! – задорно подхватил Минин.

– А что хозяева не узнают о нашем визите – так то к лучшему, – Зетлинг стыдливо кашлянул и развел руками. – Ведь как было бы нехорошо, если б эти прекрасные люди узнали, что их дорогой гость вовсе не русский интеллигент благородных кровей…

– А самый настоящий мародер и террорист! – воскликнул Минин.

– Что? Что вы? Хватит!

– Присядьте, Алексей Алексеевич, – Зетлинг придвинул стул и силой усадил на него Гутарева. – Мы пришли к вам не для допроса. Мы ни в чем не собираемся обличать вас. Нам все известно. Вы виновны слишком во многом, чтобы оправдаться. Но наш вердикт, его жестокость или милосердие, напрямую лишь зависит только от одной вещи – от глубины вашего раскаяния. Лишь искреннее покаяние способно изменить вашу участь.

– Попытайтесь понять, – Минин наклонился над графом и доверительно заглянул в его большие испуганные глаза. – Вы нас интересуете мало. Нам нужно знать о тех, кто стал зачинщиком кровавых преступлений. Исповедуйтесь перед нами, и закон вас простит.

В комнате наступила тишина. Гутарев сидел неподвижно, обхватив голову руками и издавая тихие стоны. Так продолжалось слишком долго. Минин закрыл окно, притворил дверь, предварительно выглянув наружу и осмотрев пустующую гостиную с огромными черными напольными часами. Зетлинг придвинул кресло к столу и занялся беззастенчивым изучением бумаг графа.

– Дайте воды, – наконец простонал Гутарев.

Минин налил из графина сок и подал его.

– Так вы намерены говорить с нами, или нам лучше уйти? – деликатно поинтересовался Зетлинг. – Хочу лишь предупредить вас, что с нашим уходом сюда явятся совсем другие люди, и у них с вами будет совсем другой разговор.

– Я буду, – выдавил Гутарев, – но откуда вам стало известно о…

– Так ведь вы сами нам рассказали! – отрезал Минин и, казалось, полностью удовлетворил интерес Гутарева.

Граф обреченно облокотился на стол, покрутил ус и начал свой рассказ:

– Выбравшись из одесского плена, я был отправлен мятежным атаманом Григорьевым в Киев. Он поручил мне найти контакты с кружками и обществами в городе, по возможности опереться на противобольшевистскую вооруженную силу и подготовить захват города. Григорьев обеспечил меня рекомендательным письмом, некоторой суммой и полезными адресами. Моя миссия была несложной, тем более что в Киеве в те дни царила анархия, власти не было и каждый творил во что был горазд… И все могло бы закончиться блестяще, если б Григорьев взял город. Но его отряды были остановлены подоспевшими большевистскими подкреплениями, отброшены и рассеяны. Сам атаман пропал без вести.

Мои сообщники по заговору сейчас же переменили свое настроение и выдали меня большевикам. В подвале Киевской ЧК я провел две недели. По странной случайности меня не расстреляли, хотя так долго там обыкновенно не задерживаются. С этим делом комиссары не медлят. Часто расстреливают спустя час или два после допроса, но могут и прямо в камере, без всяких обвинений. Просто за контрреволюционность. Многого я там насмотрелся и уже попрощался с жизнью, когда однажды ночью меня разбудили и повели…

Коридор Киевской ЧК освещался тусклым стеариновым огарком, привязанным бечевой к выступу неоштукатуренной кирпичной стены. Графа Гутарева с заломленными за спину руками провели вдоль решетчатых дверей и мрачных боковых ответвлений, завели в открытую комнату и усадили на скамью. Со сводчатого каменного потолка лилась грязная вода, воздух пах сажей и копотью. Так прошло с четверть часа. Алексей Алексеевич не вполне понимал, что будет дальше, но однозначно для себя решил совершенно подчиниться воле судьбы, со всем соглашаться и если поведут расстреливать, то идти покорно и встретить смерть с достоинством русского интеллигента. Но в висках его беспорядочно колотило, губы и веки вздрагивали от тяжелого гулкого звука падающих капель, а мысль, не в силах собраться, рассыпалась на мириады мыслишек и подлых движений изможденной души.

Наконец мука окончилась. Графа взяли под руки и повели. Коридор за железной дверью оказался ухоженным. На полу лежала линялая дорожка, а с потолка свисали электрические лампочки. Графа повернули лицом к сырой и плесневелой стене, грубо обшарили и ввели в кабинет.

За небольшим квадратным решетчатым оконцем стояли сумерки. В мире людей было раннее утро. В этот час рыбаки забрасывают снасть и затягиваются самокруткой, пахнущей терпким табаком и слабым привкусом жженой бумаги…

Графа усадили на табурет и позволили сложить руки на коленях.

За окном, во дворе, тишину вспорол звонкий крик, а за ним последовал залп…

В сладкий сон клонит скучающего рыбака свежий туман, рябь на стремнине да покойное колыхание поплавков. В уголках его глаз появляются морщинки, веки опускаются, и он погружается в дрему…

– Не спать! – проревел зычный голос.

Гутарев встрепенулся и примирительным движением показал, что и не спит вовсе.

– Выйди, – приказал охраннику комиссар, сидевший за столом. – Граф Гутарев, Алексей Алексеевич… так… так… Прибыл в Киев с поручением от атамана Григорьева… шпионить.

За спиной Гутарева скрипнула и хлопнула дверь. Комиссар почтительно встал.

– Чаю будете?

Гутарев поднял глаза и увидел против себя доброжелательное, лукавое лицо.

– Мы не знакомы, но я вас хорошо знаю, еще по Петрограду. Ведь я и сам вашего круга. Разрешите отрекомендоваться, потомственный дворянин Никанор Иванович Шестаков, – он подал Гутареву фаянсовую чашку. – Ох уж мне эти вешатели! Ведь вчера еще ходили на еврейские погромы с черной сотней, а сегодня вот переквалифицировались в примерные коммунисты. Сброд. Но вы не волнуйтесь, наступит и их черед. Как пить дать, наступит.

Никанор Иванович отхлебнул чаю и, заложив ладони за голову, вытянув ноги, продолжил:

– Доверьтесь мне, и лгать вам не советую. Сами понимаете, что в противном случае путь ваш будет недолгим – во двор да в канаву…

Гутарев принял предложение Никанора Ивановича. Он был освобожден, обеспечен деньгами и документами и через неделю-другую заседал во всех возможных новочеркасских советах и союзах, требовал свобод и самоотверженной борьбы с большевизмом.

– Но для чего было пытаться убить Деникина? – Минин прервал рассказ графа. – Никанор Иванович объяснил вам истинные причины такого решения – быть может, что-то дало толчок, мог быть особенный повод?

– Точно не знаю, – граф растерянно развел руками. – Он лишь сказал, что мы должны убить тирана и что это решение ЦК партии социалистов-революционеров. Меня это удовлетворило.

– Но почему вам не пришла в голову мысль имитировать убийство? – Минин был возмущен и едва сдерживал эмоции.

– Потому что я считал Деникина диктатором, достойным смерти.

– Идиот! Наше общество свихнулось! Проклятые интеллигентишки!

Минин притянул к себе большую, несуразную голову Гутарева, но Зетлинг остановил его:

– Постой. Он нам открылся, и теперь бесчестно…

– Расстрелять, и все. Такой мрази только туда и дорога!

– Неужели ты не понимаешь, что он просто кукла?!

– Эти куклы уже довольно начудачили в моей России… довольно ждать! – Минин взялся за браунинг.

– Нет. Я приказываю! – скулы на лице Зетлинга выступили, глаза сузились. – В его бедах моя вина. Он ничего не сделал и больше не сделает.

– Как прикажете, – Минин манерно сунул пистолет в кобуру и отошел в угол комнаты.

– Граф, вы виновны, но вина ваша может быть искуплена, – Зетлинг старательно подбирал слова и каждый слог произносил с ударением. – Нам нужен Никанор Иванович, тот комиссар, что приказал вам совершить преступление. Скажите нам, как найти его, и мы забудем о самом факте вашего существования.

– Я могу вам верить? – Гутарев оправился от испуга и принял свой обычный восторженный вид.

– Можете.

– В таком случае я вам доверюсь…

– Как будто у тебя есть выбор!

– Саша, молчи!

– Да, господа, я вам доверюсь. С моей помощью вы найдете этого человека. Сейчас он в Новочеркасске. И сегодня в шесть пополудни мы должны встретиться в пятом номере гостиницы «Дон».

– Вот и чудно, Алексей Алексеевич! А теперь пообещайте нам, дайте слово дворянина, что не станете предостерегать комиссара и не выйдете из дома до вечера, а завтра же уедете из Новочеркасска в любой другой, но не прифронтовой, город.

– Я понимаю, что это не просьба, а приказ и единственная возможность для меня сохранить жизнь.

– Верно.

– Что ж, я обещаю вам, что поступлю так. Но о большем меня не просите, своих подчиненных я вам не выдам.

– О! Верьте, в этом нет нужды. В добрый путь!

Зетлинг и Минин вышли в сад и, пройдя через калитку, направились к центру города.

– Ты знаешь, кто этот Никанор Иванович? – длинными сильными пальцами Минин снимал и снова надевал золотой перстень с орлом. Он одолел приступ бешенства и шел, еще нервно подрагивая, но все более приходя в душевное равновесие.

– Да, это мой старый знакомый. Я давно подозреваю здесь след его хозяина, но теперь все определилось слишком однозначно, чтобы сомневаться.

– Кто же он?

– По убеждениям большевик или, по крайней мере, служит большевикам. Человек он состоятельный, если не сказать богатый, франт, был вхож в высший свет Петрограда. Много я не знаю. Но, к нашему несчастью, угроза не в нем, а в его хозяине.

– Хозяине?

– Именно. Это странный человек, я знаю его под именем Аваддон. Это дьявол из преисподней, коварный, жестокий и благородный одновременно. Тип парадоксальный и опасный для всего Белого движения. На его совести кровавая развязка семнадцатого года, Корниловское выступление и тысячи ужасных расправ тех дней. Вчера мне показалось, что я видел его, но теперь в этом нет сомнений. Аваддон здесь, в Новочеркасске.

– В таком случае, он, безусловно, знает о нашей роли в следствии и, конечно же, сам причастен к гибели посольства, – в словах Зетлинга Минин ощутил страх и хотел его приободрить: – До сих пор они преобладали преимуществом перед нами, но теперь мы сможем переломить ситуацию и обезвредить их.

– Вряд ли, – Зетлинг безнадежно махнул рукой, – я уверен, что Аваддон уже знает о нашем визите к графу и, несомненно, догадывается о его результатах. Самое верное сейчас – действовать молниеносно и неожиданно.

– Но как? Ты сам намедни настаивал на необходимости ждать, не так ли? Кто знает, что еще вынесут волны разыгравшегося шторма? – Минин был удивлен переменой, происшедшей во взглядах друга. Он не собирался всерьез оспаривать решение Зетлинга, но хотел удостовериться в обдуманности и серьезности новых планов.

– Я боюсь одного. Что завтра на рассвете на мостовой под окнами Маши найдут нас с тобой. Тогда уже некому будет разыгрывать комбинации и резвиться в кровавых волнах Гражданской войны. Настал час действовать, и я жду от тебя решительности. До сих пор я видел в тебе смелого человека, офицера!

– Ты не столь далек от истины, – усмехнулся Минин, – я произвожу впечатление шального рубаки. Хотя в армию я попал лишь в пятнадцатом году, вольноопределяющимся в драгунский полк. Род Мининых древний, наш пращур получил дворянство в числе первых от Ивана III вместе с наделом в Новгородской земле. С тех пор все Минины посвящали свою жизнь войне. Но мой прадед прервал эту традицию. В 1825 году он, старый кавалергард, был вынужден идти на Сенатскую площадь и ходить в атаки на декабристов. Он был силен, горяч, да к тому же сам участвовал в кружках… При первой возможности он ушел со службы и завещал всем Мининым сторониться военной стези. Его завет строго блюли, – Минин замолчал, ладонью оправил сбившиеся на лбу волосы и, глядя себе под ноги, продолжил: – Я поступил в Московский университет, на историко-филологический факультет. Окончив курс, остался на соискание профессуры, защитил диссертацию. Я похож на ученого? Но представь, что сейчас беседуешь со специалистом по раннему христианству и мистическим течениям первых веков новой эры.

– Тогда, быть может, ты знаешь профессора Знаменского?

– Ису Викентьича?! – Минин оживился. – Как не знать! Вы знакомы? – Минин заметил пренебрежительное выражение на лице Зетлинга и понимающе усмехнулся. – Да, вам было бы трудно сойтись характерами. Он недолюбливает людей в форме, от меня отрекся, когда я ушел на фронт… После революции и первых беспорядков в армии я ушел из полка. Но в Москве шли митинги, кого-то непрестанно убивали, умер отец, и я уехал к тетке в Екатеринодар, дав слово больше не брать в руки оружие. Мы жили на северной окраине города, и ваши отряды, когда еще был жив Корнилов, доходили чуть не до нашего двора. Но я держал слово и не принимал в этом участие. Потом вас разбили, вы ушли на Дон, а осмелевшие большевики устроили в городе резню. Но я по-прежнему жил по-старому и не вмешивался… Пока одним вечером к нам не прибежала соседка, Алина Петровна, вдова купца второй гильдии, добрая приятельница моей тетки. Она была вся растрепана и в слезах, ничего не могла говорить и только умоляла пойти за нею. Я подумал, что грабители. Пришли к ней в дом, а там шесть или семь красноармейцев и еще какой-то хлыщ-недоучка. А дочка Алины Петровны, Леночка, моя ровесница, милая девушка, стоит вся красная и онемелая. Я спрашиваю этого хлыща, в чем дело, по какому праву он обижает женщин. А он, подлец, с наглой рожей сует мне помятую бумажку. Вот она, – Минин вынул из нагрудного кармана желтый листок и подал Зетлингу.

На листке машинописью значилось следующее:

– Вот… и этот хлыщ заявил, что социализирует Леночку по законному праву, то есть забирает и насилует… Я сперва опешил, а потом, когда спохватился, то ружье у меня уже выбили… Леночка вернулась через два дня. Тогда я еще был без сознания, и она ухаживала за мной, пока я не пошел на поправку. А потом исчезла. Ее искали и нашли на чердаке, там, где в детстве мы вместе мастерили голубятню. Повесилась. Вот так. Я нашел Карасеева, раскроил ему череп и бежал, добрался до партизан и с тех пор в Белом движении. А тетку мою и Алину Петровну большевики расстреляли перед самым падением Екатеринодара… Так что я в самом деле шпак, гражданский олух, интеллигент, и сколько людей из-за моей интеллигентности погибло! Потому так и набросился на несчастного Гутарева, расстрелять хотел, что сам был таким же, но себя ведь не расстреляешь…

Глава десятая, в которой на всякого хитреца находится довольно простоты

Дмитрий Родионович Зетлинг имел основания вполне довериться словам графа Гутарева, наконец выйти из тени и принять брошенный вызов. С его прибытия в Новочеркасск прошло довольно времени, чтобы найти ответы на многие вопросы. Зетлинг не бездействовал. Но, продвигаясь вперед наощупь, впотьмах, ведомый тонкой нитью отголосков фактов и неверных умозаключений, Зетлинг всякий раз сталкивался с непреодолимым препятствием. Он начинал сызнова, но заканчивал тем же. Зетлинг понимал, почти ощущал что-то важное, центр событий, очаг разгорающегося пожара… Но был бессилен доискаться истины.

Зетлингу было жутко от того, что уже сейчас придется вновь столкнуться с Аваддоном. В глубине души штабс-капитан хотел отсрочить этот момент. Но как бы заманчивы ни были увещевания Минина, он принял решение. Зетлинг плохо знал вес участия Никанора Ивановича в делах Аваддона, но их близкая связь была несомненной. И только молниеносность, как думал Зетлинг, могла принести успех предприятию. Впрочем, выбора не было. Ведь на карте стояла честь всего Белого дела, целесообразность самой Гражданской войны и всех кровавых жертв на бесчисленных ее фронтах.

Въехав в Новочеркасск почти одновременно с неудавшимся покушением на генерала Деникина, Зетлинг в первые дни расследования не обратил должного внимания на это происшествие. Он был слишком занят Машей и новизной своей роли. Безрезультатные допросы Михнова, Куцебы и Тишевского, гибель Глебова – все невольно столкнуло Зетлинга с мыслью о совсем других, могущественных силах, виновных в гибели посольства.

Зетлинг разыскал сослуживцев генерала Алмазова по боям в Одессе. Он расспрашивал о личных врагах покойного, возможных столкновениях или интригах против него. Но открытых недоброжелателей Алмазов, кажется, не имел, а интриги против него были столь успешны (сам он никак не противодействовал им), что в убийстве не было смысла. В результате этих интриг последние месяцы перед отправлением посольства генерал провел в бездействии, лишенный всякого достойного своего звания дела. Он отправлялся в Сибирь, рассчитывая занять видное место при Колчаке. Но, как говорили близко знавшие суть дела, и в Омске у Алмазова были расторопные недруги. Генерал был обречен на судьбу вечного посыльного между югом и востоком Белого архипелага.

Зетлинг пришел к выводу, что Алмазов не был опасен и гибель его, таким образом, не могла быть следствием вражды, тем более что при желании осуществить подобную задумку можно было действовать несравненно проще и тише. Зетлинг оставил версию о подоплеке гибели посольства и со всей энергией обратился к личности покойного Глебова. Он имел длительный и не лишенный взаимной приятности разговор с вдовой Лешковской. После этого Ульяна Сергеевна была снабжена достаточной суммой денег и покинула город, а Зетлинг прояснил для себя многое в разнузданной жизни поручика. Конечно же, Глебов не рассказывал своей возлюбленной всего, что произошло с ним в злосчастное путешествие на Каспий. Но глаз женщины внимателен, а ум способен улавливать и воссоздавать картину из отдельных разрозненных ее осколков. После беседы с Лешковской Зетлинг знал, что Глебов был в плену у большевиков и сыграл свою, пускай неясную, роль в гибели посольства.

Пожалуй, любой порядочный следователь Департамента полиции, следуя выработанному за годы чутью, ухватился бы за это открытие, развернул бы все в необразимых масштабах и обвинил в измене мертвого и бессловесного Глебова. На том бы и закончилось дело. Но Зетлинг был человек военный, исполнительный и совестливый. Не имея твердых оснований, он не мог себе вообразить, чтобы офицера могли взять в плен и выпытать у него сведения. А если б Глебов не пошел на уступки, но предпочел смерть? Исчезновение поручика неизбежно насторожило бы Алмазова, и захват посольства врасплох стал бы невозможен. А значит, кто-то отрекомендовал Глебова с той стороны его слабого характера, о которой знали лишь близкие ему люди, Лешковская и Тишевский.

Но полковник Тишевский был слишком неуязвим для Зетлинга и слишком походил всем своим образом и характером на предателя, чтобы действительно быть таковым. Было и другое опровержение возможной измены Тишевского. Он не пользовался расположением полковника Вершинского и оттого не должен был и не мог знать о целях предстоящей экспедиции. Его задача была проста – подобрать надежных людей и передать их в распоряжение генерала Алмазова.

Полковник Тишевский обладал могущественными покровителями в штабе, и запугивать его дальше было невозможно. Зетлинг вновь зашел в тупик.

Но штабс-капитан не отчаивался. Он знал, любое преступление оставляет след. Записка, обнаруженная в подкладке на теле поручика Глебова, открыла перед следствием новые горизонты. Но Зетлинг не спешил в «Соловей-разбойник», да и не было ему нужды ходить в этот отвратительный притон. Всеми темными делами в нем, как выяснил Зетлинг, заправлял помощник управляющего, в прошлом воронежский анархист Иван Степцов. Это был широкоплечий, долговязый, рыжий детинушка сорока лет, холостой и вороватый. Он приторговывал кокаином, во втором этаже трактира держал дом терпимости, а при нужде самолично развозил мамзелек по квартирам заказчиков. Прислуга и управляющий побаивались Степцова и ни за что не выдали б его.

Степцов был человек самоуверенный, во всем он чувствовал за собой твердую поддержку. Да и старый опыт революционной борьбы – эксы, убийства и налеты – не прошел для него даром. Это был человек отчаянный, и запугать такого, даже свирепостью Минина, было немыслимо. Купить Степцова было невозможно, убивать – бессмысленно, забыть о нем – опасно. Зетлинг оказался в тупике.

Над входом в здание бывшего жандармского управления на ярком утреннем солнце блестела медная табличка: «Государственная стража». Зетлинг поднялся на широкое и покатое каменное крыльцо и, отдав честь караульному, прошел внутрь. В центре овальной залы располагался стол и две кособокие тумбы. За столом сидел офицер в походной форме. Он имел вид невыспавшегося человека и грустно взирал на входную дверь.

– Вы к кому? – спросил он Зетлинга.

– У меня заявление по уголовному преступлению.

– М-м, – промычал дежурный, – ну, проходите в комнату для посетителей. Первый раз здесь? Анна Михайловна, проводите господина штабс-капитана.

На зов дежурного вышла румяная и улыбчивая женщина.

– В комнату для посетителей? – спросила она у дежурного и, получив утвердительный ответ, обернулась к Зетлингу: – Идемте. Но вам придется немного подождать, покуда я схожу за следователем. У вас заявление по уголовному делу? Хорошо. Проходите, – она открыла перед Зетлингом дверь, указала на пуф перед журнальным столиком и писчие принадлежности. – Покамест напишите заявление. По обычной форме, но возможно короче, только суть происшествия.

Она вышла, и оставшийся в одиночестве Зетлинг взялся за бумагу и ручку. Через несколько времени дверь в комнату отворилась. Внутрь вошел полный, с проплешиной и угрюмым лицом, следователь. Он был облачен в жандармский мундир без погон.

– У вас заявление? – глухим баритоном спросил следователь. – Моя фамилия Игнатьев, Пал Саныч. Игнатьев, да-а. Прошу, излагайте по сути, а если возникнут вопросы, я вас прерву. О, вы уже написали заявление, хорошо.

Следователь Игнатьев был человеком уставшим. Он утомился от вечных неурядиц, неразберих и суеты. С благодарностью вспоминал он былые годы своей службы, когда порядок и субординация были превыше всего. Теперь же все рухнуло, смешалось и больно кололо Пал Саныча своею несуразностью и бездарностью.

– Да, у меня заявление по уголовному делу…

– Уголовное или нет, это уж мы сами разберемся. Вы излагайте.

– Моя фамилия, – Зетлинг назвал первую фамилию, пришедшую в голову, – Голицын…

– Князь? – Игнатьев оживился. Он чтил старую имперскую аристократию, испытывая трепет перед древностью неизменных традиций.

– Нет. Дальний родственник. Впрочем, дворянин. Я служу в Самурском полку, сейчас в отпуске по ранению, прибыл в Новочеркасск… Дело, собственно, вот в чем. Мне стало известно, что служащий трактира «Соловей-разбойник» Иван Степцов, в прошлом анархист и экспроприатор, занимается незаконными делами. Из-под полы он торгует кокаином, во втором этаже упомянутого трактира содержит притон…

– Притон? – с драгунским прононсом переспросил Игнатьев.

– Именно. Дом терпимости. В самом трактире нередки случаи ограблений, убийств и пьяных драк. Все это происходит под покровительством Степцова.

– Но он, вероятно, действует не в одиночку?

– Этого я не знаю, но, должно быть, так.

– То есть налицо бандитская шайка… Я слышал об этом трактире, – Игнатьев грузно поменял позу, облокотившись на стол. – Но тоже все недоброе… У вас есть еще что добавить?

– Думаю, нет. Конкретные факты мне неизвестны, но я надеюсь, что вы сами проясните действительное положение вещей.

– Бесспорно. Благодарю за информацию. Ваше заявление мы подошьем к делу и примем должные меры.

Зетлинг выразил свою признательность.

– Вот и ладно, – Игнатьев пробежал глазами написанную Зетлингом бумагу. – Только подпишитесь здесь, внизу.

Зетлинг взял лист и аккуратно вывел: «Капитан Голицын».

– Благодарю, – следователь протянул Зетлингу руку, – найдете выход из здания? Вот и ладно, всего доброго.

Эта беседа произошла точь-в-точь за сутки до памятного читателю разговора ротмистра Минина с есаулом Куцебой в трактире «Соловей-разбойник». Прошедшие после этого встречи Куцебы с Никанором Ивановичем, его же с Тишевским и, наконец, Никанора Ивановича и Тишевского возымели итогом гибель несчастного полковника. Но за день до того, когда полковник, вовсе не ведая о неотвратимо подступающем конце, трудился в своем кабинете, когда есаул Куцеба нес караульную службу на подступах к штабу войск, а Никанор Иванович пропадал невесть где, Государственная стража отреагировала на заявление Зетлинга.

Через час после ухода штабс-капитана отряд из трех юнкеров во главе со следователем Игнатьевым на двух пролетках подъехал к трактиру «Соловей-разбойник». Тут же, застигнутый врасплох, Иван Степцов был схвачен. При нем, к удовольствию следователя, обнаружили кинжал и пакетик с кокаином, а во втором этаже трактира – несколько томных барышень вполне определенной профессии. После чего все задержанные были доставлены в участок, а вещественные доказательства систематизированы и приложены к делу. Начались допросы. Служащие трактира, как Игнатьев ни ухищрялся, ничего не показали против Степцова. Но барышни из заведения оказались более пугливыми, и к шести часам вечера Иван Степцов был разоблачен совершенно и заперт в камере без надежды на оправдательный вердикт назначенного на следующий день военного суда.

Довольный собой, следователь Игнатьев собирался уже отправиться в кабачок и пропустить стакан-другой вина, как произошло неожиданное…

На другое утро Зетлинг вошел в помещение Государственной стражи, решительным жестом приветствовал дежурного и, не оборачиваясь, направился в глубь здания. У встречного служащего в бежевом сюртуке и позолоченных очках он осведомился о следователе Игнатьеве, узнал, что тот должен быть в следственной части, и поднялся на второй этаж. Пространства второго этажа занимали кабинеты следователей, вытянутые вдоль длинного и мрачного коридора. Холл был освещен тремя высокими и узкими окнами с отворенными форточками. Здесь курили, пили сельтерскую и беседовали чины Государственной стражи. Зетлинг прошел по коридору и на одной из табличек увидел желанное: «Следователь П.А. Игнатьев».

Зетлинг вошел без стука. Пал Саныч сидел на высоком стуле с точеными тонкими ножками и овальной, обитой бархатом спинкой. Он опирался локтем на подоконник и глядел в окно.

– Рад приветствовать, – Зетлинг фамильярно улыбнулся и, подойдя к Игнатьеву, сжал его теплую ладонь двумя руками, – вы меня помните? Вчера мы имели беседу о Степцове, Иване Степцове, служащем трактира…

– Помню, – сухо ответил Игнатьев.

– Это хорошо. Я, собственно, выкроил минутку и зашел узнать, как продвигается дело. Вы уже приняли меры?

– Принял.

– Что-то не так? – Зетлинг деланно насторожился. Он уже успел заглянуть в «Соловей-разбойник» и знал, что вчера Степцова арестовали и что он был уличен, но вдруг, по странной и необъяснимой перемене, был отпущен на свободу.

– Мы приняли надлежащие меры, но были вынуждены отпустить Степцова за недостатком улик, – Игнатьев говорил неохотно и тщетно пытался взять в толк, что именно нужно этому странному посетителю.

– Как?! По моим сведениям, улик было достаточно, но вы его отпустили! Я все-таки хочу знать, что произошло! – Зетлинг возвысил голос и требовательно напирал на Игнатьева.

Пал Саныч сам был далеко не в восторге от происшедшего, но менее всего ему хотелось теперь оправдываться в том, что от него вовсе и не зависело. К тому же он таил обиду на Зетлинга, который своим несвоевременным и опрометчивым заявлением поставил его, Игнатьева, в глупое положение.

– Степцов был отпущен по особому распоряжению. Это все, что я могу сказать. Было особое распоряжение, и я его исполнил. Прошу меня извинить, но я занят.

Игнатьев встал, желая показать посетителю, что не может более говорить и что всякому хамству есть предел. Но Зетлинг схватил Игнатьева за ворот рубахи и прижал к стене:

– Чье распоряжение?…

Игнатьев ошалело выпучил глаза и беззвучно зашевелил губами.

– Я тебя спрашиваю?! – Зетлинг сильнее сдавил горло следователю, давя кулаком на кадык и неотрывно сверля его глазами. – Отвечать!

– По особому распоряжению, – прохрипел Игнатьев, – по распоряжению полковника Вершинского…

Глава одиннадцатая, в которой происходит расправа

Зетлинг знал довольно, чтобы решиться на действие. Он не испытывал страха, но нахлынувшее безразличие и вдруг, невесть с чего, проникнувшая в сердце ностальгия парализовали его волю. Чувства его притупились, и он безропотно шел к неизбежному. Будь наш штабс-капитан человеком суеверным, он бы подумал, что это не к добру и, быть может, даже последовал совету Минина и отложил бы дело. Но он был верен себе и почитал долг превыше страха.

Зетлинг был человеком циничным. Мир вокруг него был циничен, и, чтобы не пропасть в нем, ему приходилось сохранять себя за ширмой презрения к смерти, жизни и слабостям других людей. Это была маска. Пускай его истинное лицо, образ его души, выцвело и стало серым, но это была единственная возможность сохранить хоть что-то. Зетлинг не презирал людей. Он относился к ним с иронией, но всегда держался чуть поодаль. Люди воспринимали это превратно, они слишком тяготились своими слабостями, чтобы открыто признать порок в себе. А те, что признавали, были худшими из лицемеров, потому что не верили себе, но делали это единственно из внешней подражательности Христу, из единого желания показать всем свое смирение. Подобный тип Зетлинг недолюбливал. Он не терпел святош и тихонь, потому что сам таким не был. В глазах штабс-капитана люди этих двух типов были самыми коварными и злыми. В них были скрытность и страх, такие били в спину и тотчас же принимали прежний благообразный вид, молитвенно складывая руки. Эту породу Зетлинг боялся.

В глазах штабс-капитана последний хам и подонок, но открытый, был чище и честнее благолепного морализатора с прыщавой совестью. Зетлинг любил открытых и ярких людей. Ему по душе был Минин, с его залихватской удалью и скорбью в глубоких глазах. Зетлинг давно отрекся от прежних идеалов дружбы, но этот человек был ему другом.

Время близилось к шести часам пополудни. Зетлинг и Минин благополучно дошли до Крещенского спуска, пересекли его и переулками вышли на дальние оконечности Платовского бульвара. Через дорогу стояло громоздкое серое пятиэтажное здание. Это была гостиница «Дон». У дверей и во внутреннем дворе коптили автомобили, шоферы и кучера курили поодаль, а у самого входа седой генерал назидательно беседовал с несколькими штаб-офицерами.

Зетлинг и Минин вошли. В фойе их встретил щеголеватый распорядитель и осведомился:

– Что господам угодно?

Зетлинг ответил, что их ждут в пятом номере и что он хочет заказать бутылку вина. Распорядитель учтиво наклонил голову и предложил господам офицерам подняться в пятый этаж, а что до вина, обещал сей же час все исполнить. На удивление Зетлинга распорядитель с неизменной учтивостью пояснил, что в их гостинице нумерация апартаментов начинается с верхнего, пятого, этажа. За этим он откланялся, что-то приказал горничной и занялся новыми посетителями.

– Я думаю, тебе лучше идти одному. Будет вернее, если я останусь здесь. В конечном итоге это твое дело и тебе нужно разрешить его самому.

– Да, верно, – Зетлинг утвердительно кивнул головой, – мне есть о чем потолковать с этим господином. У нас с ним старые счеты.

– Если возникнут затруднения, стреляй, я сейчас же поднимусь к тебе.

Зетлинг поднялся на пятый этаж и, осведомившись у горничной о расположении номеров, оказался перед дверью с медной цифрой «5». Зетлинг надавил на бронзовую выскобленную ручку и отворил дверь. Из номера доносились звуки «Ноября» Чайковского. Фортепьяно было не хорошо, но игравший бил по клавишам с такой силой и энергией, что переливы острого холодного дождя и промозглый ветер носились по комнате. Зетлинг бесшумно закрыл дверь и вошел в гостиную. Здесь за фортепьяно, стоявшим подле распахнутого настежь окна, спиной ко входу сидел мужчина. Он был одет по-домашнему, в тапочках, в гимнастерке с широко расправленным воротом и открытой мускулистой грудью без креста. Это был Никанор Иванович.

Зетлинг остановился у порога и, скрестив руки на груди, в задумчивости заслушался музыкой. Закончив играть, Никанор Иванович положил ладони на клавиши фортепьяно и с силой надавил на них. Инструмент издал несуразный скрипучий стон.

– Вам нужно быть аккуратнее, дорогой друг, иначе даже самая радостная встреча будет омрачена вследствие ее неожиданности.

Никанор Иванович быстро обернулся на слова Зетлинга, вздрогнул и сейчас же взял себя в руки.

– А, это вы, – сквозь зубы, со злобой проговорил он. – Не скажу, что рад. Но вынужден признать, что встреча эта была неизбежна. Но не стойте же на пороге, – Никанор Иванович указал на огромный черный с позолотой диван.

– Неужто? А я, право, совсем не рассчитывал вас видеть больше. Но, должно быть, судьба, или рок? Вы верите во что-нибудь такое, вроде предопределения или чьей-нибудь высшей воли?

Зетлинг не обратил внимания на приглашение Никанора Ивановича, но решительно прошел в другой конец комнаты, где на журнальном столике лежали маузер, кобура и нагайка. Зетлинг взял за спинку черный с темно-зеленой обивкой стул, поставил его перед столиком и сел так, чтобы отделить собою пространство между Никанором Ивановичем и его оружием.

– Боитесь? – Никанор Иванович скривил презрительную гримасу. – Не нужно было тянуть, а расправиться с вами сразу. А лучше еще в Питере. Но тогда ваш доброхот и благожелатель сорвал все дело… Но что там говорить? Верю ли я в высшие силы, спрашиваете вы? Раньше верил. А сейчас – к чему! Существуй они, никогда бы не могло произойти того, что происходит на наших глазах. Вы были в застенках ЧК? Вам посчастливилось. А я был. Даже более – именно я создал их. И если я смог сделать это, то ничего нет. Все выдумки. Нас никто не любит и никто не предостерегает от ненужного шага. А это означает лишь одно – что ничего нет. Мы просто эффект эволюции, мы паразиты, а коли так, то нужно быть достойными своего звания. Вы не согласны?

Никанор Иванович скрестил руки на груди, хотя внешний вид его мало выдавал кипучую работу мысли. За время своего монолога он успел перебрать все возможные варианты спасения, и все они казались ему безнадежными. Он чувствовал, что единственный выход состоит в том, чтобы открыто бросить вызов Зетлингу. Никанор Иванович был сильным человеком, он был храбр, и он знал, что Зетлинг не станет стрелять, сочтя это подлым. Но эту-то возможность Никанор Иванович отверг первой и бесповоротно. В его сердце был страх, и более всего от осознания своей неправоты. Он не чувствовал за собой правды и в этой схватке был заранее ущербен.

– Странно рассуждать так. Мне грустно от ваших слов, – Зетлинг огорченно скривил губы. – Ваш господин, Аваддон, столько поведал мне о высшей миссии и о вашей избранности, что я уповал услышать другое.

– Наши пути разошлись.

– Тем более странно, ведь есть такие места, откуда невозможно уйти, – Зетлинг вопросительно взглянул на Никанора Ивановича. – Действительно странно то, что вы еще живы.

– Вы мало знаете, но судите умело. Жизнь сложнее, чем представлял ее себе мой бывший товарищ.

– Господин, – поправил Зетлинг.

– Пускай господин, бывший господин. Будь все дело в борьбе добра и зла, давно бы зло победило. Но есть нечто чуждое этим крайностям. Я сторонник умеренности во всем.

Нагловатый, хамский тон Никанора Ивановича раздражал Зетлинга, рождая у него омерзение к собеседнику. Зетлингу казалось, что достойный человек в таких крайних обстоятельствах должен вести себя иначе.

– К чему эта ложь? Вы жалкий тип, понабравшийся апломба у своего хозяина, предавший его и возомнивший себя величиной. В вас и во всем, что вы делаете, есть что-то гнилое.

– Вы нравоучать сюда явились! – Никанор Иванович в гневе вскочил, но, встретив взгляд Зетлинга, вынужден был сесть на прежнее место. – Вы можете меня обвинять и судить, но не имеете права оскорблять.

– Помилуйте, неужто вы полагаете, что я буду мараться такой грязью? Такой мерзостью? В специальных службах найдутся костоломы старой закалки, которые очень скоро вернут вас к реальности.

– Живым я вам не дамся.

– Безнадежно. На это у вас не хватит духу, – Зетлинг презрительно ухмыльнулся. – Впрочем, коли желаете – прыгайте в окно. Высоты довольно, чтобы все закончилось мгновенно.

Никанор Иванович исподлобья посмотрел на Зетлинга, на раскрытое окно, прикусил нижнюю губу и, посомневавшись, спросил:

– Что же вы мне предлагаете?

– Ничего.

– Но зачем вы пришли?

– Побеседовать. Поймите, дражайший Никанор Иванович, вы мне не нужны ни в коем разе. Ничего нового вы сказать не можете, вы жалкая тень своего хозяина и не интересны мне. Что до гибели посольства генерала Алмазова, то я знаю достаточно и в вас не нуждаюсь. Наш общий друг полковник Вершинский получит по заслугам, а с вашим исчезновением угроза измены исчезнет сама собой. Потому мы с вами можем расстаться без обиняков и сожалений. Правда?

Зетлинг устал от разговора. Он ощущал тошнотворную гадливость к этому холеному, самоуверенному, наглому, беспомощному человеку. Никанор Иванович был виновником гибели посольства и в нем сосредоточивалась угроза Белому движению; он, наконец, своим тлетворным влиянием развращал людей, вынуждал их совершать то, о чем раньше они бы и не помыслили.

– У меня к вам лишь один вопрос, – Зетлинг словно вспомнил о чем-то важном. – Какую роль во всей этой истории играл Глебов? Я бы не стал просить вас, но все прочие участники тех событий канули, надо полагать, в небытие и, кроме вас, никто не разрешит моего любопытства.

– Глебов мертв, а я обречен, так что скрывать нечего. Мы взяли его в плен в Петровске и вынудили оказать нам небольшую услугу. Он убедил генерала Алмазова, наивной души был человек, воспользоваться услугами одного капитана… Но вы с ним знакомы, конечно. Когда-то он сыграл слишком огромную роль в вашей судьбе и судьбе очаровательной Марии Александровны.

– Ваш брат.

– Точно так. Собственно, и все. После захвата посольства Глебов был пленен нами, но бежал.

– И вы убили его, чтобы он вас не выдал?

– Конечно, нет. Он не мог выдать меня, ведь тогда б ему пришлось рассказать и о своей неприглядной роли во всей этой истории. Но убили его действительно потому, что он много знал. Это сделал хорошо вам известный господин. Будучи в плену, Глебов стал свидетелем одной сцены… и узнал о роли этого господина в гибели посольства.

– Полковник Вершинский?

– Как вы догадались? – Никанор Иванович рассмеялся сухим карканьем, но вдруг принял надменный вид и, проницательно заглядывая в глаза Зетлингу, заговорил тихо и медленно: – Капитан, отпусти меня. Я больше не вернусь в Новочеркасск и больше не стану работать на большевиков. Вспомни, как мы с братом спасли жизнь тебе и Петлицкой. Ты должен быть благодарен нам.

– Ты говоришь глупые вещи. Ты, жаждущий крови, тогда не испил ее, потому что тебе помешал твой хозяин. Теперь ты ждешь от меня благородства? И я явлю его. Ты обречен провести остаток своих дней в гнилой каменной яме в пытках и постоянном ожидании казни. Но я даю тебе шанс достойно закончить свои дни. Это единственная возможность для тебя. За дверью ждут и скоро войдут сюда. Но видишь окно? Я не стану тебе мешать.

Никанор Иванович встал, подошел вплотную к окну и, опершись на подоконник белыми дрожащими ладонями, выглянул наружу. Окно выходило на мостовую в нескольких шагах от парадного входа в гостиницу. Внизу, чуть поодаль, стояла коляска, в которой сидела женщина в розовой фетровой шляпе. Кучер вполголоса покрикивал на лошадей, затеявших игру и кусавших друг друга в шею. Прямо под самым окном стоял казак и, весело смеясь над неловким кучером и беспокойными лошадьми, своими колкими замечаниями старался привлечь внимание женщины в коляске.

Никанор Иванович отстранился от окна, обернулся к Зетлингу, неподвижно сидящему со скрещенными и вытянутыми ногами.

– Вы твердо решили арестовать меня в противном случае?

– Да. И я бессилен изменить это решение.

– Что же вы… – Никанор Иванович хотел еще о чем-то спросить, но передумал и повернулся к окну.

В коляску сел мужчина в штатском, обнял дожидавшуюся его женщину и приказал кучеру трогать. Коляска покатила по мостовой, выехала на бульвар и смешалась с веселым потоком пеших и конных.

Неуклюже подгибая колени, Никанор Иванович вскарабкался на подоконник, правой рукой взялся за раскрытую раму и подался вперед. Он стоял в самом оконном проеме, бледный, с дрожащими руками.

Никанор Иванович лгал Зетлингу. Он верил в Бога, но был слишком обижен на Творца, чтобы признать это и тем более чтобы любить Его. Но что Никанор Иванович не мог побороть в себе и что рождало в нем еще большую, бессильную и загнанную злобу, то был страх. И сейчас, когда он стоял в окне, два эти чувства боролись в нем, сцепившись намертво.

Позади, за спиной, Никанор Иванович ощущал холодные глаза Зетлинга, пытки и позорную смерть. Впереди, под ногами, лежала встреча с неизвестным, но уже явственным. Впереди ждала расплата.

Он колебался, качаясь грудью вперед, опуская взгляд на мостовую, отстраняясь, даже отступая назад, на снежно-белый и широкий подоконник. Вдруг он повернулся лицом в комнату, оскалился и, бросив: «Будь ты проклят!» – не оборачиваясь, упал вниз.

В комнату дошел глухой звук удара тела о камни и последовавшие тотчас испуганный женский крик и свист городового. Зетлинг энергично встал, подошел к фортепиано, ударил ладонями о клавиши, родив ржавый утробный стон, и вышел.

Глава двенадцатая, в которой граф Гутарев сталкивается с неизбежным

На другое утро граф Гутарев проснулся с гнетущим чувством тяжести на сердце. Он не думал о вине перед Никанором Ивановичем, да и свои попытки убить Деникина воображал проявлениями народного гнева. Несмотря на всю свою выдающуюся легкомысленность, Алексей Алексеевич не мог не понимать, что невольно, по своей опрометчивости и опытности врагов, он оказался между молотом и наковальней. Зная нрав Зетлинга и твердость Никанора Ивановича, Гутарев предвкушал столкновение с непредсказуемым исходом.

– Если в схватке победит Зетлинг, – размышлял граф, – мне будет предъявлено обвинение в покушении на убийство Деникина, и я закончу свои дни опозоренным в застенках. Если же верх возьмет комиссар, то неизбежно отмстит за измену.

Гутарев оделся, вышел в сад и умылся холодной водой из деревянной кадки у крыльца. Ему стало легче и, завидев младшую дочь хозяина, прогуливавшуюся среди деревьев, он даже выдавил улыбку на своем утонченном и подернутом усталостью лице. Девочка рассмеялась и пригласила Алексея Алексеевича к завтраку.

– Мама уже накрыла. Пойдемте, сегодня к нам гости, папин младший брат, офицер. Он такой смелый! И все знает. Идемте же!

Девочка кокетливо поправила платье и убежала в дом. Граф, несколько посомневавшись – обыкновенно он предпочитал завтракать в одиночестве, – все же пошел в столовую. Высокий овальный стол темного дуба уже был заставлен стряпней. Хозяйка и три ее дочери лишь ждали прихода мужа, чтобы приступить к трапезе.

– Алексей Алексеевич, с добрым утром! – обрадованно воскликнула Аня, старшая дочь. – Как хорошо, что вы пришли к нам. Мы с сестрами заметили, что последние дни вы сторонитесь нашего общества. Мы вам наскучили? Признайтесь же.

– Аня, что ты такое говоришь?! – сердито сказала Елена Николаевна, румяная, пышная хозяйка дома. Она происходила из старого купеческого рода и неукоснительно чтила патриархальные обычаи предков. В ее доме царили порядок и умеренность. – Присаживайтесь, Алексей Алексеевич, и не слушайте этих девчонок. Они слишком юны и плохо воспитаны, чтобы обращать на них внимание.

– Как же, – насмешливо проронила Юля, младшая дочь, несказанно любившая графа и выражавшая свои чувства трепетной заботой о нем и иронией, – вот к Ане вчера, я видела, приходил молодой офицер, статный такой, румяный. Все о фронте разговаривал, а сам…

Старшие сестры укоризненно взглянули на девочку, но она и без их жестов смешалась, густо покраснела.

В столовую вошел хозяин. Это был худощавый высокий блондин. Его живое интересное лицо украшали эспаньолка и круглые очки. Николай Иванович Парамонов был выходцем из зажиточного казачьего рода. Родители дали ему хорошее образование и хватку для ведения дел, отчего Николай Иванович удачно переехал в город и обзавелся состоянием. За хозяином следовал есаул, с рыжими баками и угрюмым лицом.

– Граф, рад видеть, знакомьтесь, пожалуйста, – мой брат.

– Рад знакомству, – по-военному отчеканил есаул и протянул Гутареву руку, – Платон Иванович.

Гутарев приподнялся со стула и едва тронул своими короткими влажными пальцами ладонь офицера.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, господа, – Елена Николаевна укоризненно посмотрела на своего мужа, – вы о нас вовсе, кажется, и не думаете. А ваши дела всегда подождут. Нужно же и меру знать, господа.

До сознания Гутарева доходили лишь обрывки разговора. Он был целиком поглощен простой и наваристой едой и своими раздумьями. Как бы ни был легкомыслен граф, он слишком близко столкнулся со смертельной опасностью, чтобы не замечать ее. Ему было страшно и стыдно.

«Паскудство сплошное, – думал Гутарев, – пустота и неизбежность, и так с самого начала этой революции. Ведь раньше…»

Граф был готов предаться воспоминаниям о приятных днях московской юности, но течение его мысли прервал обиженный голос Ани:

– Алексей Алексеевич, вы совсем нас не любите, да? Почему вы не слушаете нас? А между прочим, Платон Иванович для вас рассказывает.

– Да, да, конечно, Аня… я лишь задумался. Но продолжайте, Платон Иванович, я вас внимательно слушаю.

Офицер удивленно поднял брови, встречаясь со странными манерами графа впервые, довольно ухмыльнулся в рыжие усы и продолжил свой рассказ:

– Так я говорю, что в городе снова странные вещи будто бы начали твориться. Так вчера вот что и случилось, – в отличие от своего старшего брата, Платон Иванович так и не получил достойного образования. Он говорил сипло, с расстановкой и по-крестьянски коряво строил мысль. – Вечером, часов около восьми, какой-то гражданин совершил самоубийство. Он выпрыгнул из окна гостиницы «Дон» на мостовую и разбился…

Гутарев густо покраснел и издал глухой стон, своим испугом прервав рассказ Платона Ивановича.

– Что с вами? Вам нехорошо?

– Граф, что случилось?

– Нет… так, – Алексей Алексеевич взял себя в руки и жестом постарался успокоить взволновавшихся дам. – А как выглядел этот самоубийца, это был офицер? – Гутареву стало нехорошо от мысли, что Зетлинг мог погибнуть.

– Нет, его личность неизвестна. Я слышал, будто он был в военной форме, но без погон и документов. Его номер обыскали, но ровным счетом ничего не нашли. Мне сам помощник следователя давеча рассказывал. Теперь следствие в тупике.

У графа отлегло от сердца. Завтрак завершался. Платон Иванович уехал по службе, а хозяева, видя недоброе расположение духа своего постояльца, отпустили его, позволив не дожидаться чая. Граф откланялся и ушел в свою половину. Окно в его кабинете было раскрыто, а на письменном столе лежал конверт нежно-голубого цвета. Граф больно прикусил губу и остановился в задумчивости. Ему было страшно читать письмо. Сейчас он предпочитал просто исчезнуть, ничего не зная больше и не оставляя за собой следов. Он уже хотел выйти вон, но все же собрался с духом и разорвал конверт. Внутри была пасхальная открытка, на обратной стороне которой под надписью «Христос воскресе!» знакомым графу почерком Зетлинга было написано:

Ниже женским почерком была сделана приписка:

Граф Алексей Алексеевич Гутарев обладал очень ценной в крайних ситуациях чертой характера – он умел смирять себя и подчиняться. Прочитав письмо, граф ни на секунду не усомнился в необходимости досконально исполнить содержащиеся в нем указания. Да и, признаться, Париж, с его исполненными светского веселья вечерами и тихими летними ночами, был графу несравненно милее затхлого мещанского духа Новочеркасска. Граф мнил себя патриотом, но и с этой, таящей, на первый взгляд, опасности, точки зрения все было сообразно приличиям. Он полагал, что сделал для России все, что было в его скромных силах, и отныне за ненадобностью мог быть свободен от тяжких обязанностей. Денег у графа было довольно, Никанор Иванович никогда не скупился на помощь делу освобождения от узурпаторов…

Граф глубоко и облегченно вздохнул, сложил руки за голову и откинулся на спинку коренастого пружинистого дивана. Отдохновение его прервал стук в дверь. В комнату, не дожидаясь позволения, вошла Аня. Она была румяна от стыда и собственной, кажущейся ей нескромной, отваги.

– Алексей Алексеевич, я прошу прощения, что отрываю вас от занятий, – она заглянула в глаза Гутареву, точно пытаясь распознать, поймет он ее или же разгневается, пристыдит и выгонит. Но больше всего она боялась позора и того, что он выдаст ее намерения родителям. И тогда она, ей так казалось, окончательно погибнет. – Я пришла к вам говорить начистоту и не таясь. Я уже хорошо вас знаю и вижу, когда что-то происходит. Сегодня так и случилось. Не оправдывайтесь, вы знаете, что я права. Я пришла просить вас взять меня с собой, ведь вы уезжаете? – она говорила так, будто пыталась вкрадчивостью тона убедить саму себя. – Я пойду с вами, как вы скажете. Я оставлю все, мне это безразлично! – выпалила она и, вся красная, замолчала.

Для Гутарева не были тайной симпатии этой милой улыбчивой девицы. Но сейчас в его слишком занятой и от того слепой ум пришло понимание очень важного – его любили. И самым главным, шокирующим была не Аня, она была ему безразлична. Графа удивила мысль, что его вообще можно было любить. В его жизни такое произошло впервые. И тотчас исчезли его давние и ущербные грезы о Марии Александровне, которую он втайне боготворил и ненавидел одновременно, пропала его брезгливость к Зетлингу. Гутарев мгновенно и совершенно покорился нахлынувшему чувству, смеси гордости за себя, похоти и очарования этой юной и отчаянной девушкой.

На лице графа слишком ярко отразилась вся происшедшая духовная работа, и, испуганная этой тенью перемен, Аня почти разочаровалась в своем поступке. Она давно подозревала графа в чем-то таинственном, благородном и противозаконном. Ее молодой и порывистой душе претило общество до пошлости прозаичных офицеров, купцов, подрядчиков и чиновников. Аня жаждала любви настоящего человека. А потому как она никогда в своей жизни не видела смерти, то и героизм ее был уродлив и бессмысленно жесток.

– Прочитай, – Гутарев подал Ане записку, полученную от Зетлинга.

Аня дрожащей рукой взяла бумагу и села на край стула. Она быстро пробежала глазами по строкам, не поняв вполне, перечитала и подняла на графа испуганные глаза.

– Вам нужно бежать, немедленно! Я не оставлю вас, клянусь! Что бы ни было… Боже, это так опасно!

– Я полагал, стоит обождать, осмотреться…

– О чем вы?! Ваша жизнь… – она запнулась, подбирая нужное слово, – ей грозит опасность. А вы так благородны и даже не помышляете о бегстве! Но поймите, что это бесстыдно с вашей стороны, ведь ради меня и всего вашего дела…

– Ах, Аня, мое дело пустое, я проиграл. И теперь единственное, что могу сделать доброго, – бежать, бежать без оглядки!

Граф Гутарев был мягкой, доверчивой натурой. Испытания покрыли нежную субстанцию его души грубой коркой, наростами цинизма и жестокости. Но в остальном он оставался доверчивым и падким до лести.

– Как вы наивны, и как вы рискуете собой! Подумайте о людях, любящих вас.

– Верно, я обязан предупредить своих друзей. Глядите, уже близится к часу. В половине второго у меня назначена встреча с юношей и девушкой, моими товарищами. Не рассчитывал я, что приду к ним с такими вестями. Но, видно, так должно.

Граф в волнении встал и, скрестив руки на груди, подошел к окну.

Увиденное им сковало движения и отозвалось болезненным ударом в груди. В тот самый момент, когда граф в душевном порыве подошел к окну, в сад через калитку с переулка входил мужчина. Алексей Алексеевич узнал в нем помощника Никанора Ивановича, Степана. Гость, несмотря на теплую солнечную погоду, был в шинели с поднятым воротником и низко надвинутой фуражке. Проникнув за ограду, Степан огляделся и, раздвигая рукой ветви яблонь, нависшие над вымощенною речными камнями тропинкою, направился ко входу в половину графа.

Алексей Алексеевич оглянулся и, не то желая успокоить подошедшую к окну и взволнованную появлением незнакомца Аню, не то инстинктивно защищаясь от надвигающейся угрозы, неловко взмахнул рукой и опрометью бросился в спальню. Алексей Алексеевич вспомнил, что дверь во флигель предусмотрительно заперта изнутри и Степану понадобится некоторое время, чтобы попасть в дом. Граф накинул пиджак, выдвинул верхний ящик стола и, роняя бумаги и деньги, сгреб паспорта, наган и вообще что попалось под руку и вместилось в легкий саквояж. Собрав рассыпавшееся по полу, он встал с корточек и увидел в дверном проеме Аню с большими и полными отчаяния глазами. Она стояла, держась тонкими руками за стену, и решалась что-то сказать.

– Я с тобой, – наконец, теряясь от испуга, проронила она. – Я с тобой, – уже уверенно повторила Аня, взяла графа за руку и повлекла вон. – Нужно бежать, оставь это, мама все передаст.

Степан узнал о гибели хозяина слишком поздно. Он жил за городом, в одной из близлежащих слобод. И когда Никанор Иванович не вернулся вечером прошедшего дня, Степан обеспокоился, но, зная гордый нрав своего хозяина, не подумал дурного. Утром пришла весть. Рассыльный мальчишка, которого содержал Никанор Иванович, прибежал на хутор с рассветом, ошалелый, трясясь от холода, сырости и страха.

Степан равнодушно выслушал мальчика, но понял, что в это утро его судьба определилась окончательно и без его участия. Степан был знаком с Аваддоном с семнадцатого года и ни на мгновение не усомнился в бессмысленности сопротивления. Он уже чувствовал колючие глаза за спиной и холодное прикосновение стали… Но последнее, что он мог и, как полагал, был обязан сделать, – отмстить. Степан знал, что в тот вечер хозяин намеревался встретиться с графом Гутаревым, и так же верно он знал, что никогда бы хозяин не окончил жизнь самоубийством.

За местью Степан и пришел в дом графа. Но промедление и нерешительность в действиях спасли несчастного Алексея Алексеевича. Когда, открыв окно, Степан оказался внутри, флигель был пуст. Войдя в спальню и увидев разбросанные по полу вещи и смятые бумаги, Степан понял, что опоздал. Он опрометью бросился вон, обежал дом по переулку и быстрым шагом пошел к центру города. В тот час от соседнего двора отъехало крытое ландо. Через две сотни шагов коляска нагнала запыхавшегося и окончательно потерявшего надежду Степана. Поравнявшись с ним, кучер гикнул, а из открывшейся дверцы выглянул человек, безусловно, знакомый и ужаснувший незадачливого мстителя. Степан оторопел и остановился. Но прозвучал ружейный выстрел, еще один… Напуганные голуби с шумом поднялись в воздух. Обмякшее тело Степана повалилось в пыль кювета, а ландо покатило дальше.

Еще один счет был сведен.

Бежав из дома, граф Гутарев и Аня, вопреки предположениям Степана, направились прочь от центра Новочеркасска. Графа ждала встреча с боевыми товарищами. Когда они почувствовали себя в безопасности, граф обнял Аню и, примирительно улыбнувшись, попросил дать ему время, а покуда дождаться его на вокзале. Аня с сомнением покачала головой, но, не в силах бороться и веря доброте графа, подчинилась.

Попрощавшись с Аней, граф решительным шагом направился к мазаной хате, скрытой за неухоженным и оттого буйно разросшимся палисадником. Алексей Алексеевич был человеком порывистым и в глубине души тянулся к добру, однако не умел отличать добро от зла. Но бывали в его жизни порывы, когда тяга к благому возобладала. Тогда граф ощущал себя превосходно. Он знал, для чего живет и что ему делать. Аня всколыхнула в нем именно эти чувства, и граф без оглядки увлекся ими.

Он распахнул дверь на обвисших петлях и вошел в хату. В сенях его встретил Гриша. Юноша поразился перемене в своем учителе, но не подал виду и лишь тихо сказал:

– Прошу, Алексей Алексеевич. Вера ждет в комнате.

Гутарев одобрительно кивнул головой и вошел в горницу. Вера, стоявшая у окна, при звуке шагов обернулась и побелела. Таким она его еще никогда не видела. Ей стало страшно.

– Я пришел, – хрипло сказал Гутарев, – дабы попрощаться с вами, товарищи. Наше дело проиграно, мой покровитель вчера был убит. Отныне мы совершенно безоружны. К несчастью, другого пути нет – нам нужно расстаться и впредь, до особого случая, не поддерживать друг с другом связи. Все.

В комнате повисла тишина. Гриша, стоявший за спиной Гутарева, и Вера, опершаяся на облупившийся подоконник, были ошеломлены.

– Все, – повторил Гутарев и попытался уйти.

– Нет! – опомнившись, простонала Вера. – Вы не должны, мы без вас…

– Вы без меня спасетесь, – из сеней бросил Гутарев и поспешно вышел вон.

Глава тринадцатая, в которой сон оказывается явью

После гибели Никанора Ивановича для завершения дела оставалось сделать только один шаг. Но Зетлинг медлил. Выйдя из гостиницы «Дон», сопровождаемый угрюмым Мининым, он пошел к бульварам. Позади раздавался свист городового и плакала навзрыд какая-то женщина, невесть отчего сжалившаяся над покойником-самоубийцей. Все это должно было казаться важным, если б не пьянящая пустота в душе. Такая апатия должна охватывать каждого, кто сопровождает физические усилия душевной работой. И как всякое напряжение мускулов приводит к утомлению, точно так томится и душа, сталкиваясь с бессмысленностью содеянного.

Зетлинг и Минин молча дошли до растворенных двустворчатых дверей гостиницы «Европа» и здесь остановились. Минин тяжело вздохнул, убирая со лба русые волосы, и с ухмылкой посмотрел на Зетлинга.

– Отныне, господин хороший, вы герой. Никак расправились с большевистской гадиной?

– Да, положение действительно благоприятное. Впервые за многие годы успехи на фронтах, в тылу кипит работа, – Зетлинг говорил безразлично и устало. – Конечно, осталось нанести последний удар, ведь посольство все-таки предали.

– Но предатель тебе, конечно, известен?

– Полковник Вершинский.

– Он?! – Минин искренне удивился. – Но для чего?

– Пока неясно. Думаю, он сам расскажет, или это выяснится с помощью Антона Ивановича. Неважно, в конце концов.

– Но у тебя хватит доказательств? Полковник, сколько я заметил, имеет вес. И устранить его без убедительных улик просто немыслимо.

– Кое-что имеется. Но я больше полагаюсь на логику и на его слабодушие. Мне кажется, он сознается.

– Боюсь, ты заблуждаешься, – Минин пожал плечами. – А ты не спрашивал об этом Никанора Ивановича?

– Неужели ты думаешь, что этот человек ответил бы хоть на один мой вопрос? Он предпочел смерть аресту, и как бы мы его ни ненавидели, это был человек твердой закалки.

– Ты хочешь сказать, что он прыгнул из окна сам?

– Неужто ты полагал, что я стал бы выбрасывать его из окна, когда мог просто пристрелить? – Зетлинг раздраженно сжал губы, но, встретив восхищенный взгляд Минина, улыбнулся. – Да, он выпрыгнул, чтобы избежать ареста.

Минин и Зетлинг стояли у распахнутых дверей гостиницы «Европа», но, будучи увлечены разговором, не замечали движения, происходившего внутри. Заметив наших героев, распорядитель оставил свой пост и исчез в левом крыле фойе за аркой. Но задержался он там недолго и скоро вернулся в сопровождении юнкера. Юноша этот имел застенчивый вид, был невысок ростом и подслеповато щурил глаза. Подойдя вплотную к беседующим офицерам, он отдал честь и отрекомендовался:

– Юнкер Гаврилов! Штабс-капитан Зетлинг? – спросил юноша, получив ответ на приветствие.

– Да, это я, – в предчувствии недоброго тихо сказал Зетлинг.

– Я к вам направлен из штаба войск с донесением. Полковник Тишевский, начальник караульной службы… убит.

Над Доном зарделся закат. Облака на краю сизого неба, над стремительно откатывающимися к Москве фронтами, налились кровью. По степи гулял влажный и приятный ветер. Было свежо и красиво. Широкий разлив Дона, зажатый пологими сопками и отвесными кручами оврагов, мерно перекатывался слабой зыбью. Над всей равниной стояли тишина и лень. Дорога была пуста, лишь кое-где, у ближних к городу хуторов, вздымались облачка пыли от лихой казачьей джигитовки.

Зетлинг, Минин, несколько казаков и офицеров стояли на вершине холма. Вниз, к Дону, он срывался каменистым обрывом и плавно переходил в поросшие ивняком болотистые заводи. Солнце светило еще ярко. На земле лежало укутанное в мешковину тело человека. Край ткани был убран так, что запрокинутое набок лицо оставалось открытым. Это был полковник Тишевский.

– Должно, дня два пролежал, – со знанием дела сказал казак с рыжей бородой.

– Да, не больше, – подтвердил другой, старше возрастом, с седеющей головой.

Зетлинг и Минин молчали. Минин неотрывно, без мысли в глазах смотрел на тело полковника. Ротмистра утомили убийства и интриги. Он почти слышал ружейные выстрелы и залпы орудий с фронта. Его тянуло вскочить на коня и во главе эскадрона ринуться в безнадежную атаку, забыться в риске и запахе крови. В тылу ему было неуютно и противно.

Зетлинг глядел вдаль, через реку, где уже смеркалось.

– Как ты думаешь, – не отводя взгляда, произнес Зетлинг, – это дело рук Никанора Ивановича, или же здесь что-то другое?

– Что? – раздраженно бросил Минин. – Думаю, Никанор Иванович, больше некому. Тишевский виделся с Глебовым, нам вставлял палки в колеса, так что вполне возможно, что и дело с посольством не обошлось без его участия. В конце концов, доказательств против Вершинского ровным счетом нет, а здесь все ясно. Что было делать командиру караульной службы штаба в этом месте? Дело здесь нечистое, но уже разрешенное. Все участники этой интрижки: Глебов, комиссар, Тишевский – мертвы. И на наши вопросы никто не даст ответа.

– Так не бывает, чтобы все участники были мертвы. Кто-то обязан победить и выжить, – Зетлинг обернулся к Минину. – Жив полковник Вершинский. И я уверен, что это убийство не обошлось без его деятельного участия. И расправа с Глебовым была неслучайна. Поручик что-то знал, что-то такое, что нам знать не положено. И убил его Вершинский, в этом нет никаких сомнений! Но Тишевский был командиром Глебова и, очевидно, проник в то, что стало для поручика приговором. Заметь еще, – Зетлинг возбужденно указал на изуродованное лицо полковника, – стиль убийства один. Во всем этом есть особая таинственность или претензии на нее.

– Вспомни, ты что-то говорил о некоем Аваддоне, будто бы он был склонен к эдаким приемам?

– Нет, будь здесь Аваддон, – Зетлинг задумался, – если бы это было дело рук Аваддона, то наверняка и мы бы лежали вот так, как покойный полковник, царствие ему небесное, – Зетлинг перекрестился. – Аваддон не допускал таких вопиющих промахов. Из разговора с Никанором Ивановичем я понял, что их пути разошлись, так что вряд ли…

– Ты не вполне уверен?

– Не вполне, это верно. Последние дни я вновь ощущаю то странное, даже пугающее чувство, которое сопутствовало моему столкновению с Аваддоном несколько лет назад. Будто за спиной постоянно есть чужие пристальные глаза, неотрывно следящие за каждым шагом. Думаю, это нервы.

– В таком случае у нас схожее заболевание.

Зетлинг поднял удивленные глаза на Минина и вынужден был признать, что тот говорит серьезно.

– Оставим это пока. Однажды мне показалось, будто я видел его на улице в проезжающей коляске. Но скорее всего я ошибся. Если Аваддон в Новочеркасске и до сих пор не дал о себе знать, значит, я повторяю свою старую ошибку.

– Какую?

– Мы действуем в его интересах.

– Но ведь он большевик, а Никанор Иванович был его другом?

– У Аваддона нет друзей и политических убеждений. Он не принадлежит партиям и никому не служит по зову души, практически никому. В его глазах все мы и они, – Зетлинг кивнул на север, желая показать, что имеет в виду большевиков, – всего-навсего орудия, которые куют сталь и выбивают искру для грядущих перемен.

– Слишком много мистики.

– Тебе как специалисту по раннему христианству это не должно претить. Аваддон идеалист, в том научном смысле этого слова, что он верит в господство духа над телом, а разума над инстинктами. А когда человеческие дух и разум берут верх над плотью, на свет является мистика, особый мир, вмещающий в себя заплутавшего духовного человека.

Минин проницательно посмотрел на Зетлинга, перевел взгляд на тело Тишевского и задумчиво провел ладонью по подбородку.

– Я слишком очерствел за годы бегства и войны. Но ты прав. Человек, сумевший в одиночку во имя гордыни подавить плоть, – опаснейший враг.

– Если он здесь, нам с ним не тягаться.

– Разве что просто убить?

– Даже этого нельзя сделать без особых оснований. Я обязан ему жизнью, и не только своей, но жизнью Маши… Но будем верить, что все обойдется.

Минин приказал казакам убрать покойника. Тело погрузили в разбитый тарантас. Кучер присвистнул, приободрил кобылу плетью и поспешил к городу, рассчитывая поспеть до темноты. Казаки повскакивали на лошадей и, опередив медлительную повозку, ускакали вперед.

Минин подошел к краю обрыва и носком сапога толкнул камень. Булыжник покатился вниз, увлекая за собой тучу песка и пыли.

– Дурное место, – сказал Минин и поспешно направился к лошадям. – Мы едем?

– Езжай. Но не в Новочеркасск, а к Маше. Завтра утром проводи ее до гостиницы и оставайся с ней, покуда я не приду. Будь внимателен. Она очень уязвима.

– Думаю, что самое уязвимое место для нее – это ты. Потому лучше поедем вместе. Выпьем винца, забудемся. Мария Александровна нам споет…

– Слышишь ветер? – прервал его Зетлинг. – Он мчится этой дорогой и вот-вот настигнет нас.

– Оставь эти глупости! – Минин вскочил в седло. – Едем!

– Нет, к тому же… – Зетлинг прищурил правый глаз, – к нам гости.

Минин посмотрел в сторону тонущего в ночных сумерках Новочеркасска и едва разглядел черную точку, уже приближающуюся к кавалькаде казаков, сопровождающих тело полковника.

– Это шарабан, и он, судя по всему, едет именно сюда, хотя можно предположить, что и на хутор.

Большак, ведущий из города, перед подъемом на холм делал развилку. Одна его ветвь огибала возвышенность и, петляя среди сопок, вела к хуторам вдоль берега Дона. Другое ответвление дороги, поросшее травой, с глубокими колеями от нагруженных повозок, взбиралось выше в гору, достигая почти места, где стояли наши герои. Затем дорога огибала овраг и уходила вниз, к паромной переправе через Дон.

Черная точка приближалась. Она поравнялась с телегой, на которой везли тело полковника и, съехав на обочину и приостановившись, продолжила движение. Уже было видно, что замеченная нашими героями карета была крытым черным ландо.

– Что делать ландо в такой глуши? – Зетлинг потрепал за гриву своего жеребца и приказал: – Забирай Серого и выполняй, что я тебе сказал. Позаботься о Маше.

– Постой, но что ты будешь делать без коня?

– За мной едут, – сухо ответил Зетлинг.

– За тобой? Но кто? Ты уверен?

– Аваддон.

– Ты… – Минин увидел в глазах друга обреченность. – Я пойду с тобой.

– Не нужно. Тебе будет мало удовольствия знакомиться с этим человеком. Он, бесспорно, интересен как личность, но скорее для психиатра и предпочтительнее в смирительной рубашке. Сам факт знакомства с ним будет представлять для твоей жизни огромную опасность. В этом нет нужды.

– Ты меня плохо знаешь, если думаешь, что я уйду.

Ландо подъехало к развилке дорог у подножия сопки. Кучер свистнул и щелкнул плетью, подгоняя лошадей вверх.

Минин спешился, но остался возле коня, держа его за узду. Коляска взобралась на холм и остановилась. Кучер на дрожках, коренастый смуглый казак, достал из-под подкладки цигарку и затянулся. Зетлинг напряженно смотрел на дверцу, гадая, кого увидит за ней.

Дверца отворилась. Из ландо, осторожно ступая на поросшую молодой травой землю, вышла девочка. Чепчик частью скрывал ее круглое белое лицо. Девочка была одета в ситцевое платьице с голубыми и желтыми цветами. Она не закрыла дверь за собой, и было видно, что в ландо больше никого не было. Минин с Зетлингом удивленно переглянулись.

Девочка сделала несколько шагов, осторожно ступая по изрытой телегами и конскими копытами земле. Она подняла глаза на Зетлинга и, сдвинув чепчик со лба, улыбнулась.

– Вы поедете с нами? – спросила девочка, все так же улыбаясь сомкнутыми губами и большими карими глазами.

Зетлинг промедлил секунду, сделал шаг навстречу к девочке и сказал:

– С удовольствием, юная леди. Но куда?

– Папа сказал, что вы с радостью поедете. Он сказал, что вы его не должны были забыть и что с радостью навестите его.

– Но кто ваш папа? Вы не ошибаетесь?

– Нет, что вы! – девочка широко улыбнулась. – Ах, извините, я не представилась! Меня зовут Тася, Таисия. С вашим другом я уже знакома, – девочка перевела взгляд на Минина и поклонилась, – вы тогда не взяли котят, и я отдала их в трактир. Хозяин обещал присмотреть.

Зетлинг повернулся к Минину. Ротмистр стоял нахмурившись, с недоверием смотря на довольного собой и жизнью, глубоко вдыхающего табачный дым кучера.

– Так вы едете? – спросила девочка.

– Да, наверное. Но вы не ответили, кто ваш папа. У меня много знакомых, и я не могу припомнить, кого вы имеете в виду.

– Вы боитесь? – спросила девочка. – Напрасно. Папа сказал, что если бы хотел вам зла, то отправил бы к вам не меня, а кого пострашнее. К тому же мы все очень любим Марию Александровну, и вам не причинят зла. Поедемте. Лучше вернуться в город до темноты.

– Да, поспешайте, барин! – трескучим смешливым голосом отозвался кучер. – Время лихое, а болтаться здесь ночью у меня нет желания. Седайте и поедем.

Вершину холма еще освещало закатывающееся на западе солнце, а снизу наползали сумерки. Ротмистр держал в поводу двух коней, нетерпеливо роющих землю копытами.

– Я поеду, – сказал Зетлинг.

– Мы подозреваем одно? – спросил Минин.

– Да. Видимо, сон оказывается явью.

– Так едемте же! – воскликнула девочка, оказалась у подножки ландо и ловко взобралась наверх. – Едемте!

Зетлинг кивнул головой Минину:

– Позаботься о Маше.

– Э, нет, брат! – громко ответил Минин. – Ты как знаешь, а я с тобой.

Минин вскочил в седло и, накинув на луку узду коня Зетлинга, поехал к коляске.

– А вот этого не положено! – грозно окликнул кучер. – Хозяин не велел!

– Да, вам нельзя с нами, к сожалению. Папа сказал взять с собой только Дмитрия Родионовича, – улыбка исчезла с лица девочки.

– Поезжай к Маше, – сказал Зетлинг и сел в ландо. – Я должен ехать один.

Минин скривил недовольную гримасу, но не ответил. Кучер, понукая лошадей, с трудом развернул коляску на разбитой узкой дороге и покатил под гору. Лошади набрали ход и помчали к городу.

Минин стоял на вершине холма. Он чувствовал утомление и стыд за то, что отправил друга одного, и, в конечном счете, безразличие от всеобщей мировой пустоты и неотвратимости. Александр Минин начинал свою взрослую жизнь счастливым человеком. Он гордился благородством своей крови и заслугами предков. Он с гордостью носил огромный золотой перстень с двуглавым орлом. Решив посвятить жизнь науке, не отказывал себе в радостях. Юность прошла для него в пирушках и кулачных боях, в пылкой любви барышень московского света, в изучении мистических течений раннего христианства. Он был счастлив в этом противоречивом круговороте. Но время шло. Прежние друзья уходили, любовь теряла свою притягательность и чистоту. Минин хотел бросить все и бежать от всех на Байкал или еще дальше. Жить тихо и одиноко, в кругу жены и детей. Ему не верили. Минину было одиноко и тоскливо.

Пришла мировая война. Фронтовой быт и отчаянные конные атаки увлекли вольноопределяющегося Минина. Благодаря отваге он быстро дослужился до ротмистра, но грянула революция. Униженный в своих лучших патриотических чувствах, причем униженный не сильным врагом, а подлым соотечественником, Минин бросил армию и бежал. Но бегство его закончилось еще большим позором и унижением. И теперь, будучи совсем одиноким и больше не веря ни в себя, ни в Россию, презирая ее народ, Минин жаждал одной лишь войны. Он желал рубить и быть разрубленным. Его тяготили Новочеркасск, следствие и вся закулисная мерзость, вскрывшаяся из-под савана лживых лозунгов. Минин не верил в победу Белого дела, он верил в возможность достойно умереть.

Опомнившись от раздумий, ротмистр с трудом различил вдалеке серую тень ландо. Он тронул коня и стал спускаться с сопки…

Ландо спустилось под гору и, замедлив ход, покачиваясь на рытвинах, покатилось к городу.

– Так кто ваш папа? Аваддон?

Зетлинг заглянул в глаза девочки и увидел в них грусть и раздражение.

– Не называйте его так. Я этого не люблю. Он хороший человек, а это дурное имя.

Зетлинг подумал, что быть дочерью такого человека – это огромная тоска и боль. Внешность девочки, одежда, рост, черты лица выдавали в ней совсем ребенка, может быть десяти или двенадцати лет. Но большие круглые глаза, смотрящие пристально, с грустью и улыбкой, словно говорили: «Нет, я не ребенок. К сожалению, я не ребенок».

– Нам далеко ехать? – спросил Зетлинг.

– Не беспокойтесь, мы остановились в одном доме на окраине. Там тихо и мило. Сейчас темно, но вот взойдут звезды и луна, и мы уже будем на месте.

«Похожа, – подумал Зетлинг. – Слог девочки и таинственность в глубоком грудном голосе – все от отца. И так же загадочна, чужда миру, но не враждебна ему. Она будто знает все и про всех, но не злится, не обижается, а лишь снисходительно улыбается чужой слабости».

– Вы мной интересуетесь? Думаете, что я похожа на папу? Верно, похожа. А разве должно быть иначе? – она оторвала взгляд от чернеющих пейзажей за овальным оконцем кареты и в упор посмотрела на Зетлинга.

Зетлинг отвел глаза.

– Так и должно быть. Но я не думал, что у вашего папы есть дети. Вы одна?

– Мы вдвоем с папой, больше у нас никого нет.

– А ваша мать? Вы знали ее?

– Нет. Она была скверной женщиной, и папа забрал меня еще в младенчестве. Я жила с воспитательницей, но несколько лет назад, после революции, папа взял меня. С тех пор мы неразлучны.

– Да, вы похожи, – задумчиво произнес Зетлинг.

– А вы не боитесь моего папу? Признайтесь, что чуточку боитесь.

– Если вам это доставит удовольствие, то признаюсь. Но вам, юная леди, мало знаком страх. Думаю, вашего отца боятся многие, но больше всех боится он сам.

– Почему?! – девочка возмутилась.

– Потому что он одинок. А все вокруг враждебны ему, а если служат, то из страха. Страх недолговечное чувство – когда он уходит, возникают ненависть и презрение. Это неизбежно.

– Да, вы правы, – девочка понурила голову. – Вы ему поможете, если он попросит? Папа говорил, что вы его враг, – она подняла глаза и испытующе посмотрела на Зетлинга, – но что вы хороший и благородный человек.

– Никто не может сказать о человеке вернее его врага, – Зетлинг улыбнулся. – Не берите в голову, юная леди. И не выдавайте мне тайн вашего батюшки, он сделает это хитрее вас.

Девочка замолчала и, загрустив, увлеклась мрачной степью за окном и яркими пятнами огней Новочеркасска. Свет ночного города отделял серую равнину от совершенно черного, начавшего накрапывать холодными каплями неба. Луна и звезды не загорелись. В Новочеркасск вслед за сумраком пришли порывистый ветер и непогода.

Ландо проехало по неосвещенным пригородам, причем кучер то и дело громко окликал кого-то, требовал уступить дорогу и разойтись. Из окна не было видно, с кем именно пререкается кучер и кто отвечает ему из темноты, но общая серость тротуаров, шум голосов и повозок выдавали оживленное движение кругом. Не въезжая в освещенный фонарями центр города, экипаж свернул у подножия Крещенского спуска, и Зетлинг через оконце увидел освещенную газовыми фонарями, укрытую кронами тополей и вымощенную камнем улочку. Дома здесь были не велики и не малы, они стояли поодаль, не теснясь. Со дворов экипаж встречал заливистый лай собак.

– Здесь тихо и прилично, – сказала девочка. – Мы живем в том доме справа.

Кучер остановил. Зетлинг вопросительно взглянул на девочку и, увидев в ее глазах подтверждение, вышел из ландо. Тася последовала за ним.

У калитки с фонарем в руке стоял высокий мужчина.

– Хозяин ждет.

Зетлинг и неотступно следующая за ним девочка прошли по двору, обогнули дом и через черный вход, сени и овальную прихожую вошли в гостиную. Внутри был тяжелый и душный воздух.

– Я не люблю этот дом и живу во флигеле, – из-за спины прошептала Тася.

Зетлинг подумал, что девочка от своего отца унаследовала интуитивное понимание мыслей и чувств собеседника. Угадывая их, она с детской непосредственностью отвечала собственным сомнениям.

Мужчина поставил фонарь на комод и отворил дверь в гостиную. В дальнем углу комнаты горел камин, а перед огнем лежала большая собака с широко раскрытой пастью. Зетлинг прошел внутрь, не замечая хозяина дома.

– Вы скоро управились, – раздался низкий голос из дальней неосвещенной части комнаты.

Зетлинг обернулся и в полутьме увидел поднимающегося с кресла человека. Он встал в полный рост, чуть ссутулив широкие и худые плечи, и подошел к гостям. Это был Аваддон.

– Рад видеть, дорогой Дмитрий Родионович. Ведь тогда, в Бердичеве, я не ошибся, предрекая нам новую встречу.

– Вы редко ошибаетесь, – Зетлинг ответил на рукопожатие и учтиво склонил голову.

Аваддон постарел. Зетлинг заметил морщины у губ и в уголках узких косящих глаз. Но его рукопожатие было по-прежнему костлявым и сильным.

– Проходите же. Вы уже познакомились с моей дочерью? Тася, ты, должно, устала, иди спать.

Девочка недовольно насупилась, но послушалась.

– Я боюсь за нее. Уж слишком неприглядные вещи она наблюдает с ранних дней своей жизни. Конечно, это воспитывает в ней стойкость, но на своем веку я повидал много стальных людей, и ни один из них не был мне приятен.

– Женщины обыкновенно фанатичнее и тверже мужчин в своих убеждениях.

– Женщины обыкновенно глупее мужчин и потому возводят эти так называемые убеждения, – Аваддон с брезгливостью произнес последнее слово, – в абсолют. И от того самонадеянно полагают, что могут безнаказанно вершить судьбы, взрывать царей и министров, и все для утоления гордыни.

– Да, вы правы, в какой-то мере. Но век бомбисток минул, мы живем в дни палачей.

– Чай будете? Можно вина.

– Пожалуй, чаю. Только горячего.

– Андрей, – Аваддон окликнул слугу, – принеси нам чаю.

Слуга на мгновение появился в дверном проеме и исчез.

– Я вижу, мы гораздо более согласны друг с другом, нежели в прошлую нашу встречу, – продолжил Аваддон. – Я рассчитываю, что и в практических делах нам удастся найти общий интерес.

– Помнится, вы уже делали мне сходное предложение. И тогда я ответил однозначно. Я христианин и с вами, милостивый государь, не желаю иметь ничего общего. Если вы привезли меня сюда только для этого, то извольте, – Зетлинг встал с кресла с очевидным намерением уйти.

– Постойте, – устало проговорил Аваддон. – Вы меня достаточно хорошо знаете и неужели полагаете, что я унижусь до повторения уже однажды отвергнутого предложения. Я так же, как и вы, остался верен своим прежним взглядам, но это отнюдь не препятствует некоторому нашему сближению. Сядьте же. Сядьте. Вы не доверяете мне и имеете на то все основания…

В комнату вошел Андрей с подносом и поставил его на журнальный столик. Аваддон дождался, пока слуга выйдет, и продолжил:

– Я в городе всего несколько дней, еще мало знаю. Но вы меня порадовали.

– Чем же?

– Никанор в последнее время стал себя странно вести, зазнался. Представьте, хотел занять мое место. Даже эту бумагу состряпал, – Аваддон подал Зетлингу лист.

Зетлинг в тусклом свете не смог вполне разглядеть написанное на бумаге, но отчетливо увидел внизу размашистую подпись Троцкого.

– Это приказ о передаче командования моей группой Никанору за подписью Бронштейна, – пояснил Аваддон. – А все это, прошу заметить, из-за того самого посольства, судьбой которого вы столь увлеченно занимались последнее время. – Да, – после некоторой паузы продолжил Аваддон, – всему виной это злосчастное посольство. Видите ли, соединись армии Деникина и Колчака в районе Саратова или Царицына, и песенка большевиков была бы спета. Две белые армии по сути своей есть лезвие и рукоять меча. Объединившись, они бы мгновенно рассекли большевистскую гидру. Взгляните сами, вы же разумный человек! – Аваддон встал и, заложив руки за спину, обошел вокруг Зетлинга. – У Колчака семьсот тысяч человек, но ни одного толкового генерала! У него нет офицеров, нет кадров, он вынужден обходиться второсортным офицерством запасных сибирских батальонов. Там сплошь пройдохи и трусы. А у Деникина? У Деникина двести тысяч, добрую половину которых составляют казаки. Но собственно Добровольческая армия сплошь состоит из офицеров! Это безумие. Если бы удалось объединить две белые армии, провести переукомплектование, то в ваших руках была бы миллионная регулярная армия. Через месяц вы были бы в Москве! Но Никанор! – Аваддон рассек воздух взмахом ладони. – Лишенный власти над своей группой, я был бессилен. И как следствие, посольство перехватили.

– Быть может, еще не поздно?

– Нет. Время ушло. Колчак совершил стратегическую ошибку. Вместо наступления на Среднюю Волгу, он нанес главный свой удар по северному пути, на Вятку и Ярославль. По последним сведениям, армии Колчака откатываются все дальше на восток, чехи не хотят драться, и вся ситуация грозит катастрофой для сибирского правительства.

Аваддон говорил увлеченно и взволнованно. Зетлинг пригубил терпкого чаю и задумался.

– Вы молчите? – спросил Аваддон. – Думаете, что во мне произошла разительная перемена? Верно, так и есть. И на то две причины. Первая состоит в том, что я никогда не был большевиком по убеждению, но всегда пользовался большевиками в своих целях. А вторая заключается в том, что в итоге они попользовались мной. И я отмщу. Никанор уже поплатился.

– Тогда ясно. Вы намерены мстить чужими руками. И для этого я здесь?

– Разве вам это не доставит удовольствие и разве это не есть ваша цель и, в конечном счете, цель всего Белого движения?

– Если судить цинично, то это так.

– Судить всегда цинично.

– Я готов согласиться с вашими рассуждениями, – Зетлинг поставил чашку на журнальный столик и откинулся на спинку кресла, – но в Новочеркасске меня держат дела. Как вам известно, я обязан закончить расследование гибели посольства.

– Но вы вполне расквитались с Никанором.

– Есть еще один человек, высокопоставленное лицо…

– Вы и до этого дошли? – Аваддон был удивлен. – Но ведь не Никанор же рассказал вам о нем? Вы становитесь опасны.

– Нет, я обнаружил его участие в этом деле сам. Полковник Вершинский совершил измену и ответит за нее.

– Боюсь, на сей раз вы бессильны.

– Отчего же?

– Полковник отбыл из Новочеркасска в неизвестном направлении. Бесспорно, появление его в обществе можно предугадать, но произойдет это нескоро и очень далеко от пределов нашей несчастной родины.

– Вы знакомы с ним?

– Больше, – Аваддон самодовольно улыбнулся. – Именно я вовлек полковника в это грязное дельце. Позднее я в этом раскаялся, но сделал это слишком открыто и опрометчиво. Не доверяйте людям, милейший Дмитрий Родионович, особенно друзьям, их предательство самое болезненное.

– В таком случае, быть может, вы ответите мне на вопрос, который категорически отказался обсуждать ваш ныне покойный друг?

– Пожалуйста.

– Для чего высокопоставленному офицеру, ближайшему сотруднику Корнилова и Деникина, не испытывающему денежных затруднений, не склонному к большевизму, участвовать в этой грязной истории? Для чего обрекать на гибель своих товарищей и рисковать всем своим благополучием?

– Э, мой идеалистический друг, – Аваддон злорадно оскалился, – предатели – это самые успешные люди. Человеку всегда мало! А когда он достигает своего предела, то видит корни неудач не в собственной ограниченности, но в злой воле недоброжелателей. Так мыслил и Вершинский. Он затеял собственную игру, рассчитывая маневрировать и сталкивать лбами врагов. Но игра эта оказалась ему не по силам. Вершинский противостоял влиянию генерала Врангеля. Врангель настаивал на выборе Царицынского направления и соединения с Колчаком в качестве стратегической первостепенной задачи. Вершинский же с группой генералов выдвигал идею движения напрямую к Москве. В конечном итоге спор этот перешел в плоскость личного противостояния в борьбе за власть над армией. Врангель человек спесивый и честолюбец. В определенный момент ему удалось склонить чашу весов на свою сторону, и Деникин написал пресловутое письмо Колчаку со стратегическим планом военных действий на весенне-летнюю кампанию девятнадцатого года. Но вмешательство полковника Вершинского и нашего общего бывшего друга Никанора спутало все карты.

– Как примитивно…

– Зло всегда примитивно, но оттого и эффективно, – порадовавшись каламбуру, Аваддон улыбнулся. Но застывшая на его губах улыбка превратилась в мертвый звериный оскал. – Теперь наступать на Волгу бессмысленно. Колчак отброшен к Уфе. Если Сибирь падет, Белое движение будет обречено. Большевики, надо отдать должное Троцкому, умело приспосабливаются к условиям Гражданской войны. Они отказались от партизанщины и принципа революционной войны. Красная армия становится все более дисциплинированной и боеспособной. Дело портят выскочки-командармы из бывших дворников и слесарей. Но за каждым таким крикливым и пьяным пройдохой стоит военспец. Парадокс, но большевистскую армию создают бывшие царские офицеры. Смелое решение большевиков. Оно несет сколько выгод, столько и угроз. Офицеры попадают в Красную армию отнюдь не добровольно. Они вынуждены служить по мобилизации под угрозой голода и расправы над близкими. Страх – ненадежный инструмент управления. Всегда найдется кто-то, кто сумеет перешагнуть через инстинкт.

– Нет сомнений, что среди офицеров, пошедших на службу к большевикам, мало истинных коммунистов. Они действуют под страхом и безынициативно. Но над каждым из них висит угроза ареста и чрезвычайки. Большевики умело пользуются живым материалом.

– Все верно, – Аваддон долил в свою чашку кипяток из кофейника, – но я хочу рассказать вам о другом. В современных условиях у Деникина не остается альтернативы. Он вынужден сосредоточить все свои силы на одном направлении. Только быстрое и решительное наступление на Москву способно остановить продвижение большевиков в Сибирь и переломить ход войны. Путь на Москву заслоняет 8-я армия красных. Это, пожалуй, их самое боеспособное, блестяще укомплектованное, великолепно оснащенное соединение. А учитывая колоссальные резервы и мобилизационные возможности центральных регионов страны, 8-я армия практически непобедима. Практически.

Аваддон встал, подбросил дров в затухающий камин и потрепал собаку за ухо.

– Непобедимых нет.

– Вы правы. И нет более уязвимых, чем те, которые мнят себя непобедимыми. Большевистское командование уверено в 8-й армии и смело перебрасывает резервы на восток, стремясь быстрее покончить с Колчаком, – Аваддон оперся кулаками на стол, подавшись вперед и в упор смотря на Зетлинга. – После отстранения от командования группой я должен был поехать на встречу с Троцким. Мы виделись в Коломне. На обратном пути я был проездом в Воронеже, где размещается штаб 8-й армии. Здесь я узнал, что ее командующий тяжело болен и находится при смерти и что всем руководит некий капитан Самсонов, в прошлом офицер Генерального штаба. Я с ним не знаком. Но часто бывает, что пустяковое известие из прошлого с течением времени приобретает огромное значение, – Аваддон выпрямился в полный рост и расправил сутулые плечи. – Сейчас я расскажу вам то, ради чего позвал сюда. А после вы сами решите, как относиться к сказанному мной и перспективе нашего сотрудничества.

– Я вас внимательно слушаю.

– Через три дня пути, когда мой отряд благополучно преодолел фронт и находился в ближайших тылах белых, мы зашли на ночлег в одну деревню…

Смеркалось. Снег сошел с дорог и полей, но еще лежал грязными серыми шапками в ложбинах и перелесках. Отряд из пяти человек въехал на край деревни. Из-за низкого забора первой к дороге избы путников встретил заливистый лай собаки. По жесту Аваддона отряд остановился, один из всадников спешился и вошел в калитку. Навстречу ему из избы вышла баба с дитем на руках, за ней в дверном проеме показался хозяин двора.

– Чаго? – послышался раздраженный мужской голос. – В деревне-то? А черт его знат! Днем еще беляки стояли, а сейчас кто его знат-то? Никакого порядку!

Аваддон спешился и, знаком приказав отряду сойти с дороги, вошел во двор. Стоявший на крыльце крестьянин был невысок и сутул, с растрепанной бородой, в рубахе и солдатских сапогах.

– Что, говоришь, в деревне белые? – повелительно спросил Аваддон.

– Говорю, что не знаю, барин, – поклонившись, ответил мужчина. – Вчерась были. А сегодня баба моя поутру хаживала-то к земскому дохтуру и видала одного вроде. Да все ж баба, чаго ей верить-то.

– А зачем к доктору? – спросил Аваддон и, обойдя крестьянина, поднялся на крыльцо.

– Так дочка захворала… А вам, барин, лучше к Фокину, это каменный дом, туда, – мужик забеспокоился и попытался преградить Аваддону дорогу в избу.

– Так там белые, а нам на ночлег только, – сказал Аваддон, отстраняя ставшего на пути хозяина.

– Тесно у меня, барин, больно тесно. Детей невпроворот нажили, галдят все, шумно и грязно. Поезжай, барин, к Фокиным, сделай милость.

– Э! Ты! Пошел прочь! – окликнул упрямого мужика до сих пор почтительно стоявший в стороне слуга Аваддона.

Он выхватил наган и пригрозил им мужику.

– Сюда иди! – рявкнул слуга и, ухватив опешившего крестьянина за ворот, стащил с крыльца и бросил на землю.

– Не ходи, барин! Богом прошу, не ходи! – закричал мужик.

Оставив младенца девочке с большими испуганными глазами, на выручку мужу ринулась крестьянка.

– Стой, окаянный! – заголосила она. – Лиходей проклятый! Чтоб тебе!

Баба толкнула слугу кулаками в грудь и загородила мужа своей широкой вялой грудью.

– Кормильца разбойники лишают!

– Замолчи ты, – прорычал слуга.

Испугавшись животной злобы на его лице, баба замолчала.

– Проверь, – приказал Аваддон.

– Петруха, со мной.

Двое вошли в избу. Тотчас за дверью прогремел ружейный выстрел и раздался грохот падающей мебели. На крыльцо выбежал Петруха, ладонью зажимая простреленную руку.

– Там, черт, притаился!

– Один? – спросил Аваддон.

– Вроде…

В дом ворвались остальные спутники Аваддона и выволокли наружу связанного бледного человека.

– За комодом, сучий потрох, прятался с обрезом, но мы его ловко… гад, – слуга пнул связанного в бок.

– Но! Хватит! Проверьте избу, детей и этих, – Аваддон указал на хозяев дома, – в хлев и сторожить – чтоб звуку не подали. Лошадей убрать, ужинать и выставить караул. А этого господина привести в чувство. Лично буду допрашивать.

В горницу, отодвинув тряпичную занавесь, выглядывал мальчик. Казалось, он был восхищен мужеством пришельцев и совсем не боялся. Аваддон прошел в глубь комнаты и, скрестив руки на груди, остановился у узкого окна. В горницу ввели связанного человека и усадили на лавку. На вид ему было немногим за тридцать, он был худощав и высок. Правильные черты лица и надменность во взгляде и движениях говорили о его благородном происхождении. Он был бос, в нательной рубахе и шинели.

– Предлагаю вам, милостивый государь, побеседовать с нами. Молчание, к несчастью, обрекает вас на незавидный удел, – Аваддон оглянулся и внимательно осмотрел пленника. – Вы ранены?

Действительно, мужчина прижимал локоть к боку, а бледность лица и судорожное подергивание тонких губ выдавали его муки.

– Осмотри, – приказал Аваддон.

Слуга, стоявший за спиной пленника, распахнул полы шинели и приподнял залитую кровью рубаху.

– Огнестрельная, – сказал слуга, – много крови… помрет, поди.

Раненый качнулся и, теряя сознание, повалился с лавки. Но его подхватили под руки и привели в чувство.

– Вы кто? – спросил Аваддон. – Почему скрываетесь от белых? Мы свои, большевики, вы можете говорить.

Но пленник или не понимал слов Аваддона, или за нестерпимой мукой не имел сил отвечать. Он бродил пустым взглядом по пыльным, заросшим паутиною стенам избы и молчал.

– Хозяин, – в горницу вошел один из спутников Аваддона, – я обыскал чулан. Все залито кровью. Но вот что я нашел под тюфяком.

Аваддон взял из его рук запачканный кровью конверт и приказал:

– Унесите этого и перевяжите. Если придет в чувство и сможет говорить, дайте мне знать.

Слуги подняли пленника с лавки и, поддерживая за плечи, повели в чулан.

Аваддон разорвал конверт. Внутри была четвертина листа писчей бумаги, испещренная ровными печатными буквами:

В комнату вошел слуга.

– Он умер.

– Несчастный князь, – задумчиво проронил Аваддон, – но дело его живет.

– Теперь вы понимаете, о чем идет речь и что стоит на кону?

Зетлинг встал с кресла и взял из рук Аваддона письмо капитана Самсонова.

– Вы его никому не показывали?

– Обижаете.

– Если Самсонов сумеет так расположить войска, чтобы сделать их предельно уязвимыми…

– Проигрывать битвы несравненно проще, нежели выигрывать их.