Степь в крови

Глава первая, в которой Воронеж согревается от зимней стужи

Капитан Сергей Ильич Самсонов был человеком глубочайшей внутренней решимости. Он верил в честь, доблесть и милосердие. Вера эта была религиозной и непоколебимой. Всякое противоречие, встречаемое на пути, отвергалось тотчас как злое искушение недостойных людей. Капитан был горд своей верой, граничащей с фанатизмом, и почитал ее исключительным достоинством немногочисленной когорты избранных.

Но жизнь была далеко не так категорична, как воображал себе Самсонов. Обыденность ее угнетала его юношеские мечтания о ярком и смелом подвиге. Армейская рутина, неудачи войны, наконец, несложившаяся семейная жизнь притупили остроту чувств капитана. Он смирился и лишь втайне лелеял надежду на возвращение азарта своей юности.

Капитан Самсонов был мужчина среднего роста, чернявый, с невыдающейся внешностью. Закончив училище и отслужив положенное в действующей армии, он поступил в Академию Генерального штаба, но окончить ее не успел из-за разразившейся революции. Капитан разделил учесть академии, чуть не в полном составе попавшей в руки большевиков. Зима семнадцатого-восемнадцатого годов была жуткой. Неприкаянные и умирающие от голода офицеры и их семьи вынуждены были перебиваться в Петрограде случайной работой. Капитан Самсонов колол дрова, сбывал мешочникам краденые из дворянских усадеб вещи, устроился в бригаду водопроводчиков, но сумел выжить и прокормить жену и двух дочерей.

Время шло. В стране разгоралась Гражданская война. И к капитану одним утром пришла мобилизационная команда. Самсонова увели, а его жену, дочерей и весь их нехитрый скарб переписали. В ЧК капитану объяснили, что у него есть два пути. Первый заключается в поступлении на службу в Красную рабоче-крестьянскую армию, и этот путь гарантирует пропитание его семье и защиту от карательных органов. С другой стороны, капитан мог отказаться. Но тогда его б расстреляли, жену отправили в лагерь на принудительные работы, а дочерей в приют на перевоспитание. Капитан выбрал жизнь.

Служба в Красной армии на первых порах была скучна и гадка Самсонову. За ним, как и за другими военспецами, шпионили красные командиры, чекисты и солдаты. Им не доверяли, их боялись, но обойтись без них не могли. Самсонова раздражала непроходимая тупость командного состава, всех этих выскочек из батраков в командармы. Его возмущало, что победы, являвшиеся исключительной заслугой военных специалистов, приписывались комиссарам с пышными усами и свинячьими глазками.

Самсонов почитал себя обиженным. И немалую долю вины он возлагал на старую власть, на царя, на Временное правительство, на Корнилова, бросивших его так легкомысленно в лапы большевизма. Потому Самсонов не был сторонником Белого дела. Он даже испытывал некоторую ревность к своим бывшим соратникам, оказавшимся по ту сторону фронта. Но процесс духовного возрождения был неумолим, и с каждым днем Самсонов все явственнее осознавал совершенную им измену. Ненависть к большевизму и страх перед разнузданной толпой росли. И в один момент капитан переломил себя…

В волнении встав из-за стола, Самсонов подошел к окну, выходящему на задворки воронежских переулков. Верхняя губа его тряслась от возбуждения и острой внутренней борьбы. Лоб покрылся испариной. Самсонов резко повернулся на каблуках и смял лист бумаги. Он принял решение.

В Воронеже стоял пасмурный вьюжный февраль. Капитан Самсонов за без малого год своей службы у большевиков достиг карьерных высот. Он занимал пост начальника штаба 8-й армии. Идейный большевик командарм Фомин чрезвычайно бурно воспринял успехи революции и вследствие подрыва душевных и физических сил организма к началу девятнадцатого года самоустранился от командования. В органах ЧК Самсонов слыл благонадежным, вполне перевоспитанным военспецом, не нуждающимся в излишне назойливой опеке. К тому же капитан не единожды докладывал лично Троцкому и вознаграждался высокими оценками Реввоенсовета. Все это, а также положение 8-й армии, служащей основным заслоном Москвы с юга, было предметом размышлений капитана.

Ремесленные кварталы Воронежа, открывавшиеся из окон кабинета Самсонова, были занесены снегом, тяжелыми шапками нависавшим на крышах и заборах. Бескрайность серых домиков и белых линий укатанных улиц перемежалась чуть не до линии горизонта и разрывалась вздыбленными к затянутому тучами небу заводскими трубами за черными бараками вдоль железнодорожных путей.

Улицы были пусты. Город изнывал от лютой зимы, от голода и необустроенности. Жители частью бежали, частью перемерли, были забраны в солдаты или сгинули в подвалах ЧК. На заднем дворе штаба армии коптил броневик. Подле него переминались с ноги на ногу, курили и невесть с чего начинали вдруг хохотать матросы в черных бушлатах. Их прислали из Петрограда для поддержки дисциплины и воодушевления несознательных товарищей. Днем матросы слонялись по штабу и его окрестностям, грозно зыркали на военспецов да перешучивались с машинистками. Предметом их особой заботы были броневики. Эти машины до Октября находились в составе английского дивизиона на Северном фронте. В августе Корнилов безуспешно просил Керенского ввести их в столицу. После прихода к власти большевики конфисковали машины. Механики и офицеры сгинули, и теперь матросы должны были наладить броневики и бросить их против Донской армии, наступающей на Тамбов.

По ночам матросы устраивали оргии. За полуночь пьяной озверелой толпой вываливались из отведенной им казармы и шли громить и насиловать. Они заранее выбирали дом, в темноте окружали его и устраивали свои потешные игры. Бывало, поджигали дом с четырех сторон, а всех выбегающих в ужасе жителей хватали, бросали в снег и забивали прикладами. Или еще хуже, отгоняли кричащих, взывающих о милости женщин прочь от мужей и детей, лежащих на пушистом, искрящемся в зареве пожара снегу с размозженными головами, и насиловали… А утром они ходили понурые, еще не отрезвевшие и злые.

Самсонову было грустно. Нет, капитан не боялся сделанного выбора. Он ясно понимал, что любая ошибка, и он погибнет, а вместе с ним погибнут его чахоточная, истощенная жена и дочки. Но капитан думал, что раз гибнут все эти люди за окном, то почему он должен выживать за их счет. Это было бы бессовестно.

Самсонов уложил разбросанные по столу бумаги в папку, спрятал ее в ящик, погасил керосиновую лампу и вышел, заперев за собой дверь. Коридор штаба тускнел в ранних зимних сумерках. Бледно-желтые стены стали серы, часовой у лестницы дремал. Самсонов спустился вниз и, не обращая внимания на взгляды матросов за спиной и злой смех, вышел в город.

Под ногами хрустел снег. Укатанные переулки с отвалами сугробов у черных кривых заборов разбегались в стороны, петляли, опоясывая без разбору нагроможденные серые кирпичные домики, сараи и дровяники. Самсонову было зябко и неприятно. Холодные сумерки наводили на него тоску. Безлюдье города угнетало капитана. Однажды ему показалось, что он заблудился. Но внимательно осмотревшись, Самсонов пробрался между повалившимися набок и нашедшими опору друг в друге амбарами и оказался на широкой прямой улице. На другом ее конце в снежном плену, с одной узкой тропинкой, ведущей к выметенному крыльцу, стоял одноэтажный каменный дом с застекленной мансардой. Самсонов пробрался ко входу по тропе и постучал в дверь.

На стук вышел хозяин, пропустил Самсонова внутрь и, оглядев пустую сумеречную улицу, вошел следом. Внутри пахло горелой едой, черемухой и сырой хвоей. Обстановка была простая, без изысков. Было холодно.

– Дрова сырые, да и те насилу выменял, – пожаловался хозяин. – Но проходите, не раздевайтесь, в комнате у меня керосинка и чай.

Хозяин был высок ростом, худощав, с предостерегающей надменностью в манерах и речи. На плечи поверх летней походной формы была накинута шинель с вырванными клочьями погонами.

В комнате было теплее. Самсонов погрел руки над примусом, растер щеки и сел в кресло с бежевой облупившейся обивкой. Хозяин налил в чашку чего-то блеклого и мутного и протянул гостю.

– Не чай, конечно, но согревает.

Самсонов сделал глоток, обжегся и поставил чашку на пол.

– Всеволод, я думал о нашем плане. Он небезупречен и предполагает огромный риск для нас с вами. Вы знаете, что в Петрограде у меня семья, что за мной ведется пристальное наблюдение. Я здесь враг и пленник, поставленный у руля корабля. Но стоит мне совершить неосторожное движение, стоит кораблю дать крен, как моя судьба будет решена.

– Риск велик. Но рискуете не только вы. Я также здесь, и я хочу драться, – Всеволод говорил зло, сжав тонкие губы. – Драться в честном бою бесполезно. Эту гидру нужно задушить, но сделать это можно только сев ей на шею. Если мы сейчас испугаемся, промедлим, нам это никогда не простится!

– Вы молодец, – грустно сказал Самсонов. – Но, как видите, и я не отказываюсь от задумки. Хочу лишь взвесить обстоятельства и действовать не опрометью, но ясно представляя себе последствия. Осторожность и трусость – разные вещи. Не будьте слепы и не путайте их.

– Вы заботитесь о семье? – нетерпеливо перебил Всеволод. – Я понимаю это. Но поймите и вы! Ваша семья находится в Петрограде. Чтобы вызволить ее, необходимы мужество и немалая доля везения. Положим, я бы сумел сделать это. Но что дальше? Кто тогда донесет до белых наше предложение?

– Мы можем привлечь еще кого-нибудь, – с обреченностью в голосе сказал Самсонов.

– Вы хорошо знаете, что это невозможно. Лично я никому не могу доверять в городе. Малейшая оплошность, и мы погубим себя, вашу семью и вообще все дело!

– Не горячитесь так. Вы знаете, что я разделяю вашу точку зрения. Но поймите чувства отца. Я не могу представить, чтобы по моей вине расстреляли моих дочерей. Это слишком больно.

Всеволод встал, набросил на плечи шинель и вплотную подошел к Самсонову.

– Вы можете отказаться, – в упор, смотря сверху вниз, стальным голосом произнес Всеволод. – Я вас не виню.

– Нет, я не откажусь. Я все для себя решил, – Самсонов вынул из-за подкладки конверт и протянул его Всеволоду. – Вот, прочитайте.

Поднеся бумагу ближе к огню, Всеволод стал читать:

– Донская армия перешла границу бывшей Воронежской губернии и медленно продвигается на север.

– То есть части донцов находятся в непосредственном соприкосновении с вашей 8-й армией?

– Да.

– И как они? Боеспособные? – с надеждой в голосе спросил Мещерский.

– По данным ЧК, донцы отказываются идти на север, есть признаки разложения. Командование ждет подкрепления добровольцев и кубанцев, а также восстания крестьян в Тамбовской и Воронежской губерниях.

– Есть надежда на такие восстания?

– Мне доносили, что крестьяне боятся возвращения помещиков и скептически относятся к белым. Скорее всего население будет нейтральным. На поддержку белые могут рассчитывать лишь в крупных городах…

– Все то же… Плохо… плохо! Но мы сломаем им хребет, сломаем! – сжав кулаки, Мещерский большими шагами дошел до стены. – Сломаем! Вы уверены, что сможете так организовать действия своей армии, чтобы привести ее к скорейшему разгрому?

– Поверьте, это нетрудно. Боевой дух наших частей не на высоте, вооружение плохое. Приказом Троцкого оружие и обмундирование со складов выдается лишь кавалерии, отрядам курсантов и коммунистам. Основная часть личного состава – это силою мобилизованные крестьяне из близлежащих областей. Они вооружены чем попало и при первой возможности готовы бежать домой делить барскую землю. У меня нет данных о дезертирах, но масштабы этого явления огромны. Так что стоит мне выдвинуть несколько частей вперед, а донцам отрезать их, как фронт будет разорван и побежит сам собой. Только поспевай гнать.

– Но тогда к вам должны будут подойти подкрепления.

– Вряд ли. Основная часть наших сил задействована против Колчака. Седьмая армия на Украине ведет тяжелые бои за Донецкий бассейн, в тылу у нее Махно и Петлюра. А на севере, до самой Коломны, крупных соединений нет.

– Но в Москве довольно промышленных предприятий и в случае приближения белых будет проведена мобилизация.

– На это потребуется время. В Москве голод, и реакция пролетариата непредсказуема. А вот те тысячи офицеров, юнкеров, студентов, служащих, что сейчас как в капкане, совершенно точно поднимутся.

– Вы правы, – Мещерский сел на диван и залпом допил холодный чай. – Вы понимаете, что сейчас здесь решается судьба всей нашей страны? Здесь и нами двумя, а не тысячами этих бестолковых генералов и политиков! Блестяще!

Князь Всеволод Мещерский был отпрыском древнего знатного рода. Он был беден и горд и, вполне естественно, чувствовал себя обиженным. Будучи человеком отважным и авантюристом, князь жил мечтою о подвиге, открывающем путь к признанию. Огромные карточные долги, загубленная репутация, изгнание из Конногвардейского полка, казалось, поставили крест на тщеславных устремлениях князя. Но грянула революция, за нею Гражданская война, и князь решил, что пробил его час.

Самсонов не увлекался доверием к Мещерскому. Капитан был человеком сдержанным и осмотрительным. Ему импонировали удаль и доблесть бряцающего своими достоинствами князя. Но Самсонов имел мало надежд на него. Посылая Мещерского к белым, капитан рассчитывал не столько координировать действия, полагая такую связь через линию фронта чрезмерно опасной, сколько предупредить и воодушевить командование белых. А там, думал Самсонов, как Бог даст.

С огромными трудностями князю в конце марта удалось покинуть Воронеж. Долгий его путь короткими переходами, с многодневными сидениями в лесных землянках, закончился плачевно. Случайно наткнувшись на конный разъезд, князь сумел бежать, но был ранен. Его приютил сердобольный крестьянин и ухаживал за больным, пока не нагрянул отряд Аваддона.

Самсонов не знал о судьбе Мещерского. Время шло. Донская армия, разлагаясь изнутри, вместо решительного наступления на приготовленные к разгрому части большевиков, откатывалась на юг, в глубь степей. Самсоновым овладел страх. Он клял себя за мальчишество, за то, что опрометчиво дал Мещерскому письмо и тем самым обрек себя на гибель.

«Бежать?!» – временами восклицал внутренний голос капитана.

Но вспоминалась семья. Младшая дочь, надрывно кашляющая и жалостливо смотрящая на измученного отца голодными глазами. Жена, пусть не любящая. Самсонов знал, что ему изменяют. Знал, с кем. Но ни разу не сказал слова упрека.

«Пусть, – думал он. – Коли не любит, какой смысл душу рвать? За дочками смотрит, и ладно. А мне все одно, что так, что иначе. Если б любила – другое дело – было бы счастье. Но нет счастья, и боли нет, и радости. Только мука и бесполезность».

Время тянулось медленно. Воронеж оттаял и расплылся вязкой жижей. За зиму съели всю живность, которая была в городе. Редкие бродячие собаки, должно привлеченные запахом жизни из пожженных войной деревень, поодиночке бродили в поисках пропитания. Многие дома так и остались стоять с заколоченными ставнями. Людей стало меньше, а те, что встречались на улицах, были серые и злые. В их глазах Самсонов читал ненависть. Но чувство это было не тем, что бросает в бой и разжигает страсти. Нет. Это были страх или обреченность.

Матросы освоились в городе, обжились. Они теперь вели себя тише, целиком поглощенные устройством оборонительных линий да забавами со своими игрушками – броневиками. В конце марта в Воронеже был Троцкий и, заметив в рядах гарнизона разложение, приказал занять людей сооружением оборонительных укреплений. Первое время матросы и курсанты были озадачены, но скоро сообразили и согнали на работы крестьян из окрестных деревень да городских забулдыг. Дело пошло споро.

Временами капитан думал, что жизнь налаживается, и даже забывал о войне, о своем неосторожном письме и князе Мещерском. Но, выглядывая в окно своего кабинета, всматриваясь в черные проваленные крыши и редкие фигуры на опустевших дворах и улицах, понимал, что налаживается, но на какой-то свой, злой и голодный, лад. Самсонов писал приказы, неохотно повинуясь необъяснимому отступлению донцов, передвигал части на юг к казачьим станицам. На совещаниях с Троцким и в Реввоенсовете он настаивал на сугубо оборонительном предназначении 8-й армии и невозможности немедленного наступления на Новочеркасск. Самсонова слушали.

Весна девятнадцатого года принесла первые серьезные успехи добровольцам. Белый юг вырвался за пределы казачьих областей. Пали большевистские Харьков, Полтава, Екатеринославль и Царицын. Донская армия вновь подошла вплотную к Воронежским пределам.

При каждом известии о поражениях на фронтах матросы озлоблялись и подозрительно зыркали на военспецов. Ночью они напивались, горлопанили песни и устраивали митинги, на которых требовали начисто вырезать всю белогвардейскую сволочь. Капитан их не боялся. Он знал: кто громко грозит, никогда не ударит. Самсонов боялся других людей. Они ходили в черных кожаных куртках, со сжатыми, подрагивающими от напряжения губами. Эти люди обыкновенно молчали, прохаживаясь по коридорам штаба. Им было дозволено заходить во все кабинеты и читать все бумаги. Их боялись даже матросы. Однажды, после падения Харькова, один из матросов в разгуле залез на броневик и матерно, спьяну коверкая слова, обругал Ленина и Троцкого. На другое утро его взяли, а к вечеру расстреляли.

Но Самсонову доверяли или нарочно выказывали расположение для усыпления бдительности. В сущности, ему было все равно. Встав на путь измены, капитан смирился с мыслью, что однажды в его дверь постучат и без лишних слов уведут под руки.

В дверь постучали.

– Войдите.

– Товарищ начштаба! – звонко воскликнул ординарец.

Это был юноша с веснушчатым лицом и большой круглой головой. Его фамилия была Петревский. Самсонов познакомился с ним на допросе в Петрограде. Петревский был юнкером Михайловского артиллерийского училища, и ему грозил расстрел за участие в вооруженном нападении на хлебные склады. Самсонов уже был принят на службу и сумел выгородить Петревского.

– Для вас телеграммы.

– Садитесь, юнкер.

– Первая от Троцкого с требованием активизировать действия против Донской армии.

– Непременно, – Самсонов злорадно усмехнулся. Пользуясь заслуженным авторитетом и непререкаемой репутацией, капитан нарочито пренебрежительно относился ко всякого рода указаниям сверху. Он даже не удосуживался сам читать их, вполне доверяясь Петревскому. – Что еще?

– Еще от начальника гарнизона Тамбова Шубина.

Самсонов скривил надменную гримасу. Он знал Шубина по Александровскому училищу в Москве. Этот лоснящийся тип рождал в душе капитана отвращение.

– Что ему?

– Жалуется на крестьянские восстания в Борисоглебском уезде. Некоторые отряды повстанцев были замечены в окрестностях Тамбова. Просит помощь.

– Славно. Коли просит, нужно дать. Распорядитесь, чтобы командир14-го полка Симонов перебросил в район Тамбова два батальона с батареей.

– Но, господин капитан! – Петревский покраснел. – В распоряжении Симонова всего два батальона! Если он перебросит их под Тамбов, то останется один со своим штабом на важнейшем участке фронта против целой Донской армии!

– Юнкер! Выполнять приказ, – Самсонов встал и, заложив руки за спину, нервно подошел к серванту, открыл стеклянную дверцу и наполнил бокал белым вином. – Что еще?

– Еще приказ от Кастырченко, письменный. Требует явиться сегодня к нему.

Самсонов вопросительно взглянул на Петревского. Кастырченко был, пожалуй, единственным человеком, внушавшим капитану страх. Ходили слухи, что до того, как возглавить Воронежскую ЧК, Кастырченко был мясником в лавке зажиточного еврея. В октябре семнадцатого, с приходом большевиков и началом беспорядков в городе, хозяин лавки пропал, а его жена, переписав все имущество на Кастырченко, с сыновьями перебралась на Западную Украину. В зиму 1918 года Кастырченко был единственным преуспевающим дельцом во всей округе. Он кутил и распутничал, носясь в лихой тройке по улицам, на обочинах которых лежали обмороженные трупы.

Но в марте Кастырченко взяли. Прошло время, о буйном временщике уже стали забывать, почитая его давно расстрелянным. Но произошло неожиданное. Главу чрезвычайки вызвали в Москву, а на освободившееся место назначили Кастырченко.

– Да, буду, – сказал Самсонов. – Телефонируй, что не позже трех. Еще что-нибудь?

– Так точно, – нерешительно ответил Петревский. – Сегодня утром пришло это. Конверт был голубой и без обратного адреса, – Петревский протянул Самсонову блокнотный лист.

Самсонов прищурился и поднял удивленные глаза на Петревского:

– Здесь, должно быть, ошибка. Откуда это?

– Не могу знать.

– Кто-нибудь видел?

– Кроме меня, нет.

– Ладно, идите, юнкер. Я только соберу документы и отправляюсь в ЧК.

– Так точно, – Петревский отдал честь, но в дверном проеме обернулся и, как показалось Самсонову, подмигнул. – Капитан, если понадобится моя помощь в случае особенных обстоятельств, можете рассчитывать.

Самсонов остался один. Перед ним на столе лежал клетчатый блокнотный лист с пятью печатными буквами: «Кн. Вс. М.»

Глава вторая, в которой перед читателем предстают люди с холодными сердцами и чистыми руками

Иван Ефремович Кастырченко был из породы людей, неукоснительно блюдущих принцип «После нас хоть потоп!». Неожиданно для многих став главой чрезвычайки, он положил предел былой расхлябанности и произволу. Террор был возведен в систему, конвейер арестов, допросов, пыток, расстрелов заработал без сбоев.

Кастырченко не был садистом. В отличие от своих коллег из Харькова, Евпатории или Ставрополя, он не получал чувственного удовольствия от угнетения или убийства других людей. Нет. Вернее было бы сказать, что он был крайне требователен к упорядочиванию жизни, окрашиванию ее в единый цвет по однажды установленной и неизменной норме.

Своей способностью подчиняться и неукоснительно выполнять все требуемое Кастырченко снискал доверие московских начальников.

Помимо уже сказанного, личность главы воронежской чрезвычайки характеризовали еще две черты: глупость и ненависть. Кастырченко не был полным идиотом или неучем. Он владел грамотой, умел коротко изъясняться, но, в общем и целом, был глуп в той мере, в которой обыкновенно бывают все хорошие исполнители. Что до ненависти, то это чувство жило в сердце Ивана Ефремовича издавна. Родившись одновременно со страхом за свою обреченную жизнь, оно было полновесным недугом его души, то есть из рода тех недугов, что не лечатся и не удаляются, но служат основанием самой жизни и потому оставляют этот свет с самим человеком.

Здание ЧК занимало бывший продовольственный склад на окраине города. В верхних помещениях, обставленных с безвкусной роскошью награбленным добром, размещались кабинеты следователей и апартаменты самого Кастырченко. Последние месяцы Иван Ефремович без крайней надобности не покидал своего места. К кабинету примыкали еще две комнаты. Одна из них была спальней, а вторая столовой и одновременно гостиной. Комендант Воронежской ЧК любил комфорт. Дородная мебель, элитарные напитки в серванте, бронзовые статуэтки, даже книги в позолоченных переплетах – все было кошмарным смешением стилей и совершенной, но безумно дорогой безвкусицей.

В кабинете Кастырченко стояла полутьма. В дорогом кожаном кресле, укрытом леопардовой шкурой, сидел сухой юноша с бегающими глазками и жидкими усами.

– Так что? Вы открыли подвал? Он заговорил? – нервно и властно спросил стоящий у окна Кастырченко.

– Иван Ефремович, я подумал, что лучше будет, если вы сами пойдете, – следователь особого отдела Гранкин, сидевший в кабинете коменданта ЧК, был человеком трусливым и обиженным жизнью. Обиду свою он вымещал сполна.

– Вы без меня хоть на что-нибудь способны?

Руководящая роль Кастырченко с формальной точки зрения была более чем спорна. Но благодаря природным талантам и благорасположению московских начальников ему удалось в считанные дни привести к беспрекословному подчинению все городские судебные, следственные и советские органы. Перед Кастырченко трепетали.

– Иван Ефремович, дело крайне ответственное.

– Ладно, идем.

Кастырченко набросил на плечи шинель и, пропуская следователя вперед, закрыл за собой дверь кабинета на ключ.

Прямой и длинный коридор с блекло-лиловыми стенами свернул влево, в прямоугольную комнату с решетчатыми окнами во двор. Гулкая железная лестница вела вниз. Подвалы бывших продовольственных складов были огромны и витиеваты. Изгибающаяся лента тусклого света с капающих водой и нарастающих студнем стен терялась за поворотом.

Часовой у железной двери выпрямился и ударил прикладом о бетонный пол, от чего в потолке что-то вздрогнуло и захохотало. Гранкин со скрипом сдвинул стальную задвижку замка и заглянул внутрь.

– Жив? – равнодушно спросил Кастырченко.

– Вроде бы. Открывай, – приказал Гранкин.

Часовой снял с пояса связку ключей, поколебался и, выбрав в полутьме один, отворил дверь. Гранкин сделал шаг внутрь и остановился на пороге.

– Зажги свет.

Щелкнул переключатель. Высоко в стрельчатом потолке камеры загорелась лампочка, над дверью еще одна. Гранкин стоял на каменном уступе у порога, а по полу камеры высотой, должно, с локоть, разливалась вода, частью стекавшая по желобу во двор. В камере стоял обжигающий лицо холод.

– Встать! – заорал часовой.

Посередине камеры с корточек с огромным усилием поднялся человек.

– Фамилия! Звание!

Человек поднял на дверной проем разбухшие, налившиеся одутловатостью и синевой веки и едва выговорил:

– Барон Таубе. Гвардии полковник.

– Барон Таубе! – с задором воскликнул Гранкин. – Вы обвиняетесь в организации контрреволюционного заговора, борьбе с народной советской властью и отказе служить в Красной армии. Вы и ваша жена приговорены к расстрелу. Приговор будет приведен в исполнение немедленно!

Эхо ударилось о своды потолка и откатилось вниз, потонув в заливавшей пол камеры ледяной воде.

– Люба? – прошептал барон. – Ее за что?

– Выведи его, – приказал Гранкин.

Часовой бодро хлюпнул сапогами в воду, взял арестанта под локоть и вывел в коридор. Проходя мимо Кастырченко, барон поднял глаза, и впервые в них родилось ясное живое чувство. Эта была ненависть.

– Во двор, – приказал Гранкин.

Барон, часовой с занесенным для удара прикладом винтовки, важный Гранкин и безразличный Кастырченко прошли по коридору, свернули в боковое ответвление и по железной лестнице поднялись наружу. Стоявший у выхода часовой понимающе посмотрел на барона и ударил его прикладом в грудь. Барон упал со стоном. Его подняли и за руки поволокли по щебню двора.

Расположенное покоем здание бывших складов в дальней своей части было наглухо перекрыто каменной стеной высотой в два человеческих роста. За нею росли тополя и стояли нищие хибары городских окраин, а у самого подножия была черная окаменелая земля. Барона поволокли к стене и бросили.

– Распнем?

Кастырченко удивленно посмотрел на Гранкина и пожал плечами.

– Он все ж не священномученик. Так, я думаю, в расход.

– Как прикажете. О жене я уже распорядился.

– Вы ее обработали?

– Как водится-с, – злорадно заржал Гранкин. – Чуть не всем отделом уговаривали, а она все ж в никакую. Стерва попалась изрядная, до последнего упрямилась. Но потом, конечно, обмякла.

Гранкин открыл рот с червленными гноем зубами и оскалился.

– Но будет. Ваши подвиги мне неинтересны, – Кастырченко озабоченно оглянулся. – Вы ее одели хоть?

– Так, во что пришлось. Старое-то изорвалось все.

Клепаная железная дверь в подвал распахнулась, неприятно и громко ударила по стене. На землю ступила белая в серых струпьях и кровоподтеках женская нога. Тело женщины покрывала ночная рубаха, разорванная на спине и едва закрывавшая грудь. Женщина была растрепана, с порванным ртом и запекшейся кровью на губах и подбородке. Она смотрела в землю и шла, подталкиваемая сзади прикладами двух сторожей.

Кастырченко закурил. Женщину довели до стены. Таубе с усилием повернул голову и встретился с ней глазами. Это была его жена.

– Гражданин и гражданка Таубе! Именем революционной рабоче-крестьянской власти объявляем, что вы приговорены к смертной казни через расстрел за контрреволюционную деятельность и отказ подчиниться декретам Советской республики. Приговор будет приведен в исполнение немедленно! Вам есть что сказать?

Таубе, смотревший все время в глаза жены, плакал. Сдавленные челюсти и желваки на ввалившихся щеках затряслись от нервного напряжения. Глаза блеснули злобой и отчаянием. Сделав над собой усилие, он протянул жене руку. Она взяла его ладонь, но, не в силах смотреть ему в глаза, опустила голову.

– Ты не виновата, прости меня, – прошептал барон.

– Вам есть что сказать?! – прокричал Гранкин. – Учтите, что чистосердечное признание облегчит вашу участь. Если вы выдадите ваших сообщников, то приговор в отношении вашей жены будет изменен!

– Прошу, не надо, – она подняла на него глаза. – Я не хочу жить.

– Так вам есть что сказать?! Нет? В таком случае!.. Пли!

В приговоренных выстрелили из четырех винтовок. Пули пролетели выше голов, кроша кирпич. Баронесса охнула и упала на колени.

– Встать! – заревел Гранкин и, выхватив шашку, замахнулся на женщину.

– Следователь! – вмешался Кастырченко. – Кончайте этот фарс. Его пристрелите, а ей дайте лопату, пускай выкопает могилу и похоронит. Сама. Потом заберите у нее одежду и выкиньте ее на улицу. В ней больше нет нужды.

– Так точно. Она больше ни на что не годна.

– Со своей стороны добавлю, что вы очень неаккуратно расходуете животный материал. Но, впрочем, это ваша прерогатива, лично я в таких сомнительных удовольствиях не нуждаюсь. Сегодня еще есть мероприятия?

– На очереди двое доходяг из четвертой камеры. Если не расстрелять, сами помрут.

– Кто такие?

– Учитель гимназии и писарь из канцелярии губернатора.

– Ладно. Еще?

– Еще женщина, жена рабочего, замешанного в заговоре анархистов, и трое кулаков за сопротивление разверстке.

– Не густо. Но хорошо. Действуйте.

Кастырченко бросил на черную, окаменевшую от крови землю недокуренную папиросу и пошел к себе. За спиной грохнул залп и раздались женский крик и перекрывающие его ругательства Гранкина.

С женой барона Таубе поступили точь-в-точь по указанию коменданта. Она вырыла могилу для мужа, столкнула его тело с простреленной кровоточащей грудью и раздробленным лицом в яму, закидала землей и легла, бессильная, на надгробном холме. Ее подняли, выволокли на улицу, сорвали с избитого, изнасилованного тела рубаху и бросили в пыль.

В Воронеж пришла гнетущая полуденная духота. По пустой пыльной дороге мимо здания ЧК проехала телега с хромоногой кобылой в упряжи. Косой рыжий крестьянин ослабил вожжи, удивленно взглянув на распластанную в грязи женщину. Но боязливо покосившись на решетчатые окна одноэтажного барака и часового на входе, покатил дальше.

Любовь Серапионовна Таубе была ни жива ни мертва. После четырех мучительных дней в камере, по щиколотку в ледяной воде, без одежды и еды, она рассчитывала на милость и скорую смерть. Она не помнила, что произошло с ее мужем и как она оказалась на дороге, но боялась поднять глаза и дышала через набившиеся в рот грязным комом волосы.

– Тпру! Стой, окаянная, – услышала она над собой.

Против входа в здание ЧК остановилась коляска. Из нее вышли двое: капитан Самсонов и его рябой ординарец. Самсонов остановился над обнаженной, со следами побоев и насилия женщиной, помедлил, переведя взгляд на часового у двери, и обратился к Петревскому:

– Посади ее в коляску и отвези ко мне домой. Вымой, одень и накорми. Дождешься меня и будешь свободен.

Самсонов еще раз взглянул на баронессу и, сжав дрогнувшие губы, поднялся на крыльцо.

– Вы рискуете быть замеченным в порочащих связях, – Кастырченко встретил вошедшего в кабинет Самсонова издевательским тоном. – Муж баронессы Таубе расстрелян, а с нее покуда никто не снимал обвинений.

– Я в ответе за свои действия.

– Глядите, капитан, как бы ваша жена не очутилась в подобном, прямо скажем, компрометирующем положении. Рыть могилу собственному мужу и отдаваться солдатне в подвале, скажу я вам, не самое благородное занятие.

– Никто не дал вам право говорить подобные вещи!

– А здесь вы заблуждаетесь. Советская рабоче-крестьянская власть дала мне право не только говорить, но и действовать. Но не огорчайтесь так, – Кастырченко усмехнулся, заметив бледность капитана, – вы знаете, что я к вам хорошо отношусь и всецело доверяю.

– Вы, товарищ комендант, переступаете грань дозволенного, – собрав волю, холодно заговорил Самсонов. – Наша рабоче-крестьянская власть дала вам право карать, и карать жестоко, врагов революции и нового порядка. Но никто не давал вам право компрометировать достижения освободившегося от пут народа, никто не дал вам право насиловать женщин и издеваться над людьми.

– О! Вы же солдат! Должны понимать, что на дворе война. И, как на всякой войне, даже в нашей армии возможны издержки и просчеты. Но мы, будьте так уверены, найдем виновных и поквитаемся с ними. Уж будьте уверены.

Кастырченко закурил и жестом пригласил капитана сесть.

– И все равно вы не имеете полномочий творить расправы над невинными. Ваша совесть…

– Что наша? Ты о чем, капитан? Нашу совесть могильные черви сожрали, пока мы вот этими руками, – Кастырченко ткнул в лицо капитану круглыми красными ладонями, – по пояс в нищете над землицей корячились. Совесть! А право нам дали наши отцы и деды, наши братья, которых вы, чертово племя, гноили столетиями в окопах и на рудниках! Я вас ненавижу! Мы вас ненавидим! И ненавидим люто! А ты, капитан, благодари, что жив и что жена и дети твои живы и сыты. И только потому, что мы милосердны, потому что мы покуда не всех вас еще перебили…

На внутреннем дворе прогремел залп.

– И вы, гады, будете служить нам и пресмыкаться перед нами до окончания века.

Побелевший Самсонов сидел неподвижно, сложив руки на столе, стараясь смотреть в глаза коменданту, но был не в силах и отводил взгляд.

– То-то же, – потушив окурок, примирительно сказал Кастырченко, – не бери в голову, капитан, у меня тоже нервы есть. Будешь верно служить, еще и наградят. Сейчас, только дай беляков разобьем, и закончим все это, – он махнул на распахнутую форточку, через которую доносились глухие удары штыков и стоны добиваемых приговоренных. – Заживем, капитан! Мир во всем мире будет! Ты, главное, верь.

– Да уж…

– А то мы ж не звери, сами все понимаем. Тяжело вам, буржуям, сразу на новый лад перестроиться, дело-то нелегкое. Но и среди вас есть честные люди, сам Владимир Ильич в вас, неблагодарных, верит. А вы вот заговоры плетете, Гражданскую войну развязали. Ну чего вам в Советской России не живется? На фабрики пошли бы работать, с простым народом, а? Но ты, капитан, я знаю, другой. Ты честный и хочешь исправиться, ведь так?

– Иначе не служил бы.

– Дело говоришь. Иначе не служил бы. Но земля, сам знаешь, горит под ногами у большевиков. Кругом враги. Белые в Сибири и на Кавказе, в Эстонии и Архангельске, зеленые, бандиты, Петлюра и Махно, Пилсудский, Маннергейм – все шавки с окраин империи лезут к Москве. Как быть, капитан?

– Наше дело не так безнадежно. Колчак отброшен, Юденич и Миллер на севере слабы, интервенция Антанты, сейчас уже очевидно, не состоится. Перед нами остается важнейшее испытание – отбить Деникина…

– А у него английские танки, добровольческие полки и казачья конница. Выстоим, капитан?

– Должны выстоять. Но армия слаба, полки деградируют, нужны подкрепления. Если бы вы поставили вопрос ребром перед Дзержинским и Троцким, то наверняка к нам бы прислушались.

– Ставлю. Каждый раз ставлю. И помощь будет, но пока нужно обходиться своими силами.

Кастырченко поднялся из-за стола и, обойдя кабинет по дуге, остановился за спиной Самсонова.

– Ты знай, капитан, что я верю тебе, иначе бы давно в расход пустил. Но тут, видишь, совсем другое дело. Мы взяли бывшего командира пятого пехотного полка.

– Игнатова? Дезертира?

– Именно. Сперва хотели расстрелять без лишней проволочки, но он, стерва, интересные вещи нам стал рассказывать. Будто ты, капитан, специально его полк подвел под донцов, а соседние части ночью снял с позиций. Он говорит, что его штаб окружили, а ему пришлось бежать. Такие вот интересные сведения.

– Ложь. Я уже писал рапорт в связи с гибелью полка. К Игнатову своевременно был направлен ординарец с приказом о тактическом отступлении. Он приказ не выполнил, а когда попал в окружение, бросил полк и скрылся. Из-за этого случая произошел провал фронта, и мы вынуждены были отступить из Верхне-Донского округа.

– Складно говоришь, капитан. Складно, не придерешься. Но и он не лыком шит. Так что теперь учти – либо ты, либо он. Другого не будет.

– Я от своих слов не отступлюсь.

– Ну тогда поднимайся. Идем в камеру. Но только гляди, будь убедителен, а не то он выйдет, а ты так там и останешься.

Самсонов понимал, что если бы против него действительно были улики, то комендант не стал бы устраивать нравоучительных бесед.

«Запугать хочет. Думает, мол, в случае чего побоюсь неосторожный шаг сделать. И правда, теперь побоюсь. А если… – Самсонов вспомнил о блокнотном листе с пятью буквами: “Кн. Вс. М.”. – А если жив и если ему удалось-таки пробиться к белым? И если Кастырченко о чем-то догадывается?»

Они спустились в подвал и, пройдя по коридору, остановились у одной из дверей в боковом ответвлении. Над дверью белой краской была выведена надпись: «Входящий сюда, оставь надежды». Кастырченко выбрал нужный ключ и отдернул щеколду.

– Вперед, мой капитан!

Самсонов ступил на земляной, окаменелый пол камеры. Внутри было душно. Прямоугольное окно у основания сводчатого потолка снаружи было завалено хламом и пропускало лишь редкие лучи света. Самсонова охватил страх, он протянул руку в темноту и, нащупав шероховатую, со стекающими струйками ледяной воды, стену, застыл.

Кастырченко щелкнул выключателем, и в камере зажегся электрический свет. Трехъярусные грубые нары по боковым стенам были пусты. В дальнем конце камеры со скрещенными на груди руками и внимательным испуганным взглядом стоял мужчина. Он был одет в лохмотья военной формы и бос.

– Юрий Петрович! – голос Кастырченко прозвучал необыкновенно глухо. – Как и обещал, привел к вам капитана Самсонова. В его присутствии вы ручались рассказать о неких новых обстоятельствах. Я готов слушать вас. Хочу сразу предупредить, что от результатов нашей беседы напрямую зависит то, кто останется в этом чудном приюте, а кто, – Кастырченко указал на окно, – выйдет на белый свет.

Юрий Петрович Игнатов был выходцем из среды мелких купеческих приказчиков. Поднявшись на волне хаоса, он достиг командных высот в Красной армии, но вследствие своей незадачливости или, как знать, чьей-то злой воли, пал до подвалов ЧК.

Арестант сделал два шага вперед, щурясь от непривычного света на вошедших. Он был худ и страшен, с широко открытым ртом, с черными впадинами вокруг суетливых глаз.

– Вот ваш бывший командир, – Кастырченко обратился к Игнатову, – говорите, что имеете.

Самсонов и Игнатов встретились взглядами. Капитану было жутко и не по себе от этой жизненной трагедии жалкого человека.

– Это он приказал отступать дивизии, а нашему полку сдерживать донцов. Мы сдерживали, пока могли, а потом попали в окружение, и я приказал прорываться поодиночке и мелкими группами. Я все уже говорил на допросе, – Игнатов набрал в грудь воздуху и вдруг сорвался на крик: – Это он, он нас там оставил! Пусть он здесь гниет! Буржуйское отродье! Все они, офицерье, падаль и изменники!

Самсонов сжал зубы и молчал.

– Что скажете? – дав Игнатову знак замолчать, Кастырченко ласково похлопал Самсонова по плечу.

– Это ложь. Командиру полка Игнатову был отдан приказ отступать вместе с другими частями в Верхне-Донском округе. И если командир полка решил явить миру свое геройство, то Красная армия поплатилась за это прорывом фронта и громадными потерями.

– Да, Юрий Петрович, нечего сказать, обвинение серьезное. Но мы, – Кастырченко махнул перед лицом Игнатова кулаком, – рабоче-крестьянская власть, и мы не можем поверить, что выходец из нашей среды, простой человек, способен предать нас в руки кровопийц-буржуев. Если б не это обстоятельство…

– Я не предавал! – истерично закричал Игнатов.

– Мы вам верим. И именно на этой вере зиждется ваша жизнь и ваша надежда на освобождение. Я обещаю вам, что мы проведем расследование и виновных в вашем несчастье покараем со всею строгостью революционного времени.

Кастырченко пропустил Самсонова вперед и, выйдя вслед, отдал ключи от камеры часовому. Они молча поднялись и вышли на парадное крыльцо здания бывших продовольственных складов. Ворота во внутренний двор были открыты, и на улицу, грузно покачивая боками, выкатывалась телега. Над низкими бортами поднимался груз, прикрытый мешковиной. Кобыла в упряжи фыркнула, вытянула колесо из промоины и потянула телегу вниз к оврагу. Задний борт телеги был откинут, и из-под мешков к земле свешивалась одутловатая женская рука.

– Вы меня ясно поняли? – спросил Кастырченко.

– Думаю, да.

– Будьте осторожны, следите за своими поступками и за поступками своих подчиненных. Вам доверяют в Реввоенсовете, но это не исключает опеки со стороны карательных органов. Я внимательно наблюдаю за вами и хочу видеть успехи на фронтах.

– Вы не должны верить словам Игнатова, он дезертир…

– Это мне виднее. Позаботьтесь о себе.

Глава третья, в которой течением времени смываются самые твердые принципы

Капитан Самсонов был не из тех людей, которых можно запугать. Испытывая тайный и старательно подавляемый страх перед грубой силой ЧК, он все же умел владеть своими чувствами. Самсонов полагал, что коли уж он безнаказанно вышел на свет и что Кастырченко пока лишь грозит, то ничего страшного в ближайшие дни не приключится. А дальше ближайших дней капитан отвык заглядывать.

«Лающая собака никогда не укусит, а грозящий человек не нанесет удар первым», – размышлял Самсонов, минуя городские окраины.

Капитан жил во втором этаже небольшого особняка. Первый этаж занимали семьи военных спецов штаба армии, и близлежащие дома также были населены бывшими офицерами бывшей русской армии. Здесь, в окружении себе подобных, они обладали хотя бы воображаемым спокойствием. Впрочем, действенность этого воображения непосредственно зависела лишь от одного человека, им был комендант Воронежской ЧК бывший мясник Иван Кастырченко.

Об этом человеке и думал Самсонов по пути домой. Воодушевление первых шагов к задуманному разгрому Красной армии ушло. Князь Мещерский канул в неизвестность, страхи оживали в душе капитана. Его снедал не ужас расстрела или заключения, но оторванность от мира, абсурдность, фантастичность происходящего. Будучи плотью от плоти русского офицерства, он не мог смириться с подчинением Льву Бронштейну или Ивану Кастырченко.

Именно будничное, постылое влекло его на подвиг и на предательство. И капитану суждено было жить во времена, когда грань между первым и вторым стерлась совершенно.

– Сергей Ильич! Беда! – Петревский сбежал навстречу капитану с парадного крыльца. – Она, то бишь женщина эта, которую вы приказали взять с собой, баронесса Таубе, застрелилась! – выпалил Петревский и опрометью с полотенцем через плечо бросился за угол.

Самсонов проводил взглядом ординарца, постоял в задумчивости и, тяжело вздохнув, пошел следом. За углом дома на квадратной, посыпанной гравием площадке толпились люди. Здесь были почти все обитатели близлежащих домов. Дети стояли поодаль, девочки плакали, а мальчики, насупленные и деловитые, радостными возгласами встретили капитана. Перед Самсоновым расступились, и он увидел баронессу. Несчастная лежала на спине, скрестив руки на груди, зажимая пальцами кровоточащую рану. Глаза ее были открыты и неподвижны. Над баронессой склонились дворник Булат и Петревский. В то время как дворник приподнимал баронессу за плечи, Петревский, морща лоб, неуклюже стягивал полотенце на ее груди.

– Юнкер, оставьте, – приказал Самсонов. – Не видите, что она мертва?

Петревский поднял голову и зло посмотрел на Самсонова.

– Но как?!

– Я вам приказал позаботиться об этой женщине. Где она достала оружие? Почему вы позволили ей уйти из дома?

– Я отлучился, – рябое лицо Петревского передернула гримаса обиды и недоумения. – Она застрелилась.

– Я вижу. Булат, а вы что? У юноши припадок, отведите его в дворницкую и приведите в чувство. Она мертва. Позаботьтесь о похоронах.

– Слушаю, барин, – пробасил Булат.

– Расходитесь, господа. Расходитесь. И уведите детей, и без того много крови льется у них на глазах.

Самсонова послушали. Женщины стали расходиться первыми, забирая с собой детей. Вслед направились и офицеры, группами, куря и перебрасываясь редкими фразами.

– Я знал ее мужа, – сказал пожилой, крепко сложенный, с окладистой бородой и усами артиллерист, – барона Таубе. Стойкий был человек. Вам известна его судьба?

– Расстреляли, – сухо ответил Самсонов.

– Пожалуй… – артиллерист хотел еще что-то добавить, но не решился и, перекрестившись, пошел прочь.

Самсонов проследил за тем, как Петревский и Булат подняли тело с земли и отнесли на квартиру Губиных. Анна Семеновна Губина со своей взрослой дочерью Леночкой вызвались омыть тело покойницы и позаботиться о похоронах.

Докурив, капитан сделал выговор пришедшему в себя и стыдливо краснеющему Петревскому, на том удовлетворился и поднялся к себе. В прихожей его встретила экономка Наталья Леонидовна, с белым в лиловых пятнах лицом. Это была женщина пятидесяти с лишком лет. Ее муж, полковник, погиб в мировую войну, и Самсонов приютил вдову с ее семнадцатилетней дочерью Аней.

– Наталья Леонидовна, вы же такого на своем веку повидали, как можно было допустить? – с упреком в голосе начал с порога капитан. – Я понимаю Петревского, взбалмошный мальчишка, все мысли о подвигах да о девичьих кудрях!

И Самсонов, и Наталья Леонидовна знали, что Петревский втайне влюблен в Аню, а Аня втайне влюблена в юнкера, но об этом отчего-то было стыдно говорить обоим.

Наталья Леонидовна все так же мрачно и молча стояла в коридоре, держась ладонью за стену. Самсонов подумал, что упреки излишни, и хотел пройти в комнаты.

– Сергей Ильич, – хриплым шепотом произнесла вдова, когда капитан уже открывал дверь в гостиную, – не вините Петревского. Он ни при чем. Это я дала покойнице пистолет.

– Зачем?

– А вы бы смогли жить после такого? – женщина всхлипнула и, не сдержавшись, зарыдала.

Самсонов помедлил мгновение.

– Вы бы смогли?! – истерично воскликнула Наталья Леонидовна.

– Нет, я бы не смог.

– Вот и я… – она глубоко вздохнула, глотая катящиеся по щекам слезы и, прижав ладонь к губам, замолчала.

– Я думал помочь ей.

– А помогла я.

– Должно, верно. Ее все одно нашли бы и расстреляли. А так мука одна.

Самсонов повернулся и вошел в гостиную.

– Еще, Сергей Ильич, постойте. Я совсем запамятовала, к вам посетитель.

– Посетитель?

Самсонов привык к паломничеству всяческого рода просителей и жалобщиков. Он по мере сил помогал им, но с самых первых дней своей службы в Воронеже строжайше запретил пускать кого-либо постороннего в свою квартиру.

– Да, – Наталья Леонидовна стыдливо покраснела, – я помню ваше указание ограждать… но он очень необычный и настойчив…

– Они все необычные, – раздраженно ответил Самсонов. – Где он?

– Дожидается в кабинете…

– Вы в своем уме?! Вы пустили постороннего человека в мой кабинет?

Самсонов быстро прошел через гостиную и спальню в кабинет.

– Любезный капитан! Милейший! Дражайший! Сергей Ильич! Сколько лет!

Самсонов оказался заключенным в сильные объятия и с трудом набрал воздуху в грудь, чтобы не застонать.

– Рад! Рад! Сердечно счастлив лицезреть ваше появление! – не умолкал гость. – Право, восхищению моему не было б предела, но поймите правильно, – незнакомец вдруг понурил голову, – такое событие… такое несчастье омрачило нашу встречу. Ну да ладно, не будем о грустном. Царствие небесное душе покойницы. Вечная память. Но что я вас держу на пороге?! – незнакомец как ни в чем не бывало оживился и, радушно улыбаясь во все красивое белое лицо с орлиным носом, ничуть не смущаясь, жестом пригласил капитана в его собственный кабинет. – Проходите, проходите. Садитесь. Чаю? Кофе? Может быть, коньяк? Что прикажете? Наталья Леонидовна!

– Да! – с придыханием и волнением в голосе отозвалась из гостиной экономка.

– Чаю с ромом! И прикажите никого не пускать. Нас ни для кого нет.

– Как скажете. Сейчас будет сделано, – залепетала Наталья Леонидовна, закрыла дверь и, шурша юбками, поспешила на кухню.

– Ай-яй, у вас был неприятный день, я вижу, особенно вторая его половина. Да? – незнакомец нагнулся над усаженным в кресло капитаном и в упор заглянул ему в глаза.

– Вы кто? – сухо, удерживаясь от гнева и растерянности, спросил Самсонов.

– Я не представился? Простите, забегался, – незнакомец вытянулся во фронт и почти прокричал: – Штабс-капитан Дмитрий Родионович Зетлинг! – и для чего-то, переходя на загадочный шепот, добавил: – Собственной персоной.

– По какому вы вопросу? – Самсонов потерянно оглядел комнату, словно желая удостовериться, нет ли в ней еще кого.

– По какому вопросу? А, собственно, по очень простому, по бескорыстному вопросу. А именно: с какой целью вы давеча отдали приказ перебросить с фронта в глубокий тыл два батальона 14-го полка. Хотя, смею быть в этом уверенным, ясно понимаете, что этот ваш тактический маневр приведет к образованию бреши на одном из самых опасных участков фронта. Смею также спросить, для чего вы это сделали и как намерены отвечать? Товарищ Ленин вас за это по головке не погладит!

– Что? – Самсонов задохся от возмущения и не смог продолжить.

– Я говорю, кому служим, товарищ капитан? Кому служим-то?

– Вон! Вон отсюда! – Самсонов грозно взмахнул ладонью и указал на дверь. – Проходимец. Хам! Наталья Леонидовна! Выставьте его вон, будьте любезны.

В гостиной зашуршали юбки экономки, но, судя по затихшему шелесту и захлопнувшейся двери на кухню, Наталья Леонидовна предпочла предаться благоразумному бегству.

В кабинете наступила тишина. Зетлинг стоял посреди комнаты, важно подбоченясь и широко и приветливо улыбаясь. Самсонов встал с кресла и в растерянности поглядывал на выход, ожидая подмоги.

– Не кипятитесь вы так, капитан. Помилосердствуйте. И без того день трудный выдался, а вы еще в истерику впадаете, – миролюбиво заговорил Зетлинг. – Я же так, без претензий, спросил вас. Думал, вы раскроете свой хитрый тактический замысел или еще что… в общем, суть, конечно же, не в этом.

– А в чем же?

– Суть моего визита к вам очень проста, и ее можно изложить всего в каких-нибудь пяти буквах.

– Что за околесица!

– Обождите. Обождите вы. Посмотрите лучше сюда, а после, если прикажете, я уйду.

– Да уж, будьте любезны.

Самсонов самоуверенно взял из рук Зетлинга блокнотный лист, но, развернув его, побелел, скомкал и спрятал в карман. На листе печатными буквами была выведена следующая надпись: «Кн. Вс. М.».

– Вы от него? – с деловым и нервозным видом спросил Самсонов.

– То-то же, так с вами приятно вести беседу, – Зетлинг улыбнулся. – Нет.

– Но откуда вам известно…

– О! Лишь благодаря вашей неосмотрительности, дорогой Сергей Ильич, лишь благодаря вашей отваге и неизменно сопутствующей ей наивности. Вот, – Зетлинг вынул из кармана лист и подал его капитану. – Ваше письмецо?

Самсонов взял бумагу, но читать не стал. Он признал свое опрометчивое письмо в штаб Донской армии, переданное князю Мещерскому.

– Ну признайтесь!

– Шантажировать меня пришли?

– Глупости какие. Впрочем, если письмо вам еще нужно, забирайте. Мне лично оно без надобности, – Зетлинг состроил презрительную гримасу и отвернулся к окну. – Говоря без обиняков…

– Да уж, пожалуйте.

– Я явился к вам узнать, не передумали ли вы.

– Помилуйте, любезнейший. По-вашему, я идиот? И вы пришли сюда и смеете рассчитывать, что я так вот, сперва прижатый к стенке, а после отпущенный на волю через ваше благородство, разомлею от благодарности и выложу все карты? Вы в своем уме?!

– А вы мне нравитесь.

– А вы мне нет.

– Это только пока.

В кабинете повисла тишина. Зетлинг что-то разглядывал в окне, Самсонов подошел к столу и бегло осмотрел содержимое выдвижных ящиков.

– Вы полагаете, я вор?

– Я полагаю, что вы очень смахиваете на него.

– Вы дерзкий.

– А вы наглый.

– Но довольно! – Зетлинг повернулся лицом к Самсонову. – Не желаете вы говорить, начну я. Князь Мещерский погиб, пробираясь через линию фронта. Умирающим он случайно попал в руки одного моего знакомого, который также шел на юг.

– Офицера?

– Берите выше. Этот человек передал мне ваше письмо, ненужное ему, но столь ценное для всего Белого дела. На тот момент я командовал одним из полков Добровольческой армии…

– В чине штабс-капитана?

– Вас это смущает? А в каком чине, позвольте осведомиться, вы командуете армией? Гражданская война смешала все прежние звания и регалии. Но это не имеет отношения к делу. Командуя полком и имея давние дружеские связи с генералом Деникиным, я обратился напрямую к нему, и он дал согласие на мою поездку сюда для переговоров с вами.

– Кто еще знает о моем письме?

– Никто, кроме меня, Деникина и моего приятеля, ставшего свидетелем гибели Мещерского. Можете быть покойны.

– Что ж, это обнадеживает.

– Я рад, что сумел обрадовать вас.

– Но садитесь, вижу, нам предстоит обстоятельный разговор.

Самсонов предложил Зетлингу кресло и направился к серванту за черной пузатой бутылкой рома.

Солнце садилось. Зетлинг вышел из коляски, расплатился с кучером и поднялся к себе во второй этаж. Он жил в гостинице «Любляна» – быть может, последнем осколке былого воронежского полусвета. Это было опрятное здание в три этажа, расположенное покоем на одной из центральных улочек города. До революции – оплот буржуазного ханжества, после прихода к власти большевиков гостиница стала центром притяжения новых власть имущих. На первом этаже расположился ресторан с духовым оркестром, танцевальной труппой и летней верандой. Старый владелец гостиницы, выходец из горной Словении, был расстрелян, а его место занял расторопный товарищ с лоснящейся физиономией купеческого приказчика.

Зетлинг занимал номер из двух комнат. По соседству были пустующие номера членов Реввоенсовета, а дверь напротив вела в комнаты председателя областного совета. Жизнь Дмитрия Родионовича, несомненно, изменилась. Зетлинг стал циничнее, суровее и значительнее. Он получил власть и полную свободу действия по обе стороны фронта.

Зетлинг расстегнул пуговицы на гимнастерке, поправил крест на груди и, умывшись ледяной водой из бронзового крана, расположился на диване с бокалом белого вина. Он думал, и мысли его были черны и угнетающи. Согласившись на сделку с Аваддоном, пойдя на нее не для утоления корыстолюбия, а исключительно в надежде на победу Белого движения и очищения России, он попал в сети. Сделав первый шаг, он не мог уже сойти с пути, полного неумолимости и лжи. Зетлинг теперь часто вспоминал встречу с Аваддоном в Бердичеве осенью 1917 года. Тогда, в разливе кровавых волн революции, Аваддон сделал предложение, показавшееся Зетлингу абсурдным и странным. Штабс-капитан без тени сомнения отверг сотрудничество с этим человеком и его пугающим мрачным миром. Но прошло время, и все переменилось.

«В конце концов, – думал Зетлинг, – мой долг пожертвовать собой для дела. И я не отрекусь от него. Пускай я затянут в пучину, пусть, и Маша права – я дурно переменился, стал говорить, думать и делать, как он. Что ж… Что моя жизнь? Пустота и безысходность. Я в тисках долга и трагедии моей страны. Единственное, что у меня есть, – это Маша. Но и ее, конечно же, не было бы, будь все тихо и по-прежнему. Жил бы я сейчас в гарнизоне, ходил на службу и прозябал без цели. А так у моей жизни появляется реальный, весомый, ощутимый смысл. Я могу что-то сделать, хотя и пожертвовав своими убеждениями, любовью и даже верой».

Зетлинг допил вино и поставил бокал на этажерку. Он встал, открыл шкатулку и, достав оттуда фотокарточку улыбающейся и блестящей Петлицкой, сел в кресло и ушел в себя.

В действительности Зетлинг мало знал о подлинных планах Аваддона. Он столкнулся с обычной скрытностью этого человека. Перед Зетлингом стояла цель, она вдохновляла его, и он, страшась разочарования, не заглядывал излишне далеко. В этот день после долгого разговора с Самсоновым Зетлинг окончательно прояснил для себя черты личности капитана и остался доволен. Им удалось найти общий язык и предварительно условиться о планах на ближайшие месяцы…

В дверь номера постучали. Зетлинг положил фотокарточку обратно в шкатулку и, оправив гимнастерку, пошел открывать. На пороге стоял долговязый мужчина в котелке и плаще.

– Позволите?

– Да, прошу. Я заждался.

– Задержали обстоятельства. Что передать хозяину?

– Передайте, что я остался вполне удовлетворен разговором с капитаном Самсоновым и что капитан полон решимости идти по пути сотрудничества с нами.

– Вы уже определились с конкретными действиями?

– Да, но лишь предварительно. Все будет зависеть от решений командования белых. Подробнее об этом я бы хотел говорить лично с вашим хозяином.

– Не доверяете? – гость злорадно ухмыльнулся. – Впрочем, я полагаю, с некоторых пор он наш общий хозяин.

– Это заблуждение.

– Воля ваша.

– Всего доброго.

Гость поклонился, обнажив проплешину. Зетлинг закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Все. Уже произвели в его слуги. Правду говорила Маша. Но что делать? Пока это того стоит, а там видно будет. Придет время – вырвусь, а если не удастся – убьют, и делу конец.

Глава четвертая, в которой Минин окунается в родную стихию

По высотам ударила шрапнель, и полк цепями, вперебежку, пошел в атаку. Но с той стороны реки забили пулеметы, и цепи легли.

Был полдень. Бой разворачивался по обоим берегам реки и выше по течению, на поросших ольховыми перелесками холмах. Батареи корпуса Шкуро били по позициям красных из-за села. Конные группы терских казаков и драгун мелькали среди изб, до времени не переходя в наступление.

На правом фланге снаряды обрушили каменный мост, и на всем протяжении реки до излучины у густого леса осталась одна деревянная переправа. По обе стороны от нее в двух-трех сотнях шагов залегли цепи. Но всякая попытка, будь то красных или белых, приблизиться к мосту оканчивалась большими потерями и бегством.

Так прошел час. Внезапно из-за холмов в тылу красных в реку и на передовые позиции корпуса Шкуро посыпались снаряды. Под перекрестным огнем цепи белых начали откатываться за село. Из леса, с позиций красных, к мосту поскакали трое всадников с факелами. Один из них на полном скаку откинулся на луку, выронив факел, и конь, замедляя бег, понес его прочь от реки. Двое других достигли моста и, осаживая разгоряченных коней, под ураганным огнем бросили факелы на деревянный настил и умчались прочь.

– Господин ротмистр! Цепи отступают! Мост подожгли! – на одном дыхании выпалил вбежавший в избу ординарец.

Минин встал из-за стола, опрокинул стакан водки и, обращаясь к офицерам, сказал:

– Что ж, господа, наш черед. С Богом!

– С Богом! – дружно подхватили офицеры.

Минин вскочил на своего гнедого жеребца и поскакал к реке. За ним из дворов и проулков потянулись цепи казаков и драгун. Минин, с непокрытой головой и развевающейся по ветру копной русых волос, вытянув в могучей правой руке шашку, в расшитом позолотой мундире конногвардейского полка, вылетел в поле и, увлекая за собой рассыпавшуюся конную лаву, помчался вперед. Отступавшая пехота развернулась и бегом, с винтовками наперевес, перешла в наступление.

– Ура! – прокатилось по фронту.

На том берегу появились конные тачанки, и по наступающим ударили пулеметы. Хрипя и зарываясь в землю, кругом падали люди и кони. Мост полыхал. Казачьи фланги конной лавы бросились вброд, взрезая брызгами размеренное течение реки. Минин и его драгуны через огненные ворота, преодолевая завесу дыма и рушащегося под обожженными копытами коней моста, ворвались на позиции красных. Началась резня. Истребив пулеметные расчеты и отдельных сопротивляющихся большевиков, белая конница с Мининым во главе ушла в тыл.

Вслед за драгунами реку преодолели казаки, а за ними пехотный полк. На захваченных позициях красных разворачивали пулеметы, приспосабливая траншеи для обороны от возможной контратаки. Пленных большевиков тут же разделили на две группы. Рядовых разоружали и отводили на тот берег, в село. Комиссаров и коммунистов расстреляли, а тела столкнули в воду.

После передышки казаки рысью поскакали вниз по течению, вдоль пологого берега реки, в обход тех холмов, за которыми располагалась большевистская артиллерия и к которым напрямик устремился Минин со своими драгунами.

В село, с которого ушли в атаку кавалерия Минина и казаки, въехала кавалькада всадников. Во главе ее, рысью, на пегом жеребце, прямо держа плечи, ехал генерал Шкуро. Короткую мускулистую шею его туго обвязывала нить с крестом. Глубоко посаженные пронзительные и по-бычьи непроницаемые глаза его глядели упрямо и зло. Шкуро со своей свитой достиг площади перед церковью, когда навстречу ему на взмыленном жеребце вылетел есаул.

– Господин генерал! Из тылов красных выдвинулась конница Думенко. Казаки не выдержали натиска и отступают.

– Где Минин?

– Неизвестно. После занятия большевистских позиций его драгунский полк и два эскадрона кубанцев пошли к станции через холмы!

– В каком направлении выступает Думенко?

– Вдоль берега реки, заходя во фланг нашей пехоте и отрезая Минина.

– Григорий, – Шкуро обернулся к седому атаману, – возьми терскую пластунскую бригаду и окопайся на обоих берегах реки и у брода. Приготовьтесь к отражению конной атаки.

Атаман козырнул, поднял коня на дыбы и скрылся в облаке пыли.

Конница Думенко вышла навстречу обескровленным тяжелым боем казакам с той самой станции за холмами, где и располагалась большевистская артиллерия и к которой по оврагам и засекам вел свой отряд Минин. Выйдя на берег реки, красная конница рассыпалась лавой и, без труда сбивая и обращая в бегство малочисленные и разрозненные группы казаков, устремилась к бродам. Прорвавшись сквозь пулеметный огонь, красная кавалерия ворвалась в окопы. Из села Шкуро бросил на подмогу последние резервы. Часть красных во главе с самим Думенко вброд преодолела реку и схлестнулась с резервами Шкуро. Поле битвы объял хаос. Рубились группами и поодиночке, не щадя раненых и не беря пленных.

Под первым и самым страшным натиском красных удалось выстоять, но, сбитые с позиций, потерянные и разрозненные белые отряды все дальше оттягивались к берегу реки и гибли или наудачу бросались в воду и становились легкой добычей. Красные были близки к победе. Стоявший на окраине села Шкуро уже готов был отдать приказ к отступлению. Хотя этот приказ не имел никакого смысла. Отступать было некуда, и зажатые в тисках реки и отчаянно напирающих красных казаки были обречены на гибель или пленение.

Шкуро обернулся к свите и сказал с усмешкой:

– Все. Славный корпус генерала Шкуро погиб. Командуйте отступление. Отведите остатки войск за железную дорогу и займите оборону.

Шкуро пришпорил коня и поскакал прочь.

После взятия позиций красных Минин во главе пяти сотен всадников, драгун и кубанцев, устремился за холмы, к железнодорожной станции. Он знал, что там находятся большевистская артиллерия и резервы. Это был отчаянный шаг. Путь, выбранный Мининым, был изрезан оврагами и перелесками. Но Минин знал: захвати он станцию, и дорога на Лиски и дальше на Воронеж будет свободна.

Когда отряд Минина преодолел большую часть пути и вошел в ложбину, за которой виднелись насыпь и трубы станционных строений, со стороны реки донеслись выстрелы и шум битвы. Минин насторожился и, по удаляющемуся звуку определив большое сражение и отступление казаков, повернул свой отряд. Выйдя на луг, широкой дугой опоясывавший реку, Минин увидел картину военной катастрофы. Все окрест было усеяно телами. Кони бродили без цели в поисках хозяев. Вдалеке, на другом берегу, скрывался отряд казаков, уходящий от преследования.

К Минину привели раненого подъесаула.

– Большевики…конница… – с трудом выговорил раненый, зажимая пальцами кровоточащий бок. – Две, а то и три тысячи сабель.

– Куда пошли? – нетерпеливо спросил Минин.

– По берегу. К бродам.

– Думенко… – в задумчивости произнес Минин. – За мной! По коням!

Минин повел отряд вверх по течению. Время близилось к семи часам пополудни. На всем пути прибрежные луга были усеяны ранеными и убитыми. Увидев вдали занятые красными траншеи и прижатые к реке, сопротивляющиеся из последних сил остатки корпуса Шкуро, Минин вскинул шашку и повел отряд в атаку.

Издали было видно, как комиссары отчаянно разворачивали и строили ряды кавалерии, как на другом берегу Шкуро во главе своего штаба и всех сохранивших дух для борьбы ринулся к реке. Настал решительный момент.

Красным командирам удалось развернуть ряды для отражения атаки Минина, но кони не успели разбежаться, и драгуны разорвали строй красных надвое. Ударившие с тыла казаки и пехота довершили дело. Разрубленная на части, измотанная после долгой битвы красная конница была разгромлена.

Тем временем на другом берегу реки схлестнулись отряды во главе с самими Думенко и Шкуро. Бой был равный и жестокий. Но лишь преодолевшие реку вброд драгуны Минина ударили в тыл, как дело было решено.

Солнце клонилось к закату. Разрозненные группы большевиков спасались от преследования, уходя к станции под прикрытием бронепоезда. Казаки Шкуро спешно занимали отвоеванные позиции по обоим берегам реки. Предстояло похоронить убитых и отправить в тыл раненых.

Стоял конец июля 1919 года. С мая белые армии Юга России развернули широкое наступление. Добровольческая армия отбросила большевиков за Северный Донец. Опрокидывая противника и не давая ему опомниться, добровольцы с боями прошли за месяц триста верст. 10 июня пал Белгород, 11-го после кровавого уличного боя был взят Харьков, а 16-го Шкуро триумфально вступил в Екатеринославль. Разгром врага был полным. В приказе Председателя Реввоенсовета Троцкий писал: «Позорное разложение и состояние полного упадка частей дошли до последней степени. Случаи бессмысленной паники наблюдаются на каждом шагу. Шкурничество процветает!»

В середине мая началось наступление Донской армии. Прорвав фронт 8-й и 9-й армий красных, казаки вышли к Балашову и Лискам. 16 июня в Новочеркасске торжественно провозгласили весть об освобождении Донской земли.

17 июня кавалерия Кавказской армии генерала Врангеля ворвалась в Царицын и после тяжелых боев выбила большевиков из города. К концу июня белые армии Юга России вышли на фронт Царицын – Белгород – Екатеринославль. 20 июня 1919 года генерал Деникин отдал армиям директиву:

Большевистское командование предприняло чрезвычайные усилия для восстановления разгромленного Южного фронта. Главнокомандующего Вацетиса сменил полковник Каменев, командующего Южным фронтом Гиттиса – генерал Егорьев. Революционные трибуналы, заградительные и карательные отряды восстанавливали дисциплину террором. Все силы пропагандистской машины были брошены на возрождение боевого духа. Троцкий писал: «Вся страна теперь заботится о Южном фронте».

После занятия Екатеринославля корпус Шкуро был переброшен на правый фланг Добровольческой армии. Войско Шкуро было типичным явлением для Гражданской войны. Символизируя собой смешение всего и вся, оно состояло из кубанских и терских казаков, добровольно пошедших на службу к лихому атаману. Исключение составлял лишь отряд драгун Минина, когда-то раньше из тактических соображений переведенный под командование Шкуро.

– Ваше превосходительство! Противный берег реки занят нами окончательно. Отдельные красные отряды прорвались к нам в тыл, но уже послана погоня. Разрозненные группы большевиков отступают к станции!

– Остыньте, ротмистр. Садитесь. Мы же тут не в Генштабе. Будем проще. Чаю желаете?

– Благодарю.

– Нет, это я должен вас благодарить, – Шкуро взял руку Минина двумя ладонями, крепко сжал ее. – Мы вам обязаны! Сегодня вы спасли мою честь.

Они обнялись.

– Знайте, что я услуг не забываю и умею быть благодарным. Но довольно. Лучше взглянем, что нас ждет впереди.

Шкуро, Минин и дюжина штабных и казачьих атаманов, присутствовавших в комнате, окружили овальный стол с картой. Отряд Шкуро находился на берегу Оскола, невдалеке от станции Валуйки. К ней-то и рвался так отчаянно и безуспешно Минин в своей давешней атаке. Валуйки были ключевым пунктом в обороне красных. Здесь стояли бронепоезда, сюда перебрасывались эшелоны с подкреплением для готовящегося контрнаступления на юг. Валуйки были узловой станцией, где смыкались железные дороги, ведущие из Воронежа, Тамбова и всей Средней Волги и из Курска, Орла и всей Центральной России. Овладев Валуйками, Шкуро рассчитывал разорвать коммуникации красных и получить в свое распоряжение железную дорогу для скорейшего наступления на Лиски и Воронеж.

– План ясен. Завтра вы, – Шкуро исподлобья, с бычьей прямотой взглянул на Минина, – возьмете своих драгун и всю казачью конницу и лихой атакой, без артиллерии, без пехоты, займете станцию.

– Это практически невозможно. Части обескровлены, кони утомлены. Несравненно разумнее дождаться донской конницы и танков, генерал Май-Маевский обещал…

– Я не намерен обсуждать с вами, что разумнее! Я намерен отдать вам приказ, а уж вы, будьте любезны, исполняйте! – Шкуро сжал губы и со злобой смял карту в руках.

– Как прикажете.

Минин был в неладах со Шкуро. Ротмистр сам был не чужд авантюризма и бесшабашности. Но он полагал, что во всем нужно знать меру, тем более в играх на чужие жизни.

– Все. Вы свободны, ротмистр.

– Мне вести конницу по берегу реки или напрямик?

– По берегу. Выступите с рассветом.

Минин козырнул и вышел.

– Ну а мы, Григорий, – Шкуро хитро улыбнулся, – пока отважный ротмистр будет отвлекать на себя бронепоезда и артиллерию, обойдем станцию здесь, через овраги, и победоносно ворвемся в расположение красных с тыла. И пускай потом все эти умники генералы ломают головы, как это Шкуро громит всех и вся на своем пути. Так я говорю?

– Как прикажешь, батька!

– Тогда оставь у бродов слабые заслоны и раненых, а своих пластунов подними в полночь, и двинем.

– Добро.

Минин прошел темными, размякшими от моросящего дождя улицами села. Он остановился в избе, ближней к обрыву над рекой. В сенях ротмистра встретили детский плач и спертый, тяжелый воздух. В большой комнате было накурено. Офицеры, лежа на циновке, играли в карты и перебрасывались шутками.

– О! Минин! Ну-ка давайте-ка за общий стол!

– Что там? Какие вести с полей? Что еще выдумал наш бесстрашный генерал?

– Неустрашимостью Богом меченный!

Последовал дружный взрыв смеха.

Минин укоризненно покачал головой:

– Вы бы не горлопанили, дети все же…

– Ничаго, барин. Ничаго. Пущай побалакают вволю, – услужливо вступился хозяин с узкими глазками и клочьями висящей седой бородой. – Сами ж тоже служивыми были. Понимаем.

– Кстати, ротмистр, а вы ничего нового не замечаете? В обстановке-с?

Офицеры захохотали.

– К вам гость! Но крайне молчаливый!

Со скамьи из неосвещенного угла избы поднялся юноша в сером плаще. У него было рябое лицо и большие добрые глаза. Читатель легко узнает в ночном гостье Петревского, в прошлом юнкера Михайловского училища, а в настоящем – ординарца начальника штаба 8-й армии красных капитана Самсонова.

– Господин ротмистр, – визгливым, срывающимся от волнения голосом заговорил Петревский, – прежде всего считаю своим долгом заявить, что господа офицеры ведут себя безобразно и преступно. В селе творится анархия: грабежи, насилие, издевательства над жителями. Это позор Белого дела!

– А это не мы!

– Это казачки!

Офицеры взорвались оглушительным хохотом.

– Мы его хотели сразу прибить, но он сказал, что к тебе с особым поручением, и мы подумали, что ты сам его…

– Что сам? – перебил Минин.

– Сам прибьешь.

– Встать!

Вахмистр вскочил на ноги.

– Еще я стану свидетелем подобной сцены, и вы, господин вахмистр, будете разжалованы в мои денщики. И потом пеняйте на себя.

Минина боялись, хотя никогда до сих пор не видели его в гневе.

– Прошу простить. Бой, водка, расслабились…

– Понимаю. Всем спать. А вас, – Минин обратился к Петревскому, – сердобольный юноша, прошу за мной.

Они вышли. В лицо им ударили порывистый ветер и холодный дождь.

– Идемте на сеновал, – предложил Минин.

– Я два дня в расположении белых. И увиденное ужасает. Если там, – Петревский махнул рукой за реку, – все ясно. Там террор и узаконенные грабежи во имя грядущего процветания. Здесь же хаос. Кругом мародерство. Казаки грабят церкви. Офицеры насилуют учительниц. Для чего столько крови? К чему призывы спасать Святую Русь? Ведь ложь?

– Не знаю. Просто бойня без всякого смысла и оправдания.

– Но для чего?

– Для чего льется этот дождь? И свищет ветер? Нам не знать. Я давно со всем смирился и ощущаю себя обыкновенной мельчайшей частицей в огромном водовороте. И не стоит ломать голову. Есть приказ – его нужно выполнить. А кем он дан, и для чего, и какое во всем этом высшее нравственное оправдание, нам не знать. Но верьте, пройдет какой-нибудь десяток лет, и о нас будут слагать легенды.

– Или пугать нами детей перед сном.

– Все зависит от того, кто кого побьет. Но да ладно. Что там у вас? Выкладывайте.

Это была не первая встреча Петревского и Минина. Самсонов возложил на своего ординарца опасное задание – он должен был обеспечивать связь с командованием белых. Петревского перевели в штаб одного из полков, командир которого, бывший гвардеец, также был посвящен в тайну заговора. Петревский не раз с огромным риском переходил фронт, ведя переговоры в штабах Донской и Добровольческой армий. По пути он заезжал к Минину.

– План ясен. В нем все, как никогда, выверено, просто и надежно. Что самое важное, никто никогда не догадается о нем.

– Радужная картина, – Минин скептически ухмыльнулся.

Ротмистр сидел рядом с Петревским на копне сена, поджав ноги и набирая в ладонь стекающую с крыши холодную дождевую воду.

– Самсонов легко нашел общий язык с новым командующим Егорьевым. После июньских поражений Троцкий настаивает на скорейшем триумфальном контрнаступлении. Для этого стянуты огромные силы. Но вот в чем загвоздка: основные резервы, в том числе и конница Буденного, сосредоточены под Саратовом, и главный удар красные нанесут по армии Врангеля под Царицыном. А вот наша 8-я армия как была, так и осталась оборванной.

– Не скажи…

– И даже так разбить ее было бы не под силу. Но Самсонов настоял на выделении второго направления для контрудара. И придется он в то самое место, где мы, дорогой ротмистр, так беззаботно беседуем!

Петревский был в восторге. Он значительно поднялся в собственных глазах и был горд рискованной миссией, выпавшей на его долю.

– Не вижу повода для радости.

– Как?! Все боеспособные части 8-й армии будут брошены на Валуйки в прорыв между Донской и Добровольческой армиями. Красные рассчитывают снять корпус Шкуро, вклиниться верст на двести, вернуть Харьков и с запада выйти к Дону.

– Блестящая перспектива, ничего не скажешь. Впрочем, корпус Шкуро – это вы громко сказали. Теперь у нас бригада, а то и полк.

– Все пустяки. Вы, Александр Евгеньевич, ничего не смыслите в большой политике.

– Куда уж мне.

– Ведь я тоже не даром свой хлеб ем. Как вы находите? Покуда я вам рассказал, что собираются предпринять красные. Но самое интересное впереди. Слушайте.

– С предельным вниманием.

– Пускай Врангель обороняется у себя на Волге. Его, конечно, потеснят, но авось выдержит. Да это и неважно!

– Не кричите же так.

– Важно другое. Вместе со мной к Шкуро пришли две казачьи бригады.

– Это уже нечто.

– Так что у вас снова корпус. Но, разумеется, вам все одно не сдержать наступление, да и не нужно этого делать.

– А что нужно?

– Завтра на рассвете Шкуро во главе всей своей кавалерии двинется вверх по Осколу и, обходя крупные населенные пункты и железные дороги, выйдет во фланг Воронежу. Тем временем 8-я армия красных сомнет оставшиеся здесь слабые заслоны и совершит свой прорыв. Он-то и станет для нее последним. Донцы и добровольцы, дав большевикам увязнуть поглубже, перейдут в наступление и сомкнут клещи где-нибудь здесь, под Валуйками. И все! 8-я армия перестанет существовать, Шкуро неожиданно для всех возьмет Воронеж, а до Москвы останется пятьсот верст прогулки в мягком вагоне!

– Задумано действительно неплохо. Но уж не вы ли, господин бывший юнкер, столь филигранно рассчитали комбинацию?

– Моя заслуга в этом тоже есть. Если без хвастовства…

– Если без хвастовства, то нам пора заканчивать.

Прискакавший от Шкуро казак спрашивал на дворе Минина.

– Мне все ясно. План неплохой. Теперь дело за нами, простыми вояками. Мы с вами увидимся нескоро, а потому передайте нашему общему другу Зетлингу мое рукопожатие и скажите, что надеюсь увидеть его в Воронеже.

– С удовольствием.

– Вот и ладно. Прощайте.

Минин пожал руку Петревскому, спрыгнул с сеновала и, кутаясь от дождя, поспешил в избу.

– Чертовы генералишки! Ничего не разберешь! Вырывают победу из рук! Минин, вы слышали?! – Шкуро негодовал.

– Что произошло?

– Нам приказывают оставить позиции и правым берегом Оскола идти на север… – попытался объяснить штабной офицер.

– Задумали авантюру, а я расхлебывай! – перебил Шкуро. – Думают, что если дали мне пару сотен шашек, то я хоть до Москвы дойду. Пройдохи!

– Глядите, – штабной показал Минину на карту, – нам приказано продвигаться на север сколько будет возможно, избегая поселений, уничтожая коммуникации и предельно незаметно! А после с запада выйти к Дону и к Воронежу.

– Масштабно. Но удастся ли? – Минин с сомнением покачал головой.

– Начисто на убой посылают! Что им казацкая кровь?!

Атаманы из окружения Шкуро были недовольны. Шкуро негодовал. План Зетлинга действительно таил в себе огромный риск, но в случае успеха обещал лавры.

– Помилуйте, генерал! – воскликнул Минин. – Чего же вы еще желаете? На нашем пути не будет крупных большевистских соединений. Нам предстоит не поход, а прогулка по богатым фуражом деревням. Пока большевики спохватятся, мы уже будем любоваться Воронежем с берегов Дона. Все трофеи, вся слава будут наши! Путь на Москву закрывает сильная 8-я армия; если же все удастся, мы обойдем ее с тыла, захватим штаб в Воронеже и немедля двинемся на север. А там уже и золотые купола Первопрестольной!

Шкуро неодобрительно и с сомнением слушал Минина.

– Вы, ротмистр, авантюрист и прощелыга.

– А вы, мой генерал, герой и спаситель отчизны.

– Добро! – Шкуро выпрямился и расправил плечи. Обращаясь к вестовому, он зычно сказал: – Передай в ставку, что через месяц будем в Воронеже. Все, хлопцы! Была не была! Пойдем на север за зипунами. Готовьтесь к походу. Выступаем на рассвете.

Казаки, наполнявшие избу, грохнули: «Любо атаману!» – и стали расходиться по своим отрядам.

– А ты, ротмистр, не промах, – Шкуро похлопал Минина по плечу. – Наверняка знал все заранее и вовремя словечко вставил. Удалец!

Глава пятая, в которой жонглируют чужими жизнями

Время близилось к пяти часам пополудни. В Петрограде было серо и безлюдно. Инна Петровна Скаут, драматическая актриса, светская львица, подруга Петлицкой, заговорщица и интриганка, женщина умная, распутная и бесхитростная, спешила по набережной Грибоедовского канала. За два года, протекшие с нашего расставания, жизнь Инны Петровны круто переменилась. Вернее было бы сказать, что переменилась вся жизнь вокруг. Скаут потеряла самых дорогих людей. Погиб Коля Гольц, Петлицкая бежала за границу, Аваддон бывал в городе лишь наездами, да и не было между ними прежней близости. Скаут винила Аваддона в гибели Гольца, Аваддон был холоден. Театр, салоны, вечера и вообще вся манящая жизнь петроградского света потускнела, обмещанилась и наконец совсем рухнула после Октября. Большевики принесли террор, голод и бандитизм.

Скаут пила. Это была сильная, но излишне открытая и честолюбивая натура. Она могла с достоинством выдержать прямой и честный удар, но от скрытной работы времени хирела и угасала вместе со своим городом.

Когда несколько дней тому назад в дверь дома Скаут постучали, она была нетрезва, однако же еще не успела опьянеть. Первой мыслью ее было, что пришли из ЧК. Увидев же на пороге долговязую и мрачную фигуру Аваддона, она подумала, что лучше бы действительно из ЧК.

– Пьем-с, – укоризненно и гнусаво выдавил Аваддон, оглядевшись в гостиной. – И верно делаем. Жизнь нынче пошла – не порадуешься. Да, Инна? Дрянь, а не жизнь. Нарубили мы дров с этой революцией, не думаешь? Нет? А я вот думаю. Боролись бы сейчас с царским режимом и лиха бы не знали. Так нет же…

В обществе Скаут Аваддон преображался. Он становился улыбчив, открыт и обыкновенно выговаривал себе и Скаут за пустоту прожитой жизни.

– Чай будешь?

– Изволь.

Скаут накинула на плечи шаль и пошла на кухню.

– Я к тебе по делу. Видишь ли, в городе живет семья одного офицера. Отец семейства служит в доблестной Красной армии, но что-то все неудачно – терпит, знаешь ли, поражение за поражением. Здесь-то мы и подумали, а не обезопасить ли нам его семью на случай непредвиденного исхода. Ты как считаешь?

– Не ждала от тебя такого… Все, значит, крышка большевикам, отыграли вы их? Теперь кто в фаворе? Деникин? Чай, будет президентом Российской республики?

– Неясно пока, Инна. Дело нелегкое. Большевики крепко держатся, и не я один все решаю.

– Да ну? А я-то, грешным делом, думала, что ты вообще ничего не решаешь, а так только, на посылках!

Скаут знала, как задеть Аваддона.

– Ты исполнишь мою просьбу?

– Разумеется.

Скаут спешила. Она хотела быстрее покончить с неприятной обязанностью и вернуться к прежнему своему покойному и мечтательному бытию. Она вошла во двор пятиэтажного здания с аркой и сорванными с петель чугунными воротами. Двор, как и подъезд, был неубран и разорен. Скаут безвыездно жила в собственном уютном домике с яблоневым садом и цветником и никак не могла свыкнуться с новыми реалиями. Она брезгливо перешагнула через кучу тряпья на площадке и постучала. Дверь открылась. Навстречу Скаут пахнуло уютом, блинами и дешевым одеколоном. На пороге стояла бледная женщина лет тридцати с большими голубыми глазами и черными впадинами под ними.

– Вам кого? – тихо спросила женщина.

– Жену офицера Самсонова. По безотлагательному делу.

Женщина удивленно пожала плечами и пропустила гостью внутрь. Скаут уверенно, не раздеваясь, прошла в гостиную и расположилась на диване. Хозяйка вошла следом и только теперь, при ярком дневном свете из распахнутых настежь окон, Скаут разглядела всю бледность и изможденность ее лица.

Юлия Сергеевна Самсонова была женщина печальная, влюбчивая и добрая от своей слабохарактерности. Она вышла замуж за капитана в девятнадцать, родила двух дочерей и настолько исстрадалась от родов и тягот гарнизонной жизни, что совершенно растеряла все свои добрые чувства к мужу, стала безразлична и брезглива к нему. Оказавшись в Петербурге, Юлия Сергеевна безоглядно влюбилась в одного скрипача, уже немолодого, радушного и развратного. Не желая знать ничего, кроме своего чувства, она хотела уйти к возлюбленному, но капитан пригрозил, что не отдаст ей дочерей. Впрочем, и сам Шклявский (так звали скрипача) был не в восторге от обременительных радостей семейной жизни. Юлия Сергеевна осталась жить с капитаном, но между ними больше ничего не было. Она перенесла вещи в отдельную комнату, раньше пустовавшую, повесила на стену портрет Шклявского с раскосыми глазами и надутыми щеками и все дни проводила в мечтаниях. Она редко ночевала дома, а чаще возвращалась под утро, курила опий (об этом капитан мог только догадываться) и вскоре наскучила Шклявскому и пошла по рукам столичной богемы.

Но она восхищалась своим новым обществом, всеми этими музыкантами, писателями, поэтами и юными дарованиями от всех прочих жанров искусств. Шклявского она именовала «папочкой», Самсонова ненавидела, а дочерям посвящала час, от силы два, в день. Революция, разруха и голод не изменили образа ее мыслей и манеры поведения. Она лишь исхудала, стала голодать, все чаще ей приходилось страдать от неразделенных чувств и пренебрежения, и, наконец, она заболела чахоткой.

Скаут знала историю последних лет жизни Юлии Сергеевны и испытывала отвращение к ней и ко всему кругу людей, что составляли и ее собственный круг общения на протяжении долгих и скучных лет.

– Я к вам по делу, – зычно начала Скаут. – Болеете, голубушка? И по делам! По делам, милочка, – Скаут состроила страшную гримасу. – Но не таковские мы, чтоб тебе мораль читать. По делу я! Садись и слушай, что скажу.

Юлия Сергеевна послушно села, а девочки, с интересом разглядывавшие строгую гостью через полуотворенную дверь, испугались и спрятались в спальне.

– Вы кто?

Капитан Самсонов часто думал, отчего он, человек суровый и военный, так мягок, и незаслуженно великодушен, и в конечном счете безоружен перед своей неверной женой. Ответ он находил в выражении ее лица, в ее взгляде и пухлых пунцовых губах. Юлия Сергеевна имела внешность чудной беззаботной девочки. Миниатюрная, наивная; всякий раз, как чувствовала зло или обиду, она невольно становилась так беззащитна и сиротлива, что капитан бывал обескуражен. Всякий раз он безнадежно опускал руки, тяжело вздыхал и уходил.

Но Скаут была чужда нежных чувств к Самсоновой. Не обратив внимания на жалостливое выражение лица хозяйки, Скаут еще грознее нахмурилась и заговорила тяжелым грудным басом:

– Мне, милочка, отнюдь не в радость с вами общаться, не обольщайтесь. Я вашего брата много на своем веку повидала, и всегда один конец. Так что сразу к делу.

– Да уж, пожалуйте.

– Я от вашего мужа…

– От Сережи?! Как он?

– Ничего. Но шибко беспокоится за вас и велел мне позаботиться кое о чем. Время лихое. Не ровен час, как в город или белые войдут, или матросы взбунтуются, впереди зима, голод, холод… Одним словом, вам нужно уехать, а если точнее, то бежать, и сегодня же.

– Как?

– У вас, душечка, час, чтобы собрать вещи. В шесть к вам придет человек и повезет вас на финскую границу.

– Там бои…

– Ничего, прорветесь с боями. Когда перейдете границу, сядете на поезд до Хельсинки. Ну а дальше решайте сами, но в Россию не возвращайтесь и мужа не ищите. Да он вам и ни к чему, в Европе много скрипачей.

Скаут встала.

– Постойте! Прошу. Это так неожиданно. Но я должна предупредить Володю…

– Кого?

– Шклявского, Владимира Ивановича, он мой наставник и главный защитник здесь.

– Вот дрянь-то, а?! – Скаут взорвалась. – Живет за счет мужа! Только им и жива, а вместо благодарности, вместо того, чтобы Бога благодарить да в ногах у мужа валяться, шляется где ни попадя! Бери детей и езжай, пока выпускают. А что до Шклявского твоего, так его еще утром расстреляли. Все. Разговор окончен. И смотри, душечка, чтобы к шести была готова. Ждать и размусоливать с тобой никто не станет.

Скаут вышла на лестничную площадку, громко хлопнув дверью за спиной, с отвращением выбралась из грязного подъезда и с чувством выполненного долга зашагала к себе в яблоневый сад.

Все произошло, как и сказала Скаут. В шесть часов в квартиру Самсоновых постучали. Двое мужчин вынесли приготовленные Юлией Сергеевной чемоданы, уложили их в экипаж, усадили внутрь жену капитана и двух плачущих дочек, задернули черные шторы, и карета тронулась. Неведомыми путями пройдя за ночь финскую границу, семью капитана Самсонова с новыми паспортами и значительной суммой денег оставили на одном из полустанков Страны тысячи озер.

Расстрел Шклявского был инициативой Аваддона. Он полагал себя обязанным перед капитаном Самсоновым и почитал своим долгом платить сполна.

Аваддон давно не был в Петрограде и хотел бывать здесь как можно реже. Печать запустения и разрухи, лежавшая на всей стране, была особенно заметна на золоченом фасаде павшей империи. Аваддон не стыдился своего участия в окружающем разложении, но и гордости за величие произведенных перемен не испытывал. Ему было грустно и неприятно.

Успешно разрешив дело с семьей капитана Самсонова, Аваддон оказался лицом к лицу с событием долго откладываемым, нежелательным, непредсказуемым и неизбежным.

Аваддон поднялся в третий этаж отеля на Большой Морской, вальяжно прошел по длинному коридору и, остановившись у одной из белых с позолотой дверей, поправил галстук и постучал.

– Открыто, – донеслось из номера.

Аваддон вошел. Навстречу ему из гостиной появился мужчина крепкого телосложения, блондин с орлиным носом и окладистой бородой.

– Здравствуй, Янек! – хозяин широко улыбнулся и заключил Аваддона в объятия.

– Здравствуй, Мирослав. Сколько лет?

– Да, времечко бежит. Но заходи, раздевайся. Ты исхудал, постарел.

– А ты все добреешь.

– Ну уж ладно. Никак, в старушке Европе живу, словно настоящий бюргер.

– Я же все скитаюсь, как печенег.

– Не огорчайся – может, и недолго осталось. Не век же на Руси воевать будут.

Хозяин номера был одет в просторные шелковые шаровары и сорочку, расстегнутую на груди. Мирослав Хмельский был по матери поляк, а по отцу украинец. Его семья происходила из Львова, где Мирослав окончил гимназию и откуда отправился в большое плавание русской революции. Мирослав знал Аваддона еще по студенческим кружкам Киева и один из немногих оставшихся в живых по-прежнему именовал своего старого закадычного приятеля Янеком.

– Захирел наш городишко, – Мирослав налил Аваддону кофе, – совсем облупился. Даже грустно как-то, жаль ушедшего.

– Но мы же сами этого добивались.

– И то верно. А может, и не совсем того…

– Теперь уже не переменишь, – Аваддон отпил горячего кофе и безразлично пожал плечами.

– А ты хитрец. Вот говоришь, что не переменишь, а сам семьи офицеров через границу переправляешь.

– Хорошим людям надо помогать.

– А Шклявского расстрелять?

– Ты хочешь поразить меня своей осведомленностью?

– Просто интересуюсь.

Аваддон промолчал, наслаждаясь горячим и терпким кофе.

– Нужно учиться быть счастливым. Это главнейшая наука в жизни. Нужно получать радость от всего, что у нас есть.

– Вот как! Наш старый друг неукротимый Аваддон стал минималистом? Чудно.

– Старею, – Аваддон тоскливо улыбнулся.

– Стареешь, а не глупеешь.

Наступила тишина. Аваддон допил кофе и поставил пустую чашку на столик. Мирослав сидел напротив, подперев голову рукой, и безучастно, не отрываясь, смотрел за спину Аваддону.

– Тобой недовольны. Ты слишком много берешь на себя, слишком подолгу пропадаешь, избегаешь рекомендаций ордена…

– Ты должен понять, в каких условиях я работаю, – Аваддон покраснел. – Идет Гражданская война, и я не могу переходить чертову уйму фронтов каждый раз, когда этим господам вздумается поучить меня уму-разуму!

– Я не хочу, чтобы ты оправдывался. Я хочу, чтобы ты принял к сведению. Тобой недовольны. Но тебя ценят, и справедливо ценят очень высоко. Тебе доверяют покуда.

– И на том спасибо.

– Это то, что я должен был тебе передать. Что до моего мнения…

– Оно всегда славилось своей весомостью, – Аваддон не сдержал усмешки.

– Оно всегда было прагматичным. Я полагаю, что ты совершаешь ошибку. Ты обладаешь редкими качествами, но ты всегда противопоставляешь себя другим, всегда ищешь собственного пути, и, как правило, он заводит тебя в буераки. Мы вместе с тобой начинали в Киеве, но я на три года раньше тебя вошел в орден, и я рекомендовал тебя, и я езжу к тебе сюда, и я оцениваю тебя. А все оттого, что ты вечно упрямишься, всегда взваливаешь на себя больше, чем можешь снести!

– И поэтому я делал русскую революцию! И я создал все, что ты видишь вокруг! И поэтому ты ездишь ко мне и ждешь, что я, – Аваддон с особенным усилием произнес это «я», – скажу тебе.

– Ты создаешь, но мы пользуемся плодами.

– И пожалуйста. Истинная радость в творчестве.

– Пустые отговорки, которыми ты пытаешься прикрыть своеволие и гордыню.

– Ба! Передо мной смиренный подвижник благочестия!

– Нужно уметь подчиняться.

– Нужно хранить себя от порабощения.

– Все. Это бесполезный разговор. Воля твоя, поступай, как знаешь. Мне тебя не переубедить. Но помни, что придет час, когда нужно будет ответить за все.

– Ты говоришь как добрый христианин, – Аваддон ослабил сжатые кулаки и откинулся на спинку дивана. – Хотя я и сам последнее время становлюсь все ближе к апокалипсическому духу. Ты слышишь трубы ангелов? – Аваддон поднял указательный палец. – Вот и топот коней…

– Оставь, прошу. Давай о деле.

– Что ж, дела наши пребывают в наилучшем виде. Никанор, как мы и ожидали, вышел из игры.

– Мы слышали. И, признаться, удивились, что ты так грубо сработал. Он мог просто исчезнуть или случайно попасть под обстрел.

– Тут дело сложнее. Никанор действительно сам прыгнул из окна, но я к этому не имею прямого отношения.

Мирослав изумленно поднял брови.

– Ты помнишь историю с посольством? – продолжил Аваддон. – Так вот, для расследования его гибели был назначен один офицер, мой старый знакомый и недоброжелатель.

– Ты мог не уточнять. Среди твоих знакомых трудно найти доброжелателей. Но продолжай. Это интересно.

– Этот офицер талантлив, и позднее я расскажу о нем подробнее. Он вышел на след Никанора и весьма умело разрешил всю запутанную ситуацию.

– А ты?

– Я успел понаблюдать за финалом этой истории, но вмешиваться, естественно, не стал.

– Это меняет дело в твою пользу. Я передам.

– Передай, – Аваддон скривил губы. – Я хочу донести до тебя, что действую в точности с инструкциями. Когда вы посчитали, что ставка на большевиков будет предпочтительна всем прочим вариантам, – Аваддон налил себе кофе из кофейника и сделал глоток, – я делал все возможное. Теперь вы посчитали большевиков слишком укрепившимися в Кремле и оттого опасными. Я с этим согласен. Вы задаете общее направление, но вы слабо и несвоевременно знакомитесь с обстановкой здесь, а она меняется каждодневно. Мне же приходится лавировать, лгать и кривляться. Я не имею возможности идти напролом! Я не могу прийти к Троцкому и сказать, что он нам больше не нужен. Пойми.

– Я понимаю.

– Отсюда все мои маневры.

– Часто рискованные.

– Пусть. Но важен итог.

– Каков же он?

– Ты хорошо знаком с расположением красных армий против Деникина?

– В общих чертах.

– Буду краток. Прямой путь от Новочеркасска до Москвы пролегает через Воронеж и расположение 8-й армии Советов. Это мощное соединение, но с одним существенным изъяном – в тылу 8-й армии нет крупных резервов. В случае ее разгрома путь к Москве будет расчищен на сотни верст. И белые успеют дойти до Тулы, даже до Коломны, пока Троцкому удастся перебросить свежие части. И вообрази себе картину, когда Деникин стоит в ста верстах от Москвы и на фронте хрупкое равновесие. Большевики мечутся, готовят бегство, белые уже празднуют триумф. Это решающий момент. И мы, подведя к нему обе воюющие стороны, становимся истинными хозяевами положения. От нас будет зависеть будущее страны, от нас и сговорчивости большевиков. Понимаешь?

– Все так. Но не переоцениваешь ли ты возможности Деникина? В мае-июне ему действительно удалось достичь больших успехов, но его силы на исходе, наступление остановилось, а красные готовят контрудар.

– Ты видишь факт, но не видишь его последствий.

– Последствия здесь ясные. Красные перейдут в наступление, разгромят растянутые на сотни верст малочисленные отряды добровольцев, и Гражданская война закончится.

– А вот этого нельзя допустить.

– Есть вещи неизбежные, с которыми необходимо смириться, – Мирослав утомленно зевнул и с выражением обреченности на лице продолжил: – Меня радует твой задор и вера в победу, но пойми…

– Вы уже начали переговоры с большевиками? – Аваддон напряг мускулы на лице и проницательно смотрел в глаза Мирославу.

– Нет еще. Мы решили переговорить с тобой…

– Хоть здесь вы проявили благоразумие. Начать с ними переговоры сейчас означало бы признать свое поражение.

– Они готовы предложить нам достойные условия.

– Все чепуха! Мы должны предлагать им условия. Мы! – Аваддон вскочил на ноги, но мгновенно остыл и сел. – Выслушай меня, а после решай. Как ты знаешь, большевики на днях перейдут в контрнаступление в двух направлениях. Главнейшим выбран удар на Царицын. Ты знаешь генерала Врангеля? – Мирослав утвердительно кивнул головой. – Он положит всю свою Кавказскую армию, но город не отдаст, и никакая конница Буденного большевикам не поможет. Второй удар придется в разрез между Донской и Добровольческой армиями в район станции Валуйки. Здесь наступать будут исключительно части 8-й армии…

– И?

– Специальных резервов для наступления не предусмотрено. А вот белые уже отвели корпус Шкуро, стоявший под Валуйками, и вся 8-я армия хлынет на юг в победоносном прорыве. А этого более чем достаточно, чтобы окружить и уничтожить ее совершенно.

– Деникин знает об этом?

– Разумеется. Но это не все. Для полного успеха необходима стремительность. В то время, когда белые армии будут окружать большевиков под Валуйками, корпус Шкуро уже займет беззащитный Воронеж! – Аваддон волновался и говорил необычно громко и возбужденно. – Шкуро со своей конницей уже поднялся вверх по Осколу и сейчас, оставаясь незамеченным, находится в глубоком тылу у красных.

– Ты не перестаешь меня удивлять. Но весь вопрос упирается в боеспособность 8-й армии.

– Это самая надежная часть моего плана. Восьмая армия будет уничтожена без труда.

– Может быть, поведаешь, откуда у тебя такая уверенность?

– Могу я сохранить кое-что в тайне?

– Пожалуй. Можешь.

– Благодарю.

– Твои слова крайне важны и во многом меняют дело. Но я хочу сказать тебе, что приход Деникина в Москву нежелателен. И я не советую тебе увлекаться. Ты должен понимать, что наше сотрудничество с большевиками неизбежно. Вопрос лишь во времени и в условиях.

– Я на этот счет имею собственное мнение. Но если вы решили, пусть будет так.

– Ты меня обрадовал. У нас была приятная беседа, – Мирослав поднялся с намерением проводить Аваддона.

– Не нальешь мне еще кофе?

– Пожалуй, – Мирослав насторожился и, не исполняя просьбы Аваддона, вернулся на прежнее место.

– Я уже упоминал об офицере, который вел следствие по делу о гибели посольства. Его фамилия Зетлинг. Он происходит из рода остзейских баронов, но род его обрусел и разорился. Это талантливый человек. Он честен, отважен и благороден.

Мирослав, до сих пор сосредоточенно глядевший на Аваддона, улыбнулся.

– Благороден? Это пугает, если, конечно, благородство его сродни твоему.

– Нет. В отличие от меня, он еще и великодушен. Я с ним знаком с семнадцатого года. В августе он был в центре интриги против Корнилова, но, конечно, не имел успеха.

– А! Кажется, припоминаю. Не тот ли это офицер, что как-то чудно спас тебе жизнь, еще не зная, кто ты, а после метался по всему Петрограду, чтобы исправить свою оплошность? Да, именно так ведь и было? Мы тогда удивлялись, отчего ты не покончишь с ним.

– Он мне нравится.

– Ну раз так, то пущай живет, – Мирослав встал.

– Я хочу, чтобы он занял место Никанора.

Вопреки ожидаемой реакции, Мирослав остался невозмутим.

– Он знает, чем это грозит?

– Не вполне. Впрочем, в его положении нет альтернативы. Я уверен, что он согласится.

– У нас добровольный союз. Многие знатные и талантливые люди стремятся вступить в него долгими годами. Ты же чуть ни силой вовлекаешь в него какого-то штабс-капитана с улицы…

– Я не говорил тебе его звание!

– Ты думаешь, будто мы слепые котята? Мы достаточно хорошо осведомлены о твоих намерениях и поступках. И твое желание привлечь к работе людей, преданных исключительно тебе, не остается тайной. Учитывай это. Что до Зетлинга, то в принципе мы не против, но он не должен быть посвящен в тайны ордена. Используй его до поры, а дальше – как карта ляжет.

– Это благоразумно. И все же я хочу, чтобы вы учитывали его кандидатуру.

– Мы все тщательно изучили и пришли к выводу, что он никогда добровольно не согласится изменить своим убеждениям. А если и пойдет на уступки, то лишь из хитрости, и станет вдвойне опасен. Поэтому и тебя прошу не увлекаться доверием к нему.

– Это приказ?

– Можешь понимать так.

Аваддон прикусил нижнюю губу, как он всегда делал в минуты сомнения и разочарования, встал и, протянув Мирославу руку, вышел из номера.

Глава шестая, в которой рушатся воздушные замки

Мирослав Хмельский не любил и опасался Аваддона. К этим чувствам примешивалась толика зависти и раздражения против своего более удачливого однокашника. Хмельский признавал за Аваддоном большую принципиальность, хладнокровность и загадочность. И с этим он готов был примириться. Но с второстепенностью собственной персоны, с пренебрежительным отношением к себе он впитал болезненное славолюбие. В революции Хмельский искал людского признания, и это видели и сторонились его.

Была в жизни Хмельского и совсем мрачная оборотная сторона. Он точно уже не помнил сам тех доводов и страхов, что побудили его к измене. Как бы то ни было, уже перед мировой войной он состоял агентом охранки. Соратники по революционному лагерю его не подозревали. И все бы наверняка обошлось, кабы не революция и вскрытие архивов тайной полиции…

После ухода Аваддона Хмельский оделся, внимательно и долго разглядывал свое лицо в зеркале, теребя щеки, и наконец с чувством удовлетворения откашлялся и вышел из номера.

На подъезде к Смольному было множество караулов. Красные курсанты бодро чеканили шаг на площади перед дворцом. На двух концах мраморного крыльца стояли пулеметы и рядом с ними навытяжку матросы. Смольный имел вид готовящейся к осаде крепости. Хмельский, за два дня в городе свыкшийся с большевистским обычаем подтверждать власть демонстрацией силы, поспешно вошел внутрь.

– Вас дожидаются, – служащий указал Хмельскому на лестницу. – Направо по коридору, четвертая дверь.

Хмельский поднялся. Сопровождаемый пустыми взглядами часовых, прошел по коридору и остановился против четвертой двери. С виду она была ничем не примечательна, но Хмельский знал, что именно за нею решались многие вопросы жизни страны и мировой революции.

Не стуча, Хмельский вошел. Он оказался в квадратной комнате с блекло-желтыми стенами и портретом Маркса над столом секретаря. В углу на табурете сидел матрос, поодаль стояла прислоненная к стене винтовка. Секретарь, юноша с жидкими тонкими усиками и в очках, поднялся навстречу Хмельскому и учтиво приветствовал его:

– Присядьте, пожалуйста, я доложу. Лев Давидович дожидается вас.

Секретарь исчез за дверью в смежную комнату, но скоро вышел и жестом пригласил Хмельского внутрь. Кабинет был длинный и прямоугольный. Стены украшали охотничьи пейзажи хорошей фламандской школы. В дальнем конце за столом черного дуба сидел глава Реввоенсовета республики Лев Троцкий. Он читал газету.

– Садитесь, садитесь, милостивый государь. Без церемоний. Будем запросто.

Хмельский повиновался.

– Как прикажете понимать ваше поведение? Третий день в городе, а нас все сторонитесь. Руководство страны беспокоится, уж не случилось ли чего? – Троцкий был раздражен и не желал скрывать своих чувств.

«И верно, – подумал Хмельский, – теперь я начинаю понимать Янека. Ведь он с этим хамским отребьем уже третий год возится. А они, вместо благодарности, величиной себя возомнили».

– Я перед вами, любезнейший Лев Давидович, отчитываться не уполномочен. Отнюдь, имею своей целью отчитать вас!

– Вы забываетесь! Вы забываете, в чьих руках находятся документы, так ясно изобличающие вас в пособничестве царской полиции.

– Нет, вашу услугу я хорошо помню и храню в своем сердце благодарность. Но если вы вознамеритесь шантажировать меня, то я скорее сам публично откроюсь перед товарищами, нежели позволю вам…

– Довольно. Вы правы, – Троцкий понял, что позволил себе лишнее, и в мгновение переменился. – Простите. Весь на нервах, кругом все чего-то просят, требуют, а я один. И вот стал терять самообладание и срываться на людях. Еще раз прошу простить меня и предлагаю начать наш разговор сначала.

– Охотно.

– Тогда сидите, а я распоряжусь насчет чая.

– Если можно, с ромом.

– О! Вы приобрели привычки европейских аристократов? Уж не измените ли идеалам пролетарской революции?

– Право, будто я говорю с аскетом!

Оба улыбнулись. Троцкий позвонил и приказал вошедшему секретарю принести чай, ром и пирожные.

– Что интересного расскажете? – спросил Троцкий, после того как секретарь вышел.

– Увы, меня не уполномочили откровенничать, но кое-что… кое-какие соображения, – поправился Хмельский, – высказать можно.

– Так. Очень интересно! – Троцкий закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула.

– Для переговоров о заключении нового соглашения между вами и орденом в свое время прибудет другой человек. Я, собственно, в Петрограде по нашим внутренним делам.

– Виделись с Аваддоном?

– Буквально час назад. Оттого и не заходил, что не располагал информацией. И не зря. Аваддон поведал мне много занимательных вещей, – Хмельский оживился и возвысил голос. – Говорят, будто ваше положение против Деникина стало совсем худо.

– Ну, это преувеличение. Со дня на день начнется контрнаступление. Мы подготовили значительные силы и рассчитываем на успех.

– Что ж, отрадно видеть ваш оптимизм. Но по-моему, по-моему, – подчеркнул Хмельский, – ваша идея с наступлением 8-й армии не совсем удачна. А вдруг, представьте, ее заманят вглубь, окружат, уничтожат, и что после? Ведь на всем пространстве от Воронежа до Москвы вы и полка не соберете! Так-то.

Троцкий поглаживал бороду и сосредоточенно слушал Хмельского.

– Восьмую армию еще нужно уничтожить, это боеспособное соединение, – внушительно возразил он.

– Так-то оно так, конечно, но уверены ли вы, что все там на чистую руку? Что-то наш общий друг Аваддон зачастил в Воронеж, живет там подолгу, не к добру это. А ведь армией командуют люди, всего лишь обыкновенные люди, пусть и бывшие царские офицеры, – Хмельский отпил чаю и с блаженной улыбкой замолчал.

– Не думал я, что Аваддон пойдет против нас с вами.

– Против вас, – Хмельский назидательно возвысил голос. – Нас он полностью устраивает, и его положение, его привилегии должны оставаться прежними.

– Это само собой разумеется…

– Утомили вы его, да и вообще многих утомили. Спесивы больно, горды, старых друзей забываете, – Хмельский говорил радушно. – Добрее нужно быть, отзывчивее.

Троцкий подался вперед и, взявшись рукой за край стола, в упор заглянул в бегающие глаза Хмельского.

– Сдали вы нас уже? Променяли?

– Коли сдали б, так не сиживали бы здесь. Хотя сомнения есть.

– Ясно, – Троцкий встал и, обойдя стол, остановился за спиной Хмельского. – Что до Воронежа и 8-й армии, то наступление отменять поздно, а к Москве я подтяну резервы с Восточного фронта. Неделя у нас есть?

– Больше.

– Тогда успеем. И передайте, что на переговорах мы склонны искать компромисс.

– Вот и отлично.

Хмельский поднялся, заключил Троцкого с объятия и, сопровождаемый добрыми напутствиями, вышел. Его миссия в России была выполнена. Можно было со спокойной душой ехать в Европу и хоть на время забыть об этой грязной и несуразной стране.

Распрощавшись с Хмельским, Троцкий вызвал в кабинет секретаря.

– Кто у нас в Воронеже?

– В Воронеже штаб 8-й армии, капитан Самсонов… – секретарь знал Троцкого в гневе и отвечал дрожащим голосом.

– Нет, кто возглавляет ЧК?

– А, это к Дзержинскому нужно…

– Без него обойдемся. Узнай, кто, и дай на его имя следующую телеграмму:

Секретарь что-то черкнул в блокноте и козырнул.

– Будет исполнено!

– Дальше. Распорядись снять конницу Буденного с наступления на Царицын и незамедлительно перебросить ее к северо-востоку от Воронежа.

– Но тогда наступление на Царицын будет провалено…

– Снявши голову, по волосам не плачут. Других резервов нет, а защитить Москву нужно.

– Положение так тяжело?

– Видимо, да. Ожидается решительное наступление белых на Москву.

После разговора с Хмельским Троцкий остался задумчив и подавлен. Его тяготило общение с Аваддоном, Хмельским и другими членами ордена. Лев Давидович мало интересовался проблемами потустороннего бытия, загробного мира и прочих мистических шалостей этих серьезных людей. Ему была чужда их напускная таинственность, на поверку оказывавшаяся прикрытием малочисленности и зависимости от объективных обстоятельств.

Троцкий верил в массы, верил в открытую войну бедных с богатыми и в свое верховенство в этой войне. Но, как он ни возмущал свой дух митинговщиной, все одно должен был признать, что оказался на гребне революции, а не в ее пучине именно благодаря счастливому выбору Аваддона и его хозяев. Он не был марионеткой, он самостоятельно мыслил и самостоятельно действовал, но лишь настолько, насколько шестерни в отлаженном механизме самостоятельно крутятся. Ему было душно. Но природный ум (или инстинкт?) подсказывал, что стоит выбиться из общего ряда, стоит возомнить о себе слишком много, как механизм будет разрушен и дни его будут сочтены. Да, Троцкий боялся смерти. И в этом естественном страхе он был не грозным председателем Реввоенсовета республики, но студентом-недоучкой Левой Бронштейном, робеющим за свою нескладную внешность, слишком еврейские черты лица, хилость и обиду перед всем миром. Об этом страхе знали и использовали его, дергая за ниточки человеческого самолюбия.

«Снять конницу Буденного, – думал Троцкий, – и дело можно поправить. Пускай не возьмем Царицын – и не нужно. Главное – не пропустить белых дальше Воронежа. В Москве уже неспокойно. Доблестные комиссары вовсю пакуют чемоданы и готовятся отчалить за море. Но мы их еще попридержим малость. Авось образумятся. А если белые возьмут Воронеж? А если возьмут, ну, хоть Тулу? Тогда все рухнет само собой просто от нервного перенапряжения. Все разбежится, и следа не останется. А они толкуют про Царицын… а впереди зима… Если белые будут в Туле, а в Москве голод, и террор, и вообще бардак, разложение и бегство… Нет. Решено. Снять Буденного и бросить все последние резервы на прикрытие южного направления. Решено».

Душою Троцкий, как и многие большевики – не из числа оголтелых бандерлогов, сбежавшихся до легкой наживы, – сознавал авантюрность, пагубность и шаткость всех своих начинаний. Но голос совести и страха душило особенное сильное и отчаянное влечение.

«Возможно, влечение в пропасть, – размышлял Троцкий, расхаживая по длинному и мрачному кабинету. – Но тут уж пан или пропал. Так еще долго держаться, топя соратников в этой трясине, топя тысячи людей и тем держась на поверхности. Ну а что делать? Ступив в эту топь, уже не выберешься. Так же хоть протянуть подольше да побольше врагов подмять под себя».

В этот момент Троцкому исступленно захотелось разрубить узел одним ударом – сейчас же арестовать Хмельского и Аваддона и обоих расстрелять.

– А там будь что будет! – воскликнул он.

Но собрал волю в кулак, остыл и решил выждать.

Глава седьмая, в которой распахивается дверь

Стояла солнечная теплая сентябрьская пора. Воронеж окутывал аромат яблок. Самсонов спешил в штаб войск.

– Э-ге-гей! Капитан! Чай, спешите?!

Самсонов оглянулся на окрик и увидел на другой стороне улицы выпрыгивающего из пролетки следователя Гранкина. Капитан пошел навстречу.

– Ну здравствуйте! Здравствуйте!

Самсонов брезгливо одернул руку от показавшегося ему холодным и липким рукопожатия.

– Что? Какими судьбами? В штаб? – Гранкин с растянутой по худому желтому лицу улыбкой продолжал безостановочно сыпать словами: – Так садитесь, подвезем! Правда? – он оглянулся к двум своим товарищам, до сих пор стоявшим в отдалении.

– Как же не подвезти-с?! Барин все ж! Мы их сколько лет на горбу возили, что ж теперь-то?

– А-га-га! – неприятно рассмеялся беззубым ртом второй сподручный Гранкина.

– Вы это бросьте! – строго одернул Гранкин. – Не тот нынче порядок, чтоб над людьми издеваться. Тем более он наш, советский. Правда, Сергей Ильич?

– Правда.

– Так вот что я говорю…

– Но я лучше пойду, в штабе дела, а здесь всего ничего – пара кварталов. Рад был повидаться.

Самсонов повернулся спиной, сделал несколько шагов и уже успел подумать, что стоило бы пожаловаться в Реввоенсовет на участившиеся случаи издевательств над бывшими офицерами, как ощутил на своем плече цепкую ладонь Гранкина.

– Вы не поняли.

Самсонов обернулся.

– Мы ведь тут вас поджидаем. Так что садитесь по-хорошему в коляску и поедемте.

– Куда? – неизвестно к чему и очень глупо спросил побледневший Самсонов.

– Известно куда, в склады, – каркающим голосом ответил один из помощников Гранкина и, взяв Самсонова под локоть, повел к коляске.

Складами в Воронеже, обыкновенно с фамильярной и гадливой улыбкой, именовали чрезвычайку. Самсонов сел в пролетку, и кучер тронул.

«Все, – подумал Самсонов, – вот так оно всегда и происходит. А ведь еще можно было спастись, отбиться, – он нащупал кобуру на поясе. – Но почему не забрали пистолет, слишком самоуверены или забывчивы? Да и что там, все одно бежать некуда… Нет, – вдруг промелькнуло у него в голове, – вздор, не могут они сейчас, сейчас они никак не могут».

В самом разгаре было наступление 8-й армии на Валуйки. Передовые части уже углубились на сто верст в тылы белых, и в образовавшуюся брешь втягивались все новые полки.

«Или узнали?! – Самсонов вздрогнул. – Тогда конец».

– Долой тревоги, капитан. Побеседуют с вами и отпустят, на совещание! – найдя свою реплику колкостью, Гранкин рассмеялся. – Вы ведь честный человек?

«Именно, честный, а вращаюсь в обществе таких, как ты. Но погоди… Уж про корпус Шкуро вы знать не можете».

Разведка красных доносила, что конный корпус Шкуро не был разбит под Валуйками, как то предполагал план кампании, но углубился в тылы и затерялся на просторе между Курском и Воронежем. Но все предположения большевистских стратегов сводились к тому, что Шкуро, без сомнений, повернет на запад, на соединение с добровольцами генерала Кутепова. И Самсонов уповал, что только он один знает истину…

– Что за бардак! Где все?! Почему нет доклада?! Я вас спрашиваю?… Отвечать! – из-за двери в кабинет Кастырченко доносились истеричные крики.

Из кабинета выглянула лысеющая голова Гранкина и утвердительно кивнула охранникам. Самсонова подтолкнули вперед. Войдя внутрь, капитан увидел возбужденного Кастырченко, с расстегнутым воротом на жилистой шее. Следом капитан отметил испуг на лице Рузанова, огромного роста величавого командира матросов. Гранкин почтительно стоял в углу у двери и для чего-то взял Самсонова за рукав и улыбнулся ему, точно желая сказать: «Ты пойми, капитан, я тут ничего, тут все он».

– А! Голубчик! – Кастырченко отмахнулся от матроса и в упор пристально и долго смотрел на Самсонова, пока Рузанов выходил и закрывал за собой дверь. – Что, падаль, изловчился? – наконец сипло и скрежеща зубами издал Кастырченко.

– Я решительно отказываюсь понимать вас…

– Молчать! Понять меня стоило бы раньше, но ты не удосужился. Величиной себя возомнил? Ну!

– Я повторяю, что не понимаю, о чем вы изволите говорить.

– Тогда я разъясню, но потом пеняй на себя, – Кастырченко подошел вплотную к Самсонову, так, что капитан чувствовал идущий от него дух водки и чеснока. – Где твоя семья, милок?

– В Петрограде, под особым надзором, – Самсонов насторожился, еще не вполне понимая суть вопроса.

– Как бы не так! Пропала твоя семья, без вести.

– Куда пропала?

– Хватит дурочку валять! Пятого дня пропала, а вот третьего уже в Хельсинки видели драгоценную жену капитана Самсонова. Что?! Думаешь, всех обманул?

Самсонов, ровным счетом ничего не знавший о судьбе своей семьи, почувствовал облегчение. Заметив эту перемену в капитане и, видимо, ожидая другой реакции, Кастырченко сжал кулаки и, театрально прохаживаясь по кабинету, пустился в рассуждения:

– Вот каков оказался. Хитрец. Старой закалки пройдоха. Но ничего. Ничего. А что, какие вести с фронтов?

– Самые благоприятные. Фронт белых прорван более чем на сто верст, и наши полки продолжают наступать. Я спешил в штаб на совещание, необходимо принять меры, чтобы не упустить инициативу и развить успех.

– Не стоит беспокоиться. Меры будут приняты самые что ни на есть надлежащие. Только вот знаешь, капитан, что сегодня утром белые взяли Валуйки?

– Как? – Самсонов был искренно удивлен. – Валуйки остались в глубоком тылу нашей армии.

– В том-то и загвоздка, что нашей армии больше нет.

– Это невозможно.

– Молчи, падаль! Молчи! – Кастырченко подался вперед, но вернул самообладание и невозмутимо продолжил: – Именно, сегодня утром Добровольческая и Донская армии соединились в нашем глубоком тылу. Твоя армия, твоя, капитан, оказалась в окружении. Да, точно так, – Кастырченко грустно покачал головой, но вдруг взорвался новой бранью: – И ты, падаль, мне за это сполна ответишь! Сполна!

Самсонов хотел возразить, но, переведя взгляд с мечущегося по комнате Кастырченко на белого, вытянувшегося по струнке Гранкина, здраво предпочел молчать.

– Где корпус Шкуро?! Сначала ты докладывал, что разгромил его под Валуйками. Потом выяснилось, что ему удалось прорваться в наш тыл и что он движется на север по Осколу. Тогда ты доложил, будто окружил его и ему не вырваться. Но выяснилось, что он вырвался и дошел аж до Старого Оскола. И тогда ты выдал умопомрачительный трюк, убедив всех, что Шкуро повернул на запад, к Курску. И ведь верили же! Ведь верили! Но вот незадача, вчера вечером конница Шкуро была замечена в пятидесяти верстах от Воронежа.

– Два перехода, – прошептал Самсонов.

– Что? Не расслышал!

– Я говорю, что всего в двух переходах. У вас еще довольно времени, чтобы застрелиться.

Кастырченко застыл посреди кабинета в нелепой позе с полуоткрытым ртом. Прошло мгновение. Кастырченко медленно повернулся к Гранкину и, указав пальцем на Самсонова, выговорил хриплым, прерывающимся голосом:

– Что он сказал?

– Я сказал, что у вас еще есть достаточно времени, чтобы свести счеты с жизнью. Вы ведь знаете, что казаки без разбору вешают всех чекистов на суках, но к вам-то у них будет особое, исполненное сердечной теплоты, отношение.

Самсонов улыбался, уверенный, что и в этот последний миг своей жизни он сохранил мужское достоинство. Гранкин отшатнулся от него с искаженным лицом и закричал в коридор:

– Взять! Взять его!

В кабинет ворвались те самые двое, что задержали Самсонова на улице, и, заломив капитану руки, поставили его на колени. Кастырченко замахнулся наганом и дважды ударил капитана рукояткой. Самсонов лишился чувств.

Он очнулся от колотящейся рези в голове и показавшегося ему в первые мгновения странного онемения рук и ног. Он пошевелился, перекатился на бок и ощутил, как его тело погрузилось в ледяную воду. Он попытался встать, но ноги его свело судорогой, а руки были связаны в запястьях. Поднявшись на колени и локти, подбородком оставаясь в воде и с трудом дыша, он стал перегрызать веревку. Руки стягивала полоса мешковины, дважды обернутая вокруг запястий. С тупым болезненным остервенением Самсонов стал зубами рвать ткань на нити, отделяя волокна. В голове у него стучало, и какое-то необычное чувство, что-то новое и странное пугало и заставляло сильнее сжимать челюсти. Наконец веревка ослабла, и, вывернув руки, он освободился.

От горла отступили болезненные спазмы удушья, и капитан поднялся во весь рост. Но вдруг осознал то, что казалось ему необычным в минуты прошедшего беспамятства. Он провел рукой перед лицом, взмахнул ею, пытаясь найти опору, но от неосторожного движения потерял равновесие и с шумом упал в ледяную воду. Он ничего не видел.

Прошло много времени или мало, капитан не знал, но стук в голове и висках прекратился. Его сменила монотонная, кажущаяся будничной боль. Вокруг по-прежнему была совершенная тьма. Капитан потер глаза, удостоверившись в их сохранности, ощупал раны на темени и сел.

Пол в камере по щиколотку заливала жгучая холодная вода. Было тихо. Самсонов начал вспоминать. Он не раз бывал в ЧК и помнил устройство его подвалов. Подземная часть бывших складов представляла собой два параллельных коридора с тремя рядами каменных камер. Стены здесь были толсты, окон и вентиляции не было, а единственным проходом в камеру служила стальная дверь.

Самсонов сбросил оцепенение и пополз. Он передвигался на четвереньках, водя перед собой рукой. Через несколько шагов наткнулся на стену, стал в полный рост и пошел вдоль нее. Так обойдя камеру, он удостоверился, что она была квадратной формы и что внутрь можно было попасть через единственную дверь. Капитан тщательно обследовал ее, но не обнаружил ни ручки, ни изъянов в косяке. Дверь была надежно закрыта снаружи. Изучив положение, Самсонов смирился и отполз в дальний конец камеры.

Одежда его совсем вымокла. Капитана стала бить дрожь. Он разделся. Тщательно обследовав стены, обнаружил несколько выбоин в кладке, на которые ему удалось повесить брюки и гимнастерку. Остальные вещи он сложил на пол у стены, решив использовать их как подстилку.

Первое время Самсонов сидел на корточках. Но вскоре началась невыносимая боль в ногах, и он с огромным трудом, упираясь непослушными руками в пол, поменял позу и встал на колени. Упершись плечом в стену, почувствовал облегчение.

«А что дальше?! – мелькнула в голове капитана страшная мысль. – Бежать!»

Он вскочил на ноги, но тотчас опомнился и упал на колени. Он не знал, сколько времени лежал избитым на полу, и мог лишь догадываться, как долго ползал вокруг камеры и обшаривал стены. Все это время капитан ощущал прерывистость своей мысли. Самсонов попытался восстановить в памяти, что было в последние часы, и должен был признать: он не знает, сколько времени находится в камере, не знает, ослеп он или же кругом абсолютная тьма.

Потом в его голове была пустота, которую сменили вспышки воспоминаний. Вот он на учениях, а вот гладит по русой головке младшую дочь и плачет, что на дворе зима, а он не может найти дров и согреть дом. А вот – сердце его больно кольнуло – колядки, и он всю ночь один, а под утро возвращается с гуляний румяная душистая жена и с кем-то весело прощается в прихожей.

Капитан забылся, а когда сознание вернулось к нему, ум приобрел необыкновенные остроту и ясность. Капитану было удивительно это, но он обрадовался и принялся лихорадочно искать путь к спасению. Он вспомнил о Кастырченко, о Гранкине, о наступающем на город корпусе Шкуро. Но между этими фактами не хватало логической связи. Самсонов долго перебирал в памяти события последних дней, пока перед его взором не предстало угрюмое лицо Зетлинга. Он вспомнил все.

Но этот успех не принес капитану облегчения. С возвращением сознания вернулась и острая боль в ногах, онемение и страх за жизнь. Самсонов не видел воду, заливавшую пол камеры, уже не чувствовал ее обжигающего холода, он лишь мог слышать ее журчание. Это был единственный доходивший до него звук и единственное свидетельство того, что он еще жив. Это было жутко.

Восстановив в памяти события, приведшие его к столь плачевному финалу, Самсонов пытался найти спасение. Но после долгих раздумий должен был признать бесполезность всяких попыток. Он видел лишь одну возможность: постучать в дверь, вызвать следователя, во всем покаяться и в награду получить легкую смерть. Но эта мысль была им отметена и больше не возвращалась.

«А что семья? Кастырченко что-то говорил… Ах, да! В Финляндии, бежали, это Зетлинг, как обещал…» – и он забылся.

В очередной раз капитан очнулся от скрежета. Он быстро встал и приготовился. В двери открылась задвижка. В камеру проник луч света. Потом что-то задребезжало, упало в воду, и задвижка закрылась. Самсонов подошел к дверному проему и нащупал миску. Зачерпнув ладонью вязкую кашу, он стал есть. Задвижка больше не открывалась. Снаружи не доходило никаких звуков. Капитан отставил пустую миску и вернулся в свой угол.

Шло время. Самсонов терял сознание, приходил в себя. Он пытался согреться, ходя по камере, потом беспомощно и, как ему казалось, подолгу лежал на полу. Он не чувствовал ног и рук, а те части тела, что еще были послушны, доставляли лишь тупую постоянную боль. Постепенно ум его стал тускнеть. Капитан замечал это, но был бессилен. Он все больше времени проводил в забытьи, видя беспорядочные и быстро сменяющие друг друга эпизоды из прежней жизни.

Иногда ему казалось, что он слышит стук, а однажды Самсонов очнулся будто бы от сильного толчка. Но больше этого не повторялось. Капитан не знал, сколько времени он находится в камере и сколько еще пробудет в ней. Но в одном он был уверен. Он знал, что его расстреляют.

Однажды он попробовал молиться. Но делать это по-настоящему не умел, сбился, потерял сознание, а очнувшись, забыл о молитве. Самсонов пытался считать секунды, даже складывал их в минуты, но забывал счет и опять погружался в бессознательное состояние. Время, как и солнечный свет, стали для него нереалистичным воспоминанием из прошлой жизни. Мысли разбегались, терялись и путались, и в конце концов он приходил в себя с осознанием того, что долго и упорно пытается распознать смысл пульсации в висках. В одно из последних своих пробуждений капитан подумал, что сходит с ума.

Он очнулся от скрежета в двери. С усилием поднялся на колени, запрокинул голову и стал ждать, что будет. Сняв засов, в скважине повернули ключ, и в камере зажегся свет.

Глава восьмая, в которой Аваддон оказывает радушный прием

В дверь постучали. Зетлинг повернулся спиной к окну, из которого долго рассматривал улицу и толпящихся у входа извозчиков и солдат, помедлил и неохотно пошел открывать. На пороге стоял долговязый слуга Аваддона со шляпой в руке, в плаще и пенсне. В таком виде посыльный представал неизменно и неизменно же заранее предупреждал Зетлинга запиской. Сегодня записки не было.

Зетлинг молча пропустил гостя в номер и закрыл дверь.

– Я без предупреждения. Прошу извинить.

– Что-то произошло?

– Сегодня утром арестовали капитана Самсонова.

Зетлинг бросил взгляд на настенные часы. Было три пополудни.

– Его обвинили в провале наступления, в саботаже и дезорганизации армии, – гость говорил сухим трескучим голосом. – Это обвинение согласовано с Реввоенсоветом.

Зетлинг предвидел провал, но сейчас…

– Хозяин просит вас не вмешиваться и ни о чем не беспокоиться. Все идет своим чередом, и он делает что может. В любом случае пока капитана не расстреляют.

– Кастырченко знает о моем существовании?

– Маловероятно. На допросе капитан молчал и дерзил, за что и был избит. Вас могли бы взять по недоразумению, но ваш мандат устраняет эту опасность. К тому же, и это слова хозяина, – гость возвысил голос, в нем зазвучало напряженное дрожание, – маховик запущенного механизма уже нельзя остановить. Восьмая армия почти окружена. Шкуро в двух переходах от Воронежа. На время нам лучше отступить в тень.

– Это все?

– Все.

– Благодарю за ценный совет.

Зетлинг опасался ареста Самсонова и находил такое развитие событий самым уязвимым местом во всей комбинации. Но убежденность Аваддона в нерасторопности местной ЧК и глупости Кастырченко успокаивали.

Минуло два месяца с первой встречи Зетлинга и Самсонова. Аваддон дал тогда Зетлингу полную свободу действий и мандат, защищающий от любых неожиданностей на советской территории. Но памятуя о своем горьком опыте в дни Корниловского выступления, Зетлинг предпочел ограничить дело узким кругом лиц. О заговоре знали Самсонов, его ординарец Петревский и командир одного из полков, лично преданный Самсонову. Прошедшие месяцы Петревский колесил между штабами белых армий, Самсонов для повышения доверия к себе добивался мелких успехов на фронте. Зетлинг же безвыездно жил в «Любляне». Он держал нити заговора в своих руках и полагал, что может себе позволить отдых после непрерывных испытаний революции, мировой и Гражданской войн. Он раздобрел и помолодел.

Петлицкая уехала в Европу. Она не могла смириться со вторжением Аваддона в свою жизнь, была утомлена, раздражительна и желала покоя. Изредка Зетлинг чувствовал раскаяние за дурное обращение с ней, но ничего изменить не мог и предпочитал оставаться равнодушным.

Так протекли два месяца. Наступил сентябрь. Усилиями Самсонова 8-я армия оказалась на грани катастрофы, корпус Шкуро незаметно подошел к Воронежу. Зетлинг готов был праздновать триумф, как вдруг с приходом слуги Аваддона все рухнуло.

Зетлинг еще с полчаса ходил по номеру с заложенными за спиной руками и пытался обдумать ситуацию. Он не виделся с капитаном Самсоновым пять дней и оттого был плохо осведомлен.

«Что-то должно было послужить поводом для ареста, – размышлял Зетлинг. – Быть может, изменения на фронте, разгром 8-й армии? Или выяснилось истинное положение отряда Шкуро?»

С твердой решимостью все разузнать Зетлинг надел фуражку и пошел к штабу 8-й армии. Не проделав и половины пути, он встретил спешащего Петревского. Юнкер тяжело дышал и имел взбудораженный вид.

– Капитана арестовали. Сейчас в ЧК. На допросе не сознался, а они его в подвал, – выпалил Петревский, но, заметив внимательные взгляды прохожих, взял Зетлинга под руку и свернул с ним в переулок.

– Вы, юнкер, слишком шумите и наводите панику. Нужно быть уравновешенней.

– Простите, Дмитрий Родионович, но новость…

– Это уже не новость. И даже больше, скажу я вам, это уже и неважно совсем.

– Почему?

– Потому что капитан знал, на что шел, и произошло то, чего и следовало ожидать. Совсем другое дело, насколько приключившаяся неприятность может повредить нашему делу.

Петревский отнял руку и удивленно и зло посмотрел на Зетлинга.

– Вы кипятитесь, юноша, – назидательно продолжил Зетлинг, – я вас не осуждаю. Но речь в нашем случае идет не о жизни капитана, а об исходе Гражданской войны. Так что вы должны определиться: или мы спасаем капитана, или же займемся судьбой Южного фронта.

– Вы правы, но неужели мы ничего не можем сделать?

– Я плохо знаю обстановку, но думаю, что самое надежное – как можно скорее сдать город белым.

– Вы правы, – вынужден был признать Петревский.

– Вот и ладно. А между прочим, я рад встретить вас. Об аресте капитана я узнал лишь час назад и шел в штаб расспросить о положении войск. Сейчас от этого зависит слишком многое. Вы в курсе дел?

– Сообщения противоречивые, но общая картина уже проясняется, – Петревский загадочно улыбнулся.

– Так что же?

– Наступление под Валуйками, как мы и рассчитывали, провалилось. Не сегодня завтра Донская и Добровольческая армии сомкнут кольцо. Здесь все как по маслу.

– Белые уже взяли Валуйки?

– Еще нет. Но на станции есть только одно боеспособное соединение – это наш полк, – так Петревский именовал тот полк, при штабе которого состоял ординарцем и командир которого участвовал в заговоре.

– В таком случае сложностей быть не должно.

– Конечно! Я же сказал, здесь все как по маслу, – Петревский был человеком порывистым, максималистом и не вполне военным. Сам не замечая, он заносился, хамил и имел обыкновение говорить и вести себя развязно. – Но есть и трудности. Прямой путь на Воронеж для белых будет пролегать через Лиски. Эту станцию никак не обойти стороной.

– Я слышал, под Лисками собраны отряды матросов?

– Именно. Они не подчинены Самсонову и штабу армии и потому не были брошены в наступление. До Лисок белым не составит труда дойти в два-три дня, но дальше… дальше начнется кровавая баня.

– И сколько, по-вашему, понадобится времени – при успешном исходе, конечно, – чтобы донцы дошли до Воронежа?

– В лучшем случае десять-двенадцать дней. Все в штабе сходятся на этом мнении.

– Плохо.

– Без загвоздок не бывает, хотя это пустяк. Имеются другие неприятности, – рябое лицо юнкера выражало бесстыдное самодовольство. Он был горд своей осведомленностью и той значимой ролью, которую играл во всем деле. – Подлинно не известно, отчего так, но решением Реввоенсовета конная армия Буденного перебрасывается с Волги в район севернее Воронежа и…

– Это невозможно!

– К несчастью, это так. Наступление на Царицын остановлено, и, очевидно, воронежское направление станет приоритетным.

– Но в таком случае… – Зетлинг запнулся, с трудом подбирая слова и осмысливая новость. – Тогда наш план оказывается на грани провала. Ведь мы рассчитывали, что после разгрома 8-й армии путь от Воронежа до Москвы будет свободен. Белые армии истощены, нас ждет военная катастрофа.

– Я верю в победу! Добровольцы взяли Белгород и движутся к Орлу! И даже в случае неудачи на нашем направлении у Деникина останутся другие возможности для взятия Москвы.

– Вы, юнкер, я вижу, стали стратегом. А когда полковые ординарцы достигают таких высот военной мысли, добром это не заканчивается, – Зетлинг добродушно улыбнулся. – Еще что-нибудь?

– Да, напоследок приберег добрые вести.

Они вышли из беспорядочно плутающих переулков. Каменная кладка обрывалась в сотне шагов впереди, за ней начинался пыльный большак. По обе стороны от него еще некоторое расстояние тянулись домики – с одними и теми же скворечниками, резными перилами, с палисадниками, цветниками и садами. А дальше черной лентой пролегала линия железной дороги. Город обрывался, и начинались склады, казармы и брошенные вагоны.

Зетлинг и Петревский достигли западной окраины города. На станции стоял бронепоезд. Два броневика, коптя и дребезжа моторами, маневрировали за мастерскими. На платформе виднелись черные фигуры матросов и серые согнанных с деревень крестьян. Все оживленное движение вокруг говорило о рьяной подготовке к обороне.

– Сегодня утром матросов перебросили сюда, хотя раньше они укрепляли город с юга.

Зетлинг остановил Петревского, намеревавшегося идти на саму станцию.

– Я думаю, не стоит привлекать к себе внимание. Здесь все ясно, – они развернулись и не спеша пошли обратно. – И о чем, по-вашему, это должно свидетельствовать?

– Вполне ясно. Большевики наконец узнали о приближении корпуса Шкуро и готовятся к встрече.

– Корпуса?! – Зетлинга вывела из терпения нахальная манера Петревского. – Всего тысяча сабель! – он прикусил губу и замолчал. – И далеко, по-вашему, от города отряд Шкуро?

– Сегодня я слышал, будто в двадцати верстах. Другие говорят, что уже в пригородах бои… Но сами видите…

– Покуда все спокойно.

Они прошли обратной дорогой до «Любляны». Петревский рассказывал что-то из штабных сплетен, Зетлинг молчал и не слушал его. У дверей гостиницы они распрощались. Раздражение Зетлинга ушло, и он даже испытал любовь к этому мальчишке, так безоглядно рисковавшему жизнью ради туманных идеалов. Оставшись один, Зетлинг ощутил тоску и усталость. Он поднялся к себе в номер, лег и мгновенно уснул.

За окном был ясный и душный закат. Зетлинг проснулся с головной болью и чувством неудовлетворенности и страха. Умывшись и растерев грудь и руки холодной водой, он вспомнил о давешних встречах со слугой Аваддона и Петревским. Зетлинг стал равнодушнее. Он с улыбкой вспоминал себя в семнадцатом году, свои порывы, приступы отчаяния и надежды. Это были смешные и болезненные метания. Теперь ему было легче. Он стал больше заботиться о сиюминутном и своем. Мысль его стала прагматичнее, а сознание холоднее. Так на него повлияли годы, проведенные в окопах, лишения и знакомство с Аваддоном.

Он съел ломоть холодной телятины со ржаным хлебом, выпил бокал белого вина и намеревался провести вечер с сигарой и газетой, но в дверь постучали. На пороге стоял швейцар с письмом. Зетлинг поблагодарил и, закрыв дверь, распечатал конверт. Внутри лежала пасхальная открытка, на оборотной стороне которой корявым размашистым почерком Аваддона было выведено: «Будьте любезны собрать документы и деньги и спуститься вниз».

Зетлинг в задумчивости повертел открытку в руках и убрал ее в карман. Выдвинув ящик стола, он отобрал паспорт, несколько пропусков, деньги и прощальное письмо Петлицкой, завернув все в лист писчей бумаги, сунул за пазуху, надел фуражку и вышел.

В фойе в кожаном кресле с газетой сидел слуга Аваддона. Они встретились взглядами, но слуга не подал виду. Кроме обыкновенных для «Любляны» швейцаров, носильщиков и мающихся от безделья постояльцев, в фойе были два или три лица внимательных и настороженных. Зетлинг подошел к администратору и, не замечая его подозрительных ужимок, заказал ужин и попросил убрать номер.

Чуть поодаль от парадного подъезда стояло знакомое Зетлингу черное ландо. Кучер, трепавший коней за гривы, при появлении Зетлинга приосанился и открыл дверцу. Зетлинг шагнул внутрь. Карета покатила по мостовой. Окна были занавешены. Спустя несколько минут езды кучер приостановил карету, дверца на ходу открылась, и внутрь сел человек. Это был Аваддон.

– Трогай. Покатай нас, братец.

Кучер свистнул, залихватски щелкнул плетью, и карета понеслась вперед.

– Вы слышали о Самсонове?

– Слышал, – Аваддон поморщился и расправил ворот рубахи, обнажив худую жилистую шею, – хотя это по меньшей мере странный вопрос. Ведь вы сами узнали о случившемся от моего посыльного.

– И правда.

– Нас подвела поспешность. Так случилось, что об исчезновении семьи капитана узнали, и это дало повод к новым подозрениям. О причинах случившегося у меня есть свои соображения… Но оставим это до времени, – Аваддон положил локоть на спинку сидения и в упор, поверх пенсне, стал разглядывать Зетлинга. – Вы хорошо осведомлены о положении на фронте?

– В общих чертах. Кое-что знаю из газет, что-то мне рассказал Петревский…

– А! Наш отважный юнкер?

– Именно.

– Вы давно имели с ним встречу?

– Сегодня. Около полудня.

– Ясно. И вы, должно, не знаете, – Аваддон сморщил тонкую кожу на лбу, – что это была ваша последняя встреча?

– Почему?

– Тотчас после вашего расставания у «Любляны», после того как вы отправились почивать, Петревского арестовали и увезли на склады. Подробностей я не знаю, но допрос был коротким. Юнкер молчал. Ну а потом, как водится с мелкой сошкой, – лицо Аваддона брезгливо передернулось, – его вывели во двор и расстреляли.

– Расстреляли? – глупо переспросил Зетлинг.

– По-вашему, если я говорю «расстреляли», то имею в виду какое-то другое значение этого слова, кроме общепринятого? – Аваддон был раздосадован и говорил и вел себя вызывающе.

Наступило молчание. Зетлинг пытался осознать происшедшее. Он закрыл лицо ладонями, стараясь вспомнить хоть что-то о погибшем Петревском.

– У него была невеста…

– Но! Только не впадайте в уныние. Лес рубят – щепки летят, – Аваддон оскалился и с силой сжал трость. – А вы что хотели? Вы как хотели?

– Я предполагал, – медленно и отчетливо выговаривая буквы, начал Зетлинг, – что наши отношения будут носить иной характер.

– Вы, я вижу, предполагали моими руками загребать жар, а самому стоять в сторонке и самодовольно воображать себя спасителем отчизны. Иль вы не знали меня до сих пор и не понимали, с кем имеете дело? По меньшей мере, наивно.

– Нет, так мы ничего не достигнем.

– Чтобы хоть чего-то достичь, нужно, в крайнем случае, в общих чертах представлять себе желаемый результат.

– Это вопрос решенный. Белые войска должны войти в Москву. После меня мало что сможет увлечь в этой стране, и я с облегчением на сердце навсегда оставлю ее.

– Ба! Вы разочарованы в русском народе?! Вы его презираете?

– Я не считаю его народом.

– Что же в таком случае держит вас здесь? Ехали бы к почтенной Марии Александровне, да и делу конец.

– Долг.

– Я так и думал! Память предков, вид родных могил…

– Замолчите.

До сих пор говорившие не глядя друг на друга, Зетлинг и Аваддон встретились глазами. Лицо Зетлинга было напряженным, усталым и злым. Аваддон натянуто улыбался.

– Собственно, вы правы, наш совместный путь заканчивается у стен Кремля. Мои надежды на ваше полновесное участие в дальнейших преобразованиях были напрасны, – Аваддон скривил губы и отвернулся.

– Это было очевидно с самого начала. Мне известно немного, но даже этого с лихвой хватит, чтобы сказать твердое нет.

– Как будет угодно. Но прошу не забывать, что все-таки мы вместе, и судьба каждый раз сталкивает нас вновь.

Карета выехала за пределы города и понеслась по пыльному большаку, с обеих сторон окруженному дубовыми рощами. Аваддон раздвинул шторы и затянулся сигарным дымом.

– Если вы беседовали с Петревским, то должны знать о некоторых сложностях. Путь к Москве закрывает конница Буденного.

Зетлинг равнодушно пожал плечами.

– Это дальняя перспектива. Сперва нужно взять Воронеж. Тем более, меня сейчас больше волнует судьба Самсонова.

– Больше судьбы России?

– Этот человек доверился нам, и мы не вправе забыть о нем!

Видя равнодушие Аваддона, Зетлинг стал горячиться. Он считал себя обязанным перед людьми, самоотверженно поставившими свою жизнь на карту чужой игры. Зетлинг готов был пуститься в долгие рассуждения о принципах и чести, но был прерван Аваддоном:

– Я свои долги возвращаю сторицей.

Зетлинг хотел возразить, но карета неожиданно свернула на проселок. Промчавшись через лес, они въехали на внутренний двор большой рубленой усадьбы, окруженной частоколом. Гостей встретили бодрый и многоголосый собачий лай и сердитые окрики сторожей.

– Что за место?

– Скоро узнаете.

Дверцу кареты открыл слуга. Аваддон и следом Зетлинг вышли на мощенный камнем двор. Псов отогнали прочь, а с крыльца навстречу Аваддону спустился коренастый мужчина с открытым лицом.

– Добрая встреча, хозяин. Мы опасались посторонних, в город перебрасываются большевистские отряды. Все могло случиться.

То место, в котором неожиданно для себя оказался Зетлинг, больше всего напоминало средневековый купеческий форпост в сибирской тайге, с частоколом, сторожевыми башнями и рубленым домом с узкими и высокими окнами. Коренастый держал себя сдержанно и почтительно. Выслушав его, Аваддон удовлетворенно покачал головой и пошел в дом.

– Наш гость прибыл?

– Утром. На него было жалко смотреть, но мы накормили его, истопили баньку, так что сейчас он в наилучшем виде.

– Вот и ладно. Идемте, – Аваддон пригласил Зетлинга следовать за собой.

Почитая неуместным вдаваться в расспросы, Зетлинг молча наблюдал за происходящим вокруг.

– Не удивляйтесь, благородный штабс-капитан, это мой дом. Ведь и такой закоренелый бродяга, как я, должен где-то находить тепло семейного очага. Идемте, вас ждут две не лишенные приятности встречи.

Опираясь на трость и хромая, Аваддон заковылял к высокому крыльцу с резными поручнями. Зетлинг пошел следом.

– Я бы мог выбрать себе более неприметное пристанище, но к этому дому меня тянет душа. До революции здесь жил купец-старообрядец, большой любитель старины. Здесь отовсюду веет патриархальным семнадцатым веком, Стенькой Разиным, Ермаком и домостроем. Этим исключительным русским сочетанием раболепия и бунта. Вы вряд ли поймете, но в этих стенах я словно первооткрыватель Сибири, поставивший свой острог среди бушующей стихии варварства. А ведь парадокс, но так и есть. Но прошу, прошу…

Аваддон услужливо открыл перед Зетлингом дверь и пропустил в просторные, с острым запахом смолы сени. Навстречу вышла барышня, должно горничная, удивленно и испуганно посмотрела через плечо Зетлинга на черную голову Аваддона и, приподняв подол и робея, прижалась к стене. Зетлинг подал ей фуражку и приветливо улыбнулся. Ему показались забавными ее детский испуг и наивные черты румяного лица.

– Что там такое?! Неужто прибыли?! – из внутренних комнат донесся сильный мужской голос.

– Нас ждут?

– Еще бы, – Аваддон усмехнулся.

Зетлинг протянул руку к дверной ручке, но дверь распахнулась от сильного толчка, и перед нашим изумленным героем предстала могучая фигура Минина. На мгновение Зетлинг опешил от неожиданности, но сейчас же должен был прийти в себя, попав в объятия друга.

– Ха-ха! Наш отважный штабс-капитан! Наш заговорщик! Интриган!

Минин был в восторге от встречи и держал Зетлинга за плечи, заглядывая ему в глаза и без разбору сыпля во весь голос всеми приходящими на ум комплиментами и ругательствами.

– Стервец! Пока мы по буеракам лазали, он здесь в самом лучшем заведении забавлялся! Пройдоха!

Они еще раз обнялись, и Минин, не умолкая, повел друга внутрь.

– А я тут с самого утра дожидаюсь. Вообрази, приехал, а здесь, батюшки светы, все абреки, да все с винтовками! Псы злющие! Думал, прирежут! Но ничего, накормили, напоили, приодели. А то старое мое тряпье за поход вошь насквозь изгрызла, точно решето! Ха-ха! Хотели побрить, но я не дался. Буду бриться на Большой Никитской в Москве, и нигде в другом месте.

Все так же громко, безостановочно, не обращая внимания ни на Аваддона, ни на прислугу, испуганно столпившуюся в сенях, Минин продолжал свой монолог. Он усадил Зетлинга на скамью и налил квасу из глиняного горшка.

– Вы, мессир, шумны непомерно, – стальным голосом Аваддон прервал тираду разбушевавшегося Минина.

– А вы, господин, злы и коварны. Так что ж? Нечто я вас попрекаю?

– Вы напрасно дерзите мне в моем собственном доме. Это опасно.

– Перед дерзкими отверзаются небеса.

Зетлинг перевел взгляд с Минина на Аваддона. Он увидел негодование своего друга и упрямое раздражение Черного человека. Это были два типа, принципиальные и благородные с излишком и никогда не смирившиеся бы с рознью в мнениях.

– Довольно, господа. Довольно. Папа, за что ты упрекаешь ротмистра, он всего-навсего рад видеть друга. И я тоже рада видеть Дмитрия Родионовича.

Зетлинг обернулся на голос. У распахнутой двери из смежной комнаты стояла Тася. Она повзрослела и выглядела задумчивой и грустной.

– Дмитрий Родионович, вообразите, они в таком тоне беседуют с самого утра. Я не стерпела и ушла. Это невозможно слушать. Папа, как глупо!

– Глупость, доброе дитя, есть порождение человеческих страстей. А мы с вашим отцом люди отчаянные, – с назидательной усмешкой сказал Минин. – Дима, я говорил тебе, что меня едва не зарезали. Так вот этого не произошло только лишь благодаря этому чудному ребенку. Если, конечно же, дозволительно называть ребенком самого умного человека во всем доме.

– Вы не ожидали встретить нас здесь, ведь правда, Дмитрий Родионович? – девочка улыбнулась.

– Действительно, не ждал.

– Папа хотел обрадовать вас. Но радости не вышло. Вы ведь уже слышали о Петревском. Несчастный юноша, я видела его всего раз, но он показался мне искренним и храбрым, – Тася говорила медленно, плавно растягивая гласные. Это были слова не ребенка, но умной и тоскующей женщины. – И капитана жаль. Но папа говорит, что он жив и мы сможем спасти его. Ведь это такая незаслуженная мука.

Девочка замолчала, и никто не знал, что ответить ей. Аваддон расположился в кресле, закинув ногу на ногу и закурив сигару. Зетлинг, не отрываясь, разглядывал Минина. Ротмистр стал худощав и жилист. В глубоко запавших глазах его была печаль.

– Я лишь отрывочно слышал о вашем походе, – Зетлинг обратился к Минину. – Даже не верится, что все прошло так удачно. Сегодня утром я виделся с Петревским, он сказал, будто ваш отряд уже за Доном.

Минин с деланным безразличием пожал плечами.

– Петревский плохо владел ситуацией. Это его и сгубило. Через Дон мы переправились прошлой ночью. А в эти минуты корпус Шкуро занимает пригороды. Завтра будет бой.

Глава девятая, в которой полыхают деревни

Петревский оставил расположение корпуса Шкуро на рассвете. Чуть позже подошла Донская конница. Кавалерия во главе со Шкуро снялась с биваков и ушла за Оскол. А ближе к вечеру со стороны Валуек ударили красные. Слабые заслоны на бродах были смяты, и красные, преодолев реку, заняли село. Блестяще началось контрнаступление 8-й армии. В первые же дни красные прошли с боями до ста верст, беря в плен тыловые команды и обозы, громя коммуникации. В Москву и Воронеж полетели победные реляции. Большевистская печать разразилась бурными овациями по случаю полного разгрома корпуса грозного белого партизана и бандита Шкуро.

Пропустив части 8-й армии, все глубже врезающиеся в тылы белых, конница Шкуро в две тысячи шашек двинулась на север по берегу Оскола. Места эти, пролегающие в пограничье воронежских и белгородских земель, как нельзя лучше подходили для задуманного похода. Это была тихая, сытная черноземная провинция, застывшая в быте и миропонимании допетровской Руси. Здесь не было железных дорог и фабрик, не было пролетариата, матросов, а о революции, республике и советах знали ровно столько, сколько и о раскатах далекого грома. Как в случае нежданной стихии здесь крестились и говаривали «авось пронесет», так и в эти мрачные годы ставили в церквях свечки за Ленина и за здравие цесаревича.

Это был край бородатых, прижимистых и вороватых кулаков, край частью пожженных, частью брошенных усадеб. Церквей здесь еще не грабили, а советы по старинке назывались сходами. Редкие и слабые отряды красноармейцев со всеобщего согласия занимались узаконенным и умеренным грабежом. Малограмотные попы, путаясь в стремительных течениях духовной жизни, разговлялись на Пасху с комиссарами из продотрядов, добиваясь льгот и поблажек. И в это болото вихрем ворвался корпус Шкуро.

Шкуро вел свой отряд вверх по обоим берегам Оскола короткими переходами. Рассыпавшись, конница занимала хутора и села. Захваченных врасплох комиссаров и коммунистов расстреливали, а рядовых красноармейцев распускали по домам. Главным залогом успеха всего предприятия были неожиданность и решительное подавление большевистского сопротивления.

Крестьяне встречали казаков доброжелательно, давали постой и провиант, а чуть корпус уходил дальше на север, возвращались к прежней вольной жизни.

Первым и единственным большим поселением на пути корпуса был Старый Оскол. Вблизи города Шкуро провел блестящий маневр, показав ложное движение на запад, к Белгороду и Орлу, а сам в ночь ворвался в город и вырезал всех без разбора. Благодаря Самсонову об исходе битвы за Оскол стало известно слишком поздно, и командование большевистского Южного фронта до последних дней ждало Шкуро на подступах к Белгороду.

Повернув у Старого Оскола на восток, отряд драгун Минина, шедший в левом крыле корпуса, оказался в роли заслона от разрозненных и суетливых атак красных. Пройдя с боями пятьдесят верст, изрядно потрепанные и уставшие драгуны под вечер четвертого дня приблизились к большому селу с высящимся пятикупольным храмом. Дул холодный ветер, несший пыль и колючий дождь. Минин вел отряд по большаку растянутой цепью. Выслав вперед и на фланги разъезды, он был расслаблен и мечтал о горячем ужине и сне. Отряд въехал в село. По одной стороне улицы стояли дома, по другой – амбары и хозяйственные постройки. Минин ехал во главе отряда и дремал.

– Пятикупольный, – сказал кто-то за его спиной. – В моем селе такой же…

Минин приказал разойтись на ночлег. Вахмистр приглушенными окриками стал распределять драгун по группам и распределять в караул. Минин спрыгнул с коня у первой избы, привязал повод к околице и грузным шагом усталого человека вошел внутрь. В горнице горела свеча. У нее, прижавшись к груди древней, шамкающей беззубым ртом бабки, сгрудились дети. Минин оглядел комнату и приказал:

– Дай молока.

Кряхтя и шамкая, бабка поднесла Минину крынку.

– Коню овса и воды, – приказал Минин, сделал два больших глотка и лег на скамью.

Он закрыл глаза и забылся. Казалось, прошло немного времени, как далекий ружейный треск разбудил его. Минин вскочил со скамьи и выхватил шашку. Комната была темна. Где-то в углу бормотала бабка и плакал ребенок. Выстрелы повторились. Минин опрометью выбежал в сени. Навстречу ему с улицы ворвался ошарашенный, с пьяными и исступленными глазами вахмистр.

– Что?! – схватив его за ворот, проревел Минин.

– Засада! Стреляют! Уходим! – выпалил вахмистр и бросился вон.

Минин вышел следом. По улице проскакали всадники. На другом конце села, у церкви, продолжалась перестрелка. Ночь была темна. Ни в одном из окон не было огня. Минин вышел на дорогу и преградил путь скачущим из села всадникам.

– Господин ротмистр! – натягивая поводья, воскликнул один из них. – Засада! У церкви бой.

– Сколько их?

– Неизвестно!

– Ладно, по коням! Сбор в пяти верстах по большаку!

Всадники поскакали дальше. Минин же вскочил на коня и рысью поехал к церкви, на выстрелы. В левой руке он сжимал узду, а в правой обрез. Прижимаясь к гриве коня и держась околицы, он минул несколько десятков изб. Тем временем выстрелы смолкли. Минин оказался на окраине площади перед церковью и спешился. Некоторое время все было тихо, и ротмистр уже собирался объехать церковь по кругу и убедиться, что не осталось раненых, как издалека, с церковной паперти, раздался крик:

– Никола!

– Че! – ответил хриплый голос из-за спины Минина.

– Чего там наши?

– Да распугали этих чертей – они и утекли!

Никола вышел на площадь по той самой улице, которую пересек Минин и в десятке шагов от которой теперь жался к плетню.

– Надо ж было караулы для начала вырезать, а потом уж и их, чертяк окаянных, бить!

Вслед за Николой на площадь вышли еще пять или шесть мужиков. Все они без опаски направились к церкви. С других концов площади стали собираться и остальные участники засады. Это все сплошь были низкорослые коренастые фигуры, бородатые, в нательных рубахах и с обрезами.

У паперти начался сход. Зажгли факелы. До Минина доходили лишь обрывки фраз и отдельные возгласы. Но из всего ротмистр понял, что у мужиков идет спор о том, вернутся ли белые в село, как быть обществу дальше и чью сторону держать в войне. Спор был горячим и обещал стать долгим, а Минин не имел больше желания рисковать своей жизнью. Не таясь, он поднял коня, вскочил в седло и галопом, для острастки через плечо выстрелив в мужиков, поскакал прочь из села.

Тучи рассеялись. Небо стало звездным. Минин проскакал несколько верст по большаку, пока не услышал предостерегающий окрик. Подъехав ближе, он был встречен караулом. Зажгли факел.

– Господин ротмистр! – радостно воскликнул драгун.

– Господин ротмистр! – подхватили приглушенные ветром голоса.

– Александр Евгеньевич! – из темноты возник вахмистр. – Мы уже надежду потеряли. Были уверены, что вы за нами едете, а вы исчезли! Мы уже и разведчиков посылали в село, а вас все нет.

– У меня было небольшое приключение. Но все обошлось. Рассказывайте.

– Едемте за мной, здесь съезд. Лешка, посвети!

Драгун с факелом поскакал вперед, и всадники оказались на разбитом съезде с большака. По обе стороны от дороги высились ревущие на ветру кроны тополей.

– Мы расположились на ночлег, – начал свой рассказ вахмистр, – как вы и приказали, группами по нескольку человек в каждую избу. Я лично распорядился о караулах. Но из-за усталости и из-за того, что мы слишком скоро разбрелись, не заметили, что, на удивление, в домах и вообще нигде в селе почти не было людей. Я с тремя офицерами расположился в ближней к церкви избе. Ну, пропустили мы по стопочке и только отправились на боковую, как вдруг на тебе! Бах! Бах! – вахмистр замахал руками. – Как мы теперь поняли, о нашем приходе знали заранее и, видимо, устроили засаду в церкви. А как только узнали, что мы спим, так повылезали и хотели сонными всех перерезать. Но, благо, Божьей милостью, я додумался поставить караул на площади. Наши молодцы не уснули и, как только большевики показались, начали стрельбу. Ну а дальше, сами видите, господин ротмистр, оставаться в селе не было никакой возможности. Ночь. Неразбериха. Паника. Я отдал приказ отступать, хотя, собственно, и без приказа все сами сообразили…

– Ясно, – Минин положил руку на плечо вахмистра, – вы поступили верно. Во всем происшедшем исключительно моя вина. Все из-за беспечности и усталости. Но ничего. Потери велики?

– Это невозможно установить. Мне удалось собрать около пятидесяти человек.

– Четверть отряда?

– Остальные не должны были погибнуть. Скорее всего ускакали в разные стороны. Завтра поутру соберемся, не беда. Если, конечно, поблизости нет крупных сил красных.

– Когда вы ускакали, я пробрался к церкви. Засаду устроили местные мужики. Регулярных войск здесь нет.

– Отлично! Завтра сочтемся, – вахмистр самодовольно крякнул.

– А что это за место? Куда мы едем?

– Скоро уже будем. Вы приятно порадуетесь.

Дорога сделала крутой поворот, и за ним началась парковая аллея. Из-за деревьев навстречу всадникам вышел караульный.

– Господин ротмистр! Живой. Слава Богу! Проезжайте.

В парке горели костры. Вокруг них вповалку лежали изможденные люди и кони.

– Я отдал приказ отдыхать. А ночь холодная, так что костры не помешают…

– Оставьте. Нам ничто не грозит.

Минин пришпорил коня и, вырвавшись вперед, выехал на мощенный брусчаткой парадный двор дворянского имения. Черная громада с колоннами и двумя раскинувшимися крыльями флигелей стояла в тишине на ночном ветру, брошенная, освещенная огнями костров. Пошел дождь.

– Почему не размещаете людей в здании?

Лицо вахмистра расплылось в усмешке:

– Так крыши нету. Содрали всю.

– Дай факел, – приказал Минин и, взяв из рук драгуна почти прогоревшую палку с ошметками тряпья и смолы, тронул коня.

Поднявшись на крыльцо, он проскакал меж колонн по разбитому полу и с шумом ворвался в огромный овальный зал. Крыши не было. Через руины перекрытий дворец освещала луна. Пол был усеян обломками черепицы, мрамора и мебели, обрывками портьер и картин. Направив коня шагом, Минин обогнул залу и в дальнем конце ее в огне факела в большом разбитом зеркале увидел страшное лицо Гражданской войны. Он сидел на черном коне посреди огромной залы, некогда видевшей блестящие балы, любовь, отважных офицеров и очаровательных женщин…

Пришло утро. Минин вывел отряд на большак. По пути к нему присоединилось еще несколько групп, ночью скрывшихся в лесу. Рысью подойдя к селу, Минин вскинул шашку и перешел на галоп. В тишине, разрываемой лишь гулким топотом копыт, отряд ворвался в село. Резали всех мужчин и юношей, способных нести оружие. Резали молча. А после свезли тела в одну избу и подожгли ее. Дом сгорел, а на пепелище так и остались лежать обугленные люди. Баб с детьми согнали в церковь, а весь скарб Минин отдал на разграбление.

Затем отряд снялся и к вечеру был в близлежащей деревне. Здесь уже знали о происшедшем и встречали драгун с хлебом и солью. Девушки брали под уздцы коней уставших воинов и вели их по хатам. Вся округа была замирена.

Но Минину понадобилось еще три дня, чтобы собрать прячущихся по лесам драгун. До сих пор его отряд шел в авангарде корпуса Шкуро, но вынужденная задержка позволила казакам вырваться вперед и первыми достичь Дона.

Последние переходы до Дона драгуны Минина шли по стопам ушедших вперед кубанцев. Попадавшиеся на пути усадьбы были сожжены, церкви и богатые крестьянские дворы разграблены. В деревнях драгун встречали запуганные и озлобленные люди. Девки при появлении драгун убегали в лес и прятались, покуда отряд не уходил. Мужики смотрели косо и зло.

– Как отступать будем? – задумчиво говорил вахмистр. – Ведь в случае чего они нас на ремешки порежут. – И сам отвечал себе: – А нечего было большевичков прикармливать. Око за око.

Настигая ушедший вперед корпус Шкуро, Минин все чаще встречал обозы с награбленным добром. На повозках сидели казаки, гулящие женщины, раненые. Обозы все разрастались и отягощали армию.

Однажды Минин видел, как седой в орденах кубанец с бранью вырывал из рук молодого испуганного попа икону в дорогом окладе. Кругом собралась толпа. Галдели, хохотали.

– Так когда-то половцы на Русь ходили, – драгуны брезгливо жались к обочине, сторонясь нарастающего кругом хаоса.

– Неужели ж на Руси никого, кроме большевичков да этих кочевников, не осталось? – вахмистр и сам был не прочь поживиться добычей, но всегда блюл этикет, подчеркивая, что берет только у побежденного врага, и берет свое, заслуженное.

На одном из переходов отряд подошел к сгоревшей деревне. В ней не уцелело ни одного дома. К небу вздымались печные трубы и черные венцы срубов. Зрелище было ужасным.

Минин повел отряд дальше и в семи верстах на холме между двух перелесков заметил хутор из нескольких изб и большого амбара. На хуторе стояла казачья сотня. Драгуны разбили бивак, а Минин и вахмистр отправились на хутор за провиантом.

Распоряжавшийся в амбаре подъесаул хмуро выслушал просьбу Минина, но приказал выдать овса.

– Ночлега здесь нет. Все хаты битком набиты казаками.

– Нам и не требуется. Дотемна мы далеко уйдем. Нам бы только коней накормить.

– Это пожалуйста. Амбар полон. Здесь большевики создавали коммуну и собрали все отобранное у кулаков зерно. Бери – не хочу.

– А что с коммуной? – спросил Минин и жестом приказал вахмистру пойти за драгунами.

– С коммуной-то? Так порубили комиссаров, да и всех прочих. Но и у нас потери большие.

– А что так?

– Вот видите, – подъесаул был молодцеватый блондин с чубом и усами, – в деревне, в той, что вы проезжали…

– В сгоревшей?

– Так точно. В этой деревне стоял красный отряд, да еще и мужичков мобилизовали. А мы-то привыкли идти как по маслу, без рекогносцировки то есть, – подъесаул блеснул своим знанием военной науки. – И в деревню эту, уж и забыл, как звали ее, вошли походным маршем. А тут на тебе! Засада! Но мы отступили и залегли. А в том месте к самой деревне примыкал луг с копнами неубранного сена. Думали, отлежимся и возьмем-таки деревню. Ан нет. Перестреливались мы с ними полдни. А тут как кавалерия их вдарит! И бог весть откуда взялась, больше ее и не видели. Мы, значит, наутек, а раненых с собой унести не можем, вот и попрятали их в стогах, человек двадцать было, не меньше. Отступили мы верст на пять, окопались. А к ночи и подкрепление подошло. Думали, поутру вдарим. Я аж от усталости заснул. И вдруг будят меня. Я протираю глаза и вижу, что-то творится. Точно вся деревня полыхает. Ночь, ни зги не видать, а там пожарище, и будто крики доносятся. Ну, мы диву, однако ж скоро прогорело…

– И что?

– Так когда на другой день мы большевиков из деревни выбили, то все и прояснилось. Они раненых наших в стогах заприметили и, как были, так и сожгли в соломе. У меня три станичника заживо сгорели… Вошли мы в деревню. Наперво всех комиссаров и тех, кого с оружием застали, порешили. А после и всех остальных, от мала до велика. Злые были как черти. Остервенели от злобы, значит. И как сейчас перед глазами бабы с дитями на руках мечутся, а мы догоняем и шашками… – подъесаул скривился. – А потом и деревню подожгли с четырех концов, и все дотла, чтобы и памяти не осталось.

Минин молчал и внимательно слушал подъесаула.

– Ну, добро, – сказал казак, – кормите лошадей и в путь. До Дона рукой подать.

Обойдя скопление войск 8-й армии, конница Шкуро в середине сентября подступила к Воронежу с запада. От города ее отделял Дон. Большевистское командование, наконец оценившее масштаб угрозы, сосредоточило на противном берегу реки большие силы. Но, прислушиваясь к мнению военспецов и неукоснительному закону военной науки, большевики ожидали, что отряд Шкуро погрязнет в мародерстве и мелких диверсиях, а потому с течением времени разложится и разбежится сам собой. Главную угрозу Воронежу новое командование 8-й армии видело в наступлении донской кавалерии с юга на Лиски.

И все было верно задумано, все в соответствии с наукой и элементарной логикой, кроме того, что личность Шкуро стояла вне этого. Это был человек жестокий, тщеславный и удачливый. Он отчаянно верил в свою счастливую звезду, и судьба воздавала ему за веру.

Неожиданно для красных корпус Шкуро перешел Дон, и передовые казачьи разъезды заняли пригороды Воронежа.

Минин закончил свой рассказ о походе и встал.

– Пойти, что ли, воздухом подышать перед сном? Дима, как ты смотришь?

– Пойдем.

Стояла холодная, сухая и темная сентябрьская ночь. Огромная луна нависла над дубовым лесом. Частокол и постройки с островерхими крышами мрачными тенями стояли высоко и грозно. Двор был пуст. Зетлинг и Минин вышли на крыльцо. Зетлинг закурил.

– Странное место. Кругом буря, Гражданская война, а здесь патриархальная тишина. Время застыло.

– Под стать хозяину.

– Не слишком ли ты сблизился с ним? – Минин приложил руку к сердцу и замолчал, не находя нужных слов.

– Ты боишься?

– Мне неприятно.

– Маша так же говорила. Но без него мы бы не справились.

– А с ним? То, что я пережил в этом походе, все эти ужасы, сожженные деревни, голодные люди, беспринципность, отупелость – это все цена победы. Но эта мера пересиливает, уничтожает все наши благие надежды! Мы чужие в этой стране, мы не любим ее народ. Мы – эгоисты, воюющие за свое потерянное добро, за разоренные имения, за то, что нам принадлежало лишь условно, ибо было создано трудом рабов. Именно рабов, отцов и дедов тех самых мужичков, что встречают нас выстрелами, и делают это справедливо, по делам нашим.

– Все так, – Зетлинг отбросил недокуренную папиросу, – но каков выход? Что нам делать завтра? Бежать? Или оставить все как есть?

– Нет.

– Вот именно. И если нет в нас ничего настоящего и доброго, так по крайней мере отдадим наши жизни и тем искореним зло.

– Месть? – Минин злорадно усмехнулся.

– Я помню, тебе есть за что мстить. Но ведь есть еще и надежда. Мы поколение, искалеченное войной, революцией и нескончаемыми лишениями. Но есть будущее, есть дети, чьи глаза не запомнят пожарищ. Мы потеряны, потрудимся ради них! Быть может, они, наученные нашим печальным опытом, не станут взрывать царей и министров, а тепло и покой предпочтут неведомой правде. Мы вкушаем плоды наших исканий, оставим же им чистую Россию!

Минин скептически покачал головой.

– У нас с тобой нет детей и не будет. Но ты верно говоришь, что иначе нельзя. Наш путь легок, потому что у нас нет выбора, он покат и гладок, как то поле, по которому мы завтра поскачем в атаку.

– Штурм будет завтра?

– На рассвете. Шкуро спешит. Ровно два месяца назад он так же, с наскока, неожиданно для всех взял Елизаветград.

– Авантюрист…

– А мы? Время диктует свои законы. Кто в мирное время был бы простым свинопасом, в наши страдные годы – кумир. Кровавая волна подняла со дна всю собравшуюся там муть, все самое жестокое и циничное.

– Не удивительно ли, что и мы оказались на гребне этой войны?

– С нами другое, – Минин сошел с крыльца. – Прогуляемся? Мы здесь случайные гости. Для них – для Ленина, для Шкуро – это родная стихия, а для нас – кошмарный сон, вынуждающий напрягать последние силы и выживать. Что будет завтра? Ты думал о смерти? Я часто думал. Представлял, как меня будут отпевать, как будут плакать, как над моей головой поставят крест… Уже почти рассвет. И с первым лучом солнца мы пойдем в обреченную атаку на матросские редуты, на пулеметы и броневики. У нас нет артиллерии, у нас едва полторы тысячи шашек, полторы тысячи израненных, изможденных людей. А против – огромный, вооруженный до зубов город. И наша сила, и наша слабость в том, что бежать некуда. Если мы не победим сегодня, то попытаем счастье еще раз, возможно еще. Но на этом все. После нас разобьют и будут поодиночке вылавливать в лесах и резать кожу на постромки. И кто тогда станет отпевать тебя, кто поставит крест? Разденут, ограбят, бросят в канаву… – Минин оборвал себя на полуслове и замолчал.

Ветер рвал кроны дубов. Лес стонал. За частоколом лаяла, надрывно срываясь на хрип, собака. Кто-то окликал ее, но крик и лай относило ветром в сторону.

– Дима, ты умный человек, умный и отважный. Я не хочу огорчать тебя, не хочу лишать уверенности в том, что мы делаем благо. Отнюдь. Я верю в благородство твоих мыслей, – Минин с силой сжал плечо Зетлинга. – Но этот мир пропал. Уже никогда не будет нашей старой России, нам не вернуть того, за что мы бьемся. Всей нашей крови не хватит искупить ее грехи. Уже нет тех людей и тех убеждений. Мы зажились в старом добром веке балов, офицерских собраний, дуэлей и анархических кружков. Но этого больше никогда не будет. Вокруг нас что-то кошмарно, вдруг, переменилось. Словно бурей смело отжившую свое листву. И мы стоим голые, холодные. Мы спасаем народ, сжигая дотла деревни. Борясь со злом, мы несем лицемерие. Вокруг нас пустота, степь, пожухлая, выгоревшая степь, без людей и зверья, без корма, открытая всем ветрам и лютому холоду. Эта степь сожрет нас, впитает наши кости и будет стоять многие столетия, глухая и самодовольная!

Лай раздался совсем близко. Из-за ограды появился человек с винтовкой и факелом.

– Эй, кто там?!

– Свои. Вышли погулять, – ответил Зетлинг.

– И чего неймется? Шли бы в дом. Буря.

Ударил сильный порыв ветра, и землю осыпало градом. Льдинки зацокали о брусчатку. Калитка в ограде захлопнулась, и лай стал удаляться.

– Степь, говоришь, – Зетлинг надвинул фуражку ниже на лоб и скрестил руки на груди, ежась от холода и ветра, – в таком случае ледяная степь. Хоть я здесь изрядно привык к комфорту, живу в гостинице для комиссаров, хожу с мандатом Реввоенсовета. Чем не жизнь?

– Расслабился? Вот и арестовали Самсонова, и Петревского расстреляли, – Минин скривил губы. В глубине души он винил Зетлинга в гибели Петревского. – Но не век же пропадать почем зря в тепле и роскоши?! Уж скоро рассвет, так может, тряхнем стариной?

– В смысле?

– С шашкой на буланом коне да на пулеметы, как смотришь? Или остыл, боишься?

– Конечно, нет. С радостью!

– Вот так! Узнаю старого боевого штабс-капитана! Полковник Шрам? Ведь так тебя добровольцы прозвали?

– Да, было дело…

– В таком случае завтра наш полковник ворвется в Воронеж и учинит добрую расправу!

Глава десятая, в которой сбрасываются путы

Буря прошла. Через разорванную завесу туч солнце осветило землю яркими и холодными лучами. Ветер ослаб. Но изредка порывы его поднимали пыль на дорогах и кружили высокую неубранную рожь. Конный корпус Шкуро, совершив обходной маневр по тылам красных, вышел на подступы к Воронежу. Город был укреплен несколькими ярусами окопов. На путях дымил бронепоезд. Четыре броневика затаились среди железнодорожных мастерских. Город охранял гарнизон из частей 8-й армии, отрядов матросов, курсантов, мобилизованных горожан, около пяти тысяч прекрасно вооруженных, сытых, распропагандированных людей. Против них в пригородах, перелесках и ложбинах укрывалась измотанная долгими переходами и боями казачья конница генерала Шкуро.

Штурм Воронежа был авантюрой, и это понимали все. Но также все должны были признавать, что отступать некуда и что Шкуро не отступит.

Гражданская война в России была явлением особенным в своей трагичности и жестокости, быть может, не повторенным. Это была война всех против всех. Бедные воевали с богатыми, солдаты с офицерами, крестьяне с помещиками, пролетарии с буржуазией. Воевали социалисты, державники, интернационалисты, пройдохи и рыцари. Армии возникали мгновенно, покоряли огромные территории и сейчас же исчезали, оставляя после себя гниющие трупы по обочинам разбитых дорог. Линии фронтов передвигались со скоростью невообразимой. Но бунты, перевороты, интриги – все казалось ничтожным в сравнении с гигантской черной тучей голода и тифа, нависшей над Россией. Миллионы безвестных несчастных умирали, не оставляя следа. Люди тупели. Смотреть вдаль стало порочно, думать о завтрашнем дне – глупо.

Это было время, когда все зло и все добро русского народа перемешалось, вскипело и столкнулось. Это было время парадоксов и несообразностей. Храбрость была сродни подлости, и монументом той эпохи должен служить только крест.

И нет ничего удивительного в том, любезный читатель, что оборванный малочисленный отряд мог штурмовать большой укрепленный город. Решимость преобладала над числом. История Гражданской войны полна примеров, когда горстка храбрых гнала толпы потерянных. В смешении людей и идей вера в непобедимость действовала магически, ей покорялись слепо. Но, прозрев, были неумолимы к вчерашним кумирам.

Было 16 сентября 1919 года. Солнце преодолело зенит. Корпус Шкуро занял дальние пригороды Воронежа. Впереди были линии окопов, железнодорожные пути, броневики и разводящий пары бронепоезд. Кавалерия Шкуро сосредоточилась за мастерскими тремя неравными группами. С левого фланга шли донцы, в центре стоял наибольший отряд кубанцев во главе с самим Шкуро. Чуть поодаль, в ложбине, укрылись драгуны Минина, их приберегли на случай отступления или решительного удара.

Рассыпаясь аллюром по пустырям, первыми в атаку пошли донцы. Следом, сливаясь с ними в огромную конную лаву, в бой ринулись кубанцы. Затрещали пулеметы, на бронепоезде дрогнули пушки. Врезаясь грудью в землю, в лаве падали кони, вырываемые залпами, всадники опрокидывались под копыта. Рождая тревожный гул и вздымая огромную тучу пыли, кавалерия преодолела открытое пространство и почти достигла линии окопов. Ружейные залпы перешли в беспорядочную стрельбу. Некоторые солдаты в панике бежали из окопов, но тут же падали замертво, сраженные пулями комиссаров.

Налетев на проволочные заграждения, казаки не растерялись и стали наотмашь рубить их шашками. Первые ряды смешались под градом пуль, но продолжили растаскивать проволоку в стороны, расчищая путь для второй волны.

Почти сплошь сгинув под ураганным огнем красных, донцы расчистили путь к окопам. Началась рукопашная. Из укрытия за насыпью с винтовками наперевес бежали большевистские резервы. Вырывая из строя своих и чужих, по толпе в упор били броневики. И в этот момент величайшего ожесточения в схватку ворвались кубанцы во главе со Шкуро. Не рубя, не коля и не стреляя, конная лава одной могучей энергией своего движения смела все бьющееся и суетящееся в окопах и откатила бой до самой насыпи. Вокруг брошенных броневиков началась резня. Бросая оружие, рядовые красноармейцы бежали в тыл, их настигали и на скаку снимали головы с плеч. Боеспособные части красных, матросы и курсанты, отступали за реку.

Минин повел свой отряд в бой. Почти не встречая сопротивления, он прорвался к мостам, но прогремел взрыв, содрогнувший землю, а за ним еще три или четыре подряд. Слившись в могучий гул, взрывы разрушили мосты через Воронеж и опрокинули надежды на быстрый успех. Ценой огромных потерь в руках Шкуро оказалась лишь малая часть города по правому берегу реки. Черные и рваные остовы мостов высились над рекой в наступающей темноте.

Ночь отряд Шкуро провел в трудах. Часть казаков хоронила убитых и перевязывала раненых, другая под покровом тьмы наводила мост. Отдыхали только драгуны Минина.

С первыми лучами рассвета, в тот час, когда сон особенно сладок, а за окном сырость и холод, драгуны бешеным галопом под перекрестным пулеметным огнем, заваливая телами реку, перешли на другую сторону. Началась бойня. Отряд матросов взяли в кольцо и в тишине, без единого выстрела изрубили. Мобилизованные горожане и красноармейцы почти не сопротивлялись, бросали оружие и в панике бежали. Но ворвавшиеся следом за драгунами казаки не знали пощады. Рубили всех бегущих и беспомощных, рубили красиво, напоказ, получая чувственное удовольствие.

Город просыпался. Плетни бедных домиков были укрыты увядающим цветением георгинов и роз. На улицах хватали мужчин, коротко допрашивали и тут же без обиняков расстреливали. Все смешалось. Зетлинг и Минин отстали от драгун, наскоро собрали с полсотни казаков и устремились к бывшим продовольственным складам. По ним не стреляли, а мелькавшие на соседних улочках люди спешили скрыться. Шум боя затихал и распылялся по городу. Выстрелы и крики слышались с разных концов. Где-то занялся пожар.

Зетлинг и Минин галопом промчались по гибнущему городу и осадили своих коней в сотне шагов от облупившейся стены заднего двора бывших продовольственных складов. Окружая здание, казаки рассыпались по дворам и проулкам. Приблизившись к стене, шедшие во главе отряда Зетлинг и Минин уловили оживление за стеной. Слышались крики, брань, плач. Внезапно прогремел ружейный залп. Истошно завыл женский голос. Последовали еще выстрелы, и все смолкло.

– Эй, выводи следующих! – донеслось из-за стены. Это был голос Кастырченко.

Минин и Зетлинг переглянулись.

– Они расстреливают заключенных. Нужно спешить.

На парадном крыльце здания ЧК стоял пулемет. Подступы охраняли матросы и красноармейцы. Но неожиданность появления казаков и особое остервенение, с которым они ринулись на врага, не оставили обороняющимся шансов. Порубив караул, казаки ворвались в здание. Внутри они учинили погром. Все оказавшиеся в кабинетах, коридорах и внутреннем дворе были изрублены.

Но победа была далеко не полной. Кастырченко, несколько следователей и охранников, услышав шум боя на крыльце, успели скрыться в подвалах. Они забаррикадировали дверь и, не чая пощады, решили биться до конца. Казаки попытались взорвать проход, но стальная дверь не подалась. Минин распорядился послать в город за взрывчаткой. Но Зетлинг, внимательно осматривавший кабинет Кастырченко, нашел выход. В спешке отступления охранники забыли закрыть запасную дверь в подвал. Ворвавшись к укрывшимся внизу чекистам, казаки нещадно порубили последних защитников бывших продовольственных складов.

Зетлинг не однажды видел Кастырченко в Воронеже. Комендант ЧК обыкновенно держал себя высокомерно, всем своим видом, дорогой одеждой, охранниками за спиной, раболепными взглядами соратников подчеркивая силу и нерушимость советской власти. Его тело лежало в углу одного из боковых ответвлений подземного лабиринта. Рассеченная надвое голова, сжатые в ужасе кулаки, искривленное, запачканное кровью лицо – советская власть пала.

Это был последний день воронежской ЧК.

Зетлинг поднял факел и, с усилием оторвав взгляд от мертвого оскала Кастырченко, приказал:

– Ищите капитана! Открывайте все камеры! Выпускайте людей!

Гулкие своды подвала наполнил скрежет отпираемых дверей. Оставшихся в живых, измученных, потерявших надежду людей выводили под руки на свет. Они слепли от солнца, не могли стоять и ложились на землю рядом с расстрелянными и изрубленными. Почти все были избиты, в гноящихся ранах и язвах. Безумными глазами они смотрели на казаков, не понимали, что происходит. Многие молились, думая, что их ведут на расстрел, и просили сжалиться.

– Здесь все пустые, господин штабс-капитан, – доложил казак.

– Не должны они были его расстрелять, – сказал подошедший с факелом Минин. – Все камеры осмотрели?

– Так точно.

– Господин ротмистр! Здесь еще одна заперта!

Коридор делал изгиб и, казалось, обрывался. Но в сторону вел едва заметный в темноте низкий проход. В арке горел огонь.

– Господин ротмистр! Здесь другие камеры. Три пустые, а крайняя заперта.

– Подбери ключи, – приказал Минин.

Наступила долгая минута ожидания. Казак испробовал несколько связок, но ни один ключ не подходил.

– А этот? – Зетлинг протянул ключ, найденный им на шнурке на шее Кастырченко.

Казак повернул ключ в скважине. Замок подался. Сняв засов, Минин с факелом в руке шагнул в камеру. Пол был залит водой. В дальнем конце у стены, хватаясь руками за стены, с колен поднимался человек. Он был худ, одет в свисающую лохмотьями гимнастерку и галифе. Заключенный закрыл лицо ладонью, спасаясь от слепящего глаза огня. Это был капитан Самсонов.

С взятия Воронежа прошло двадцать дней. Добровольческая армия овладела Орлом и продолжила наступление на Тулу. Пали Лиски, Новгород-Северский, были захвачены огромные территории, трофеи, тысячи красноармейцев. Красная армия в панике отступала.

Но разложение белых армий достигло апогея. Многие сотни казаков из конных корпусов Мамонтова и Шкуро, из Донской армии, отягощенные награбленным добром, возвращались домой. В Новочеркасск и Екатеринодар летели победные реляции, донские церкви украшались иконами, сорванными с храмов в Тамбове, Воронеже, Курске…

Анархия и мародерство процветали. Крестьянские восстания полыхали на всем пространстве южнее Москвы, по обе стороны фронта, без различия к красным и белым. А с востока на поредевшие, разложившиеся казачьи части надвигалась Первая конная армия Буденного. Состоявшая из тех же казаков и иногородних, она отчаянно рвалась на Дон вершить расправу.

Бои шли в предместьях Воронежа. Над городом гремела артиллерийская канонада. По вымершим улицам носились пролетки с ранеными, скакали вестовые, и последние резервы метались, заваливая своими телами бреши в обороне.

Три всадника на гнедых конях вырвались из грязного, запруженного беженцами города. Они проскакали галопом мимо последней казачьей заставы и по широкому покатому большаку помчались в лес. Был вечер. Дул ветер. По сторонам от дороги шла перестрелка. Временами она замолкала, но вдруг разгоралась с новой силой. У одного из съездов скакавший впереди Зетлинг натянул поводья и рысью направил коня в глубь леса. Через сотню шагов тропа сделала крутой поворот и вывела на большую, ярко освещенную заходящим солнцем поляну. Всадники остановились.

– Здесь стоит подождать, – шепотом сказал Зетлинг. – Они где-то рядом, и наша поспешность может дурно…

Он не договорил. На опушке появился человек. Он был одет в охотничий костюм, в правой руке держал винтовку, а в левой рог. Человек на опушке внимательно оглядел всадников, обернулся к лесу и подал какой-то знак.

– Вперед, – сказал Зетлинг.

Всадники тронули коней. Но, подскакав к опушке, они уже никого не застали. В глубь леса вела тропа.

– Я словно в сказке про Аленушку. Уж не в логово Кощея мы едем?! – воскликнул капитан Самсонов.

За прошедшие дни Сергей Ильич как будто поправился и вновь стал бодр. В наружности его больше ничего не напоминало о пережитом. Но видимость была обманчива. В душе капитана, в его сердце, разрослась огромная серая безразличность. Капитан бодрился, еще надеялся возродить прежнюю веру и забытые принципы. Но время шло, и он почти смирился со скукой и равнодушием.

Третьим всадником был Минин. При штурме Воронежа ротмистр получил легкое ранение и долгие две недели вынужден был провести в бездействии. Это прискорбное обстоятельство, вероятно, и спасло нашего отважного героя. В одно из первых столкновений с конницей Буденного эскадрон драгун, которым командовал Минин, слишком увлекся атакой, попал в окружение и, брошенный бежавшими казаками, почти весь был изрублен. Спаслись только вахмистр да несколько рядовых. Получив эту весть, Минин не проронил ни слова. Он замкнулся в себе, стал груб и нелюдим. Зетлинг не знал точно – он не имел обыкновения задавать лишние вопросы, но от одного казака слышал, будто между Мининым и Шкуро произошло столкновение. Казак взахлеб рассказывал, как Минин ворвался в штаб корпуса, проскакал на коне по коридорам с шашкой наголо, подняв коня на дыбы, и выбил дверь в кабинет Шкуро. Но сбежались штабные чины, стащили Минина с коня, скрутили и увели. Шкуро не дал делу ход, но вывел ротмистра из состава корпуса.

Тропа сделала широкую дугу вокруг частокола и привела к воротам. На страже стояли двое матросов огромного роста со скрещенными на груди пулеметными лентами. Один из них дважды ударил молотом о стальную пластину. Внутри сняли засов, и ворота со скрипом открылись. Всадники въехали на мощеный двор крепости Аваддона.

На высоком резном крыльце стояла Тася. Она была одета в летнее ситцевое платьице, и ветер трепал его полы и распущенные волосы девочки. Она улыбалась и приветливо махала рукой. Минин первым вбежал на крыльцо и сердечно подал девочке руку:

– Добрые ли вести, моя госпожа?

– Папа дожидается вас. Стол накрыт. Это, пожалуй, все доброе, что ждет вас.

– И этого довольно!

– Здравствуйте, – Тася поклонилась Самсонову. Она видела капитана впервые и внимательно рассматривала его лицо и глубокие пустующие глаза. – Я много слышала о вас, и все мы очень болели за вашу судьбу. Но теперь, к счастью, все благополучно. Я должна передать вам эту записку. Надеюсь, вы порадуетесь.

Девочка протянула Самсонову конверт и вошла в дом.

Самсонов слышал о дочери Аваддона от Зетлинга и был приготовлен к встрече. Но он был поражен. Загадочность, пугающий и манящий дух витали над этим местом и его обитателями. Обыкновенно сдержанный капитан растерялся и, уступив нетерпеливому порыву, разорвал конверт. Внутри был лист финской гербовой бумаги. Одна его сторона была испещрена мелкими ровными буквами с жеманными завитками. Самсонов узнал почерк жены. В письме было всего несколько фраз:

Сердце Самсонова кольнуло от радости. Он прижал бумагу к губам и, раскрасневшись, поспешил за ушедшими вперед друзьями. Мрак, властвовавший в душе капитана, расступился от яркой вспышки. На мгновение ему почудилось счастье, молнией сверкнули давно забытые мечты… Капитан поразительно быстро поверил маленьким вычурным буквам жены. Одно ее слово затмило многие дела многих лет. Капитана не смутила сухость, неуверенность, жеманство, сквозящие сквозь строки. Желание верить заменило ему саму веру.

Дом Аваддона был мрачен. Стены украшали охотничьи трофеи, ружья, сабли. Свечи в громоздких бронзовых люстрах наполняли душный воздух гарью и треском. В холле горел камин. Перед ним на коленях стоял сам Аваддон и зло и быстро кидал в топку дрова. Огонь ревел в трубе, вырывался снопами искр и всполохами в комнату.

– Хозяин! Гости! – доложил лакей.

Аваддон медленно повернул голову и встал, опираясь на трость. Его лицо горело от жара, но глаза, глубоко посаженные на худом лице с ввалившимися щеками и по-старчески острым носом, были холодны. Верхняя губа Аваддона подрагивала от припадка злобы. Но встретившись глазами с Тасей, вошедшей в комнату последней, Аваддон как будто смягчился.

– Прошу, коли не шутите. Присаживайтесь. Захар! – окликнул он слугу. – Принеси выпить и накрой на стол.

Гости расположились в громоздких дубовых кожаных креслах. Аваддон разлил виски из принесенного Захаром графина и подал гостям. Все совершаемое хозяином дома было чинно, степенно и происходило в тишине. Канонада эхом проникала в дом через толстые стены и закрытые ставни. Огонь в камине поутих, и пес осмелился лечь на свое привычное место у ног хозяина. Аваддон с наслаждением сделал первый глоток и, смакуя обжигающую свежесть, блаженно улыбнулся.

– Мы с вами, господа, видимся сегодня в последний раз, – Аваддон помрачнел и со звоном поставил стакан на мраморный стол. – Я оставляю дела в России и уезжаю за границу. Потому считаю долгом разрешить сегодня все противоречия, чтобы каждый из нас с чистым сердцем вышел отсюда в новую жизнь. Мне есть что сказать вам. И предвкушая ваши вопросы, я выскажу, что именно. А после вы поступите по своему усмотрению.

Все молчали. Самсонов напряженно и с интересом разглядывал залу и ее хозяина. Минин вальяжно закинул ногу на ногу, подпер голову кулаком, зевал и всем своим видом желал показать, что на него чары Аваддона не действуют и ему скучно и тошно. Зетлинг неотрывно смотрел в глаза Аваддона. Он пытался сосредоточиться на его словах, но мысль металась.

Тася печально сидела в углу на табурете и, казалось, плакала. Лишь лакей, застывший у входа, являл собой ту трепетность, к которой привык Аваддон.

– Капитан Самсонов, ваше дело разрешено. Я вижу, вы победили темницу. Ваша семья до недавнего времени находилась в Финляндии. Но Юлия Сергеевна говорила, что ей неуютно жить так близко от советской границы. Она собиралась перебраться в Лейпциг к кому-то из своих друзей. Вероятно, вы без труда разыщете ее там?

– Конечно! Мне уже передали письмо, – Самсонов был растерян и дрожащим голосом выразил свою признательность.

Но его не слушали. Аваддон в задумчивости смотрел за спины гостей. Глаза его сузились и блестели желтыми кошачьими зрачками. Вдруг он встрепенулся и обратился к Зетлингу:

– Что до вас, то мне остается лишь спасовать перед обстоятельствами. Ваше нежелание идти по предложенному мной пути мне понятно. Воля ваша. Живите, как сочтете нужным. Но знайте, что другого предложения вы не получите. И выйдя отсюда, вы станете чужим, много знающим и чрезвычайно опасным врагом. Я не стану наносить удар первым. Но малейшая ваша оплошность, любая опрометчивость может поставить точку в вашей жизни. Если желаете знать мое мнение, то лучшее для вас исчезнуть, заставить забыть о себе и больше никогда не попадаться на моем пути. Я знаю вас как благоразумного человека. Вы знаете меня как человека, имеющего обыкновение держать слово. Но в вашем случае дело гораздо глубже и серьезнее. Я поступил опрометчиво, излишне отдернув завесу тайны, отделяющую наш союз от стороннего мира. Я отдернул завесу для вас, но вы не пожелали ступить за нее. Отныне будьте осмотрительны.

– Не утомляйте меня угрозами. Я вас понял и не нуждаюсь в пояснениях. Скажу больше, я жажду лишь одного – исчезнуть, забыть этот мир и построить другой, свой, маленький и защищенный. И с вами, милостивый государь, мне не по пути.

– Будем считать, что мы сговорились, – Аваддон подался вперед и, кряхтя, налил себе виски. – Будем считать, что сговорились, – повторил он, осушил стакан и довольно крякнул. – Двоих из вас я удовлетворил. Остается третий и самый взыскательный. Так, Александр Евгеньевич? – Аваддон с насмешкой взглянул на Минина. – Что я вижу? Вы обладатель чудного перстня! Разрешите взглянуть.

Аваддон увидел кольцо Минина, и лицо его вдруг переменилось. Минин неохотно снял перстень и протянул Аваддону.

– Перстень достался мне от деда. Он участвовал в знаменитой атаке кавалергардов под Аустерлицем и в числе немногих остался жив.

– Это дар императора? – Аваддон положил на ладонь огромный золотой перстень с выложенным бриллиантами двуглавым орлом. – Великолепная работа. Храните его.

Минин взял перстень с худой и белой руки Аваддона. В желтых глазах Черного человека ротмистру почудилась злорадная насмешка.

– Вы меня не любите, я знаю, – произнес Аваддон, – и правильно делаете. И еще правильнее, что не доверяете мне своей жизни. Не скрою, я сумел бы оказать услугу всякому, в ком нуждаюсь, но со временем за мои труды пришлось бы расплачиваться. И цена обыкновенно несоизмеримо выше человеческой жизни. Вы верно поступали, что ничего не требовали с меня, и мне нечего с вас потребовать.

– Я, господин вершитель судеб, в ваших услугах не нуждаюсь!

– Жаль…

Аваддона прервал вошедший в залу матрос. Лицо его было рассечено и кровоточило.

– Господин! Они приближаются. Мы столкнулись у заставы. Часть их отступила, а другие обошли нас и рассыпались по лесу.

– Хорошо. Продержитесь до темноты?

– Должны.

– Ночью уйдем.

Матрос в знак согласия наклонил голову и вышел.

– Неразбериха. И даже я бессилен. Слишком часто приходится смиряться с обстоятельствами.

– С кем было столкновение? С казаками? – спросил Зетлинг.

– О, нет! С ними я бы давно сговорился. Перестрелка была с наступающим авангардом Первой конной.

– Это невозможно! – Зетлинг в волнении поднялся.

– Отчего же? Разве на пути сюда вы не видели бегущих казаков? Не слышали перестрелку? Корпус Шкуро сдал оборону и в панике откатывается к городу.

– Будут уличные бои, – стальным голосом произнес Минин.

– Не думаю. Шкуро подвела самонадеянность. Он был уверен, что разгромит Буденного в чистом поле. Ему это не удалось, но город не был подготовлен к обороне. И казаки больше не станут драться. Это очевидно. Троцкий сумел собрать в кулак резервы и теперь, сколь стремительно ваша армия наступала на север, столь же безостановочно она будет откатываться на юг. В тылу восстания. Казачество истощено. Все устали от бойни. Этой ночью с падением Воронежа будет вбита веха, после которой пути назад уже не будет!

Аваддон встал. В мечущихся по стенам языках пламени чернела его высокая, худая фигура. Его хриплый глухой голос надрывался. А за частоколом, уже близко, нарастала ружейная стрельба.

– Тася! – будто только сейчас вспомнив о присутствии дочери, воскликнул Аваддон. – Попрощайся с господами и иди собираться. Мы отправляемся.

Тася встала, поклонилась гостям и выбежала вон, не в силах сдерживать рыдания.

– Было время строить воздушные замки. Пришел час взрывать мосты. Капитан! – Аваддон возвысил голос. – Без сомнения, ваш подвиг не останется безвестным. И не ваша вина в том, что все рухнуло. В этом нет ничьей вины. Здесь действуют силы, находящиеся вне нашего разумения и власти. Прощайте же.

Аваддон вышел. Следом исчез слуга. Три наших героя остались одни в огромной зале. Камин догорал. Стрельба и артиллерийская канонада нарастали и оглушительным ревом врывались внутрь.

– Нам пора, – сказал Зетлинг.

По пустому дому они вышли на крыльцо. Двор был безлюден. Солнце село, но тьма еще не спустилась на землю. Моросил дождь. Туман и сырость расползались по земле, взбирались на холмы и дорожные насыпи. Три гнедых жеребца рвали удила у коновязи.

Пушки на другом конце леса заливались раскатистым грохотом. Из города доносилось эхо от взрывов и бурчание пулеметов. Внезапно во всеобщий гвалт вторглось нечто новое, накатистое и могучее. Собрав в решающем ударе все силы, Шкуро повел кавалерию в атаку. Рассыпавшись лавой и сметая передовые разъезды красных, казаки опрометью, на плечах бегущих, ворвались в лес. Началось беспощадное истребление. Рубились все со всеми. Без выстрелов, в надвигающейся тьме, среди исполинских дубов, потеряв строй, казаки бились за мертвый город за своей спиной.

Наводненный большевиками лес встретил степную лаву стойко. Заваливая овраги телами, две стремнины рассыпались на мелкие, беспорядочно мечущиеся группы. Спешившись, казаки врукопашную остервенело пробивались вперед. Битва достигла стен покинутой усадьбы Аваддона.

Вдруг, на миг, все смолкло.

– Что-то будет, – веско пояснил Минин, с напряженным лицом вслушиваясь в шум боя.

Выждав, когда иссякнет наступательный порыв последней атаки Шкуро, большевики бросили в бой резервы. Конница красных ворвалась в город.

– Нам пора, – с сожалением в дрогнувшем голосе сказал Зетлинг. – Лес, должно быть, чист.

– Тогда по коням! – воскликнул Минин.

– По коням! – подхватил Самсонов.

В воротах Минин поднял коня на дыбы, пронзительно по-степняцки свистнул и поскакал вслед за друзьями.