Степь в крови

I

В Новочеркасск вернулась война. Звуки и запахи жизни заглушил грохот пушек. Размазанная по огромному снежному блюдцу степи, белая армия откатывалась на юг, к городу. Под руку с ледяным ветром в дома врывалось отчаяние.

Шли двадцатые числа декабря 1919 года. На подъездах и в пригородах скапливались шумные обозы с ранеными и беженцами. Тиф косил тысячи людей. Обмороженные тела сталкивали в кювет, и обозы ползли дальше. Но страшнее канонады и ночных зарниц над горящими станицами, страшнее мора, голода и всех зримых бедствий этой грозной зимы было отчаяние. Безнадежность обосновалась в глазах людей, молодых и доживающих свой век, еще бьющихся и уже оставивших надежду.

Но паники не было. Для нее не оставалось сил. Было вязкое, липкое, холодное безразличие. Люди не хотели драться, не могли бежать и не умели достойно погибать. Они равнодушно отдавались року. И он не заставлял напоминать о себе. Воодушевленная легкими победами Красная армия сжимала кольцо вокруг донских столиц…

– Господин штабс-капитан!

Зетлинг натянул поводья и обернулся. Расталкивая локтями зевак, из толпы навстречу ему пробивался есаул Куцеба.

– Господин штабс-капитан!

Левая рука есаула висела на перевязи, но по выражению лица и энергичным движениям можно было заключить, что этот факт нисколько не омрачает его приподнятого настроения.

– А! Господин есаул! – Зетлинг нагнулся над лукой и подал руку. – А это что? В кабацкой драке?

– Как можно! – желая опровергнуть подозрение Зетлинга, Куцеба попытался снять бинт.

– Не нужно, – остановил его Зетлинг. – Тогда где же?

– В бою под Егорлыцкой! – гордо ответил есаул.

– Неужто? Сколько я вас помню, вы были не охотник до чужих свар.

– До чужих я и сейчас не охотник. Но коли большевички на наш Дон пришли, так самое время грудью встать.

– И что теперь? В госпиталь?

– Только оттуда. Забит до отказа, не продохнуть. Но вы меня не списывайте. Есть еще порох! – есаул выпятил грудь и самодовольно сообщил: – Я назначен командовать ротой ополченцев.

– Что за ополченцы?

– Так, собрались городские субчики, купеческие сынки да прочие. А я над ними. Уму-разуму буду учить!

– Что ж, успехов. Только знайте, раз уж от вас зависят чужие жизни, что город нам не удержать, и армия начала переправу через Дон. Так что и вам мой совет здесь не задерживаться.

– Не может такого быть, чтобы сдали столицу! – Куцеба болезненно воспринял известие. – Это добровольцы могут сбежать, а казаки никогда такого не допустят.

– Дело ваше. Удачи!

Зетлинг пришпорил коня и оставил обескураженного есаула в снежной пыли. Пронизывающий ветер резвился в белой и ледяной степи. Ослепительная чистота раскинулась окрест на десятки видимых глазу верст. И только одна черная от людского и животного потока утоптанная полоса дороги вела прочь от города.

Зетлинг скакал рысью, пробираясь сквозь плотную массу беженцев. В толпе шли дети и женщины, телеги с ранеными, но больше всех в ней было бесстыдных, отъевшихся харь. На дезертиров смотрели как на обыденное, такое же, как и все прочее, естественное и потому ищущее спасения в бегстве.

Зетлинг прошел с армией весь путь поражений от падения Воронежа до битвы под Егорлыцкой. Он был ранен и изможден. По иронии судьбы, попав в город вместе с отступающими тылами, он не нашел другого места для жилья, кроме как достопамятного номера в пятом этаже гостиницы «Дон», из окна которого шагнул в вечность Никанор Иванович.

Зетлинг по достоинству оценил насмешку судьбы. Но вкусить благ городского комфорта не успел. Этим утром, когда штабс-капитан разложил скудные пожитки и намеревался позавтракать, в дверь номера постучали. На пороге стоял коридорный. Он сообщил, что внизу дожидается юноша и желает видеть господина штабс-капитана. Чувствуя беду, Зетлинг спустился в фойе. Навстречу ему вышел почти мальчик, вчерашний гимназист, с рассеченным лицом и висящей левой рукой. Он был одет по форме драгунского полка Минина.

– Рядовой Черкасов! – представился юноша. – Имею честь служить добровольцем драгунского полка и…

– Я вижу, – прервал Зетлинг и, взяв юношу под локоть, отвел в сторону. – Не привлекайте лишнего внимания. Вы от Минина?

– Так точно. Я в городе по ранению, и господин ротмистр просил разыскать вас.

– Я слушаю.

Черкасов набрал в грудь воздуху и одним дыханием выпалил:

– Он ранен в грудь осколком снаряда. Фельдшер утверждает, что пробито легкое. У него горячка… – Черкасов запнулся. – Он бредит и повторяет ваше имя. Вот, собственно, все.

– Где ваш полк?

– На позициях. Но вчера вечером вахмистр раздобыл подводу, и сегодня утром господина ротмистра хотели отправить в город.

– Ясно, – Зетлинг в раздумье провел ладонью по заросшему щетиной подбородку. – Что с рукой?

– Отморозил, – Черкасов виновато улыбнулся.

– И?

– Два дня не чувствую. Сейчас в госпиталь. Пускай режут, все одно пропадать.

Зетлинг объехал затор, возникший от столкновения двух кибиток, и в нескольких десятках шагов впереди увидел телегу с копной сена и снежной шапкой, а рядом с ней двух драгун.

– Кого везете? – окликнул драгун Зетлинг.

– Раненого, – сухо ответил вахмистр.

Зетлинг спрыгнул с коня и подошел к телеге. На ней, укутанный одеялами и накрытый соломой, лежал Минин.

– Саша, – Зетлинг коснулся его плеча, – Саша.

– Господин, вы кто?! – раздраженно вмешался вахмистр.

Штабс-капитан повернулся к нему злым, напряженным лицом и ответил:

– Моя фамилия Зетлинг.

– Так это вы! – обрадовался вахмистр. – Знать, Черкасов разыскал вас?

Не отвечая, Зетлинг приподнял одеяло на груди Минина. Ротмистр лежал неподвижно.

– Перевязали?

– Так точно. Сделали, что смогли. Но на фронте паника, части бегут, лазареты и вовсе пропали.

– Как он был ранен?

– Давненько мы вместе воюем, так ничего подобного и не приключалось. А ведь в какие атаки ходили! – рябое скуластое лицо вахмистра расплылось в горделивой ухмылке. – А тут на тебе. Стояли мы биваком под сопкой рядом с нашей батареей. Вечер был, смеркалось. Мы с ротмистром по чарочке выпили, ну, я на боковую, а Александр Евгеньевич пошел караулы проверить. И вдруг! – вахмистр всплеснул руками. – Как вдарили по нам большевички! Снаряды так прямо градом и посыпались. Наши ответили, значит. И все стихло. А время идет. Я забеспокоился и пошел, думаю, погляжу, где ротмистр. Вижу, несут родимого. Когда стрельба началась, он… тут его… – вахмистр не нашел слов и замолчал, покручивая ус.

– Вам в город надо?

– В общем, нет. Так только, ротмистра хотели в госпиталь устроить.

– Но тогда поезжайте, я сам все сделаю, – Зетлинг вскочил в седло. – Примите командование и сохраните отряд, покуда ротмистр не поправится. И учтите, мы сдадим город. Так что постарайтесь как можно скорее перейти через Дон. Прощайте!

Зетлинг пришпорил коня.

Новочеркасска удалось достичь лишь затемно. К Минину не возвращалось сознание, и Зетлинг ехал перед телегой наедине с гнетущими мыслями.

Застава на въезде в город не пропускала беженцев. Бранью и нагайками казаки заставляли их освобождать дорогу. Снег перестал, и окреп мороз. Отогнанные беглецы съезжали с дороги, еще надеясь пробраться в город окольными путями. Поутру многих из них нашли обмороженными среди степи.

Телегу с Мининым пропустили. Площадь перед войсковым госпиталем была запружена кибитками и колясками. Сестры и доктора тщетно пытались привести в успокоение мечущихся людей. В госпитале было смятение. Душный, пропитанный кровью и печной копотью воздух висел под потолком. Коридоры наполняли стоны. Все койки были заняты, и людей складывали рядами вдоль стен. Санитаров не хватало. Многие умершие подолгу лежали с искривленными лицами. Легкораненные сновали по зданию, суетились, курили и помогали товарищам.

Зетлинг растерялся. От вида гниющих, рваных ран, изуродованных тел и лиц его стало знобить. Он пробовал обратиться к кому-то из докторов, но его не замечали. За окнами наступила ночь, но госпиталь, плохо освещенный, грязный и зловонный, продолжал бурлить. Зетлинг в недоумении застыл посреди фойе, провожая глазами всякого человека в белом халате и не зная, как быть.

Он уже было отчаялся найти приют для Минина в госпитале и решился везти раненого друга к себе в номер, а утром разыскать врача и, быть может, предпринять еще что-то, как внезапно обратил внимание на пристально наблюдающую за собой сестру. Это была совсем юная барышня с пепельными кудрями и большими напуганными глазами. В белом халате и чепце с красным крестом она выглядела строго и вместе с тем наивно. Зетлинг улыбнулся ей. Ее внешность показалась ему знакомой.

Заметив доброжелательность Зетлинга, сестра преодолела робость и подошла. Она держала ладони сложенными на фартуке, и от волнения снимала и вновь надевала серебряное кольцо на безымянном пальце.

– Дмитрий Родионович, – чуть заикаясь, заговорила сестра тонким детским голосом, – вы меня не узнаете? И верно, не узнаете, – повторила она и потупилась.

– Нет, признаться.

Мимо пронесли кричащего от боли раненого. У него не было руки, а лицо было обожжено и изуродовано.

– Бедный, – жалостливо сказала сестра, проводив взглядом раненого, – а ведь здесь весь госпиталь полон таких несчастных. Да что там, весь город, вся страна… Вспомните, пожалуйста, Дмитрий Родионович, мы с вами виделись всего однажды. Это было в мае. Тогда вы пришли к Марии Александровне и застали меня…Вы должны вспомнить.

Зетлинг напряженно сморщил лоб, но ничего не приходило на ум. Признаться, его сейчас несравненно больше воспоминаний о подругах Петлицкой заботила судьба Минина.

– Не помните? Меня зовут Вера. Я была вместе, – она устыдилась этого «вместе» и покраснела, – с графом Алексеем Алексеевичем Гутаревым.

– А! – Зетлинг живо представил себе цветущую физиономию Гутарева и заплаканные глаза его подруги, приревновавшей графа к Петлицкой. – Так это вы? Вы изменились. Похорошели.

– Какой там… Просто теперь у меня есть настоящее дело, доброе и важное. Это меня бодрит.

– А что граф? Пропал?

– Без следа, – Вера грустно улыбнулась. – Сказал, что дело проиграно и что теперь каждый сам за себя. Но я его не виню. Он слабый человек, и всего. Жаль его.

– Что ж, радостно за вас. Но простите, пора. У меня ранен друг, и нужно его устроить.

– Ох! Постойте. Как ранен? Тяжело?

– В грудь, осколком. Мы только привезли его с фронта.

– Печально. Но простите, что отвлекла вас, удачи, – она протянула ему руку.

Зетлинг коснулся ее холодной ладони и пошел к выходу.

– Ох! Погодите! Еще один вопрос, как там ваш друг, ротмистр Минин?

Зетлинг обернулся к ней.

– Он и ранен.

– Он?! Какая беда! И что, вы отыскали место?

– Нет, думаю отвезти его в гостиницу, а там видно будет. Быть может, устроится…

– Как так?! – возмутилась Вера. – Разве можно?! Где он? Ждите здесь, я схожу за доктором, вернусь, и мы вместе отнесем его в палату.

Она исчезла в сутолоке. А через несколько минут возникла вновь, но уже в сопровождении старенького доктора и санитара.

– Нужно перенести раненого. Колясок нет. Так что на руках. Ротмистр большой, нужно еще кого-нибудь попросить, – бойко распоряжалась Варя.

Минина сняли с телеги и переложили на носилки. Санитар и трое казаков из охранения с усилием подняли могучего ротмистра и понесли в госпиталь. Зетлинг шел рядом. Варя нежно взяла правую ладонь Минина.

– Пульс слабый, но ровный. Вы не беспокойтесь, Дмитрий Родионович, мы его поставим на ноги. Какие у него сильные, красивые руки! Наш богатырь! – тараторила она, пробираясь по заполненному людьми коридору. – О, что это? Какое красивое кольцо! Дмитрий Родионович, возьмите его себе, а то, знаете ли, у нас в госпитале всякое бывает, могут и украсть.

– Нет, – Зетлинг отрицательно покачал головой. – Это его талисман, его не украдут. Вы только будьте рядом.

– Конечно, не тревожьтесь, я позабочусь об Александре Евгеньевиче. Непременно!

Минина занесли в палату и уложили на заранее убранную койку. Доктор, щурясь и что-то бормоча под нос, занялся раной. Зетлинг попрощался с Верой, пообещал зайти на другой день и ушел.

II

Прошло три дня. В Новочеркасске стояло морозное солнечное утро 25 декабря 1919 года. Улицы были пустынны. Под ногами редких прохожих звонко хрустел снег. В городе царила невиданная тишина. Ослепительный блеск солнца и искрящаяся белизна степи манили выйти во двор и на санях понестись по чистой и морозной дороге.

Догорели станицы, и грохот канонады больше не тревожил слух. Толпы беженцев прошли сквозь город и пропали. Войсковые команды собрали обмороженные тела и свезли прочь от людских глаз. Безлюдные бульвары завалило сугробами. И только бронзовый Платов, с облепленной вороньем шашкой, невпопад напоминал о войне.

Большевики окружили Новочеркасск тесным кольцом. Остатки Донской армии, обмороженные в степи, без оружия и командиров, прижались к пригородам и ютились на полустанках да ближних хуторах. Два дня на фронте было затишье. Словно напуганные грандиозностью своих успехов, красные остановились, а казаки не смели бежать. В истории Гражданской войны наступил психологический перелом. Преодолев его, белые были обречены на продолжение изматывающей борьбы, а уступив – на скорую гибель.

В девятом часу утра Зетлинг спустился из своего номера в фойе гостиницы «Дон» и отдал ключ администратору.

– Съезжаете? – с лакейской подобострастной ухмылкой поинтересовался тот.

– Да, – бросил Зетлинг.

– Что ж, в добрый путь!

С приближением большевиков слуги, извозчики и лавочники распоясались до безобразия. На улицах нередки были случаи драк и нападений. Усиленные воинские команды патрулировали город по ночам, но число разбоев и краж от того не уменьшалось.

Выйдя из гостиницы, Зетлинг поспешно направился к госпиталю. За прошедшие дни штабс-капитан произвел финансовые операции, которые всякому стороннему зрителю должны были бы показаться несуразными. Он продал своего коня и на вырученные деньги приобрел телегу, ломовую кобылу, ворох старых шуб и солидный запас консервов, водки и соли. Все это добро он укрыл в конюшне армейского госпиталя.

Благодаря строгой заботе Веры здоровье Минина пошло на поправку. К ротмистру вернулось сознание, горячка спала, и рана стала затягиваться. Он бодрился и рвался в бой. Но после долгих споров вынужден был признать правоту Зетлинга и согласиться на бегство. Зетлинг настаивал, чтобы Вера также оставила госпиталь и они втроем попытались добраться до Екатеринодара, а возможно, и до Новороссийска. И в случае поражения белых могли покинуть Россию. Но храбрая девушка со слезами на глазах наотрез отказалась. В госпитале не хватало рук, и ей было совестно бросать раненых на произвол судьбы. Она верила, что, одержав победу, большевики прекратят зверства и не тронут больных и побежденных людей.

Зетлинг спешил. Еще вчера он надеялся, что город продержится хотя бы несколько лишних дней. Из-под Ростова, где сражались Добровольческие части, приходили вести об успехах. По слухам, Ставка собиралась удержать донские столицы и даже перейти в наступление.

Но этим утром бодрый настрой нашего героя рухнул в мгновение ока. Зетлинга разбудил робкий стук в дверь. Он накинул халат и открыл. На пороге стояла горничная. Эта была молодая румяная казачка, с которой Зетлинг частенько заигрывал и шутил.

– Господин офицер, – полным таинственности голосом, боязливо оглядываясь по сторонам, заговорила она с порога, – я пришла вам сказать, что сегодня ночью армия, защищавшая город, бросила нас и ушла за Дон. Вам нужно срочно бежать, а не то большевики с минуты на минуту будут здесь…

Зетлинг спешил. Внезапно безлюдье и тишина вокруг, царившие, как казалось, во всем утреннем солнечном городе, рухнули. Выйдя на перекресток двух не запомнившихся ему улиц, Зетлинг словно бы оказался в другом, потустороннем, мире. Из двора навстречу ему, припадая на правую ногу, путаясь в юбках и снеге, выбежала баба с вытаращенными глазами и широко распахнутым ртом. Подбежав к Зетлингу, баба схватила его за рукав шинели, потянула к себе, но вдруг обмякла и упала. Ошеломленный Зетлинг поднял глаза и увидел в том дворе, из которого выбежала баба, двух мужиков в одинаковых тулупах и войлочных шапках. Один из них еще не успел опустить громоздкий кольт. Зетлинг перевел взгляд на лежащую у своих ног женщину и увидел растекающееся по ее спине багровое пятно. Он оторвал мертвую, вцепившуюся в шинель руку и потянулся к кобуре. Но убийц уже не было.

Зетлинг еще сомневался, как ему быть и стоит ли пуститься в погоню, как над его головой звякнуло. Он оглянулся и увидел пробитую и болтающуюся от удара медную вывеску «Цирюльня. Махеевъ» и обсыпавшуюся со стен штукатурку. Вдруг что-то сильно ударило Зетлинга в плечо, развернуло и опрокинуло оземь. Он упал в сугроб и на локтях, неуклюже толкаясь коленями через мешающие длинные полы шинели, отполз на тротуар. На другом конце улицы показались люди, не таясь перезарядили винтовки и куда-то исчезли. Зетлинг ощупал плечо. Пуля разорвала шинель и чиркнула по коже.

«Что же это? Опоздал?» – пронеслось в голове Зетлинга.

Оглядевшись, он встал и забежал во дворы. Пробравшись через несколько скверных загаженных тупиков с сараями и дровяниками, оказался на другой улице. В дальнем ее конце мельтешили какие-то люди. Завидев Зетлинга с браунингом в руке, они поспешили скрыться. Зетлинг развернулся и побежал в обратную сторону. Тут только барабанный бой в его висках прекратился, и он понял, что на самом деле по всему городу идет стрельба. Невозможно было определить, где именно шел бой. Стреляли беспорядочно и со всех концов.

– Опоздал! Опоздал! Бежать в госпиталь! Еще успею! Мандат!

Зетлинг помчался изо всех сил. Вдруг, едва не сбив его с ног, из переулка вылетел казачий полковник. Он был ранен в голову и обливался кровью. Отскочив от Зетлинга и бешено водя глазами, он бросился прочь, скинув шинель и на ходу срывая погоны с гимнастерки.

«Погоны! – мелькнуло в голове Зетлинга. – Погоны!»

Он судорожно рванул зеленые лоскутки на плечах и выдрал их с корнем.

«Черт! Следы! А! Теперь неважно! Бежать!»

Стрельба нарастала. Зетлинг опрометью выбежал на Платовский, рассчитывая, что в центре города продолжается сопротивление. Аллеи с покатыми отвалами сугробов на удивление были многолюдны. Зетлинга поразило царящее здесь веселье. Совсем рядом, в десятке шагов, какой-то казак в нахлобученной папахе залихватски отплясывал вприсядку. Кругом него толпились зеваки и ободряли ловкача свистом и несвязными окриками. Чуть в стороне Зетлинг приметил нескольких конных казаков и уже направился к ним, желая узнать обстановку, как вдруг на папахе одного увидел красную полосу.

«Не может быть! Здесь!»

Зетлинга кто-то толкнул. Обернувшись, он встретился глазами с тупым уродливым лицом какого-то гадкого типа. Зетлинг оттолкнул его и пошел прочь.

– Эй, товарищ! – кто-то окликнул его сзади.

Но Зетлинг прибавил шагу и затерялся в толпе. Чем дальше он шел, тем сильнее нарастало веселье. Бульвар запрудили темные личности всех мастей, вчерашние лакеи, трактирные половые, жулики и гулящие женщины. И все в необразимом восторге хохотали, галдели, бесновались. У бронзового Платова Зетлинг встретил большую шумную толпу. Все чего-то ждали.

Зетлинг протиснулся вперед и добрался почти до самого основания монумента. Здесь человек двадцать красноармейцев приноравливались к длинному, толстому, суковатому бревну. Подняв его и удало гикнув, они с силой ударили в грудь Платову. Памятник дрогнул, но устоял. Для второго удара они отошли дальше и с размаху вдарили по вытянутой руке бронзового генерала. Рука вместе с шашкой треснула и отломилась. А красноармейцы потеряли равновесие, бросили бревно и разбежались врассыпную. Толпа захохотала. Но бревно, скатившись с постамента, обрушилось на зевак. Кого-то придавило. Хохот перекрыли жуткие вопли.

«Упрямый русский народ, ты победил. И даже Аваддон не помог, ты все равно победил!»

Зетлинг с отвращением выбрался из людской массы. Тут только он увидел караулы у всех подъездов, рыскающих в толпе красноармейцев и понял, в какой опасности находится.

Опомнившись, Зетлинг шагом озабоченного, деловитого человека, стараясь смотреть в землю, прошел в проулок мимо совсем молодого красноармейца. На внутреннем дворе старинного трехэтажного особняка шел погром. Из окон на снег летели вещи и мебель, а собравшиеся внизу охотники с руганью бились за добычу. Зетлинг вспомнил виденные им два года назад, в августе семнадцатого, картины разорения Петрограда.

«Этот народ безнадежен. Он ничему не научился. Все впустую. Но скорее же! К госпиталю!»

Дорога плутала по дворам и улочкам. Раз или два, завидев красноармейцев, Зетлинг был вынужден прятаться. Время близилось к полудню, и стрельба в городе почти стихла. Из степи принесло тучи, пошел снег. Зетлинг вышел за угол двухэтажного доходного дома и вдоль стены направился к виднеющейся в пятистах шагах площади перед Войсковым госпиталем. На площади он заметил людей и сваленные в кучу перевернутые кибитки. Он прибавил шагу, но вдруг услышал возглас:

– Эй! Товарищ!

Зетлинг обернулся. По правую руку от него в арке стояли три красноармейца. Двое курили, а третий вскинул винтовку.

– Постой-ка! Куда спешишь?

Зетлинг вытащил руки из карманов шинели, желая показать, что безоружен.

– Паспорт есть?

– Есть, – сдавленным голосом ответил Зетлинг и протянул документ.

– Немец? – спросил солдат.

– Русский.

– Офицер?

– Нет, гражданский.

– Какой профессии?

– Доктор. Иду в госпиталь.

– Зачем?

– Раненых много. Нужно помочь.

– Значит, буржуев лечишь? Офицерье? – солдат тряхнул винтовкой и нацелил дуло Зетлингу в грудь.

– Я лечу всех, кто нуждается в помощи…

– Не ври! Мы вас знаем, золотопогонников! – перебил его стоявший под аркой красноармеец. – Гришка, обыщи его. Чую я, никакой он не дохтур.

Солдат с винтовкой протянул руку, чтобы ощупать карманы Зетлинга.

– Руки прочь! У меня мандат.

– Какой такой мандат? Покажи! – заинтересовался стоящий под аркой и до сих пор молчавший плюгавый красноармеец с нечистой кожей на лице. Видимо, он был главным в карауле.

Зетлинг вынул из подкладки сложенный вчетверо лист и подал его красноармейцу. Это был мандат, полученный от Аваддона и гласящий, что его предъявитель имеет право беспрепятственно перемещаться по всей территории Советской республики и ему не должно чинить вреда.

– Чудной какой-то, я такого раньше и не видывал, – удивился плюгавый командир.

– Ты на подпись погляди, – отрезал Зетлинг.

Мандат был подписан Дзержинским.

– Сам!.. – плюгавый показал подпись своим товарищам.

– Не может быть.

– Так что, к комиссару пойдем? – Зетлинг грозно надвинулся на солдат. – Или я могу идти?

– Но почему вы сразу не сказали? – продолжил сомневаться плюгавый.

– Я что, по-твоему, перед каждой сволочью обязан отчитываться?! – Зетлинг вырвал мандат из рук плюгавого. – Что с госпиталем? Окружили?

– Да что там окружили, уж и подожгли…

– Зачем? – вырвалось у Зетлинга.

Он невольно обернулся и увидел над крышами домов столб черного дыма. Повернувшись к солдатам, увидел злые насмешливые лица. Зарычав от негодования и бессилия, Зетлинг бросился бежать к госпиталю. На слиянии улицы с площадью стоял конный разъезд.

– Куда?

– В госпиталь!

– С ума сошел?! Сгоришь!

– К черту!

Зетлинг протиснулся между сваленных кибиток и вырвался на площадь. Его глазам предстала картина неописуемого ужаса. Госпиталь окружала цепь красноармейцев. За ней была большая часть площади, улочки и задние дворы. Перед цепью толпились люди. Их было немного, не больше ста, случайные зеваки, женщины и калеки. Вокруг госпиталя с факелами скакали черкесы в бараньих папахах. Они кричали, свистели, галопом подскакивали к зданию и бросали в выбитые окна огонь. У выхода из госпиталя и против каждого окна стояли стрелки и целились.

Госпиталь был выстроен из красного кирпича, но уже занялись перекрытия, крыльцо, ставни, дым черным смрадным облаком поднимался над городом. В толпе кто-то плакал, но большая часть безучастно смотрела и лузгала семечки. Зетлинг протолкался к оцеплению и, сдавленный напирающей людской массой, остановился.

Огонь разгорался. Доносящиеся из здания вопли стали громче и отчаяннее. На площади появилась телега с бочкой. Красноармейцы ведрами набирали из нее горючую жидкость, подбегали к госпиталю и плескали ее на огонь. Из окон пытались стрелять, но неудачно. Только одного носильщика с ведром удалось ранить. Он упал, опрокинув ведро, и тут же вспыхнул. С нечеловеческими криками он покатился по земле. Но подбежавший комиссар в кожаном плаще одним выстрелом оборвал его страдания.

Огонь поднимался выше. Уже полыхали стропила, и языки пламени вздымались над медной кровлей. От страшного жара толпа подалась назад, и Зетлинг остался один перед строем. Он пробовал объяснить солдатам, что имеет особый мандат, но те не слушали. А подошедший комиссар заявил, что эта бумага дает основания для личной неприкосновенности, но отнюдь не право изменять решения высшего командования. Рука Зетлинга потянулась за браунингом, и, зная горячность нашего героя, тут бы и произошла развязка, как вдруг случилось неожиданное.

Полыхающие двери госпиталя распахнулись от удара. Наружу через узкий проем и окна ринулись офицеры. Первые пали под выстрелами стрелков, а прочие, перепрыгивая через тела товарищей, схлестнулись с большевиками врукопашную. На сражающихся налетели черкесы и с гиканьем в мгновение ока порубили людей. Случайно выжившие прижались к стене госпиталя, но лишь для того, чтобы один за другим пасть под градом пуль.

Подобные безнадежные схватки произошли у других выходов из здания. Способные ходить и держать оружие раненые предпочитали умирать в бою.

В госпитале началась паника. Раненые прыгали из окон и разбивались. Горящие и обезумевшие, они метались по коридорам, мелькали в окнах, падали, сраженные меткими выстрелами. Госпиталь превратился в огромный жертвенный алтарь. Гигантский столп огня и копоти вздымался над городом. Не выдержав жара, красноармейцы отошли дальше. Наступала развязка трагедии.

Через огненную арку наружу вырывались последние уцелевшие в пламени. Их было два или три десятка, израненных, обожженных, ковыляющих навстречу гибели. Среди них возвышалась могучая фигура Минина. Ротмистр выбежал из огня с шашкой в левой руке и с криком, заглушаемым грохотом рухнувших перекрытий, ринулся в бой.

Зетлинг рванулся вперед, грудью расталкивая оцепление.

– Стойте! Остановитесь! – истошно кричал он.

Минина встретили ударами прикладов. Он устоял, неловко наотмашь рубанул шашкой и рассек лицо одному из нападавших. Остальные отшатнулись. Пользуясь замешательством, Минин упрямо наступал. На подмогу солдатам подскакали два черкеса с пиками и, хохоча, стали колоть Минина.

– Живым! Живым его! – заорал над ухом Зетлинга комиссар.

– Живым! – перекрывая ревущее пламя, повторили команду.

Черкес изловчился и, спрыгнув с коня, повалил Минина на землю. Но ротмистр подмял врага под себя и сдавил ему горло. Черкес забился в смертной агонии. На Минина налетели красноармейцы и стали методично бить его прикладами в спину и затылок.

– Нет! – застонал Зетлинг и рванулся вперед.

Но его удержали. С вывернутыми руками, рыча от бессильной злобы, Зетлинг смотрел, как забивали Минина, как подняли его с тела задушенного черкеса, как четверо солдат взвалили ротмистра на телегу и повезли прочь от пепелища Новочеркасского Воинского госпиталя.

Зетлинг рыдал.

– Будь проклят ты, безумный народ! Толпа убийц и насильников! Будь проклят!..