Страх

Казалось, что это сам подвал швыряет в Тулаева банками и со

злости не может понять, почему это деревянный заборчик, так

долго стоящий внутри него деревянный заборчик, скрыл за собой врага и упорно отбивает удары банками, крышками и толстенными огурцами.

Уперевшись рукой в осклизлую стену, Тулаев приподнялся и сквозь опадающую пыль и дым разглядел робкий рассвет. Он сочился сквозь оторванные слева доски двери. Но те, которые были ближе к болту-закрутке, уцелели.

Свет позвал к себе. Скользя по полу, усеянному стеклом, маринованными огурцами, яблоками и зелеными помидорами,

Тулаев добрался до ступенек и, ощущая каждый шаг вверх

тупыми толчками в голове, поднялся к двери. В ушах все еще

что-то звенело, гудело, охало, словно в голове продолжали

лопаться банки. Он очень хотел, чтобы уши помогли ему, чтобы

они уловили хоть какой-то враждебный звук за порогом

подвала, но уши были к нему безразличны. Неужто обиделись за взрыв?

Наверно, это выглядело глупо, но Тулаев все же шагнул за порог. В доме, огромном кирпичном доме, укрытом красивой крышей-козырьком, в окнах вспыхнул свет. Шатаясь, Тулаев пробежал за сарай, стоящий метрах в десяти от подвала, и в ушах появился новый звук. Он прижал пальцы к вискам, зажмурился и только тогда понял, что уши ни при чем. Звук шел не изнутри. В глубине двора хриплым лаем зашлась собака.

Испуг заставил Тулаева выглянуть из-за сарая. Вместо собаки он увидел бегущего от дома мужика в цветных трусах. Он держал что-то в правой руке, но робкие утренние сумерки мешали рассмотреть что же это.

- Чего там, Сашка? - крикнули в спину бегущему от двери дома.

- Почем я знаю!

- Ну, чего?

- Я говорил, его сразу кончать надо! А ты...

Он подбежал к подвалу и, вскинув руку, стал вбивать в его черное нутро пулю за пулей.

"Пистолет!" - в ужасе откинулся за угол сарая Тулаев. В

ушах все еще гудело, шумело, гавкало, и он не успел даже сосчитать, всю обойму всадил мужик в подвал или нет.

- Там банки, Саня! - на ходу прокричал бегущий от дома низенький человечек в кальсонах. - Перебьешь же!

- По-о-шел ты на хрен со своими банками! Я говорил, надо было сразу...

- На... Посвети.

Стоя спиной к сараю и не видя ничего, Тулаев видел все. "Посвети" значит, человечек дал стрелявшему фонарик. "Саня" - значит скорее всего, это Александр Осокин, он же - Наждак, он же... Нет, больше ничего о нем Тулаев не знал. Затихло все - значит, Наждак полез в глубь подвала.

А свет все прибывал и прибывал во дворе, но был каким-то странным, точно не с неба, а из-под земли сочащимся светом. Может, потому он казался Тулаеву иным, что не было во всем происходящем никакой надежды на спасение? Солнце и помогало Тулаеву, и губило его. Из-за деревьев наконец-то вырисовался забор. И с этой боковой стороны он был таким же высоким. Метра три, не меньше. Такие заборы строили только вокруг колоний, тюрем и венерических диспансеров.

- Ну что, Санька? - глухо, как в пустую бочку, спросил человечек.

- А-а... е-у, - ответил подвал.

Других голосов не было слышно. Если, конечно, не считать уже охрипшей от лая собаки где-то в дальнем углу двора, скорее всего, у ворот.

Каблук скользнул о что-то неудобное и заставил Тулаева посмотреть вниз. У стены сарая серел черенок лопаты. "Штыковая", - взглядом нашел он замаскированный травой ржавый лоток. Скользя спиной по стене сарая, Тулаев опустился на корточки, нащупал мокрый, скользкий под пальцами, черенок и облапил его. Не вставая, выглянул из-за угла и сразу понял, что сейчас, ровно через секунду, он в третий раз за этот день нарушит святой закон снайпера - быть незаметным. Но если ночью, когда его сбили с ног, он этого не хотел, а в подвале, когда поджигал взрывчатку, уже хотел, то теперь он не ощущал ничего. Все желания остались так далеко, что Тулаев сам себе показался каким-то деревянным и тупым. Только одно билось и билось в его сердце - жажда к жизни.

Повинуясь ей, он бросился из-за угла к человечку. Тот

сначала стоял наклонясь к черному зеву, уперевшись ладонями в кирпичную кладку подвала, но, как только забилась, захрипела в новом приступе лая собака, отпрянул от черноты, повернул голову в сторону Тулаева и успел поднять тощие сизые ручонки. Ржавый лоток лопаты плашмя упал на эти руки, вмяв их с такой же легкостью, как если бы это были не руки, а ветки кустарника. Человечек ахнул, тупо дергнув маленькой головой, и тихо-тихо упал. Сначала Тулаеву даже привиделось, что и не упал он, а просто растаял кусочком снега.

Он снова взметнул над головой лопату, но в дрожащем, лихорадочном взгляде отпечатался скорченный на гравии худенький лысо-седой человечек в синих кальсонах. У него были маленькие, как у ребенка, босые ступни, на которых синели буквы татуировки: "Они устали". На левой - "Они", на правой - "устали".

В подвале что-то грохнуло, звякнуло, матюгнулось.

- Ты куда уше-о-ол?! - зашлепали по ступеням босые ноги.

- Я порезался, с-сука, пятками об твои б...ские банки!..

Из двери высунулась лысая, уже без заметных спасительных клочков волос, голова, омертвела при виде лежащего человечка и еле прохрипела в его сторону вопросом:

- Ты чего, дядь?.. Ты...

Лопата просвистела второй раз. Затылок был широким, но лоток лопаты не попал по нему. Руки Тулаева перестарались. Лоток припечатал воздух, а в затылок вмялась тулейка. Наждак икнул и упал на руки. Черный уголок пистолета звякнул по гравию и, словно притянутый магнитом, скользнул к ноге Тулаева.

Наверное, легче всего было бы нагнуться к пистолету, поднять его и закончить схватку в свою пользу, но пальцы, до болезненного хруста сжимающие черенок лопаты, уже, кажется, только в лопате и видели настоящее оружие. И когда Наждак оттолкнулся ладонями от земли и бросил правую руку к пистолету, ржавый зуб лопаты опять вонзился в его затылок.

На этот раз Тулаев не промазал. Голова Наждака замерла у маленьких ног человечка, будто силилась прочесть надпись "Они устали", но не могла этого сделать. На правой руке Наждака, которая совсем недавно тянулась к пистолету, сочными желтыми каплями отливали два перстня, а на грязной шее змеей лежала золотая цепь.

Наступ лопаты разорвал ухо, и с него по округлой щеке стекали три струйки крови. И оттого что их было ровно три, а не две, Тулаев неожиданно ощутил, что еще ничего не закончилось, что где-то в доме должен быть кто-то третий. А может, и четвертый.

Он вскинул глаза на собаку, которая почти задушила себя на готовом лопнуть поводке. А если третий враг - это всего лишь собака? Тулаев дрожащими, непослушными руками приставил к двери подвала лопату, шагнул к пистолету и поднял его с гравия.

"MOD. 82", - прочел он на черном затворе пистолета. Остальные надписи Тулаеву уже не требовались. Он держал в руках "Ческу збройовку", пистолет 82-й модели, военный образец, приспособленный под девятимиллиметровый патрон из пистолета Макарова. Возможно, тот самый пистолет, из которого стреляли в милицейскую машину налетчики.

Пальцем Тулаев выщелкнул магазин. Патроны в нем должны были лежать двухрядно, но сейчас на верху пружины сиротливо блеснул всего один. Не ему ли он предназначался?

В виски ударило жаром. Тулаев вогнал обойму в рукоятку, и этот единственный пээмовский патрон напомнил ему, что где-то в доме лежит его собственный "макаров", а может, лежит и телефон сотовой связи. Он уже слишком давно просрочил время связи с Межинским.

От козырька дома к столбу за забором тянулся телефонный провод. Он позвал Тулаева вовнутрь здания. "Сотовик" еще нужно было найти, а обычный телефон с обычным подмосковным номером стоял где-нибудь на тумбочке в одной из комнат.

Наждак и его дядька все так же лежали на холодном гравии и казались курортниками, заснувшими на пляже. Кальсоны у одного и цветастые, то ли в подсолнухах, то ли в огромных ромашках, трусы у другого делали их смешными и даже безобидными. Впрочем, спящий вулкан тоже безобиден. Нагнувшись, Тулаев приподнял за синее от татуировки плечо Наждака. Голова, провиснув на вялой шее, не захотела открывать лица. Тулаев сразу вспомнил о фотороботе, отпустил плечо и сунул руку в карман. Бумажки там не было. Ребята ему попались дотошные. Непонятно только, почему еще одежду на нем оставили. Могли бы и голяком в подвал сбросить.

Выставив перед собой пистолет, Тулаев обошел дом. В двух его окнах все так же горел свет. Остальные белели тюлевыми занавесками и почему-то не нравились сильнее, чем освещенные. В распахнутую дверь виднелся узкий коридор. Собака из последних сил продолжала хрипеть, но Тулаев ее уже не замечал, как не замечают все время тикающий в доме будильник. Его все еще мутило от взрыва, а жажда, выскребавшая горло, казалась гораздо сильнее страха перед встречей еще с кем-то в доме.

Уши не могли выручить Тулаева. В них все еще жили звуки подвала. Но глаза оставались прежними. Глаза снайпера соскучились по работе. Они замечали то, что никогда бы не увидел обычный человек. Слева, под вешалкой, стояло то ли семь, то ли восемь пар обуви, но размеров этой обуви было три. В самые здоровенные кроссовки запросто вошли бы две ступни Наждака и три или четыре - его дядьки. Это вполне мог быть амбал из марфинского бара. Как его называла барменша? Кажется, Цыпленок... Неплохая кликуха для бывшего супертяжа-дзюдоиста.

Кроссовки-то были, а Цыпленок мог и отсутствовать. Кроссовки - это не деталь. Это штрих. Возможно, случайный.

Через распахнутую дверь в освещенную комнату ложилось сочное желтое пятно. Оно делало менее страшным дальний конец коридора. Тулаев сделал два шага и взглядом провел по дверям в две другие комнаты. Одна была закрыта плотно. Вторая отчеркивалась слева черной полосой щели. Тулаев уже хотел шагнуть в освещенную комнату, но упрямые глаза не отпускали щель. Может, ему померещилось, но только секунду назад щель была вроде бы чуть чернее. На полкапли, но чернее. Что ее размыло? Солнечный луч, ударивший в окно? Человек, скрывающийся за дверью? Или усталость и муть в голове?

У стены коридора стояла швабра. Тулаев тихо поднес ее к двери и толкнул от себя. И тут же в коридор с грохотом упал стул. Тулаев отшатнулся, споткнулся об огромные кроссовки и со всего размаху хряснулся затылком об пол. Впереди, там, куда только что упал стул, что-то грохнуло еще раз, и палец сам нажал на курок. Под тупой удар выстрела какая-то стальная плита ударила Тулаева по ногам. Он извернулся, схватился руками за порог и, вытягивая, выдирая, высвобождая себя из-под ее свинцовой тяжести, все-таки перевалился через ступени. Хрипя не хуже, чем собака за его спиной, он вскочил и только теперь понял, что промазал.

В двери дома стоял Цыпленок и смотрел на него так, как судья смотрит на приговоренного к смертной казни: холодно и безразлично. В его руке смешной крошечной коврижкой смотрелся уроненный Тулаевым пистолет.

- Вот мы и встретились, ментяра! - в нос прогудел Цыпленок.

Даже с пяти метров его "выхлоп" добивал наверняка. От блевотинной вони вчерашнего цыпленковского перепоя Тулаева замутило так, словно он поцеловался с ним.

- Ты зачем Наждака убил, мент?! - сделал Цыпленок шаг вперед.

Чтобы оставить расстояние таким же, Тулаев дважды отшагнул от него. На гиганте нелепо смотрелись беленькие плавочки. С обтянутым в них килограммовым "хозяйством", над которым висел живот-мозоль давно растренированного спортсмена, Цыпленок казался борцом сумо, идущим получать приз за победу. Наверное, это ощущение возникло у Тулаева еще и оттого, что в красных слипающихся глазенках врага появилась кроме холода еще и какая-то радость.

- Я - не мент, - зачем-то сказал Тулаев.

В ответ Цыпленок вскинул арбуз кулака и крепче сжал в нем черную коврижку. Она щелкнула игрушечным пистолетиком. Кулак сдавил ее еще крепче. Кажется, Цыпленок действительно любил выигрывать. Наверное, почти все схватки на татами остались за ним. Юка, кока, вазари. Но пистолет не хотел давать ему слишком легкую победу.

Тулаев снова отступил. Не разъяснять же этой горе мяса, что последний патрон из "Ческой збройовки" уже ушел в "молоко".

- А-а-а! - со звериным рыком бросился на него Цыпленок.

Прыжком вправо Тулаев ушел от его стальных объятий, бросился к подвалу, на бегу подхватил лопату и с разворота, уже не плашмя, как до этого, а рубом опустил ее на амбала. В последний момент Цыпленок отклонил голову от удара, и лопата спичкой переломилась на его плече. Бульдозерным скрепером Тулаева швырнуло вправо. Он перелетел подвал и подушкой упал на гравий. Тысячами остриев он кольнул руки, ноги, тело. В ушах уже не только ухало, охало и ахало, но и выло надсадно, по-волчьи какое-то жуткое животное. И только глаза, одни лишь глаза поймали новый прыжок Цыпленка и замах деревяшкой, бывшей когда-то черенком лопаты.

Тулаев волчком катнулся вправо. По затылку крупой секанули взбитые палкой камни.

- А-а-а! - все с тем же звериным рыком кинул на него

свою тушу Цыпленок.

Глаза успели приказать Тулаеву. Глаза еще раз заставили его крутнуться волчком. Рядом грохнуло, словно упал с рельс трамвай.

Где-то за этим трамваем рухнуло еще что-то. Может, и вправду Цыпленок вызвал землетрясение своим падением? Грохнул выстрел, оборвавший чей-то хрип. Вразнобой зазвучали голоса.

Тулаев еле сел, с ужасом ожидая нового прыжка и совсем не ожидая, что еще что-нибудь услышит, повернулся в сторону Цыпленка и сразу ощутил, как силы оставили его. Силы уже были не нужны.

Над хрипящим амбалом стояли четыре парня в камуфляже с наведенными на него стволами автоматов.

- Са-аша! - сквозь гул в ушах долетел чей-то незнакомый голос. - Давай помогу.

Его подхватили под мышки, поставили на гравий. Земля качнулась и ушла вправо. Неужели землетрясение, вызванное падением Цыпленка, продолжалось?

- Осторожно, не упади, - напомнил себе голос. Он вроде бы был немного знакомым.

Вдоль руки, удерживающей его за плечо, Тулаев провел взглядом и не сдержался:

- Ви... Виктор Иванович!

Межинский улыбнулся и, оправдываясь, как двоечник перед учительницей за прогулянный урок, пояснил:

- Извини, что сразу "Альфу" не поднял... Я еще час ждал

после назначенного времени связи... Еще час жда...

Тулаев его слова недослышал. В голове что-то странное, еще

ни разу им в жизни не испытанное, резко заполнило все до самых краев густым-густым дымом, и он, задохнувшись им, потерял сознание.

43

Противошоковый укол, кружка горячего кофе и пачка галет из альфовского сухпайка сделали мир значительно лучше, чем он был до этого. Тулаев с усталой радостью ощущал, как умирают в ушах человечки, которые так ухали, охали и ахали после взрыва, как вытекает из головы муть. И одновременно с этим все, что он сделал, начинало казаться такой ерундой: заточение в подвале - не таким безнадежным, пистолет

Наждака - не таким страшным, Цыпленок - не таким уж сильным и непобедимым.

Из окна автобуса Тулаев увидел, как вывели из дома худющую американку, как испуганно отшатнулась она от убитой собаки и что-то быстро-быстро заговорила, показывая на пса, оскалившего залитые пеной зубы в гримасе смерти. Скорее всего, эта Селлестина оказалась гринписовкой или членом какого-нибудь общества по защите животных. Тулаев смотрел на нее сквозь грязные стекла автобуса, вяло жевал сухую галету и не ощущал ни малейшего желания знакомиться с ней. В этом знакомстве сейчас был бы элемент хвастовства с его стороны.

На дальнем конце улицы показался "шевроле" с красными номерами. На фоне серых заборов и колдобин дороги он смотрелся тарелкой инопланетян. Из тарелки, остановившейся у автобуса, вылезли два отутюженных мужика в очках, делавших их очень умными, и мятый субъект в фотожилете с миллионом карманов. Жилет бросился к Селлестине, облапил американку и повис на ней так, словно это не ее спасли, а его.

- Виктор Иванович! - через открытую дверь автобуса крикнул Тулаев. Спросите у нее про записку... Ну, про Мафино...

Межинский обменялся коротким диалогом с американкой, все еще удерживающей на своих костистых плечах обмякшего мужичка в жилете, и крикнул в ответ:

- Твоя правда!.. Она еще в подвале мебельной фабрики услышала о Марфино, но записала без "р"... Как ты объяснял... Саша, она это... хочет познакомиться со своим спасителем. Вылезай!

- Виктор Иванович, да неохота мне... Вы уж как-нибудь сами. Надоело мне "светиться"... Еще не хватало, чтоб она обо мне в газетах написала...

Межинский помолчал, переваривая сказанное.

- Ладно. Я что-нибудь придумаю, - и наклонился к американке, у которой на плечах все висел и висел субъект в жилете, сшитом из карманов.

"Наверное, жених, - решил Тулаев. - Надо ж какой впечатлительный попался!"

- Это ваше, товарищ майор? - с улицы протянул ему в салон "макаров" и телефон сотовой связи громила-"альфовец".

- Мое... С боезапасом? - отщелкнул он обойму и самому себе ответил: С боезапасом... А бумажки... ну, знаешь, такого фоторобота там не было?

- Бумажки?.. Что-то похожее на столе валяется.

- Принеси, пожалуйста... А это... задержанных уже увезли?

Пока был без сознания да пока пил кофе, все разрешилось без его участия. Ни Наждаку, ни Цыпленку он так и не посмотрел в глаза после задержания. А стоило вообще-то смотреть? Он же не любви от них добивался. С таким же успехом можно и в глаза статуи в каком-нибудь музее посмотреть...

"Альфовец" выглянул из-за створки ворот, которая скрывала обзор от всех сидящих в автобусе, и обрадованно ответил:

- Нет еще. Оба в машине сидят...

- Как... оба?

- Что? - не расслышал "альфовец".

На ходу застегивая снаряжение, утяжелившее левый бок, Тулаев выпрыгнул из автобуса, шагнул влево, чтобы увидеть автомобиль с задержанными, и остолбенел. Через заднее стекло "Волги" виднелись два затылка: маленький лысо-седой и огромный с мясистыми ручками-ушами.

- Что вы спросили, товарищ майор? - выбил Тулаева из столбняка глухой голос "альфовца".

- А где третий?

- Какой третий?

У "альфовца" удивление по-детски округлило глаза. Скорее всего, он, попади бы в подвал, вывалил бы дверь одним ударом плеча. И из Цыпленка сделал бы цыпленка-табака. Но в его судьбе не было тех жутких часов, что прожил совсем недавно Тулаев, и он не мог знать, что третий - это и есть Наждак.

- За мной! - криком позвал за собой Тулаев "альфовца".

У того на погонах рубашки, под зеленой тканью камуфляжа, лежали три звездочки старшего лейтенанта, и он не мог не подчиниться майору, хотя и не понимал, чем вызвана эта тревога, когда все уже вокруг зачехлили оружие и ждут приезда следственной бригады Генпрокуратуры.

Тулаев подбежал к двери подвала. Сейчас, при ярком солнечном свете, она показалась совсем не той, какой была ночью и в предутренних сумерках. Дверь да и всю каменную надстройку входа в подвал как будто подменили.

От блюдечка крови, натекшей с уха Наждака, несколько точек уходили вправо. Но дальше, сколько ни смотрел под ноги Тулаев, гравий был чист, словно Наждак взлетел и унес с собой свое разрубленное ухо. Или зажал ладонью?

Взглядом Тулаев провел линию по каплям, соединив их невидимой прямой. Направление указывало на сарай, тот самый сарай, что помог ему в первые минуты побега. Тулаев бросился туда, одним движением увлекая за собой "альфовца".

За сараем никого не было. Но на листке травы, там, где еще совсем недавно лежала лопата, темнело что-то старой монетой. Тулаев нагнулся, и засохшая капля крови остро напомнила о проявленной им сегодня слабости. Если бы он не потерял сознание, то успел бы заметить, что пока он искал в доме третьего сообщника, Наждак исчез. Тулаеву некогда было замечать хоть что-то вокруг, когда весь мир для него превратился в мясистое лицо Цыпленка. А когда он пришел в себя, то просто не мог представить, что "альфовцы" задержали не всех бандитов. Но откуда они могли знать, сколько человек во дворе?

Тулаев распрямился. Второй капли рядом не было. Линию - главную геометрическую составляющую снайпера - построить он не мог. Первая точка капля крови - существовала, вторую точку еще предстояло найти.

- Смотрите, доска сдвинута, - показал в глубь двора начинающий что-то понимать "альфовец".

- За мной! - рванул Тулаев из-под мышки "макаров".

Линия метнулась ко второй точке. Геометрия снайпера повела обеих офицеров к дыре в заборе. Но как только они выбрались наружу и оказались с тыльной стороны деревни, прямо перед пустырем, за которым плотной зеленой стеной стоял лес, прямая сразу оборвалась. Геометрия Евклида здесь уже не годилась. Наждак вряд ли побежал по прямой. Скорее всего, даже не зная, что такое геометрия Лобачевского, Наждак спасался сейчас с помощью ее постулатов. Зигзаг - лучший способ уйти от преследователя. Зайцы в поле и боевые корабли в океане испытали это на своих шкурах. Наждак явно был их учеником. Его следов ни на пустыре, ни вдали, у леса, глаз не замечал.

- Там - мост, - показал вправо "альфовец".

- С чего ты взял? - ничего не увидел в направлении его узловатого пальца Тулаев.

- Я чуть севернее, в поселке, дачу тем летом снимал. За лесом - река. А мост один. Вон там... Может, поднять всю группу по тревоге?

- Некогда! - крикнул Тулаев и бросился туда, куда недавно показывал пальцем "альфовец".

Тулаев не любил группы. Он привык быть один. Но раз уж "альфовец" приклеился сзади - пусть бежит. Даже рядом с ним одиночество все равно не исчезнет...

Через несколько минут они выбежали к кромке леса. Впереди сабельным клинком блеснула река.

- Мо-ост! - налетел сзади "альфовец".

- Вижу.

Еще один такой удар в спину - и Тулаеву придется делать второй противошоковый укол. "Альфовец" явно был из "ломовиков" - тех, кого готовили к высаживанию дверей. Возможно, он только это и научился делать. Но Тулаеву больше не хотелось второй раз изображать из себя дверь.

- Держись правее. Метрах в пяти, - показал он рукой "альфовцу".

Тот послушно, как солдат в компьютерной игре, отошел на пять

метров. А рука Тулаева все висела и висела в воздухе и

делала его хозяина похожим на уличного регулировщика.

Онемение длилось несколько секунд, пока что-то

светло-оранжевое, мелькающее в просветах ограждения моста,

не свернуло влево.

- Наждак! - не сдержался Тулаев.

- У меня нет с собой наждака, - с ужасом компьютерного солдата, не способного выполнить приказ игрока-плейера, ответил "альфовец".

Наждак побежал по берегу реки, упрямо прижимая левое ухо ладонью. До него было не меньше ста пятидесяти метров. Еще немного - и он выскочит на шоссейку, по которой пыхтели обшарпанные грузовики. Любой водила мог подсадить "беднягу", которого "обокрали" в лесу.

- У тебя... - хотел спросить об оружии у "альфовца" Тулаев

и сразу осекся.

Все, что было у его напарника, это - кулаки. И еще ноги. Да только вряд ли даже "альфовец" догнал бы грузовик...

- Стой! - бросил через реку окрик Тулаев. - Сто-о-ой,

Наждак!

Светло-оранжевая фигурка оторвала на бегу ладонь от уха, повернула голову в их сторону и, все поняв, стала карабкаться вверх по обрывистому берегу.

Зло и грубо Тулаев вырвал из кобуры "макаров", перещелкнул предохранитель, щелчком взвел затвор и боком стал к противоположному берегу реки. Даже на ровных, как стол, стрельбищах он никогда не попадал из "макарова" с такого расстояния больше одного раза из пяти в поясную мишень. Да и упражнений таких не существовало. Стреляли ради баловства. Зачем мучать себя и "макаров", если для таких расстояний есть снайперская винтовка? А если нет?

- Далеко же, - как назло, под руку пробубнил "альфовец".

- Заткнись! - крикнул на него Тулаев и почувствовал, что пяти выстрелов ему Наждак не даст.

Рукоять "макарова", подогнанная напильниками и изолентой точно под пальцы, вросла в кисть, стала частью руки. Мушка замерла на самой большой части светло-оранжевого пятна - на спине, мушка ползла вместе с ним по обрыву. "Сто пятьдесят метров!" - напомнил снайпер внутри Тулаева, и мушка поднялась выше пятна, к самому срезу обрыва. При таком расстоянии пуля будет уже на излете, уже в нырке к земле. "Река!" - повторно крикнул тот же снайпер внутри Тулаева, и мушка опустилась чуть ниже среза обрыва. Река тащила на себе, несла мимо них невидимую кишку воздушного потока. Пуля для него - песчинка, которую, как ни упряма пуля, он все равно поднимет выше.

Ноздри насосом втянули в себя горький, пропитанный запахом

хвои воздух. Левой рукой Тулаев подпер локоть правой, вытянутой в

направлении Наждака. Он всегда стрелял не так, как учили, а как

удобно. Стоя он привык стрелять именно так. Тулаев окаменел и, не

дыша, вбил в воздух тройную серию: пуля - две секунды паузы - пуля две секунды - пуля.

Светло-оранжевое, еле видимое на фоне песчаного обрыва, пятно добралось до зеленого среза и вдруг поплыло вниз. Наждак почему-то передумал лезть наверх.

- Наповал! - оглушил "альфовец".

Тулаев посмотрел на замершее на том берегу тело, и муть вернулась в голову. Дым огромного, заполнившего все вокруг костра втекал через уши в голову, смешивал в ней все - мысли, слова, желания, чувства. Тулаева не осталось в Тулаеве. Жил только дым. Нет, одно слово все-таки уцелело в этом дыму. Оно пульсировало развороченной раной: "Убил! Убил! Убил!" Оно заставило Тулаева упасть на колени и скорчиться над просохшей травой.

- Что с вами, та-ащ майор?.. Что с вами? - склонился над ним "альфовец", боящийся даже тронуть за плечо старшего по званию.

- Уйди на-а-а хрен! - заорал в землю Тулаев.

Дым разорвал голову, хлынул по горлу в желудок, вывернул

его. Изо рта пеной вывалилась рвота. Она должна была быть

коричневой, под цвет кофе, но оказалась черной. Слезы

ослепили глаза. Тулаев рвал впервые в жизни. Он не рвал даже

после морга, куда их водили на учебных занятиях, чтобы они привыкали к виду трупов. Но те мертвецы казались пластиковыми и ненастоящими, а на том берегу реки лежал на песке впервые в жизни убитый им человек. И он знал его. Он был не пластиковым. Он был настоящим.

В "горячих точках", по которым их гоняли в последнее время, снайперов приучали работать по камуфляжным пятнам. И с расстояния не меньше километра. Тулаев "цеплял" оптикой такое пятно, срезал его выстрелом, и пятно замирало. Но он так ни разу и не узнал, убил ли он хоть раз какого-нибудь боевика. Замирали пятна, а не люди. И вот теперь, кажется, впервые в жизни так близко он увидел убитого человека. Убитого им человека.

- И... и... иди к ко...командиру группы, - стерев пальцем блевотину с губ, все-таки прохрипел Тулаев. - Пу... пусть заберут его...

- Есть, - тихо ответил "альфовец", посмотрел на тот берег

реки и вскрикнул: - Он ползет! Он ранен!..

44

Ствол "макарова" уже давно остыл, но Тулаев упрямо не засовывал пистолет в кобуру, как будто если бы он засунул его, то стал бы соучастником чуть было не совершенного убийства. А так оно вроде бы лежало пятном на одном лишь пистолете.

Рядом с Тулаевым два огромных "альфовца", тот, которого он уже считал своим, и новый, прибежавший с группой на берег реки, несли Наждака на парусиновых носилках. Сквозь бинт, плотно обмотавший грудь, темным пятном проступала кровь, и чем сильнее она проступала, тем бледнее становился Наждак.

- Зря ты, мент, - в небо простонал он. - Мы б тебя не убили...

Тулаев меньше всего хотел разговаривать. Старый стыд за потерю сознания сменился стыдом за рвоту, и, глядя на спину-стену своего "альфовца", он мысленно просил эту стену, чтобы его рвота осталась тайной.

- Сукой буду, не убили бы...

Тулаев никогда не думал, что террористы бывают такими нудными. Что значит, не убили бы? Накормили бы и отвезли на машине в Москву? Или "не убили" означает "сам бы от голода помер"?

- С какого "ствола" ты в меня попал? - не унимался Наждак. - С "макарова" не попадешь, - заметил он пистолет в руке Тулаева.

- Мистэры полицейские, это - он! Он! - закричала на весь двор американка, как только носилки поравнялись с распахнутыми воротами.

- У-у, крыса! - простонал Наждак и закрыл глаза.

Золотая цепь на его груди смотрелась петлей.

- Это - терьорист!.. Он привьязал мэнэджэра мебелний фабрика! Он привьязал рабочий! Он! Он! Он переговори вель с полициа! Йес, йес!.. - и забормотала что-то на рыкающем английском.

- Успокойте ее! - потребовал от американцев Межинский. - Это же истерика!

Мистеры в элегантных костюмах взяли Селлестину под руки и

молча, как арестованную, повели к машине. А из нее выбрался

парень в многокарманном жилете, вскинул к лицу черный кирпич

фотокамеры, и все другие звуки во дворе тут же были

оттеснены жужжанием моторчика, переводящего пленку после каждого щелчка.

- Идиот, - прошипел Межинский, резко отвернулся и вышел из поля зрения камеры. - Прекратите съемку! Это запрещено!

Один из "альфовцев" шагнул к жилету, и фотоаппарат послушно нырнул в кофр, висящий на боку журналиста.

- Терьористов било ишчо двойе! - обернувшись, крикнула Селлестина. Один есть тожже мушщина... Только он "блю"... По-вашьему - "холубой"! У ньего длинни нос и мягки голос...

- Вы успокойтесь, - издалека ответил Межинский и отер пот

со лба. - Мы еще предоставим вам время для дачи показаний.

Худенькая Селлестина вырвала свою левую руку из цепких

пальцев одного из сопровождающих, повернулась уже в сторону

Межинского, которого она восприняла как единственного заинтересованного слушателя своей речи, и ему же прокричала:

- Третия в группе - дэфушка!.. Отшень красиви дэфушка! Она есть йестеди приесжал сьюда, потом уехал!

- Да успокойте вы ее! - повторно приказал Межинский.

Мистеры бесцеремонно согнули Селлестину в поклоне и воткнули на заднее сиденье машины, где на ней тут же повис жилетный парень. Хлопнула дверца, и стало так тихо, будто американка утащила с собой внутрь автомобиля все звуки двора.

Взглядом Тулаев проводил носилки с Наждаком, уплывшие на улицу, и тут же сунул пистолет в кобуру. Наверное, требовалось объяснить свое отсутствие во дворе Межинскому, но меньше всего сейчас хотелось что-то объяснять. Язык казался тяжелее ног, которые он еле переставлял.

Обходя группу "альфовцев" и одновременно этой же группой отрезая себя от Межинского, Тулаев поднялся по ступенькам в дом, вошел в правую комнату. В ней все еще горел свет, но то, что она была полна людьми в штатском, сразу сделало ее какой-то другой. Тулаев недоуменно провел взглядом по фигурам, столкнулся глаза в глаза с седым следователем Генпрокуратуры и ощутил, как неприятно в комок сжалось сердце.

- Зравствуйте, Виктор Петрович, - нехотя шевельнулся язык.

- Добрый день, - хмуро ответил следователь. - Попрошу вас выйти из помещения. Идет работа с вещественными доказательствами.

- Я на секундочку. Только забрать бумажку. С фотороботом.

- Это - тоже вещдок! Она уже приобщена к делу и внесена в опись.

Следователь был похож на теннисиста, проигравшего финал крупного турнира и не желающего идти к сетке для традиционного рукопожатия. А где он, этот приз? Мало ли что обещала газета? Может, они ни цента не дадут. Капиталисты все считают. Неужели они отвалят полста тысяч "зеленых" за эту истеричку? Скорее всего, следователь больше верил американцам, чем Тулаев. Наверное, он и в коммунизм раньше верил с такой же истовостью.

- А когда я могу получить фоторобот?

Зачем ему этот дурацкий фоторобот, Тулаев не знал. Что-то настырное, больше, чем даже он, не полюбившее следователя, спросило за него.

- Все зависит от дактилоскопической экспертизы, - зло ответил следователь.

А вот отвечать зло у него как раз и не получалось. Он сразу стал усталым и несчастным. Теперь ничего, кроме жалости, Тулаев ощутить не мог. Он уже хотел выйти, но глаза...

- Можно посмотреть? - шагнул он к очкам, лежащим на подоконнике.

- Нельзя, - нутряным голосом выдохнул следователь. - Выйдите из комнаты! Ваши свидетельские показания мы примем позже.

Очки "Nina Ricci" стоимостью триста долларов с лишком лежали на широкой доске подоконника и казались до боли знакомыми. Где-то совсем недавно он их видел. Но где? В "луже"? В метро? На улице? Или на какой-то даме в видеофильме по телевизору?

- Тов-варищи, поверьте, я не знал, что в моем доме в

подполе содержится эта иностранка, - пробубнил кто-то в

углу.

Тулаев повернулся на голос, и по лысо-седой головенке, виднеющейся за кадкой с фикусом, сразу узнал дядьку Наждака.

- Я неделю в Лобне у знакомого гостил. Сашка тут сам без меня проживал... С друзьями, значит, проживал...

Тулаева опять примагнитило взглядом к очкам. Их хотелось потрогать. Как будто если он к ним прикоснется, то сразу вспомнит, где же их видел. Рядом с очками лежала газета. Она тоже почему-то казалась очень знакомой, хотя эти снимки на ее полосе он вроде бы где-то уже разглядывал. Он шагнул к газете и сразу наткнулся взглядом на заголовок "Иван да без Марьи". Теперь-то все стало ясно. Террористы радовались найденному на полосе "Комсомолки" испуганному ответу американцев: "Да".

- Выйдите из помещения! - заметил его движение следователь.

- Эта газета...

- Я сказал: выйдите из поме...

За спиной следователя звонками запульсировал телефон. Сидящий рядом с ним со скучающим лицом рыжий парень тут же рывком обжал голову наушниками, щелкнул тумблером на установленном перед ним блоке и громко объявил:

- Полная тишина!

Следователь отвернулся от Тулаева, тут же напрочь о нем забыв, и глухим голосом приказал хозяину дома:

- Сними трубку. Отвечай, как договорились. На тебе явных улик нет. Помощью следствию ты поможешь и себе.

- Есть, - по-военному ответил мужичок, встал из-за кадки и прошаркал к телефону.

Очки "Nina Ricci" исчезли за его спиной. Под синей рубашкой, вдоль позвоночника, темнела мокрая полоса. Правая нога мужичка, обутая в старые изношенные тапки, подрагивала, будто ее било током. Он бережно снял трубку и прижал ее к левому уху.

- Але.

Тулаев упрямо смотрел на его подергивающуюся ногу и слышал собственное дыхание.

- Но... нормалек... Токо проснулися... Што?.. Ага, все проснулися... А?..

Нога перестала дергаться.

- Вы это... приедете удвоем?

Нога сделала шаг вправо. Казалось, она хочет убежать отсюда,

чтобы оставить своего хозяина один на один с врагами.

- Лариска, нас усех накрыли! - плачущим голоском закричал

мужичок. - Тикайте усе!

Ладонь следователя плашмя опустилась на рычажки телефона. Он вырвал трубку из тощих рук мужичка и заорал ему прямо в лицо:

- Я что тебе, гад, говорил?! Что?!

Мужичок, маленький, сгорбленный, сухонький, с усилием притянул к себе правую ногу, приставил ее к левой и с незамечаемой раньше за ним злостью ответил:

- Я шахой никогда в зоне не был. Усек?

- Уведите его! - крикнул двум парням в штатском следователь.

Темное пятно на спине мужичка от позвоночника растеклось по лопаткам. Мощные руки рванули его вправо. Глаза Тулаева сами метнулись к очкам на подоконнике. Они лежали все там же, но тяжесть в груди от их вида стала почему-то еще сильнее и еще заметнее.

- Все о'кей! - оттянув наушник, объявил рыжий парень.

Группа захвата выехала по адресу. Номер абонента...

Тулаев закрыл глаза и про себя одновременно со "слухачом"

назвал этот номер.

- Вам плохо? - вывел его из столбняка следователь.

Рывком Тулаев вскинул веки. Ему очень хотелось плакать. Но перед глазами стояло пунцовое лицо следователя. Оно было таким, как будто он тоже собирался зарыдать.

- Мне хреново, - ответил Тулаев и снова посмотрел на очки.

Они принадлежали Ларисе. Его Ларисе. Значит, ее появление в переулке, где Носов вышел на связь с продавцами "Ческой збройовки", не было случайным. Скорее всего, именно она несла деньги за оружие. Несла где-нибудь на себе. И то, что она заплатила за спасение телом, было ложью. Она платила уже за другое. За то, чтобы оказаться рядом с тем, кто разыскивал ее дружков-террористов. Впрочем, и она была террористкой.

В третий раз за сегодня Тулаев ощутил стыд. И впервые понял, почему он попал в подвал. В тумане памяти возник вчерашний вечер: пузатый участковый у калитки, красивая машина, мелькнувшая в переулке, лицо за стеклом в красивых очках. В тех самых очках, что лежали на подоконнике. А он, если честно, уже хотел ехать к участковому и бить ему морду. Он думал, что именно участковый заложил его Наждаку по телефону.

- Так вам плохо?

Наверное, Тулаев перестоял лишнее в комнате. Следователь уже не выгонял его, считая здесь чужим, а просто пытался выяснить, как он себя чувствует. Знал бы, как погано, как жутко ощущал себя Тулаев, вызвал бы "скорую". Впрочем, врачей, способных вылечить душу, на свете не существует.

Тулаев отвернулся и на враз ослабевших ногах пошел из комнаты, из дома, из двора...

Шерше ля фам. Ищите женщину.

45

Он проснулся оттого, что устал спать. Комнату все так же до краев заливало солнце, и поэтому сразу показалось, что он лег всего пять минут назад. Часы разубедили его в этом. Стрелки на будильнике слиплись в полдне, а домой Тулаев вернулся в четвертом часу. Вчерашнего, значит, дня.

Рядом с ногами пушистым комком пошевелился Прошка. Приход хозяина он встретил так радостно, а потом ходил по квартире за Тулаевым как приклеенный, что даже возникла мысль, что у котов есть свои "сотовые" телефоны, и какой-нибудь облезлый деревенский кот, сидя на дереве в соседнем дворе и видя всю их беготню, рассказал о произошедшем Прошке. Конечно, быть такого не могло, но только Тулаев остро ощущал, что кот сочувствует ему. И в ванну спать не ушел. Лег у ног и спал ровно столько, сколько и хозяин.

Совсем не хотелось думать, но мысли полезли сами собой. Они как будто мухами сидели на подушке вокруг головы и ждали, когда он откроет глаза, чтобы тут же наброситься на него. Что там говорил по дороге в машине Межинский?

Они ехали вдвоем на его "жигулях" вслед за "альфовским" автобусом. Солнце жгло металл их крыши. Хотелось спать, но Межинский своим разговором не давал этого сделать. Тулаев вроде слышал, а вроде и не слышал его слова. В душе гудела пустота, и если бы начальник даже сказал ему, что он уволен, лишен звания и квартиры, он бы вовсе не отреагировал, хотя, конечно, после того, что произошло, никто его не увольнял бы и ничего не лишал. Но Межинский ведь что-то говорил...

Мухи-мысли назойливо кружились и кружились вокруг головы. Прошка спрыгнул с дивана на пол и легким звуком толчка напомнил о Егоре Куфякове. Тогда, перед Московской кольцевой автодорогой, "жигули" тоже дернуло. Межинский резко затормозил. Затормозил и раздраженно сказал, что теперь Тулаеву нужно плотнее заняться Миусом-Фугасом. Брата его соседа по камере нашли мертвым за бутылкой какого-то растворителя. Судя по данным экспертизы, хлебнул он столько, что хватило бы не на одного Куфякова. И эта смерть алкаша со стажем выглядела бы естественной, если бы не человек, которого заметила дворничиха. Их "жигули" стояли в заторе, и Межинский достал из дипломата фоторобот гостя. Тулаев нехотя взглянул, и сразу в голове посвежело. Ее словно продули невидимым ветром. С бумажки на него своими слишком серьезными глазами смотрел... Наждак. Нос, впрочем, и подбородок не совсем соответствовали оригиналу, но даже таким фоторобот казался "карточкой" Наждака.

Что-то неприятное тогда ударило в нос. Тулаев посмотрел на сизый газ, стелющийся из выхлопной трубы присоседившегося к ним "КАМАЗа", и брезгливо поднял стекло дверцы до упора. Закрыл, а вонь все грызла ноздри. А вдруг это был дурман не от выхлопных газов? А вдруг он так ощутил то, что раньше не мог бы даже придумать?

Троица террористов с примкнувшим к ней Цыпленком оказалась в связке с Миусом-Фугасом. Схема, которую он рисовал на листке бумаги, оказывалась плотнее, чем он предполагал. Но ведь тогда...

Рывком Тулаев сел на диване. Пружины нервно хрустнули и замолчали. Тогда... тогда... получается, что, скорее всего, и Зак знаком со всеми четырьмя! Ну с какой стати было ему торчать на остановке возле подвала, где спрятались налетчики. Как учили в "Вымпеле"? Все случайное - всего лишь закономерность, которой пока еще не нашли объяснение. А убитого капитана первого ранга Свидерского видели садящимся в красные "жигули", где уже были двое. Тогда... тогда...

В памяти ожила ночь, горький запах хвои, чернота аллей санатория. Ожил голос в темноте. Что он там говорил? Что-то про какого-то там Савельича? Точно - "Если Савельич узнает, что мы прокололись, он тебе крылышки подрежет." Так или примерно так сказал человек в темноте. Только теперь это был не инкогнито, двумя ударами заваливший Тулаева, а вполне опеределенная личность - Наждак!

Пружины дивана жалостно взвизгнули. Тулаев босиком прошлепал на кухню, по памяти набрал номер и попросил трубку, как только она ожила:

- Позовите, пожалуйста, Евсеева... Олега Евсеева.

- Это я, - тихо ответила трубка.

- Олег, здравствуй, это - я, Тулаев.

- Я вас сразу узнал, - обреченно ответил он.

- У меня к тебе просьба. Позвони вот по этому телефону, - он по памяти продиктовал номер. - Когда снимут трубку, скажи какую-нибудь ерунду. Ну, к примеру, "Позовите Колю". Чтоб ясно было, что ты ошибся телефоном. И это... да, нужно его голос записать.

- Товарищ майор, - жалобно попросил Евсеев. - Позвоните моему начальнику. У меня срочная работа.

Ухо Евсеева ныло от сотен игл, вонзающихся в него. Вот-вот по Москве с севера должен был ударить холодный атмосферный фронт, и ухо криком кричало, предупреждая его об этом. Тулаев ничего не знал об арктических страданиях собеседника и его отказ понял по-своему.

- Олег, за работу ты получишь премиальные. Поверь мне. Пока я буду дозваниваться до твоего начальства...

- Хорошо, - сдался он. - Я позвоню...

Трубка под пальцами Тулаева бережно легла на аппарат. Кажется, можно было передохнуть, но мухи-мысли догнали его и на кухне. Уже после кольцевой, в новой пробке, Межинский сказал что-то еще... Да, он сообщил о водителе той машины, что должна была увезти Наждака и сообщников с места ограбления. Его нашли сгоревшим. Хотя, точнее, нашли его обгоревшие кости, и по металлической коронке на шестом зубе опознали водителя. Тулаева передернуло. Казнь напоминала нечто средневековое, католическое, когда отступники от веры корчились в огне костров. Бежавший водитель - тоже своего рода отступник. От бандитской веры, от железной дисциплины, от тайны ограбления.

Виновато запиликавший телефон оборвал мысли.

- Это я, - радостно произнес Евсеев.

- Записал?

- Телефон не отвечает.

- А долго держал трубку?

- Десять зуммеров.

Пришлось попрощаться. Значит, Зак тоже не стал ждать гостей. Вчера уже у Садового кольца в салоне "жигулей" ожил телефон. Межинский, оставив на руле одну руку, нервно сорвал трубку, послушал ее и так же молча положил.

- Девица все-таки ушла, - после паузы произнес он. - Пока эта группа захвата раскачалась...

Тулаев неприятно ощутил, что у него медленно краснеют уши. Ни во дворе, ни уже сейчас, в машине, он не выдал, что знал, очень плотно, даже чрезвычайно плотно знал эту "девицу". Сказать-то, наверно, нужно было, но что-то странное, никогда прежде не испытанное, клещами сдерживало признание. Казалось, стоит открыть рот, и жизнь закончится. Нет, он не ощущал себя приобщенным через Ларису к банде, но то, что случилось между ними, сейчас, после всего, что произошло, виделось не частью следствия, а каким-то странным кусочком, который, как он ни старался, к общей ткани подшить не смог...

- Вот крыса! - ругнулся Межинский. - Это не ее квартира. Снимала она ее. Скорее всего, не из Москвы она родом.

Молчание Тулаева он воспринял как безразличие к этой сбежавшей Ларисе. Если бы он знал...

Теперь вот и Зак исчез. Сто процентов, что и он снимал квартиру.

Недовольно проурчавший желудок и трущийся о ногу Прошка напомнили о еде. Еда - почему-то - о марфинском шеф-поваре, и Тулаев бегом бросился в комнату. На столе из вороха бумаг вырвал листок с номером телефона, начинающимся на пятерку, и зашлепал обратно на кухню.

Начальник санатория узнал его сразу. Как назло, на бумажке не было его имени-отчества, и Тулаеву пришлось официальничать:

- Товарищ полковник, у меня к вам огромная просьба. Нельзя ли узнать по спискам, находился ли на излечении в вашем санатории примерно две недели назад гражданин Зак Валерий Савельевич?.. Можно?.. Очень хорошо... В приемном отделении?.. А какой там телефон?.. Вы дадите команду?..

Они сами мне позвонят?.. Нет, лучше я им позвоню...

После того, что произошло с Ларисой, он, наверное, уже никому в жизни не даст номер своего телефона. А может, поменять его? Дорогое удовольствие, да и какой в нем толк, если Лариса знает не только номер телефона, но и его адрес. Тулаев посмотрел на залитое густым желтым светом окно и только теперь, глядя сквозь стекло на улицу, вдруг понял, что он уже не снайпер. Он - мишень. Если в банде Наждака есть хоть один человек, кроме Ларисы, оставшийся на свободе, то Тулаев приговорен. Как там говорил исполняющий обязанности начальника Бутырской тюрьмы? Исключительная мера наказания? Кажется, так. Сокращенно - ИМН. Исключительная - значит, крайняя. После нее уже не будет ничего. Исключительная - значит, с исключением из всех списков. Из списков живущих. Искл - как щелчок затвора, как точка в конце повести. Собственно, каждая жизнь - это отдельная повесть. Она начинается с криков родившегося младенца. Почти у всех одинаково. А заканчивается по-разному. У кого-то эта "точка" - смерть в теплой постели, у кого-то дырка от пули. И нет двух одинаковых сюжетов, и нет двух одинаковых точек...

Звонок заставил Тулаева вздрогнуть. Под такое настроение могло быть только самое худшее. Кто-то проверял, дома ли он. Не хотелось, очень не хотелось ощущать себя мишенью, но Тулаев все же трубку снял.

- Да, - вместо обычного "слушаю" сказал он.

- Как себя чувствуешь, Саша?

- Нормально, Виктор Иванович.

Тиски, сжавшие грудь, ослабли. Может, зря он волновался?

Если уж брать по-большому, то не ради него велась вся та игра, в которую его ввернула новая служба.

- Ко мне приехать сможешь?

- Смогу.

- Есть материал для оперативного совещания.

- Понятно.

"Оперативки" у Межинского были какими-то странными. Все время один на один. А когда шел в отдел, думал, что будут собираться человек по десять, долго говорить, придумывать операции. Хотя, кто его знает, может, в Межинском все дело. Вот не любит он многоголосые совещания - и точка.

- Через сколько сможешь у меня быть?

- Я еще не завтракал, - заметил Тулаев сидящего у пустой миски Прошку.

- Уже пора и обедать.

- Я быстро.

- Хорошо. Я жду.

Трубка легла на телефон, а тревога осталась. Голос у Межинского был странным. Вроде бы спокойным, но в то же время и неудовлетворенным. Неужели наверху было мало спасенной американки?

Просящие глаза Прошки снова напомнили о еде. Еда - о шеф-поваре из санатория, и он снова снял трубку. В приемном отделении ответил мягкий женский голос. Он до того походил на голос Ларисы, что ему было нелегко разговаривать. Но он все же спросил о Заке. Спросил - и услышал то, что и ожидал: Зак Валерий Савельевич отдыхал в санатории по путевке от военкомата. Все верно: он же был офицером запаса.

- А когда он выехал из номера? - спросил Тулаев.

- На два дня раньше срока. Я его помню, - неожиданно

ответила девушка. - Он такой худенький, жалкий. В корпусе,

где он жил, моя подруга работает. Ей за него влетело...

- Почему?

- А он как-то уехал из санатория. Целую неделю

отсутствовал. Курс лечения прервал.

- А что, нельзя уезжать? - изобразил наивность Тулаев.

- Да нет, на время, хоть на неделю, уезжать можно. Но

только по рапорту с визой начальника санатория или его

зама... А он вот так безответственно...

В памяти зыбким образом воскресло бухгалтерское лицо воровки из "лужи". "Билет до Мурманска", - обозвала она то, что вытянула из кармана у Зака. Тулаев поблагодарил девушку, положил трубку и только теперь заметил, что окно из желтого стало серым.

Он встал, выглянул на улицу и неприятно ощутил, что и у неба такое же настроение, как и у него. Оно как-то враз стало серо-стальным и шершавым. По нему ползли низкие рыхлые облака, и город, укрытый ими, становился все мрачнее и мрачнее.

46

- Ладно, Прохор, не скучай, - прощально посмотрел на кота Тулаев и закрыл дверь.

На лестничной площадке было до тревожности тихо. Он прошел к окну, выглянул сквозь грязное стекло во двор. Внизу стояло непривычно мало машин. Обеденное время - время, когда стада автомобилей, откочевав к центру города, сбивались там в стада-пробки. Спальные районы отдыхали от них, на пару часов забыв о гари выхлопов, скрипе тормозов и истеричном вое сигнализаций. Оставшиеся машины Тулаев узнавал по крышам. Ни одного чужака во дворе он не обнаружил.

К остановке, от которой до его подъезда было не больше

двухсот метров, подошел автобус. Человек пять из него

выбралось, человек пять село. Скучно. И немножко обидно.

Автобус-то ушел. И хотя Тулаева устраивал любой

останавливающийся на их остановке "номер", стало как-то

обидно, что тот автобус все-таки уехал. Как будто счастье

всей его жизни зависело от того, что он должен был уехать

именно на этом автобусе.

Тулаев вернулся к лифтам, нажал на обгрызенную непонятно каким драконом стальную кнопку. Внизу заурчало, а за пластиковыми дверями ожило что-то странное, тоже похожее на дракона. Это стальные канаты тащили вверх лифт. Когда он все-таки приполз, и дракон разжал челюсти, Тулаев осмотрел дно пустой кабины, но садиться все же не стал.

Он вернулся к грязному окну и еще раз оглядел двор. Цветных автомобильных крыш осталось ровно столько же. Людей на остановке прибавилось. Кто-то вышел из-под козырька подъезда, кто-то под него вошел. Но все равно двор казался подозрительным. Он был не таким, как вчера или позавчера. Может, облака в этом виноваты? Они спрятали от двора солнце, сразу сделав дневное светило слабым и немощным. А при слабом солнце двор выглядел серым, нахохлившимся и подозрительным.

Вернувшись к лифту, Тулаев уже спокойнее нажал на кнопку. Двери резко открылись, словно хотели побыстрее впустить в себя странного жильца и доказать, что их лифт - маленький пассажирский лифт - умеет возить не хуже, чем сосед, большой грузовой лифт. Палец ткнулся в нижнюю из круглых, тоже металлических, кнопок. Двери обрадованно закрылись, и Тулаев ощутил привычное движение вниз.

А на площадке, на этой же площадке, затормозил грузовой лифт, и медленно поплыла в сторону широкая пластиковая дверь. Из кабины вышли два крепких парня в неброских спортивных костюмах. Бок одного из них утяжеляла длинная, дугой прогнувшаяся сумка с белой надписью "Адидас".

Вдвоем они прошли сначала вправо, к лестничной площадке. Молча послушали тишину. Чей-то далекий глухой голос и еще более далекий детский плач были всего лишь частью этой тишины.

Хозяин сумки мягко сбросил ее с плеча, плавно и беззвучно молнией развалил ее надвое. Напарник за это время успел сбросить спортивный костюм и ослабить шнуровку кроссовок. Он принял снизу, от сидящего на корточках парня, милицейскую форму, быстро оделся в нее, сменил кроссовки на черные форменные туфли, придавил немытый чуб фуражкой меньшего, чем требовалось, размера, и молча стал ждать. Хозяин сумки небрежно, комком, вмолотил в нее спортивный костюм, потом - кроссовки, откуда-то из-под них вытащил наружу странные металлические детали, ловкими отработанными движениями собрал из них "Узи", прищелкнул обойму и снова послушал тишину. Звук, которым он потревожил ее, кажется, никого не заинтересовал. Парень встал, взвел затвор и кивнул напарнику.

Тот вернулся с лестничной площадки на площадку лифтовую, подошел к единственной не укрытой обивкой двери и властно нажал кнопку звонка. Стоящий на изготовку с "Узи" парень сузил и без того щелястые, сжатые монгольскими скулами глаза и приклеил указательный палец к спусковому крючку. "Милиционер" позвонил еще раз. Дверь молчала. Дверь была безразлична к нему. "Милиционер" быстро вернулся к окну на площадке и сразу нашел взглядом автобусную остановку.

К ней подходил оранжевый "Икарус" с драной резиновой перемычкой. На остановке его ожидали семь человек: три бабульки, солдат, девушка и двое мужчин. Голову одного выбеливала седина, голову другого начинало выбеливать блюдце ранней лысины. Тот, что помоложе, обернулся и посмотрел на окно долгим взглядом. "Милиционер" отпрянул к трубе мусоропровода, ударился о нее затылком и отрывисто прохрипел:

- Он там!

- Где? - не понял автоматчик.

- Не подходи к окну! Засветишься. Он на остановке.

- Не может быть. Он совсем недавно звонил кому-то.

Сорвав фуражку с головы, "милиционер" выглянул через уголок окна во двор и стал работать радиокомментатором для своего напарника:

- Подошел автобус. Он сел в него. Автобус поехал.

- Позвони еще раз, - потребовал автоматчик.

- Как мертвому припарки, - уже смелее вышел из-за трубы мусоропровода "милиционер". - У меня глаз - алмаз. Кого запомнил, не спутаю.

- Но там такая хреновая фотография была...

- Ничего. Я его и сонным запомнил.

- Кто ж его спящим снял?

- Наверное, баба, что у шефа все время на подхвате... Кому

ж еще?..

- Лариса? - сладким воспоминанием сощурил глаза

автоматчик. - Да-а, я б тоже с ней переспать не

отказался... Только без фотосъемки.

- Что будем делать? Уходим? - начал расстегивать пуговицы рубашки "милиционер".

- У нас приказ. Если б мы сразу не тормозили, хана б ему была.

- Ты ж сам шамать захотел.

- У меня перед такими штучками всегда, гад, аппетит прорезается. Все!.. Мы остаемся!

Пальцы "милиционера" замерли над очередной пуговицей.

- А что ты предлагаешь? - хмуро спросил он.

- Мы будем ждать его там, в квартире.

- А дверь?

- Это на моей совести.

Автоматчик утопил "Узи" на днище сумки, расстегнул замок-молнию бокового кармана, достал оттуда что-то похожее на складной перочинный нож. С корточек, чуть повернув крупную угловатую голову, спросил:

- Замок сложный?

- Вроде нет... Дверь, во всяком случае, не металлическая.

- Значит, не сейфовый...

Он резко встал, по-кошачьи ступая, прошел к необитой двери. На площадку выходило еще три квартиры. Из двери справа затаенно смотрел глазок, и бывший автоматчик, переквалифицировавшийся во взломщка, молча кивнул "милиционеру". Тот, все поняв, прошел к глазку, ногтем снял с нижних зубов обслюнявленный комок жвачки и наклеил его на стеклышко.

Напарник, нагнувшись к щели замка, внимательно изучил ее форму, поотгинал на ножичке одну отмычку за другой, медленно ввел выбранный щуп вовнутрь щели. Мягкие щелчки сделали его напрягшееся лицо благостным. Плечом он толкнул дверь от себя, заглянул в пустую квартиру и только теперь поверил "милиционеру". Значит, заказанный действительно уехал на рейсовом автобусе.

- Забери сумку, - приказал он ему. - В квартире руками ни

за что не браться.

Когда "милиционер" послушно выполнил первую часть его

команды, он сам решил выполнить вторую. Достал из кармана носовой платок, облапил им ручку двери и только после этого закрыл ее. Скользнул платком к черному рычажку замка и повернул его ровно на два оборота.

- А-а! - с грохотом упал справа, у двери ванной, "милиционер".

- Что?! - вскинулся автоматчик.

"Узи" лежал в отлетевшей к кухне сумке, а у него осталось одно-единственное оружие - кулаки. Впрочем, оружием могли стать ноги и зубы, но он до хруста стиснул именно кулаки и лихорадочно заметался взглядом с безобидного белого кафеля ванной на барахтающегося на полу "милиционера". А тот в падении зацепил куртку с вешалки и теперь никак не мог содрать ее с головы.

- Чего ты?! - все-таки не нагинаясь к нему, спросил автоматчик.

- А-ах! - сорвал тот куртку, комком швырнул ее на стену и вскочил на ноги.

- Чего?!

- Кот на меня прыгнул!.. Вот чего!

- Так что, орать надо было? - прошипел автоматчик. - Не хватало еще, чтоб из квартиры снизу наш шум засекли...

- Там никто не живет, - огрызнулся "милиционер". - Забыл инструктаж, что ли?

- Заткнись, - тоном командира приказал он.

"Милиционер" попытался посмотреть в его глаза, но сквозь

жесткие щели не продрался. "Автоматчик" в прежней жизни был капитаном. А он - всего лишь старшим лейтенантом. Но если брать по большому счету, то совсем недавно у обоих было одно и то же звание - безработный. И только после долгого и нудного отбора в мурманское охранное агентство они снова стали людьми. Во всяком случае, полученный задаток и две первые месячные зарплаты ни за что заставили ощутить себя людьми. Абсолютно равными друг другу людьми. Но все равно один когда-то был капитаном, второй - старшим лейтенантом. А это не забывается никогда...

- О-о, смотри, - показал "милиционер" на шипящий комок в углу ванной комнаты. - Как дьяволенок... На меня прыгнул, чуть в лицо когтями не попал.

Капитан заметил на груди его милицейской рубахи отодранный клочок ткани, но ничего не сказал.

- Пристрелить его, что ли? - повернулся к сумке

"милиционер".

- Мне твой кот надоел, - обернулся к залу капитан.

Выбрось его в форточку.

- А он дерется.

- Отойди!

Капитан властно оттолкнул "милиционера" в бок, шагнул к шипящему комку, с размаху впечатал пудовую черную кроссовку в его голову, подождал, пока кровь не зальет коту правый, кажется, намертво выбитый глаз, и только потом приказал:

- Выкинь в форточку! А то провоняемся тухлятиной!

Брезгливо отвернув голову, "милиционер" поднял бесчувственного Прошку, на вытянутых руках пронес на кухню и вытолкнул через приоткрытую форточку на улицу.

- Высоко... Разобьется насмерть, - посмотрел он на спичечные коробки машин внизу.

- Он уже сдох! - процедил сквозь крупные, хищные зубы капитан. Хватит сюсюкать! Осмотри квартиру. Надо точку для стрельбы выбрать...

_47

После разговора с Межинским, который продолжался не менее двух часов, Тулаев перестал ощущать себя героем. Ему, конечно, польстило, когда начальник на первых же минутах беседы похвалил его и прозрачно намекнул о возможной награде. А потом понесся такой поток информации, что он чуть не утонул в нем.

Только теперь Тулаев отчетливо понял, что не он один составляет личный состав отдела "Т". Люди, которых он никогда не видел в глаза, а может, никогда и не увидит, сумели добыть факты, без которых его схема на листке бумаги так и осталась бы схемой.

Теперь же из нее сделали яркую, объемную картину, и он, вглядываясь в изменившиеся, ставшие какими-то иными персонажи, с удивлением замечал, каким простым оказывалось то, что он считал сложным. И точка, которую он поставил выстрелом в Наждака, сразу превратилась в запятую.

Настроение к концу разговора резко испортилось. А когда Межинский сказал: "Билет купишь на завтрашний самолет", - Тулаев с жалостью подумал о Прошке. Куда девать кота на время командировки, он не мог представить. И от этой мысли настроение стало еще хуже. Межинский принял его похмурневшее лицо за проявление собранности и, пожимая на прощание руку, добавил:

- Форму одежды, документы и командировочные получишь у меня

завтра с утра. А сейчас...

- Разрешите штатное оружие сдать? - напомнил ему Тулаев.

- Ладно. Сдавай, - согласился он. - Но потом позвони мне.

Вечером в одно интересное место нужно съездить...

У него было очень загадочное лицо, но Тулаев этого не заметил.

Сдав "макаров" в "Вымпеле", он неожиданно вспомнил эту странную фразу начальника, посмотрел на часы и вначале с безразличием отметил, что до "вечера" Межинского еще не меньше трех часов.

Потом взгляд упал на стоящий в оружейном станке его родной снайперский "винторез", и три часа показались уже чуть приятнее, чем до этого. А когда он узнал, что его группа через полчаса выезжает на омздоновское стрельбище, то эти три часа представились уже одним бесконечным удовольствием.

Тулаев любил свой "винторез". И дело было не в отдаче при стрельбе, которая у "винтореза" оказалась гораздо слабее, чем у штатной для "Вымпела" снайперской винтовки Драгунова, знаменитой СВД, а в том, что Тулаев слишком накрепко привыкал ко всему, что какое-то время сопровождало его по жизни. Даже когда ушла жена, он, твердо зная, что она его не любит, все равно страдал, как по вещи, прикосновения к которой как бы отдали этой вещи часть его самого. Время отучало его от этих ощущений. Время размыло его тоску по ушедшей жене. Но оно же раз за разом давало ему новые встречи и новые вещи. Прошка стал роднее любого человека на земле, и он не мог представить, как они расстанутся. Как ни крути, а коты живут меньше людей. Межинский воспринимался начальником, который всю жизнь был только его, Тулаева, начальником, и он бы, наверное, ощутил ревность, если бы всего раз вживую увидел рядом с Межинским еще хотя бы одного его подчиненного. "Винторез" был самой родной вещью. Он столько месяцев, а может, и лет - если сплюсовать все часы тренировок и все сутки в "горячих точках" - провел с ним, как ни с кем на земле. Он наизусть знал деревянный рисунок его приклада, знал все вырезы на ободе резиновой прокладки приклада, им же сделанные, чтобы подогнать прокладку точно под свое плечо, знал его характер и норов. Только из него он мог послать три пули на одной задержке дыхания в медный пятак с двухсот метров. Из других винтовок, даже из хваленой СВД-У, как ни старался, это почему-то не получалось. Эти винтовки были холодны и безразличны к нему. Они чем-то напоминали его ушедшую жену. Его родной "винторез" казался теплым и живым.

И когда он взялся за него, плохое настроение стало медленно исчезать. Ствол винтовки губкой впитывал его в себя.

На стрельбище по плану группа отрабатывала мишень "Захват заложника". На ней было изображено то, что предполагалось как самый типичный случай огромный матерый террорист, прикрываясь жертвой, пытается уйти от погони, но на самом деле именно такого ракурса Тулаев не видел никогда. Хотя им показывали немало фильмов о террористах. Возможно, композиция мишени представляла собой нечто среднее изо всех возможных вариантов. А может, ее вырезали вообще от балды. Но только террорист на ней был таким крупным и мясистым, что казался копией Цыпленка. Наверное, если бы Цыпленку удалось во дворе поймать в такие объятия Тулаева, то, скорее всего, ни этого стрельбища, ни завтрашнего отъезда в командировку, ни "вечера" Межинского не существовало бы уже никогда.

Мишень была расчерчена полосами сверху вниз. И у каждой - свой цвет. Красная, как кровь, пятибалльная полоса лежала на голове, груди и животе террориста. По правилам тренировок попасть нужно было в нее. Синие сектора справа и слева от нее дали бы только четверки, а попадания в желтые руки грозили сделать такого стрелка троешником.

Тулаев, хоть и переоделся в камуфляж, все равно

подстелил на утрамбованную в асфальт глину полигона старую плащ-палатку. Глаз привычно окунулся в окуляр оптики. Она была совсем не "винторезовская". В "Вымпеле" они так и не привыкли к странной прицельной сетке "винтореза" - двум дугам. Предполагалось, что стоит вбить плечи жертвы между этими дугами, и пуля точно поразит цель. В жизни так не получалось. Даже стационарная ростовая мишень не хотела подтверждать великий замысел создателей оптического прицела для "винтореза". Все оперы, в том числе и Тулаев, сменили его на прицел от СВД.

Вот и сейчас правый глаз видел не две дуги, а созданную короткими штришками букву Т, на ножку которой гирляндой были нанизаны треугольнички. Верхний - стометровик, нижний - четырехсотметровик.

С окуляра оптики уже давным-давно Тулаевым был снят резиновый обод. Он раздражал кожу вокруг глаза. А теперь, после того, как Тулаев привык прицеливаться не прилипая глазом к оптике, а с пяти-шести сантиметров, обод уже и не требовался вовсе.

Совместив нижний треугольничек с бычьей шеей террориста, Тулаев мягко надавил на спусковой крючок и неприятно удивился чистоте красной шеи. Пуля легла на выкрашенное в синюю краску плечо. Наверное, это попадание в реальности заставило бы террориста забыть о жертве и вспомнить о собственном здоровье, но по правилам стрельб требовалась большая точность.

Пуля ушла левее красной полосы, и Тулаев чуть сместил вправо барашек прицельной сетки. Потом он плотнее утрамбовал себя на плащ-палатке, глубже надвинул на лоб козырек кепки, вновь прицелился и вдруг ощутил, что прежнее сладкое чувство, которое он испытывал раньше на стрельбище, если и пришло, то пришло каким-то смазанным, робким. Неужели оно ослабло вчера после рвоты? Неужели вид упавшего Наждака так сильно изменил что-то в душе?

Его так долго учили убивать, но он - если честно - никогда не задумывался об этом. Стрельба казалась детским развлечением, игрой. Даже в боевиков он стрелял не просто как в людей, а как в камуфляжные пятна. Винтовка мягкой отдачей напомнила о себе. Глаз всмотрелся в оптику и нашел на плече террориста новую родинку. Она лежала уже ближе к груди, но до красной линии осталось еще с пару сантиметров. "Винторез" упорно не хотел "убивать" террориста.

Странно, он никогда не думал, что убить человека - это так

трудно. В их отделении, правда, был один "афганец". Поговаривали,

что он "за речкой" завалил не меньше десятка духов. Но он сам

никогда об этом не рассказывал. Впрочем, беседовать с ним Тулаев

не любил. Вроде бы в одном звании, в одной шкуре вымпеловца, а смотрел он на тебя так, словно твердо знал, что ты обречен. Альфовец на себе испытал, как хрупок человек, Тулаев воочию это увидел лишь вчера вечером. Неужели и он сам теперь таким же взглядом смотрит на других?

Он оторвал голову от окуляра. Старший на стрельбище, его бывший командир группы, высоченный, с казацкими усами подполковник, сочувственно спросил, посмотрев на его мишень через прицел своей винтовки:

- Не идет стрельба, Саш?..

- Ветер, - нехотя ответил Тулаев, хотя только сейчас, после вопроса подполковника, заметил, что по стрельбищу гуляет облегчивший московский зной залетный сиверко.

- Ну я ж ветер не отменю. Я таких полномочий не имею...

Вдруг ни с того ни с сего Тулаев пожалел, что ушел из "Вымпела". Дотерпел бы год - и уже расхаживал бы пенсионером. Тебе сорока нет, а ты уже пенсионер. Мечта бездельника.

- Как командировка? - иронично спросил подполковник.

Из окна автобуса в Москве он как-то заметил коренастую фигуру Тулаева, а поскольку настоящими командировками в "Вымпеле" считались только те, что приходились на "горячие точки", то странное исчезновение Тулаева из группы он уже не мог воспринять серьезно.

- Да так себе, - ушел от ответа Тулаев.

- На юге был?

- Скорее, на севере, - вспомнил Тулаев ночную деревню за

Марфино.

- Понравилось?

- До безобразия. Скоро опять в этом же направлении поеду. Только

еще дальше, - подумал Тулаев о предстоящей командировке.

- Счастливый! А у нас тут скучища! - и громко, до хряска скул,

зевнул.

Тулаев отвернулся к мишени. Кажется, его еще о чем-то спросили, но разговаривать больше не хотелось. Когда брал в руки "винторез", казалось, что вот-вот вернется азарт охотника, в вены впрыснется наркотик удовольствия, так часто испытанный раньше на стрельбище, но ничего этого не произошло. Может, виноват в этом оказывался Межинский, загрузивший его голову кучей новостей?

Оказывается, и без его помощи следователь прокуратуры "вычислил" Зака. По телефонному номеру в записной книжке Наждака. Да только и там группу захвата ждало разочарование. Лариса, скорее всего, успела предупредить Зака. Тулаев вспомнил, как она торопилась к нему, как изменилась после звонка "шефа", вспомнил свое прежнее горькое разочарование и ему захотелось побыстрее все это забыть.

Но забыть можно было, лишь увидев себя уже в каком-то другом времени. И на память пришло то, что он узнал у Межинского. Оказывается, на квартире у Зака группа захвата обнаружила еще два устройства, подобных тому, которое убило током инкассатора. И хотя воспоминание опять было о Заке, оно уже не заливало голову горечью.

Еще два устройства. Значит, банде показалось мало украденного миллиарда рублей. Значит, им требовались еще большие суммы денег.

А что там еще стало известно от агентуры? А-а, вот - Свидерский был должником Зака. Причем, давним. Неужели он выбросился из окна только потому, что не мог отдать деньги? Межинский упрямо считает, что все дело в кодах для запуска баллистических ракет, которые Свидерский зачем-то брал из секретки за день до гибели. Но ведь он брал их и раньше. Коды, собственно, и были основной частью его службы.

Неужели эти подозрения возникли у Межинского после слов американки? А что она такого слышала сквозь доски подпола? Что люди Зака хотят захватить какой-то объект на севере, возле Мурманска? Она уверяла, что четко слышала слово "атомная". Может, электростанция?

На Кольском полуострове, в пятнадцати километрах от поселка Полярные Зори, есть атомная электростанция. Четыре реактора с кучей недостатков. Тулаева как-то готовили в составе группы для учебного захвата этой АЭС. Рейд был спланирован на сентябрь 1991 года. Но до сентября случился август, и все захваты отменили. А Тулаев до сих пор помнил, что вокруг корпусов реакторов на той электростанции нет защитной оболочки, схема аварийного дублирования систем охлаждения и безопасности отсутствует, операторы на блоке управления подготовлены плохо и - самое главное для группы захвата в системе охраны и безопасности АЭС столько дыр, что ее вполне может за полчаса захватить один мотострелковый взвод. А что уж говорить о спецгруппе!

Межинский хмуро выслушал его предположение об атомной электростанции, помолчал и все-таки высказался:

- Возможно как вариант. А какой смысл?

- Ядерный шантаж! - пулей выстрелил ответ Тулаев.

Выдумывать ничего не приходилось. Именно так - "Ядерный шантаж"

- называлась сорвавшаяся операция по захвату Кольской АЭС.

- Вот это уже теплее, - вскочил из кресла Межинский, подошел вплотную к вставшему Тулаеву и, понизив голос, вкрадчиво спросил: - А зачем?

- Для шантажа...

Более дурацкий ответ трудно было придумать, но что-то же нужно было говорить. Начальники страсть как любят спрашивать, а подчиненные еще сильнее не любят отвечать. Наверное, они бы так и стояли еще полчаса. Межинский - в ожидании более точного ответа, Тулаев - в ожидании нового вопроса. Но в этом странном напряженном молчании между ними будто ударило искрой. Тулаева ожгло воспоминанием, и он тихо произнес:

- Атомные лодки...

- Тоже один из вариантов, - так же тихо и вкрадчиво ответил Межинский.

Он все еще стоял вплотную, как футбольный судья стоит

перед провинившимся игроком в раздумьи, каким образом наказать

его: желтой карточкой - полегче - или красной - на всю катушку.

- Это все из-за Миуса, - усилием удерживая внутри себя

воспоминание, сказал Тулаев. - Помните, его треугольник на стене?

- Ну и что?

- Это не просто треугольник. Это рубка подводной лодки...

- Я никогда не видел треугольных рубок.

- Но она же... Она же не совсем у него треугольная! Верха-то нет.

- Все равно не похоже. Да и то... Резкие углы у рубки дизельной лодки. У атомных - скругленный контур, - упрямо смотрел в глаза Межинский.

- А точки? - с прежней начальственностью спросил он.

- Нужно подумать.

- Не напрягайся, - остановил его Межинский. - Перед самой смертью Егор Куфяков отправил брату письмо. Последнее письмо.

После его получения Миус изменил рисунок на стене.

Межинский вернулся к столу, выдвинул ящик и торжественно достал из него фотографию. Блеснул цветной глянец. Блеснул острием ножа.

- Снимок сделан сегодня утром. В камере Миуса.

- Их выводили на прогулку?

- У смертников нет прогулок. Раз в месяц их выводят на помывку. Сегодня по моей просьбе их мыли на неделю раньше. Зато мы знаем, что на левой стороне треугольника... вот тут, - повернув снимок на столе, показал ногтем Межинский, - стало после получения письма на одну точку больше. А вот тут, внутри треугольника, у его основания, появился крестик...

Тулаев склонился над цветной фотографией, сумевшей точно передать черно-зеленую плесень на стене над треугольником, разглядел крестик и виновато произнес:

- Виктор Иванович, если бы не Марфино, я бы уже вчера в Бутырку съездил... Вы же знаете...

- Знаю. Потому и не упрекаю.

Межинский достал из ящика папку, полистал ее разнокалиберные и разноцветные страницы, сжатые скоросшивателем, нашел нужное и озвучил его:

- Вот... В последнем письме Егор Куфяков сообщил брату: "Сильно у меня нос заболел. Так заболел, что хуже уже нельзя." Во-первых, это ложь. По уверениям жены и друзей по работе, никаких жалоб на свой нос Куфяков не излагал. А во-вторых...

- Носач! - вспомнил фамилию убитого покупателя "Ческой

збройовки" Тулаев. - Того... ну, в переулке... звали Носач!.. И нос у него действительно был очень длинным...

- Да, Носач, - хмуро согласился Межинский. - По последним данным, гомосексуалист и друг Миуса по последней отсидке. Впрочем, друг относительный... Скорее, любовник. Все-таки по воровской иерархии они стояли на разных ступенях.

- Если я не ошибаюсь... если не ошибаюсь, - поерзал на стуле Тулаев. То, скорее всего, этот... как его...

- Носач, - вяло подсказал Межинский.

- Да-да, Носач!.. Он - один из трех налетчиков. Цыпленок... ну, который огромных размеров... отпадает. Наждака признала американка. Второй - Носач. Третья... - и осекся.

- Вот эта третья и есть самый интересный экземпляр во всей компании. В квартире, из которой она спешно бежала, в платяном шкафу, под бельем, оперативники обнаружили фото. Красивое такое фото: море, пляж, девушка и... Миус...

У Тулаева потемнело в глазах. Если бы он тогда, при первом визите в ее квартиру, разглядел фотографию в серванте. Если бы он смог перевернуть портрет, лежащий на тумбочке. Сто из ста, что это был портрет Миуса. Огромного, грубого, мощного Миуса. Вот чью силу и чью грубость любила Лариса. Вот с кем сравнивала его, Тулаева...

- Ты что, не слышишь? - откуда-то из-за тьмы донесся голос.

- Что?! - вскинулся Тулаев.

- Я говорю, ты в камере у Миуса ее фотографии не видел? - повторно спросил Межинский.

- Я не был в камере. В камеру к имээновцам меня не допустили...

- К кому? - не понял Межинский.

- К имээновцам... Ну, к смертникам.

- А-а, да, точно, я вспомнил. Ты же докладывал... В общем, ее фото ушло во всероссийский розыск. Скорее всего, это старая любовь Миуса.

Межинский забрал у Тулаева снимок, вместе с папкой вбил его на верхнюю полку сейфа, и оттого, что бумаги из хлипкого ящика стола перекочевали в бронированный сейф, они показались Тулаеву еще важнее, чем были до этого. В черном металлическом чреве исчезло то, что он принял теперь уже не за треугольник, а за рубку подводной лодки, и старое воспоминание заставило его торопливо выпалить:

- Виктор Иванович, я вот сравнил тот треугольник с рубкой. Это было... было... ну, знаете, скорее вещь подсознательная, чем осмысленная... А теперь... теперь мне кажется, я понял, отчего возникло это сравнение... Понимаете, может, я и ошибаюсь, но все дело в биографии Миуса. Он же учился в военно-морском училище...

- И не просто в морском, - оборвал его Межинский. - А в училище подводного плавания...

- Да-да, именно это я сейчас вспомнил.

- И куча его однокашников стала уже начальниками немалого ранга.

Кто на берегу, а кто и на лодках. Естественно, по большей части атомных, ракетных, стратегических, ну и так далее...

Тулаев замолчал. Судя по ответу Межинского, то, что он понял только сейчас, было уже известно начальнику. Но воспоминания, кажется, решили добить его окончательно. Мутным образом всплыла воровка из "лужи" и билет до Мурманска.

- Значит, Зак врал, - самому себе ответил он.

- Ты о чем?

- Помните, Виктор Иванович, я докладывал, что при встрече с Заком он отрекся от брата. Я не знаю, но мне почему-то кажется, что между Заком, Миусом и Мурманском есть какая-то связь...

А перед глазами возникла квартира Ларисы. Возникла такой, какой он ее увидел впервые. Красивая мебель, красивый палас и картины по стенам. И на всех картинах - виды Средней Азии. Точнее - Узбекистана. А Миус родом из Ташкента. Скорее всего, они познакомились еще там. Давняя-давняя, временем проверенная любовь...

Межинский поправил заколку, красивую позолоченную заколку, подаренную Бухгалтером, и решил закончить эти кошачьи круги вокруг миски. Конечно, приятно, когда у подчиненного завязаны глаза и он миски не видит, а ты можешь рассматривать и миску, и повязку на его глазах, но все же...

- А теперь главное, Саша, - уже официальнее произнес он, достал сигарету из сине-белой пачки "Ротмэнса", закурил и продолжил: - Мурманск всплыл не просто так. Последние доклады агентуры отдела... - он солидно помолчал, - последние доклады выявили следующую картину. Примерно полгода назад некое лицо создало и зарегистрировало в Мурманске охранную фирму. Факт в общем-то ординарный. У нас в одной Москве больше тысячи охранных фирм и агентств. В Мурманске тоже не меньше сотни. Дело в другом. Фирма, как теперь выяснилось, была зарегистрирована по паспорту бомжа. Его только недавно нашли на вокзале в Петрозаводске. Бомж ничего не помнит. Говорит, что потерял паспорт - и все... В общем, некто, укравший у него паспорт, зарегистрировал на его фамилию охранную фирму и приступил к набору людей. Дела шли ни шатко ни валко. Но со второй декады июля пошли уже получше. В якобы охранники отбирали физически крепких, как правило, со спецназовским прошлым парней.

- Вторая декада июля? - не сдержался Тулаев. - Это же...

- Да, все верно. Сразу после налета на инкассаторов. Причем, всплыли очень немалые суммы наличными. Самое интересное, что в момент максимального наплыва желающих попасть в фирму, когда уже и один наш человек получил приказ завербоваться в нее, ее неожиданно закрыли.

- А те, кого набрала фирма?

- Исчезли в неизвестном направлении. Во всяком случае, мы нашли семьи двух завербованных лиц. В семьях уже больше недели о них ничего не известно. Все, что они сообщили родным, укладывается в банальную фразу: "Уехал в командировку"...

- Головоломка!

- В общем, судя по всему вырисовываются несколько вариантов. Какие есть на севере атомные объекты?

- Станция в Полярных Зорях.

- Р-раз!

- Атомные лодки.

- Дв-ва!

- Атомные ледоколы.

- Тр-ри!

- Ядерный полигон на Новой Земле.

- Чет-тыре!

- Ну, и все... Кажется, все...

- Нет, еще есть хранилища ядерного оружия и топлива. Есть дальняя бомбардировочная авиация.

Подрагивающие пальцы Межинского вдавили почти целую сигарету в пепельницу. Его благородное лицо стало еще благороднее. А может, еще строже. Во всяком случае, Тулаеву показалось, что благороднее. Очень уж дворянской была ровненькая седина начальника.

- В общем, Саша, надо съездить в Мурманск.

"Полярные Зори," - почему-то сразу об электростанции подумал Тулаев. Легче всего захватить АЭС.

- Атомную станцию мы усилим охраной, - словно прочтя его мысли, произнес в пепельницу Межинский и, вскинув от нее глаза, впился взглядом в лицо Тулаева и, сменив тон на более волевой, уже приказал: - Билет купишь на завтрашний самолет. Из Мурманска автобусом, минуя Североморск - а там у них штаб Северного флота, - поедешь в Тюленью губу.... Губа - это вообще-то не губа, хотя у них это губа... Запутаешься с их флотскими выпендрежами! В общем, так на севере называют бухты, глубоко врезающиеся в скалистый берег. У норвежцев - фьорды, у нас - губы. Из майоров временно станешь капитаном третьего ранга. В принципе это одно и то же. На флоте когда-нибудь был?

- Не-ет.

- Ну, у моря?

- У моря был... В детстве, - отрешенно ответил Тулаев.

Именно в этот момент он подумал о Прошке. Ни с одним соседом кот не стал бы жить и дня. Тулаев чувствовал это кожей.

- А я на флоте был, - вспомнил Межинский визит президента в Североморск.

Тогда им, правда, не пришлось ехать в одну из этих бесконечных губ, где постоянно базировались атомные лодки. Субмарину пригнали прямо на причал Североморска, удивив даже привычный к секретам город. Лодка смотрелась красиво и совсем не грозно. Огромная черная рыба-кит из сказки. Тогда, во время визита президента, сказка была доброй. Сейчас она медленно превращалась в злую. Но могла и не превратиться. Теперь все зависело от отдела "Т".

- Там сейчас все время день, - поделился главным наблюдением Межинский. - Днем - день, и ночью - день. Даже не верится... Вот... В Тюленьей губе только что начала работать комиссия Главного штаба Военно-Морского Флота по своим каким-то делам. Войдешь как бы в ее состав. С флотским главкомом все согласовано. Войдешь как политработник... Ну чего ты удивился?

- Какой из меня политработник? - вяло посопротивлялся Тулаев. - Я взводным был, ротным был, а замполитом...

- Ничего. Это же только "крыша". И учти: теперь политработники называются не замами по политической работе, а замами по воспитательной.

- Я знаю, - кивнул Тулаев.

Прошка раной ныл на сердце. Может, его на время отдать в какую-нибудь ветеринарную службу? И уход, и питание будут на уровне. Хотя уровень может оказаться ниже, чем он думает. У нас в стране у всего уровень ниже, чем ожидаешь.

- Политработник - лучшее прикрытие, - продолжил Межинский. - Он ничего не знает и ничего технически не понимает. Для тебя - в самый раз в условиях флотской специфики. Она у них, вообще-то, довольно сложная...

А Тулаев все думал о Прошке и легкую иронию в голосе начальника не заметил. Межинский принял это за собранность. Начальники у нас никогда не умели понимать подчиненных, хотя сами когда-то были подчиненными.

- В Тюленьей губе базируется не менее двух десятков атомных лодок. Есть среди них ракетные, есть торпедные. Часть выведена из боевого состава, находится в отстое. Все лодки - атомные... По последним данным, полученным от особого отдела флота, подозрительные лица в Тюленьей губе за последние две недели не появлялись. Так, мелочь какая-то. Пара торговцев прорвались со своим товаром в базу. Их удалили оттуда...

- А почему именно Тюленья губа? - так и не решив Прошкину судьбу, спросил Тулаев.

- Почему?..

Пальцы Межинского подвигали окурок по пепельнице. Окурок был большой, пепельница маленькая. Он никак не хотел весь ложиться на дно. Тогда он вдавил его, сплющив в блин. Окурок замер, превратившись в мостик от одного угла пепельницы к другому.

- Потому что именно в Тюленьей губе на трех атомных лодках служат однокашники Миуса по училищу.

- Что вы имеете в виду? - напрягся Тулаев.

Тяжко вздохнув, Межинский рассказал историю Бухгалтера о ночном рейде Миуса по квартирам тогда еще Ленинграда вместе со своими однокашниками.

- А это не зэковские байки? - засомневался Тулаев.

- Что ты имеешь в виду?

- Может, и не было никого вместе с Миусом в его ночных налетах?

- Лучше перестараться, чем недостараться.

- А других однокашников у него нет?

- Есть, - резко ответил Межинский и отодвинул пепельницу с дурацкой сигаретной диагональю. - Но в те базы поедут другие сотрудники нашего отдела.

- Понятно, - удивленно ответил Тулаев.

Оказывается, не он один ведет беседы тет-а-тет с Межинским в странном кабинете под табличкой "Техотдел". Это в какой-то мере даже расстроило, словно начальник долго и нагло врал и вот только сейчас сказал правду.

- Я думаю, Зак и его люди будут очень торопиться... Да, очень торопиться, - соглашаясь с собой, закивал седой головой Межинский.

- Почему?

Тулаев спросил то, что как раз и требовалось. Начальники любят, когда проявляются явные признаки того, что подчиненные глупее их.

- Миусу отказано в помиловании.

- Так уже ведь был отказ? - попытался вспомнить разговор с заместителем начальника тюрьмы Тулаев.

- Тогда был отказ от Верховного Суда. Сейчас - от президента... Все. Выше уровня уже нет.

- Зак знает об этом?

- Не сомневаюсь. Наверняка он знает и другое: теперь приговор могут привести в исполнение в любую минуту. Я сердцем чувствую, что они готовы пойти на любой теракт, чтобы спасти... Зак - горячо любимого братца, эта девица - любовника...

Под Тулаевым стал горячим стул.

- Неужели они решатся на теракт? - не поверил он.

- Решатся, - жестко ответил Межинский. - Неужели ты забыл, с чего все начиналось? С того, что Миус угрожал в адрес президента! Это были не шуточки. Я боюсь, что замысел чудовищнее, чем мы предполагаем. Если честно, я даже в идею с атомными лодками не верю. Да, не верю... Но проверить хочу!.. Знаешь, как звали Зака в военном училище, когда он был курсантом?.. Мюнхгаузен!.. Он всех поражал своей необузданной фантазией. Если бы не болезнь, он бы многого достиг. Активные люди всегда многого достигают...

Потом последовала загадочная фраза о "вечере", и они расстались.

Тулаев так долго думал, не стреляя, что его удивило молчание соседа слева. А им вновь оказался все тот же говорливый капитан, с которым они вместе когда-то испытывали новую модель пистолета "Гюрза". Тулаев повернулся к нему и увидел, что капитан, плотно прильнув к окуляру оптики, сладко спит. Приподнявшись над огневым рубежом, Тулаев рассмотрел других стрелков. Судя по всему, они выцеливали по последнему патрону. А сосед слева, скорее всего, уже всадил все свои пули в мишень и теперь, наслаждаясь паузой, сладко спал.

Опустив голову, Тулаев снова посмотрел на него и вспомнил, как тщательно их учили, не меняя выжидательной позы-лежки снайпера, ходить в туалет и по-маленькому, и по-большому. Но спать за "оптикой" не учили. Хотя лежа это делать было гораздо легче, чем ходить в тулает и по-маленькому, и по-большому.

Щека соседа побелела, упираясь в ствольную коробку, а обод оптического прицела прилип ко лбу, как будто на нем там появился третий глаз. У Тулаева возникло странное ощущение, что сосед отдаляется от него. Нет, он лежал все там же и никуда не двигался, но чувство плавного полета осталось. Или это Тулаев отдалялся от себя прежнего, тоже сонного и тоже не знающего, что существует мир наждаков и заков, миусов-фугасов и цыпленков?

Положив "винторез" на плащ-палатку, он сел и встряхнул головой. Наваждение исчезло. Сосед слева уже никуда не уплывал. Но ощущение движения осталось. Рядом с Тулаевым действительно спало его недавнее прошлое. А настоящее там, вдали, упрямо тащило заложника по фанерной мишени. Тащило, несмотря на две дырки в плече, от которых - хоть их и оценивали четверками, - бросил бы свою жертву любой здоровяк. Даже такой буйволино мощный, как Цыпленок.

Что-то новое, страшное, разбудило Тулаева, и он шагнул в него.

Игра в войнушку издалека превратилась в сражение, которое шло

совсем рядом, в опасной близости от тебя. Он впервые так плотно

увидел эту опасность. И будто впервые узнал, что есть

исключительная мера наказания.

Но почему впервые? Неужели до этого он не знал, что каждый живущий на земле обречен? Что исключительная мера наказания оглашается при первом крике младенца? Знал, конечно же, знал! Но думать об этом не хотел. Если долго об этом думать, то тогда еще додумаешься до того, что и сама жизнь исключительная мера наказания.

Пятерней Тулаев провел по мокрому лицу. Странно, но даже в наступившей спасительной прохладе ему стало нестерпимо жарко. Нет, жизнь - не исключительная мера наказания. Только дьявол может внушить такую мысль. Жизнь - это не только горе, но и счастье. Просто горе запоминается сильнее, чем счастье. Вот люди и горюют над жизнью. А она дана для другого, для совсем другого...

- Закончить стрельбу! - объявил подполковник после трех

легких хлопков справа. - А ты почему не стрелял? - шагнул он к Тулаеву.

- Расхотелось, - вздохнул он.

- Я почему-то думаю, Саша, что ты уже к нам не вернешься.

- С чего ты взял?

- Не знаю. Просто чувствую - и все.

У подполковника были бездонные глаза. Такими глазами можно увидеть то, что Тулаев еще неспособен разглядеть. Но в них можно и утонуть. Тулаев с облегчением отвел взгляд, посмотрел на ровную шеренгу мишеней и только сейчас заметил, что его мишень отличается по цвету от остальных.

48

Тулаев вышел из автобуса на остановку раньше. Он так устал на стрельбище от солнца, что идти под его тяжелыми, давящими на плечи лучами еще двести метров через двор казалось пыткой. А от этой остановки можно было добраться до подъезда по сухим полосам теней вдоль домов. Метров на триста дальше, но зато прохладнее.

К тому же Тулаеву до сих пор мешал взгляд подполковника. Он упрямо стоял перед глазами и на что-то намекал. Хотелось побыстрее забыть его. В автобусе это не получилось. Тулаев выпрыгнул на тротуар у остановки, густо усыпанный окурками, нырнул в тень у девятиэтажки, но облегчения не почувствовал. Наверное, только провальный черный сон или двести граммов водки могли спасти от мистического взгляда подполковника.

Навстречу Тулаеву, тоже точно по серой полосе тени зигзагами шел кот. У него был вид бездомного бродяги: узкое, вывалянное в грязи и песке, тельце, голова, наполовину закрытая черной тряпкой.

- М-мяу-у, - сказал он что-то свое, кошачье.

"Валерьянки накушался," - посочувствовал ему Тулаев. А кот шел, упрямо выписывая пьяный слалом. Размерами он смахивал на Прошку, но Прошка никогда не мяукал.

А кот, еле переставляя качающиеся, слабые лапки, добрел до Тулаева и под странный звук, похожий и на стон, и на всхлип, и на мяуканье сразу, упал метрах в трех от него. У кота на левой, не укрытой черным стороне головы белело овальное пятно. Точно такое, как у Прошки.

Тулаев нагнулся над пропыленным серым комком и только тогда заметил, что нет на его голове никакой тряпки. Черной маской лежал на выбитом глазу, лбу и ухе плотный сгусток запекшейся крови.

- Про-о-ошка! - не сдержался, узнав своего кота, Тулаев. - Ты чего?.. Ты откуда?.. Где ты так?..

Зеленой мутной каплей высветился приоткрывшийся левый глазик. Передние лапки Прошки попытались поднять узкое тельце с асфальта, но так и не смогли.

Дрожащими руками Тулаев сгреб кота, начал стряхивать с него пыль.

В левую ладонь слабыми толчками тыкалось сердечко. Оно пыталось рассказать хозяину то, что не мог рассказать Прошка.

- Ты чего, родной? Ты чего? - никак не мог успокоиться Тулаев.

Он сел на корточки, приютил неподвижного Прошку на колени и вырвал из кармана телефон сотовой связи. Крышечку рванул так, что она чуть не оторвалась.

- На связи, - глухо, сквозь шум работающего двигателя, ответил Межинский.

- Виктор Иванович, это я - Тулаев. Извините, но я не смогу сегодня вечером быть у вас...

- Почему?

- Что-то произошло.

- С тобой?

- Нет, не со мной... Ко мне только что пришел мой кот...

- Кто?!

- Кот. Прошка. Его так зовут - Прошка. Это мой кот. Он весь избит. Он прошел метров... метров четыреста от подъезда... Понимаете, я закрыл Прошку дома, в пустой квартире...

- А он не мог сорваться с балкона?

- Я закрыл все форточки, чтобы не шел в квартиру горячий воздух.

Я все дни жары так делал...

В трубке стало слышно, как скрипнули тормоза. Под стук сердца Тулаев услышал гул мощного, похожего на шум водопада автомобильного потока. Начальник ехал куда-то по делам. Может быть, даже к президенту. А он тут со своим котом... Все-таки кот и президент - не одно и то же...

- Вы извините, - уловив, что начальник совсем не рад их разговору, решил закончить его Тулаев. - Но я просто вот... ну, хотел предупредить, что не смогу, скорее всего, вечером... Не успею... Пока домой с котом...

Он никогда не чувствовал себя таким растерявшимся. Левая ладонь лежала на спине Прошки и, ловя каждый робкий удар его сердечка, нервно подрагивала, как будто сама стала отдельным от Тулаева живым существом и сейчас больше всего боялась, что только что замеченный, только что пойманный удар сердца окажется последним.

- Я... я...

- В пустой квартире? - задумчиво повторил Межинский. - Неужели они узнали твой адрес?

В горле у Тулаева стало горько. Все та же тайна, одна и та же тайна упорно не отпускала его от себя. Неужели ему суждено вечно носить ее в себе? Он вздохнул и уж собрался рассказать начальнику о романе с Ларисой, но Межинский опередил его:

- Значит, так, от того места, где ты находишься, - ни шагу! Сейчас вышлю на твою квартиру группу захвата. Жди на связи.

49

В камине сочно потрескивали дрова.

Невидящими глазами Зак смотрел на огонь и упрямо молчал. От него

ждали ответа, а он все молчал и молчал. И это все больше смахивало

на пренебрежение к тому, кто задал ему вопрос. Наверное, самое

трудное в жизни - это давать ответы. Почти ни у кого это не

получается. Даже у тех, кому кажется, что получается.

Зак плотнее запахнул на груди халат, под которым бузуспешно пытался согреть грудь исландский свитер двойной вязки, и вместо ответа все-таки спросил:

- Как он себя чувствует?

- Попка талдычит, что немного оклемался...

- Не попка, а младший инспектор, - не оборачиваясь, поправил собеседника Зак.

Он не любил его. У собеседника были слишком здоровое, с бабьим румянцем на щеках лицо и насмешливый взгляд. Если бы не знал, что он сидел год вместе с Наждаком, никогда бы не подумал, что у этого Боксера - а именно такая прилепилась к нему в зоне кликуха - за спиной есть срок. У зэков таких лиц не бывает. Они все тронуты каким-то серо-землистым налетом.

Когда готовили нападение на инкассатора, Наждак уговаривал Зака взять Боксера четвертым в группу. Зак не согласился. Четвертым и так был водитель. Он и водителю - как оказалось, не зря - не доверял, несмотря на уверения Наждака. А тут еще один лишний в группе. У всех существовали четко расписанные роли, и Боксер со своими габаритами не вписывался в группу. И вообще, что бы они делали с ним потом, когда пришлось лезть в трубу коллектора?

Боксер бы точно застрял затычкой на радость оперативникам.

Зак вспомнил, как из того клятого подвала, оказавшегося

вшивой мебельной фабричкой, Наждак ныл по рации, что им кранты, вспомнил, как он посоветовал им найти выход в коллектор, а когда услышал, что всхлипы сменились на чуть более уверенный тон, рассказал, как сделать инсценировку с магнитофоном. А чтобы она получилась, ему пришлось разжалобить оцепление возле жилого дома, изобразив из себя умирающего от болезни инвалида, скользнуть в подъезд, подняться на лифте и включить на техническом этаже вентилятор вытяжки на полную мощность.

Мысли о прошлом сделали настоящее чуть светлее. Нет, не зря он когда-то заканчивал общевойсковое училище, а потом служил в разведвзводе спецназа в Западной группе войск, дислоцированной в Германии. Тогда еще с западными немцами готовились воевать, и их кое-чему научили. А может, и зря научили. Все бы закончилось еще тогда, в подвале, и не требовалось бы сейчас напрягаться, хотя напрягаться, что-то выдумывать, как-то выкручиваться Зак любил больше всего в жизни. Это напоминало шахматную партию, когда в совершенно проигрышной позиции находился один вроде бы тихий ход, который неожиданно приводил к разгрому противника.

Кашель оборвал мысли Зака. Брошенный им вперед, он еле задержался на краю кресла, а жесткие, злые удари изнутри все рвали и рвали его, как будто что-то страшное, живущее в нем пыталось вывернуть Зака наизнанку.

- На, Савельич! - выплыла сбоку красивая женская рука с флаконом.

Неимоверным усилием задержав кашель в горле, Зак послушно открыл рот. Три резких струи аэрозоля ударили по языку. Во рту защипало, стало холодно, будто в него попал кусок льда. Кадык с усилием толкнул себя вглубь и вверх. Сгусток кашля рассосался, перестал тряпкой стоять в горле.

- Аха-а... Аха-а... - с усилием попытался втянуть как можно больше горячего, рожденного пламенем воздуха Зак, повернул к женской руке благодарные, слезящиеся глаза и прохрипел: - Спх-хасибо, Ларх-хриса...

- Так что передать Фугасу?

Боксер спросил таким тоном, словно никто рядом с ним только что чуть не задохнулся в кашле. Зака это разъярило, и он, вновь не оборачиваясь к собеседнику, угрюмо спросил:

- А почему... а-ха-а... тебя зовут... а-ха-а... Боксером?.. У тебя что, разряд есть?

- Ничего у меня нету, - безразличным тоном ответил он. - Пахан зоны как-то братве пробухтел, что у меня нос - как у собаки породы боксер. Так и прилипло.

Глядя на пламя, Зак представил его короткий, сплющенный и, в общем-то, слишком маленький для такого крупного лица нос и мысленно согласился с этим никогда не виденным им паханом зоны.

А стоящий в паре метров за его спиной Боксер отер пот с короткой мускулистой шеи и решил, что этот Зак, скорее всего, сумасшедший. На улице хоть и похолодало, но похолодало-то по сравнению с прежними сорока градусами жары. Термометр по-летнему все-таки высоко удерживал столбик ртути на двадцати пяти градусах по гражданину Цельсию, и этот дурацкий камин, у которого грелся худосочный Зак, выглядел издевательством над ним, Боксером.

Сам же попросил узнать, что случилось с братом. Боксер послушно вышел на контакт с охранником в блоке смертников, долго уговаривал его во дворе его же дома, на двух тысячах долларов все-таки уговорил, и тот, глотая жадную слюну, рассказал, что какая-то сука охранная просиксотила Миусу, что ему отказал в помиловании президент. Последняя надежда рухнула. То, что раньше знал Зак и его люди, узнал теперь и он. Как назло, Семена Куфякова в этот же день увезли по этапу в знаменитую вологодскую колонию "Пятка", где он теперь должен был отсидеть двадцать лет вместо исключительной меры наказания. А потом тот же сученыш-охранник рассказал, что в утренних газетах написали об освобождении американки и о том, что после перестрелки "Альфа" захватила Наждака и Цыпленка. Все как-то сразу, за полчаса, рухнуло. Миус попросил принести газету. А в ней, кроме всего прочего, что в общем-то было почти правдой, торопливый журналист подбавил и лжи. Он написал, что на своих квартирах захвачены организатор преступной группы, "некий Сак", и его подручная. Миус верил газетам. Он не знал, что журналист написал о захвате главаря только на основании того, что узнал об отъезде на квартиру к нему группы омоновцев.

Миус повесился прямо над газетой, на которую стал, предварительно сбросив тапочки. И если бы не жадный охранник, который открыл глазок, чтобы потребовать назад непрочитанный номер, Миус сам бы привел в исполнение приговор.

- Так что передать Фугасу? - кличкой обозвал Миуса нервно, по-лошадиному дергающий ногой Боксер и только сейчас подумал, что охранником, подсунувшим смертнику газетенку, скорее всего был тот же самый слизняк, с которым он разговаривал.

Если бы не нужно было передать Миусу, как говорил Зак, сообщение,

он бы точно не отщелкнул тогда охраннику две тыщи "зеленых".

- Передай брату, пусть успокоится, - тихо произнес в сторону

живительного пламени Зак. - Передай, что я на свободе... Все

остальное идет примерно так, как я и задумал. Впрочем, ему

сообщи, что не примерно, а идет великолепно. Пусть наберется терпения. В любом случае, у нас есть время. От отказа до исполнения приговора всегда проходит не меньше двух-трех месяцев.

Я узнавал...

- А может, это... вообще не расстреляют?..

- Ты о чем?

- Ну, сейчас же базар идет про отмену "вышки"... Мудаторий какой-то предлагается...

- Мораторий, - нервно поправил его Зак. - Это все болтовня думская... Они как расстреливали втихую, так и будут расстреливать...

- Попка за базар Фугасу бабки запросит, - с ноги на ногу переступил Боксер.

Еще в начале беседы он доложил Заку, что за первые сведения охранник взял с него три тыщи "зеленых". Хозяин поверил, и Боксеру сразу понравилось работать посредником.

- Дай ему "штуку", - приказал Зак Ларисе.

- Может не клюнуть, Савельич, - простонал Боксер.

- Я - не дойная корова, - огрызнулся Зак. - Скажи охраннику,

если будет себя хорошо вести, заплатим еще. Все. Иди.

Боксер нервно сунул в бумажник десять новеньких сотенных купюр, но

сунул в два разных отделения: четыре - в большое, шесть - в

маленькое. "И четыреста ему хватит," - с удовольствием подумал и зашлепал к выходу.

Его тяжелые, похожие на шлепанье моржа хвостом шаги заставили

Зака обернуться. Он проводил долгим взглядом пудовые кроссовки Боксера. Несмотря на массивную фигуру и мощные слоновьи ноги, его ступни как-то по-тряпошному расслабленно прошлепали по полу. Хлопнула дверь.

Стало слышно, как потрескивают дрова.

Шаги Боксера почему-то напомнили Заку о двух парнях, что он

перед обедом отправил к этому ищейке Тулаеву. И еще его беспокоило

одно: он никак не мог узнать, на какое ведомство работал Тулаев. У

этого лысеющего парня была слишком явная армейская выправка и

совсем не милицейские методы работы. У тех двух, что он послал на

его квартиру, тоже чувствовалась армейская выправка. Они бы

никогда не позволили себе по-моржовьи шлепать по полу его дачи. Впрочем, дача была записана не на его фамилию, и Зак пока особо мог не бояться, что оперативники отыщут его здесь.

- Лариса, - тихо позвал он.

- Я здесь, Савельич, - мягко, по-кошачьи ступая по доскам, подошла она.

- Что там?

- Боксер уехал... Вон его машина из проулка выбирается...

- Я не о том... Исполнители на связь выходили?

Он упрямо не хотел тех двоих называть килерами. Во-первых, слово было чужое, неприятное и какое-то излишне мрачное, во-вторых, походило на меру веса.

- Сейчас узнаю.

Все таким же невесомым привидением она скользнула в соседнюю комнату.

Пламя дышало на Зака теплом и умиротворенностью, но в душу проникнуть не могло. Сердце сдавливал странный тяжелый груз. То ли от новости, что брат пытался повеситься, то ли от потери Наждака и Цыпленка, то ли непонятно еще от чего.

- Савельич, три минуты назад они выходили на связь. Доложили, что ждут, - вернулась к его креслу Лариса.

Он поднял маленькие карие глазенки к каминным часам, похожим скорее не на часы, а на треуголку Наполеона, и подумал, что Наждак никогда бы не ответил с такой точностью. Наждак годился совсем на иное. Сейчас он мог бы только помешать. Но если получится операция, то спасать нужно не только брата, но и Наждака с Цыпленком.

- Ты в порядке? - самой расхожей фразой американских боевиков спросил Зак.

- Я привыкла ждать.

- Ничего, дождемся... Будет и на нашей улице праздник.

Ему было хорошо рядом с ней. Он не испытывал никаких чувств к Ларисе, потому что она принадлежала брату, но ему все равно было хорошо. Женщина это ведь не только жена, но и мать, а у Ларисы были удивительно мягкие руки и неслышные шаги. Точно как у покойной матери Зака. И так же, как от матери, от Ларисы веяло чем-то крепким, мужским. Казалось, что она вовсе не умеет плакать.

- Позови Связиста, - попросил Зак.

Даже рядом с Ларисой, рядом с тем приятным и материнским, что исходило от нее, Зак не ощутил облегчения. Сердце все щемило и щемило, и неизвестно, что нужно было сделать и кого позвать, чтобы клещи ослабли и перестали тискать его усталое сердце.

- По вашему приказанию прибыл, - озвучил свое появление за спиной Связист.

Зак развернул кресло. Теперь пламя грело лишь левый бок, но зато он мог беседовать лицом к лицу со Связистом. Этого изможденно-худющего, больше похожего на скелет, туго обтянутый кожей, чем на человека, бывшего подводника он отобрал в

Мурманске в числе первых. Года два назад его в звании капитана третьего ранга выгнали с должности зама флагманского связиста дивизии атомных лодок за пьянку и драку, в которой он оказался со своими костями, пропитанными алкоголем, покруче трех патрульных, хотя, скорее всего, дело было не в пьянке и не в драке, а в том, что его уже давно хотел схарчить командир дивизии, закрутивший легкий роман с женой Связиста, сверхсрочницей из его же штаба. Увольнение по статье за дискредитацию офицерского звания сразу сделало Связиста нищим. Он не получил положенных двадцати окладов по званию и должности, долго бедствовал, пытался наложить на себя руки и, когда его нашли люди Зака, долго не упирался. Он, собственно, так и не понял, что от него требуется, кроме одного: то, что он сделает, повредит комдиву, к которому все-таки ушла его жена. А ради этого он готов был на все.

- Ты в шифрах разобрался? - спросил его Зак о бумагах Свидерского.

- Так точно.

- Сможем мы сами сделать пуск?

- Так точно... - зябко поежился Связист. - Если, конечно, получим доступ к ключам командира и старпома.

- Не напрягайся, - заметил смущение Связиста Зак. - Мы, скорее всего, и пускать-то ничего не будем. Главное, чтоб эти козлы в

Кремле поняли, что мы это можем...

Он громко хрустнул пальцами, стиснутыми в маленьком бледном кулачке.

- Только это, - кашлянул Связист, - такая есть, понимаете, техническая особенность, что кодовый сигнал на лодку должен прийти извне.

- Что значит - извне? - насторожился Зак.

- Ну, с любого объекта извне лодки. Иначе не сработает.

- А если с судна.

- Это можно. Но обязательно извне.

- А предположим, что извне не получится... Сами сможем?

- Трудно сказать... Мы как-то с одним эртээсником...

- Кто это? - не понял Зак.

- Эртээсник - это начальник радиотехнической службы подводной лодки... Мы как-то копались в схемах пуска. Он хвастался, что нашел один контакт. Никакие коды не требуются. Соединил - и все, можно запускать.

- Прямо Кулибин!

- Да, он башковитый мужик. Уволился уже, без пенсии.

- Он в базе?

- Нет, уехал на родину, в Сибирь.

- Мы его можем найти?

- Не знаю. Новосибирск - большой город.

- Новосибирск - это хорошо, - задумчиво, про себя, произнес Зак и вдруг встрепенулся. - А вот еще это... По телевизору все чемоданчик какой-то президентский показывают. А код из этого чемоданчика в тех бумагах есть?

- Чемоданчик президента - это всего лишь аппарат связи с Центральным командным пунктом министерства обороны, - с легкой иронией то ли к чемоданчику, то ли к озаботившемуся Заку ответил Связист. - Никаких кодов президентских в природе не существует. Просто у нас так издавна принято, что никто ни в чем не хочет брать ответственность на себя. Если что чрезвычайно серьезное, то ждут решения на самом высоком уровне. Вот для этого и существует ядерный чемоданчик. Его, кстати, во время визитов по стране или за рубежом за президентом носит моряк.

- Серьезно? - удивился Зак. - Это все из-за атомных лодок?

- Нет. У моряков - черная форма. Его сразу в толпе видно.

Обернулся президент - и сразу его взглядом нашел.

- Но ведь все равно ж есть какой-то код?

- Есть, - резко ответил Связист. - Его дают с ЦКП. Ну, с Центрального командного пункта.

- А он в бумагах Свидерского есть?

- Так точно. Если... если, конечно, он вас не обманул и не подсунул фальшивку...

Зак вспомнил сухое, похожее на кору дерева лицо Свидерского.

Такие люди не умеют врать. У них не хватает на это фантазии. Они прямы, как дорога в пустыне.

- Что там ребята докладывали? - спросил Зак об "исполнителях".

- Ждут.

Больше всего в жизни Связист не любил долгих разговоров. Он устал даже от этой вроде бы короткой беседы. Его страшило будущее, к которому так явно стремился этот маленький больной человечек у камина, но ему нужны были деньги, чтобы навсегда уехать с проклятого севера. Еще месяц службы в этом странном охранном агентстве - и можно будет сбежать от них куда-нибудь на юг

России, купить дом и забыть обо всем, что было в его жизни, в том

числе и о Заке.

- Соедини меня с ними, - тихо потребовали из кресла.

- Есть, - со все еще не исчезнувшей службистостью ответил

Связист и пошел в комнату, где лежала на столе рация.

Зак рукой с усилием провел по груди. Там, под жесткими костями, чьи-то мозолистые пальцы все комкали и комкали сердце. Хотелось вздохнуть полной грудью, чтобы оттолкнуть эти пальцы, но глубокий вздох мог вернуть кашель, его главного мучителя.

- Товарищ командир... тут это... - возник в двери испуганный Связист. - Они того... на связь не вы... выходят...

50

Тулаев приехал к своему дому, когда все уже закончилось.

Окно кухни, выходящее во двор, зияло чернотой. Не было ни стекол, ни рамы, ни занавески. Казалось, что через эту дыру открылся вход во что-то страшное, потусторонее.

Внизу стояла небольшая, человек в двадцать, толпа. Большую часть зевак Тулаев знал в лицо. Они жили в его подъезде и зеваками, скорее всего, стали поневоле. Их попросту не пускали в подъезд.

Правее их кучковалась камуфляжная группа на фоне спецмашин. Омоновцы в шлемах-сферах, утяжеленные бронежилетами и боезапасом, жадно курили, бросая странные взгляды на открытую вверх заднюю дверцу машины скорой помощи.

Еще правее мрачно переминались с ноги на ногу чрезвычайно представительные люди в костюмах. У самого представительного из них голову выбеливала ровненькая, без единой черной черточки седина, и Тулаев сразу направился к этой седине.

Межинский в хмуром мужском молчании пожал ему руку, хотя они уже здоровались утром. Тулаев бросил быстрый взгляд вовнутрь машины скорой помощи и только теперь понял грустный интерес омоновцев: на носилках в салоне лежал человек, укрытый простыней. Видны были только его омоновские краги. Межинский поймал взгляд Тулаева, швырнул окурок под дерево и все так же молча отошел в сторону от остальных людей в костюмах.

- Он погиб? - тихо спросил последовавший за ним Тулаев.

- К сожалению, да, - посмотрел на черное окно кухни Межинский.

- Но, к сожалению, не он один...

- Лучше бы "Альфу". Или наших...

- Это их компетенция, - посмотрел на все еще парящую сигаретными дымками группу Межинский. - Они действовали в общем-то верно.

Одна группа шла от входной двери, вторая - от балконной двери в зал. По команде на начало операции у той группы, что у входной двери, произошла небольшая заминка. Балкон первым начал атаку. Тот парень, - кивнул он на машину скорой помощи, - погиб сразу. Килеры засекли нападение. Командир группы омона приказал открыть ответный огонь. Одного бандита, скорее всего, они тяжело ранили. Напарник утащил его на кухню. Судя по всему, кроме "Узи", у них была еще граната. Он хотел бросить ее в зал, куда ворвались бойцы, но попал под огонь второй группы, все-таки взломавшей дверь...

- Это из-за штырей, - виновато пояснил Тулаев. - Я дверь штырями укрепил. А внешне она выглядит как самая обычная дверь...

- В общем, он уронил гранату... Хорошо еще, что какой-то омоновец заметил это и крикнул остальным. А то была бы мясорубка, а не квартира...

- Значит, их было двое, - задумчиво сказал Тулаев.

- Да, двое. Личности выясняются. Хотя, сам понимаешь, документов они с собой не захватили... Я ума не приложу, как Зак вычислил твой адрес?

Тулаев опять, уже в который раз, ощутил горечь во рту. На языке лежало и больно кололо имя Ларисы.

- Видишь, какой у нас вечер получился, - поморщился Межинский.

- А должен был быть совсем иным. Нас американцы к себе в редакцию пригласили. Сказали, что выписан чек, но без конкретной фамилии. Я все-таки назвал твою...

Горечь во рту стала такой противной, точно в нем сейчас медленно таяло полкило соли. Крупной колкой соли.

- Но с одним условием назвал, - чуть повысил тон голоса Межинский. Что они не будут оглашать твое имя в печати.

- А сколько там... денег? - еле позволила соль выжевать вопрос.

- Как и обещали - пятьдесят тысяч долларов.

Из подъезда врачи вынесли еще двое носилок. Вслед за ними вышли трое парней в цветастых рубашках и девушка - явно следственная бригада. Один из парней был плотным и высоким. Он очень походил на инкассатора, погибшего от удара током. И не только мощной фигурой, но и удивительно сонным, усталым лицом.