Страх

- Я чувствую, вы таких спецов набрали, - огрызнулся Дрожжин.

- Таащ камадир... и-ик, - то ли отрыгнул, то ли икнул механик.

- Таак я обявлю атбой?

- Центральный пост! Лариса! - миной разорвался в отсеке голос Бороды. - Что-то случилось в середине лодки!

Лариса нехотя встала с кресла, нехотя сунула нежные пальчики в бетонные американские десантные ботинки. Зак приобрел их оптом, считая, что так сэкономит на обуви. Легче было договориться с каким-нибудь флотским тыловиком-ворюгой из морской пехоты и закупить полусапожки у него. В морпеховских полусапожках хоть кожа мялась. И потом в самом названии ботинки - скрывалось что-то грубое, мужское. А полусапожки - это уже нечто женское.

- Ну что у тебя? - взяла она из дрожащей руки механика микрофон.

В этой части отсека уже можно было закусывать после знакомства с запахами.

- Отсек, куда мы согнали экипаж, не отвечает! - еще громче

заорал Борода.

Пакетник чуть не разорвало от его голоса.

Лариса болезненно сморщилась от крика и отнесла от губ микрофон. Капель крови на нем уже не было. Наверное, механик стер своими бурыми пальцами. Но она все равно отнесла его подальше от губ, будто только это одно могло уменьшить митинговую громкость Бороды.

- Пошли туда людей, - тихо сказала Лариса. - Выясни. Ты же воевал, знаешь, как осуществляется разведка...

- Люк туда задраен! - бабахнул Борода.

- Дай отбой тревоги, - скомандовал механику Дрожжин.

- Сейчас люки откроют, - лениво произнесла Лариса. - Дрожжин

дал приказ об отмене боевой тревоги.

- Ни в коем случае! - взмолился Борода.

- Почему?

- Я уверен, что там произошло что-то страшное.

- Что ты имеешь в виду?

Дрожжин увидел, как напряглась шея у Ларисы.

- Там была стрельба, - озабоченно доложил Борода. - Скок доложил, что это они усмиряли моряков...

- А вдруг не моряков? - не расслабляя шеи, спросила Лариса.

Дрожжин ощутил, как похолодело внутри. Такой ледяной стужи он не испытывал еще никогда. Откуда повеяло холодом, он не мог даже предположить. Не от будущего ли?

- Отставитьотбойбоевойтревоги! - вскрикнул он предложение в одно слово.

- Ты чего? - обернулась к нему Лариса.

Два крика, Бороды и Дрожжина, сплющили ее голову, оглушили, и она растерялась.

- Дай сюда! - вырвал микрофон из ее пальцев Дрожжин. - Борода, ты слышишь меня?

- Да.

- Сейчас я свяжусь с жилым отсеком по аварийной системе связи. Если не получится, тогда действуй! Ясно?

- Да.

Пальцем Дрожжин притопил кнопку связи с десятым отсеком, и тут же вспыхнула подсветка над кнопкой жилого отсека.

- Дрожжин, с тобой разговаривает преданный тобою экипаж лодки! ворвался в отсек жесткий, пропитанный презрением голос. - Мы объявляем тебе и бандитам-террористам наш ультиматум...

- Кто это говорит? - повернул Дрожжин к Ларисе искаженное ужасом лицо.

Черная полоска усов на нем выравнялась в ниточку. Под нею пульсировала в тике нижняя губа.

- ... ультиматум: вы открываете люк в центральный пост из ракетного отсека и сдаетесь нам безо всяких предварительных условий. Ваша добровольная сдача будет учтена на суде...

- Кто это говорит?

Дрожжин не заметил, что пьяный механик нажатием кнопки уже соединил его с жилым отсеком, и когда тот же голос ответил: "С тобой говорит старший оперативный уполномоченный спецотдела по борьбе с терроризмом майор Тулаев," - холод, так долго скапливавшийся у груди, хлынул по всему телу. От него сразу заныла в висках голова.

- Тобой, Дрожжин, - продолжал уверенный голос, - а также

членами банды Зака нарушено большинство статей главы двадцать четвертой Уголовного кодекса Российской Федерации: статья двести пятая терроризм, по пункту второму, то есть группой лиц по предварительному сговору, - от восьми до пятнадцати лет, статья двести шестая - захват заложника...

- У нас нет заложников, - ледяными, твердеющими губами поправил Дрожжин.

- У вас есть заложники: командир лодки и командир дивизии. А еще пять минут назад в заложниках был весь экипаж...

- Уроды! Они убили Казбека, Скока и остальных! - заорала Лариса. Они...

- Там же, по пункту третьему - от восьми до двадцати лет. Статья двести восьмая - организация незаконного вооруженного формирования или участие в нем, от двух до семи лет. Статья двести одиннадцатая - угон судна воздушного или водного транспорта...

- Мы не относимся к водному транспорту, - сказал уже как бы кто-то за Дрожжина, хотя на самом деле сказал-то он. Просто уже не только губы, но и язык стали бесчувственными, будто начал действовать обезболивающий укол в кабинете стоматолога.

- Статья двести двадцать седьмая - пиратство...

- За-аткни ему гло-о-отку! - взвизгнула Лариса, сорвала с ноги ботинок и швырнула его в пульт.

Он черным кирпичом ударил по пластику, отлетел в голову Дрожжина и впечатался в его бледную щеку каблуком.

- Ты чего? - обернулся он.

- Затк-х-хни! Затк-х-хни!..

Страшнее голоса из жилого отсека для Ларисы была произнесенная фамилия. Она верила и не верила своим ушам. Час назад она изучала списки экипажа. К нему отдельной строчкой были добавлены две фамилии посторонних: адмирала и какого-то психолога. Фамилию Тулаева она точно не видела. Она не могла ее пропустить. Но страх все равно еще раз потребовал за нее:

- Заткни ему глотку!

- Обесточь отсек, - прошептал куняющему над пультом механику Дрожжин и встряхнул его за плечи. - Ты слышишь?!

- Та... так тошно, - вместо военного "Так точно" ответил

механик.

- Дай туда ЛОХ! Быстро дай туда ЛОХ! Пусть они сдохнут! Пусть сдохнут все!..

- Дрожжин, не кипятись, - проник в центральный пост новый голос. - Ты же знаешь, что у нас есть ПДУ. У каждого есть. Но даже и без них мы не умрем. Ты же хорошо знаешь, что от ЛОХа не умирают. И три отсека ты не затопишь. Лодка сразу пойдет ко дну...

- Это ты, мех? - подняв глаза к округлой бирке с надписью "КП БЧ-5", под которой теперь сидело качающееся пьяное чудо, потускневшим голосом спросил Дрожжин.

- Я, старпом, я, командир электромеханической боевой части...

- Три минуты до передачи сообщения, - наложились на его голос слова Ларисы.

- Что? - посмотрел на нее Дрожжин и не узнал.

После истерического взвизга и броска ботинком у Дарисы должно было оставаться злым и раздраженным лицо. А перед ним стояла спокойная женщина с волевой складкой возле углов губ. И только волосы, обесцвеченные волосы с предательскими черными корешками у самой кожи, выдавали нервное подрагивание. Невидимый ветер слегка покачивал их, и Дрожжин вдруг подумал, что и у него, наверное, так же подергивается в тике голова. Очень уж замутненным, даже каким-то задымленным казался качающийся из стороны в сторону отсек.

- Три минуты до сообщения, - напомнила она.

- Да-да, три минуты... Три минуты...

Он посмотрел на сизые пальцы механика, обесточившего жилой и оба ракетных отсека и отключившего связь от них, повернулся к углу, который закрывала от него перегородка и приказал этой перегородке выпустить из контейнера к поверхности антенну и только тогда ощутил, что холод уже проник в ноги. Почудилось, что если опустить взгляд, то черные кожаные сандалии будут седы от изморози. Он опустил. Они были по-прежнему черными. И от этого стало еще страшнее.

- Антенна выпущена, - безразличным голосом доложил из угла скрытый перегородкой Связист.

По-чахоточному худющий, похожий одновременно и на монаха-иезуита, и на литературного критика, он с полной отстраненностью от бурь, бушующих в отсеке, сидел в своем уголочке и раз за разом мысленно проговаривал будущий разговор с адмиралом, командиром дивизии.

Он четко представлял, что одним только приходом в каюту, где сидит адмирал-заложник, он уже убьет его. А потом он спросит, приятно ли тому в постели с его бывшей женой, и напомнит, как по-садистски уволил он его без пенсии, хотя Связисту оставалось всего два месяца до срока, когда можно будет назначить пенсию. Наверное, в жизни все это будет не так. Слаже всего месть представляемая, чем месть осуществляемая. Только робот-садист по имени граф Монте-Кристо находил упоение в опровержении этой истины. Вряд ли у Связиста текла в венах графская кровь, но он упрямо думал и думал о встрече с адмиралом и под эти мысли чуть не просрочил время сеанса.

- Ты почему не передаешь? - вопросом напомнила Лариса.

- Есть! - по-военному ответил Связист и на несколько минут забыл об адмирале, к которому год назад ушла от него жена.

21

- Посмотри! - бросил на стол перед Межинским бумагу советник президента по национальной безопасности.

Он опять повысил голос и неожиданно назвал генерала на "ты".

Легкий стыд кольнул его изнутри, но он тут же кашлянул, выбрасывая его наружу. Вытер полные губы платком и ощутил, что получилось. Стыда, даже легкого, не было, а барьер "ты" уже оказался перейден. Теперь с генералом можно было разговаривать, как с солдатом.

"Москва, Кремль, президенту лично. В связи с невыполнением наших требований мы выдвигаем новые. Теперь вы обязаны не только перевести 1 (один) миллиард долларов по уже указанному банковскому счету, но и передать Миусу при посадке в самолет 200 (двести) миллионов долларов наличными. Напоминаем, что в том же самолете с Миусом должны вылететь остальные перечисленные нами заключенные. Надеемся, что после пуска обычной ракеты, который мы произвели безупречно, вы по достоинству оценили наши возможности. На борту нашей лодки еще 13 (тринадцать) ракет. Все они с ядерными боеголовками. Если сегодня к исходу суток Миус и другие не будут освобождены на свободу и отправлены на самолете ( вместе с наличными) за пределы России, то мы нанесем демонстрационный ядерный удар по Новосибирску. При полном неприятии наших требований удару подвергнется Москва. Не доводите до Апокалипсиса, президент. Все в ваших руках. Группа освободителей."

- Группа подонков! - сквозь зубы сказал Межинский.

Его можно было смело отправлять в госпиталь только из-за цвета лица. Ярко-малиновое, оплывшее, оно выдавало, что у его обладатеся верхнее давление не менее ста восьмидесяти. Нижнее ощущалось уже сердцем. Оно ныло и казалось оголенным.

- Что предпринято твоим отделом? - небрежно спросил советник.

Он уже знал содержание беседы президента с Межинским. На этом седом генерале можно было ставить жирный крест. И он бы поставил его уже прямо сейчас, если бы это помогло делу. Но лодка упрямо несла сквозь толщу соленой воды жуткие тринадцать ракет, в камере смертников сидел Миус, а таинственный режиссер, которым вот этот седой генерал считал некоего Зака, все время менял сюжет спектакля.

- Наш отдел... в настоящее время, - Межинский не знал, что происходит в настоящее время. Ничего хорошего не было и в прошедшем времени. Любые слова работали сейчас против него. Молчание, наверно, помогло бы сильнее. Я... я отозвал с севера всех сотрудников отдела. Идет выявление их оргядра в районе Подмосковья. Ориентировочное направление - белорусское. Кроме того, предприняты меры к задержанию членов банды на Сан-Барбузе...

- Тебе больше делать нечего, как разъезжать по курортам, - огрызнулся советник. - Твои агенты, может, будут брать штурмом банк, в который мы переведем деньги?

- Переведете?

- Мне только что звонил президент. Он согласовал свою точку

зрения с премьер-министром. Мы переведем миллиард долларов. И отпустим бандитов на самолете. И дадим уйти лодке. Это будет не самая большая цена за гибель планеты.

Он так и сказал - планеты. Потом подумал и добавил:

- А если вместо Новосибирска они по дурости шарахнут по

Нью-Йорку? Или по Токио?

Ряд выглядел неполным, и он закончил его:

- Или по Парижу?..

- По камчатскому полигону они не промазали, - непонятно зачем решил постоять за террористов Межинский.

- Хоть это хорошо... Американцы уже запросили у нас, почему мы произвели ракетный пуск на один час семь минут раньше заранее объявленного по соответствующим каналам срока. Еле отмазались. А теперь они запрашивают, почему в столь массовом порядке вышли в Баренцево море корабли Северного флота...

- Массовом? - удивился Межинский.

В Главном штабе флота ему минут сорок назад с грустью сообщили, что еле смогли выгнать из баз в погоню шесть надводных кораблей. Один из них потерял ход через двадцать минут, второй успел загореться, потушить пожар и вернуться к причалу. Третий и четвертый не могли выжать больше двадцати узлов. И только эсминец и малый противолодочный корабль типа "Альбатрос" подходили сейчас к предполагаемому месту встречи лодки и того суденышка, с которого террористы давали кодовый генштабовский сигнал пуска ракет. Три торпедных атомохода веером шли на глубине ста метров к проходу между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа. Но американцы вряд ли успели засечь их выход из базы. Авиация, покружив положенное над квадратом поиска, не нашла ничего, кроме рыболовецких траулеров. Хотя, в общем-то, после привычного бездействия нашего флота в базах этот набег на север Баренцева моря мог показаться из космоса атакой на Америку.

- И норвежцы волнуются. Запрос дали по линии МИДа. Им теперь

везде новый "Комсомолец" мерещится, - задумчиво добавил советник

и тут же нервно спросил: - А что по Москве? Что докладывают твои агенты?

- Ищем.

Только сейчас Межинский заметил, что с ним говорят на "ты". И от этого он с раздражением, кровью ударившим в голову, сказал совсем не то, что хотел:

- И не забывайте, что оперативник отдела майор Тулаев находится

на борту лодки.

- Я не верю в майоров, - спокойно отпарировал советник. - Я уже даже в генералов не верю...

- Разрешите идти?! - вскочив, спросил Межинский.

Он готов был одним ударом вмять очки в холеное лицо советника. Но их оправа стоила не меньше ста "зеленых". И Межинский пожалел очки.

Обычно при таких сценах вспыльчивому генералу говорили: "Сядьте". Советник тихим голосом бухгалтера выдавил:

- Идите.

Межинский не сдержался, чтобы на выходе из кабинета не хлопнуть дверью. Красная ковровая дорожка делала кремлевский коридор похожим на поток вулканической лавы. Многие уже погибли в этой лаве. Нога сама стала не на красное, а на зеленую полосу по краю дорожки. Зеленое выглядело травой. От травы нельзя было погибнуть, и Межинский пошел строго по зеленой ленте в сторону президентского кабинета. За полминуты стояния у двери в его голове родился план.

И он твердо решил, что должен прорваться к президенту и рассказать о нем.

22

Женщина - самая неразгаданная тайна на Земле. Мужикам упрямо кажется, что они правят миром, и совсем не замечают, что они всего лишь выполняют приказы дам. Если не жен, то любовниц. Вселенная не вмещается в женскую душу. За секунду она может сменить одно настроение на другое, а за вторую секунду совершенно спокойно избавиться и от этого.

И точно так же внутри Ларисы испуг от услышанной фамилии Тулаева сменился яростью, ярость - ненавистью, а сейчас она не ощущала ничего, кроме усталости. Что-то рушилось в красивом плане Зака, хотя, если честно, большую часть этого плана придумал не он.

Лариса внушила ему свои мысли, потом похвалила за то, что он якобы это придумал сам, и Зак действительно посчитал, что он - гений. Она могла бы вместе с ним смотреть сейчас какой-нибудь венесуэльский телесериальчик по телевизору на даче, но ей захотелось подвига, захотелось зауважать себя. И хотя еще ничего не сорвалось окончательно, она уже ощутила отчаяние. А отчаяние изматывает сильнее всего.

В командирскую каюту, огромную командирскую каюту, превышающую размерами самую большую комнату на даче-хоромине Зака, зашел Дрожжин, виновато посмотрел на Ларису. Ее босые ступни жалостно смотрелись на красном ковре, постеленном на палубе у койки командира, и оттого, что он был красным, маникюр как бы исчез с ее пальцев, стал частью рисунка ковра. Глаза готовились заплакать, но что-то сдерживало их. Черный комбинезон делал Ларису худее и привлекательнее. В жизни Дрожжина было много женщин. Может, даже больше, чем требуется по норме Дон-Жуана для его возраста, но такую как Лариса он не встречал никогда.

- Только что хозяин передал, что подня на запасной полосе в Шереметьево-два стоит сто пятьдесят четвертая "тушка". Скорее всего, они примут наши требования...

- Наши самолеты часто падают, - отрешенно сказала она.

- Этот не упадет. Они хорошо понимают, что играют с огнем.

- А моряки... твои бывшие моряки... они не могут испортить

ракеты? Они же в том отсеке...

- Ракетный отсек - это всего лишь бочки. Сплошной металл. Управление ракетами у нас в руках.

- А люк? Они его не откроют?

- Таких случаев в истории флота не было... Я вот хотел спросить, помялся он. - Мы передали, что нанесем удар по Новосибирску.

Но ракеты ведь боевые. Практических уже нет...

- Ну и что? Выстрелим боевой.

Она сказала это так спокойно, что Дрожжину стало не хватать воздуха. Как будто Лариса забрала его весь на вдохе, чтобы произнести страшную фразу.

- А как мы спасем Бороду? - уже более заинтересованно спросила она.

- В корме есть люк наверх. Мы всплывем, они выберутся на легкий корпус, перебегут по ракетной палубе к нам - и все...

- А эти свиньи захватят отсеки в хвосте лодки!

- Я уже говорил, - повысил он голос. - Если люк задраен изнутри отсека, его невозможно открыть извне. Хоть зубами грызи...

- Потом мы их утопим.

- Кого? - не понял Дрожжин.

- Этих мерзавцев, твоих бывших сослуживцев.

- Зачем же так?.. Мы просто высадим их на льдины. Подойдут корабли. Подберут их.

- Ты слишком мягок. Как пластилин... На флоте что, никогда не тонули лодки?

- К сожалению, тонули... Но там были такие серьезные аварии.

- Одной меньше - одной больше. Все равно нас под Канадой уже

ждет судно. Пронырнем Арктику, пересядем на него, а этих - туда, рыбам на корм, - показала она отлакированным ногтиком на коврик у своих ног.

Дрожжин ничего не ответил. Только при упоминании Канады потрогал пальцами твердый пластик кредитной карточки. Она лежала все там же, в теплом кармане. И от этого стало чуть лучше на душе.

Карточка еще не принесла ему никакого зла и казалась самым лучшим изо всего, что существовало на лодке в эту минуту.

- Разрешите? - заставил его вздрогнуть голос из-за спины.

Дрожжин обернулся и почувствовал, что на него смотрит смерть: череп, туго обтянутый бледной кожей, сухие потускневшие глаза.

- В чем дело? - спросил он у этих страшных глаз.

- Вы не разрешите мне переговорить с адмиралом? - спросил череп фальцетом Связиста.

Этот мышиный голос Дрожжин уже слышал не раз. И в штабе дивизии, где Связист, а тогда еще просто флагманский связист штаба капитан третьего ранга по фамилии то ли Войкун, то Войкин нудно долбил на совещаниях их экипаж за недостатки по своему профилю, и совсем недавно в центральном посту. Связист оказался единственным из высадившихся на борт бандитов, кого Дрожжин знал в лицо. Правда, год назад Связист не был столь худ. Время будто бы свернуло его в жгут и выжало все, что можно. Но Дрожжин сразу при встрече на лодке сделал вид, что не знает его, а Связист ответил взаимностью.

- Товарищ старший помощник, мне нужно всего десять минут, - уже решительнее произнес он, хотя какая может быть решительность у скелета? Всего десять минут.

Дрожжин по сплетням довольно дотошно знал историю его семьи. Банальный любовный треугольник. Банальный с точки зрения мировой истории. И ужасный для любого, кто попадал в этом треугольнике в лишний угол. Попадал и смотрел, как два других сближаются, превращаясь в единое целое и таким образом делая его не частью треугольника, а просто лишней песчинкой-точкой рядом с двумя слившимися.

- Адмирал еще без сознания, - соврал Дрожжин.

- Я узнавал... Извините, та-ащ командир, - польстил ему Связист. - Я узнавал у охранника. Они оба пришли в себя. И Балыкин, и адмирал.

- Ну и что?!

Дрожжина разъярило, что его назвали командиром. Сейчас это выглядело не лестью, а издевательством. Командиров хватало и без него. Один Борода чего стоил? А Лариса?

Он обернулся к ней. На время разговора со Связистом Лариса как бы исчезла из каюты, и он не мог понять, что скрыто за ее молчанием: безразличие к просителю или еле сдерживаемая ярость? На лице не читалось ничего. Оно выглядело белым листком бумаги, на котором можно было писать что угодно. И в эту секунду он понял, что бумага ждет именно его руки, его почерка, его слов.

- Подожди в посту, - зло приказал он Связисту. - Я приму решение.

Дрожжин захлопнул дверь, ударив Связиста ею по спине. Взмокшие пальцы дважды провернули ключ. Он мысленно поторопил шаги

Связиста, возвращающегося в свой мрачный угол-келью. Шаги казались черепашьими. Они отнимали секунды, которых и так было до скудного мало.

- Ларисочка, милая! - метнулся он к ней и упал на колени.

Его ладони мягко прижались к жесткой ткани комбинезона на ее спине. Он смотрел снизу вверх жадным, умоляющим взглядом. Лист бумаги по-прежнему оставался чистым. Дрожжин знал, что нужно на нем писать, но не знал как.

- Я люблю тебя, Ларисочка! - выпалил он то, что говорил сотням женщин.

Но в этот раз под словами скрывалась какая-то терпкость. Он будто бы откусил кусок несозревшей хурмы. Его нужно было жевать, но он не знал, почему ему все-таки не попалась хурма поспелее и послаже.

- Я люблю тебя с первой минуты нашей встречи. Помнишь, еще когда

в кресле сидел Зак?

- Зак?

Только это слово оживило ее. Но у нее почему-то было ощущение, что она впервые услышала эту фамилию. Или в том царстве усталости, куда ее отнесло временем, не существовало таких имен? В нем не существовало даже Дрожжина, хотя он стоял перед ней по-молитвенному, на коленях, и издавал какие-то звуки. Наверное, в царстве усталости не живут звуки. Там все делается молча. И когда его пальцы всплыли по спине к бретелькам комбинезона и начали торопливо их расстегивать, она впервые ощутила перед собой человека.

Человек был мужчиной. Сквозь муть в глазах она заметила черную черточку усов и синеву щетины на щеках. У Миуса тоже было мужское лицо, но только без усов и щетины. Она уже и не помнила его толком. Может, он отрастил усы в камере, а может, даже отпустил бороду. Лариса не знала, разрешают ли в Бутырках отпускать бороду.

От человека, который раздевал ее, пахло едким мужским потом и плохим одеколоном. Потом - сильнее. Миус тоже пользовался раньше одеколоном. Очень плохим одеколоном. Он ничего в этом не понимал и очень злился, когда Лариса пыталась его просветить. Она и полюбила его в детстве именно таким, злящимся, когда впервые увидела его во дворе своего дома. Он был старше на восемь лет, уже имел за плечами два срока и казался Робин Гудом, сошедшим со страниц книги в жизнь. Миус, как и Робин Гуд, грабил, но только бедным не раздавал. Хотя сравнение родилось у Ларисы, скорее всего, не от этого, а от длинных рук Миуса. Они были слишком длинны даже для его огромного роста. Робин Гуд хорошо стрелял из лука. Значит, руки у него были длинными.

Зак разбирался в одеколонах даже получше Ларисы. Зак во всем разбирался здорово. И хотя ничего между ними не было, и он даже не попытался поцеловать ее, Лариса уже и не знала, кого она любила больше: Миуса или Зака? И кого она сейчас спасала на этой взбесившейся подлодке? Может быть, себя?

Цепкие пальцы Дрожжина, освободив бретельки комбинезона, рванули вверх водолазку Ларисы. Она безвольно, в опьянении своих мыслей, вскинула руки, показав робкие пучочки черных волос под мышками. На несколько секунд в ее глаза ворвалась ночь. Стало темно и как-то пустынно. Чернота отняла у нее все, в том числе и Миуса с Заком. Наверное, именно поэтому Лариса вскочила.

Дрожжин с ловкостью циркача подпрыгнул с колен, крепко встал на ноги, швырнул ее черную водолазку на койку, обнял напрягшееся тело и, целуя вялые, безразличные губы Ларисы, стал нащупывать руками крючки на ее лифчике. Они упорно не находились. Лифчик издевался над ним. Лифчик был против Дрожжина. И он разорвал его на спине.

В глазах Ларисы уже было светло, но ощущение Миуса почему-то исчезло, рассосалось. Он будто бы уже и не существовал, хотя она спасала вроде бы его. И от потери ощущения, словно от потери его настоящего, огромного, едко, солоно пахнущего тела, она почувствовала, что глаза набухли от слез. А может, слезы - это обязательный атрибут царства усталости? Может, они и являются главной платой за все?

- Лар... Лар-хрисочка, ми... милая, я не могу... Я изнываю по тебе, стонал Дрожжин.

Она его не слышала. Слеза растворила хваленую французскую тушь, и она огнем ожгла глаза.

- Стой! - оттолкнула она его.

- В чем дело?.. Ларисочка, я...

- Пусти меня!

Она бросилась к раковине, повернула вентиль, чтобы набрать в ладони воду и смыть едкую тушь, но тут из сливного отверстия раковины тугой вонючей струей ударило что-то мерзкое.

- Ой!.. Что это?!.

Слезы мешали разглядеть струю. А та все хлестала и хлестала по ее

лицу, голой груди, шее, рукам.

- Отойди! - закричал Дрожжин.

Зажавшая ладонями глаза Лариса шагнула вправо, попала босой ногой по сливной педали унитаза, наступила на нее, и из металлического зева гейзером вырвался фонтан кала. Он взлетел выше ее головы и сходу накрыл всю Ларису целиком.

Она уже не понимала, откуда хлещет то вонючее, мерзкое и отвратительное, от которого захватывало дыхание, и где можно от него скрыться. Комбинезон сполз по ее бедрам к коленкам и превратился в путы. Лариса не смогла переставить ноги, споткнулась и упала лицом на жесткий красный ковер, а сверху по спине все лился и лился странный дождь.

- Твари! Это механик! Св-волочь! - орал Дрожжин, пытаясь тряпочной затычкой остановить черную струю из сливного отверстия умывальника.

- Что это?! Это - кал?! Это - говно?! - в ужасе все-таки рассмотрела она сквозь слезы то, чем было густо облито ее обнаженное тело. - Это дерьмо! Это чей-то понос! Твоя лодка облила меня говном!

- Сволочь - механик... Ну, не тот механик, что напился, а тот, которого ранили. Вражеский механик. Это - он. Он, - наконец-то заткнув сливное отверстие, обреченно сказал Дрожжин и повернулся к унитазу.

На педаль больше никто не давил, и гейзер из фекалий медленно опадал.

- Механик в трюме повернул вентиль фановой системы со слива на выброс. И в умывальнике с льяльными, то есть грязными водами... то же самое. Он сделал пузырь из воздуха высокого давления, и он... - сбичиво пытался объяснить Дрожжин. - Они объявили нам войну из жилого отсека...

- Где вода?! Я хочу помыться! - уже в истерике билась на ковре Лариса, сбрасывая с себя коричневые комки, точно слизней. - Помой меня! Скорее помой! У вас вода на лодке есть или не-ет?!

- Вода есть... Вода в душе... Там не будет грязной воды... Мы затычкой забъем сливное отверстие... Мы...

Командирская каюта воняла провинциальным вокзальным туалетом. Казалось, еще немного и раздастся стук поездных колес за стенкой, а в помещение войдет толстая тетка-уборщица с огромной отсыревшей тряпкой на швабре и начнет матюгать всех, кто не успел отсюда убежать.

Он наклонился к Ларисе, пытаясь помочь ей встать. Коричневый комок, брошенный ею, больно ударил по губам. Дрожжин брезгливо смахнул то, что зацепилось за усы, хотя за усы ничего не зацепилось, хотел пробормотать что-нибудь успокоительное, но Лариса опередила его. Она прохрипела снизу:

- Я все равно утоплю их. Всех. Всех до одного. А твоего механика дважды!

_

23

Аэропорты никогда не спят. Только туман и забастовка могут изредка нарушить этот закон. Но любое исключение - всего лишь дополнительное доказательство закона.

Межинский выслушал по телефону доклады оперативников отдела, аккуратно положил сотовый телефон в карман пиджака и прошел к огромному стеклянному стене-окну в кабинете замнача аэропорта по безопасности.

Отсюда было хорошо видно все аэродромное поле. В его левой стороне, на самой грани света и тьмы, одиноко стоял самолет. К его трапу нехотя подъехала мрачная коричневая машина с будкой. Межинский помнил из детства, что примерно такие же по виду машины-кинопередвижки привозили в его алтайское село фильмы. Девчонкам, женщинам и бабулькам нравились индийские мелодрамы, пацанам и мужикам - детективы со стрельбой, а деды почему-то никогда не приходили к клубу, обычному пятистенку, во дворе которого лихой парень с соломенным чубом на правах хозяина кинопередвижки комментировал все, что происходило на экране. Если один актер вставал со стула и шел навстречу даме, он так и говорил: "О, встал, идет к бабе. Щас целовацца полезет". Тетки стыдливо закрывали глаза платками, но и поверх платков успевали рассмотреть, как же он ее поцеловал. Их мужики совсем не умели целоваться с такой исступленной яростью.

А сейчас Межинский стоял у окна, смотрел на машину у трапа и в манере киномеханика пересказывал сам себе то, что и без этих подсказок замечали глаза: "Выпрыгнули из машины. Их трое: высокий, широкий и низкий. Миус, Цыпленок, Наждак. Охранники - по бокам. Руки у троих за спиной, явно схвачены наручниками. Миус посмотрел на здание аэропорта, посмотрел на самолет. Пошел первый охранник по трапу наверх. Троица - за ним. Группа охранников с автоматами - следом".

Когда самолет поглотил всю группу, к трапу подрулил инкассаторский броневик. Из его мрачной слоновьей туши, будто при хирургической операции, рослые парни в синих комбинезонах стали вынимать внутренности. Внутренности были коричневыми и совершенно одинаковыми.

"Мешки с наличными, - голосом киномеханика из детства подсказал самому себе Межинский. - По одному взвалили на плечи, гуськом понесли по трапу. Двести миллионов долларов наличными".

Впервые в своей жизни Межинский находился так близко от такого большого количества денег, но ничего не ощущал. Вносили-то не деньги, а мешки.

Первым самолет выпустил на волю охранников. Они торопливо сбежали по трапу, и воронок на бешеной скорости понесся с летного поля, словно воронку меньше всего хотелось присутствовать при взлете. Потом появились синие пятна комбинезонов. Инкассаторы уезжали нехотя, медленно, вымученно. Наверное, броневик-слон до самого конца надеялся, что ему вернут его внутренности. Потом к черным "Волгам" спустились люди-близнецы в одинаковых штатских костюмах. Ветер хлестал по лицам их же галстуками, и они по очереди пытались усмирить тряпочные языки и затолкать их под полы пиджаков.

"Заколки нужно носить," - едко подумал Межинский, и оттого, что у всех этих людей отсутствовали заколки, искренне пожалел их, хотя еще минуту назад вообще не испытывал к ним никаких чувств. Но он был коллекционером заколок, и то, что у людей в штатском их не оказалось, удивило его. По его мнению не иметь заколку на галстуке было равнозначно хождению по улице босиком, но в костюме.

Люди из МВД сели в свою "Волгу", люди из ФСБ - в свою.

Трап медленно отъехал от самолета. Самые нелепые сооружения на колесах - аэродромные трапы. Скорее всего, западники поняли это первыми, раз придумали высаживать пассажиров из самолетов прямо в тубусы - коридоры, ведущие вовнутрь вокзала.

Межинский успел заметить, как человек в синей форме гражданского летчика закрыл дверь "тушки". Самолет постоял, подумал над своей горькой судьбой и повез необычных пассажиров и необычный груз к взлетной полосе. Проехал метров двести и, передумав, остановился. Может, самолету не хотелось делать то, что приходилось делать людям?

- Почему они не взлетают? - нервно спросил у стекла Межинский.

- Сейчас в диспетчерскую позвоню, - виновато ответил замнач аэропорта.

Через полминуты он все тем же виноватым голосом сообщил:

- Нет "окна". Двадцать три тридцать семь московского времени. Семь бортов подряд взлетают. Только после них.

В кармане запиликал бодрую мелодийку сотовик. Межинского всегда бесила эта веселенькая музычка. Сообщения из телефона шли по большей части хмурые, а то и вовсе траурно-черные, и радостный марш, предварявший их, казался издевательством. Для спецназа антитеррора могли бы выпускать аппараты с другой, соответствующей музыкой. Или придумать такой супертелефон: почувствовала электроника, что хорошее сообщение, сыграла нечто мажорное, из сладенькой поп-музычки, почувствовала, что плохое, - пиликай Рахманинова или уж, в крайнем случае, Шопена.

- Слушаю, - тихо спросил Межинский.

- Дежурный Совета безопасности. Для вас сообщение из Главного штаба ВМФ. Дублирую: в двадцать три ноль шесть силами двух кораблей Северного флота задержан гидрографический катер, с которого посылался кодовый сигнал на подводную лодку. При попытке задержания три преступника убиты, один тяжело ранен, пятеро задержаны. Аппаратура изъята. Конец доклада.

- Спасибо, - ответил Межинский, и неизвестно откуда взявшаяся усталость придавила плечи.

Он очень ждал этого сообщения, думал, что почувствует облегчение при его появлении, а вышло наоборот.

"Эх, Тулаев, Тулаев, - виновато подумал Межинский. - На верную смерть тебя послал... На верную смерть... Если б я знал... Если б я знал".

24

Посыльный, застрявший со списком экипажа в центральном посту, стоял, прислонившись спиной к колонне перископа, и со всех сторон рассматривал необычное оружие. Оно походило на нечто среднее между карманным фонариком, пистолетом и зажигалкой. Посыльный купил его у американца в Москве, когда он еще не был посыльным, а считался временно неработающим. Этот хитрый термин придумали отечественные экономисты, чтобы занизить процент безработицы в стране. Но даже если бы посыльного заставили найти работу под угрозой жизни, он бы не стал этого делать. У него и без того была профессия, хотя ее название не числилось ни в одной штатной сетке ни одного ведомства или фирмы. До того, как Зак отобрал его в группу снайпером, посыльный подрабатывал убийцей по найму. Английское название килер ему не нравилось. Убийство он называл заказом. Того, кто платил, считал заказчиком, а себя - исполнителем. Он так и представлялся: "Исполнитель". У него когда-то существовало имя, отчество и фамилия, но со временем они оказались излишними. Для родных он погиб в Абхазии, куда уехал наемником, а для заказчиков такие звуки, как имя, отчество и фамилия, никакой роли не играли.

Когда Зак отобрал его в группу, он уже по авансу понял, что убивать придется часто, но шел уже второй месяц, а он простаивал. Борода его почему-то невзлюбил. Борода привык убивать людей в бою, а не из-за угла. Их философии не совпадали. Он и посыльным-то отправил его за списком только чтоб какое-то время не видеть.

Посыльный мысленно представил, как точечно - одним выстрелом - он бы уложил двухметрового Бороду, представил, как бледность воском заливает его загорелое лицо, как синеют ногти, и ему стало легче. Если бы не возрастающая с каждым днем конкуренция среди килеров, он бы не поехал наниматься в охранное агентство Зака, но знакомый, красавчик Сашка, вернувшийся из Франции после неудачной попытки завербоваться в Иностранный легион, соблазнил его. У Сашки было спецназовское прошлое, а посыльный никогда не служил. Люди без имен не служат. Но когда он выбил девяносто восемь из ста на полупоясной мишени из "Кедра" одиночными, Зак сразу сказал: "Ты - наш".

Его уже третьи сутки подмывало проверить, обманул его американец или нет. Рыжий, как ирландский сеттер, янки уверял, что это оружие только-только начали испытывать на учениях спецназовцы из штатовского антитеррора. Сбросил с предохранителя, направил в сторону врага, надавил на спусковой крючок, - и вспышка ослепит его. Да так, что не меньше двух-трех суток в его глазах будет стоять непроглядная ночь. Ослепленный противник уже не противник. Правда, по инструкции применяющему оружие требовалось самому иметь на глазах черные очки или хотя бы зажмурить глаза.

Очков у посыльного не было, но он бы с удовольствием зажмурился, чтобы убедиться, не наврал ли американец. Но кого выбрать подопытным кроликом? Сизого механика, который куняет над пультом и скоро ослепнет в пьяном сне и без его супероружия? Или Связиста, человека с лицом Кощея Бессмертного? А ослепнет ли он, если он - Бессмертный? Тут, скорее, со страху у самого в глазах потемнеет, если такую образину встретишь в полутемном подъезде. А может, вон по тому красавчику с черными усиками-мерзавчиками шарахнуть? Вон по тому, что с каким-то растерянным видом вошел в центральный пост? Так он же здесь, на лодке, главный. Считай, командир. Хотя посыльный уже не раз слышал, что его называли странным и оттого непонятным словом старпом.

О чем они там со Связистом говорят? Не о нем ли? Когда двое знакомых говорят невдалеке, всегда почему-то кажется, что они говорят именно о тебе. Наверное, это от страха. Страх вечно сидит в человеке. Сидит и как-то о себе напоминает.

Посыльный шагнул из-за колонны перископа, чтобы получше расслышать голоса. После перепалки Бороды и Дрожжина, после страшного судного голоса из жилого отсека он ощущал, что тревога, долго пощипывавшая до этого душу, все-таки переплавилась в страх. И страх заставил посыльного шагнуть еще чуть ближе к углу, где Связист что-то упрямо доказывал Дрожжину, картинно вскидывая худые пианистские пальчики.

- Я трижды послал сигнал запроса, - шипел Связист. - Трижды. И ни одной квитанции.

- Смени антенну. У нас же их две, - не соглашался с его тревогой Дрожжин.

- Да вы поймите, не в антенне дело... А я могу поговорить в каюте с адмиралом?

- Не изображай из себя Отелло. Сейчас нужно делом заниматься.

- Отелло!

- Всплывем по ту сторону льдов, тогда и поговорим. И с Балыкиным поговоришь. Они в одной каюте.

- Балыкин мне не нужен.

- Мне - тоже...

- Да поймите вы, сигнала от судна нет! Как мы узнаем, что их дружков освободили? Как? Мы же оглохли!..

- Ну, я не знаю, - раздраженно ответил Дрожжин. - Узнаем.

- Когда узнаем? Когда на дно пойдем?

- Не накаркивай!

- Мы же это... если потребуется, даже ракету не запустим...

- Прекрати! Об этом даже думать прекрати! Лучше выпусти вторую антенну!

Дрожжин порывисто отошел от него к штурманской карте, к противной лживой штурманской карте, но только по ней он мог определить, сколько миль осталось до точки встречи с гидрографическим катером. У самой кромки льдов они должны были всплыть и подобрать людей с него.

А Связист в это самое время дрожащей рукой достал из кармана схему соединения стартовых контактов напрямую, без дурацких сигналов со стороны. Бережно развернул ее и, шевеля сухими губами, прочел. Чипы, диоды, триоды, сопротивления, конденсаторы, припои были для него сочными яркими красками. Он рисовал ими потрясающую по красоте картину. А может, эти треугольнички, кружочки и линии были словами. И он слагал из них рассказ. Или скорее стихи. От прозы так не замирает сердце.

Прочтя схему, Связист торопливо сунул ее обратно в карман, а оттуда на смену ей выудил другую бумажку. Колонкой сверху вниз были написаны тринадцать городов. Слева от каждого из них значился номер контейнера, из которого должна вылететь ракета. Верхним в списке стоял Новосибирск. А почему Новосибирск?

Связист сморщил и без того морщинистый серый лоб. Вспомнил: Новосибирск - это предупреждение. Чтобы в Кремле поняли, что с ними не шутят. Следом шла Москва. В столице у Связиста жила тетка. Он всего раз еще в детстве был у нее в гостях. Тетка понравилась ему. Она поцеловала при первой встрече худенького десятилетнего мальчика в щеку. До этого его не целовал еще никто. Мать его ненавидела.

Морщины по лбу Связиста волнами всплыли к намечающейся лысине. Шторм сменился штилем. Лоб выглядел глаже кожи на барабане. От удара по нему раздался бы гул.

Но бить себя по лбу Связист не стал. Он положил список на стол, разгладил его ребром ладони, щелкнул шариковой ручкой, выпустив черное жало стержня, и рядом со столбцом городов начал писать свой.

"Мурманск," - первым коряво выскреб он. Кода Тюленьей губы, где спала сейчас в теплой постельке его бывшая жена, не существовало. А код целеуказания Мурманска был. Вторым он написал Париж. Там теперь жила бросившая его в десятилетнем возрасте, сразу, кстати, после поездки в Москву, родная мамашенька. Парижский коммерсант, мелькнувший по своим грабительским делам в их родных краях, оказался ей милее мужа-инженера и болезненного, затурканного в школе и во дворе мальчишки.

Третьим он написал Нью-Йорк. Написал без мягкого знака. Так и

красовалось на бумаге - Ню-Йорк. Самый известный город США он

написал потому, что именно из-за существования на земле

американцев ему пришлось одеть военную форму, стать подводником и

промаяться полжизни на мрачном скалисто-заснеженно-выстуженном

Севере.

Четвертым он написал Мюнхен. Его деда, отца отца, пятнадцатилетним мальчишкой угнали в войну на работы в Германию. Мрачные люди в черной форме определили перепуганного пацана на ферму в окрестностях Мюнхена. Хозяин бил его нещадно за любую провинность, обзывал свиньей, недоноском и вообще изо дня в день вдалбливал в мозги, что хозяевами земли будут немцы, а все остальные нации попросту неполноценны. Когда фронт подкатился к границам Германии, он помягчел, перестал бить и даже иногда заискивал с мальчишкой. Но дед навсегда сохранил обиду на немца. Наверно, по крови она передалась и Связисту. Скорее всего, тот немец уже давно умер, но Связист все равно вписал Мюнхен.

Тонкие прозрачные пальцы, вяло сжимающие шариковую ручку, раскачивались над бумагой в ожидании следующего названия. Это мог быть Пекин или Рим, Торонто или Стокгольм. Весь мир принадлежал теперь Связисту. Весь, абсолютно весь.

Бог создал Землю за семь дней. Связист мог уничтожить ее за несколько минут. И от ощущения своей силы, от ощущения значимости самого себя у него закружилась голова.

Те, которые останутся на Земле, те, которые выживут, будут первым поминать именно его. Людям свойственно помнить самых великих убийц. А кем еще были Наполеон и Александр Македонский, Гитлер и Чингиз-хан, Сталин и Гай Юлий Цезарь? И кто бы знал о них, если бы они не залили - каждый в свое время - землю кровью? Владыки, правившие тихо и мирно, не остаются в памяти людей. Остаются те, кто порождал ужас. Наверное, оттого, что в человеке всегда борются Бог и Зверь, борются Душа и Плоть. И когда побеждает Зверь, появляются наполеоны и македонские, гитлеры и сталины.

В ту минуту, когда Связист написал двенадцатым городом Сидней, написал потому, что австралийцы слишком долго живут в тишине и спокойствии, тонкая струйка слюны сбежала с левого угла рта по его подбородку. Он стер ее указательным пальцем. Палец сразу стал алым. С губы стекала не слюна, а кровь. Внутри Связиста кровавую слюну пускал Зверь. Но Связист этого не заметил. Он вытирал подбородок пальцем левой руки, а она сейчас как бы и не существовала. Зверь писал правой рукой. "Москва," - все-таки вывел он тринадцатую надпись. В душе что-то горько шевельнулось. Наверно, тетка напомнила о себе. Но он написал Москву именно потому, что не хотел, чтобы о его поступке узнала тетка. Узнать должны только выжившие. Те, к кому он с лодки сойдет на берег не Зверем, а Богом.

Повернувшись к клавиатуре бортового компьютера, Связист бросил на нее свои худые пальцы и, вновь не замечая, что один из них окровавлен, со скорострельностью хорошего пианиста заиграл страшную мелодию Апокалипсиса. Он перекодировал ракеты. Раскрытая папка генштабиста Свидерского лежала слева от клавиатуры. От ее белоснежных страниц тянуло холодом. А может, это только казалось Связисту, когда он рывком переворачивал страницы. Когда резко переворачиваешь страницу, всегда появляется ветерок. И всегда холодный.

Он не замечал ничего вокруг себя. Не заметил, как опять вышел из поста Дрожжин, не видел, как сгибаясь под тяжестью страха скользнул мимо пультов, мимо уснувшего механика маленький белобрысенький матросик, как припал он к люку и рывком подал влево металлический рычаг кремальеры.

Вогнав последнюю строчку кода в компьютерный мозг лодки, Связист ударил по клавише "Enter", и в этот момент за его спиной раздался странный вскрик, а через секунду после него яркая вспышка залила отсек. Казалось, что сверху через люк в отсек упало солнце.

25

Посыльный не понял, откуда в отсеке появился невысокий лысеющий человечек в черном комбинезоне, но его резкий вскрик: "Всем на пол!" заставил палец щелкнуть предохранителем американского чудо-оружия.

Взгляд человека воткнулся именно в него, посыльного, хотя за пультами сидели и другие люди в таких же черных комбинезонах, и рука террориста сделала то, чего он сам уже давно хотел, хотя это было скорее не исполнение желания, а просто испуг. Рука вскинула хваленую американскую вещицу и нажала на спусковой крючок.

Посыльный успел зажмуриться и отвернуть голову, но свет, ударивший по переборкам, пультам и живым людям, оказался столь силен, столь сочен, что он и сквозь закрытые веки вроде бы увидел, как ворвавшийся в отсек человек схватился за лицо. Когда через секунду сразу после того, как вспышка испарилась из отсека, перестала жечь кожу, веки посыльного испуганно вскинулись, нападавший действительно стоял метрах в пяти-шести перед ним с прижатой к лицу ладонью. Но в правой руке он упрямо сжимал пистолет, и посыльный, уронив на пол американскую одноразовую вещицу, вырвал из кобуры свой ТТ, вскинул его ствол точно на ладонь, скрывшую под собой глаза. В эту секунду у него мелькнула мысль, что нужно не убивать врага, а ранить в руку, чтобы он опустил ее. Тогда бы посыльный увидел, вытекли ли глаза у парня. Он и до этой секунды упрямо не верил американцу.

- А-а! - одновременно с выстрелом прыгнул к ослепшему Вова-ракетчик и сбил его с ног.

Пуля, летевшая в голову Тулаева, вонзилась ему в грудь, но он успел прохрипеть то, что внесли на себе в отсек губы:

- Сдх-х-хавайтес-сь...

Он тяжело, совсем не сопротивляясь земному притяжению, упал на Тулаева. До земли, до дна океана еще лежали сотни метров океанской воды, еще были легкий и прочный корпуса лодки, еще дрожали от гула механизмов палубы. Они все мешали притяжению, но земля все тянула и тянула его к себе, и Тулаеву почудилось, что Вова-ракетчик с каждой секундой становится все тяжелее и тяжелее.

Тулаев разжал глаза, но они не открылись. Он тронул пальцем оголившийся, слезящийся белок глаза и вдруг понял, что веки все-таки открылись. Просто он ослеп.

- Усем лечь! - заорал булькающим горлом ворвавшийся в отсек огромный седой боцман и выстрелил в единственного стоящего в отсеке человека.

Посыльный не заметил его из-за перегородки. У его и без того все качалось перед глазами в зыбком болотном тумане. Американец не наврал. Для такого страшного оружия требовались очки. Веки - всего лишь тонкие лепестки кожи. Они не смогли обмануть свет.

Пуля, прилетевшая со стороны, откуда раздался крик, раздробила челюсть посыльного. Испуг и боль заставили его сесть. Боль была острее испуга, и он зажал ее ладонью. Пальцы тут же стали мокрыми и липкими. Посыльный хотел выплюнуть изо рта забившие его твердые куски соли, но челюсть не подчинилась ему.

- Ле-е-ечь! - еще сильнее ударил по ушам все тот же пробулькивающий голос, хотя все, кто еще недавно сидел на своих штатных местах - штурман, механик, вахтенный офицер, гидроакустик, Связист - уже лежали на истертом зеленом линолеуме и боялись даже поднять голову.

Спрятавшийся за угол пульта посыльный чуть привстал, отыскал дрожащим лихорадочным взглядом синее пятно в тумане. Сверху на пятне лежал белый комок, как будто человек ворвался не через люк, а упал сверху, с рубки, где на его голову долго-долго падал снег. Но он не мог оттуда упасть, потому что лодка шла под водой, и потому белое удивило посыльного сильнее, чем синее. Он не предполагал, что бывают седые подводники, и оттого выстрелил в сторону белого комка, а потом ниже, ниже, ниже, вслед за медленно оседающей, уплывающей вниз белизной. Снег исчез за срезом пульта, растаял, но что-то странное, похожее на холод, рожденный именно этим снегом, навалилось посыльному на голову. Туман в глазах загустел до сумерек, и он упал под пульт, успев лишь подумать, что его завалило снегом именно от убитого им человека.

"Неужели попал?" - с удивлением подумал Тулаев, все еще пытающийся вытащить себя из-под тяжелеющего и тяжелеющего Вовы-ракетчика. Когда посыльный стал медленно убивать боцмана, он не знал, в кого идет стрельба. Исчезнувший из отсека пробулькивающий голос рождал страшные подозрения, но боцман мог и спрятаться. Мог, но ослепивший его человек в кого-то же стрелял, и это не мог быть враг Тулаева. Свободными пальцами он ощупал стальную перегородку перед собой, нашел в темноте ее край, выбросил за этот край руку с пистолетом и трижды выстрелил туда, откуда шел страшный звук. Убрал пистолет под себя, вслушался в терпкую, пропахшую пороховой гарью тишину и налег на грудь от вскрика:

- Они, мля, взорвали люк!

Голос Дрожжина он узнал бы и без матерной добавки.

- Где этот люк, твою мать?! - закричал уже кто-то чужой, но тоже знающий толк в мате.

То, что он рвался к люку, могло означать только одно: у него в руках оружие. Скорее всего, это был один из террористов-охранников.

- Не стреляй, мля, в сторону бортов! - подтверждая мысли Тулаева, ну уж вовсе потерянным голосом закричал Дрожжин.

Раньше такими голосами бабы по деревням оплакивали умерших. - Бей вдоль лодки! Бей! Бей!

- Заткнись, твою мать! - заорал все тот же человек. - Свяжись с Бородой, твою мать! Нужна атака с тыла, твою мать! А-а... ма-ать! взвизгнул он под тугой хлопок выстрела.

Били явно от люка. Но в том черном, что стояло перед глазами Тулаева, не существовало ни люка, ни пультов, ни людей. Он уже и отсек представлял себе ночной комнатой, в которой все время боишься обо что-то удариться. Пока Дрожжин и террорист орали, он успел нащупать шею Вовы-ракетчика. Артерия на ней скорбно молчала. Шея уже стала холоднее переборки, которую он недавно трогал. И Тулаеву подкатила к горлу горечь. Он так и не успел поблагодарить Вову-ракетчика, закрывшего его своей грудью. И ощущение того, что он уже никогда не сможет этого сделать, напомнило о пистолете. Он высвободил "Ческу збройовку" из-под себя, с радостью уловил, что выстрелы от люка в сторону террориста идут с небольшими паузами, и неожиданно услышал подсказку:

- Что с ним? - испуганно спросил Дрожжин.

- Убит, твою мать! Ты что, трупов никогда не видел, твою мать?! Оттащи его в угол, твою мать! Да оттащи ты его, сучара! Он мне обзор закрывает, твою мать!

Новый стрелок оказывался там, где и предыдущий. Значит, Тулаева он не видел. Но не видел его и Тулаев. Он мог только слышать. Кто-то еще лежал метрах в трех-четырех справа от него и по-детски всхлипывал. Хотелось крикнуть на него, но это было бы слишком хорошим подарком для террориста. А он не Дед Мороз, чтобы делать подарки.

- Н-на!.. Н-на!.. - сопровождая каждую пулю, вскрикивал бандит.

- Бз-зыу-у!.. Бз-зыу-у! - метались по отсеку рикошетирующие пули подводников.

Где-то затрещала замкнувшая проводка. В душном воздухе отсека запахло жженой резиной. Невидимый человек, превратившийся в ребенка, все всхлипывал и всхлипывал. А еще дальше, в направлении, откуда стрелял террорист, кто-то все бубнил и бубнил под нос: "Щас, щас... Еще немного осталось... Щас, щас".

- Что ты, мля, делаешь? - вскрикнул Дрожжин.

- Не лезь!

Это не был голос террориста. Кажется, у человека, произнесшего

"Не лезь!" стучали друг по дружке зубы. Он уже громче, как будто после обращения к нему Дрожжина он получил право говорить громче, в истерике запричитал ту же фразу:

- Щас, щас... Еще немного осталось... Щас, щас...

- Прекрати, мля! - истошно заорал Дрожжин.

- Н-на!.. Н-на!.. - не замечал их схватки террорист.

- Прекрати, мы не должны запускать ракеты! Они - боевые!

- Щас, щас... Не-ет, я шарахну!.. Я шарахну всеми ракетами сразу! Убери руки! Убери! Ах ты, св-волочь!

- Не дам! - хрипел Дрожжин.

- Не толкай меня в спину! - взвизгнул террорист и захлебнулся в крике. - У-у! - взвыл он со звуком, который получается, когда полощут горло лекарствами.

Тулаев радостно вспомнил, что после хлопка выстрела, раздавшегося от люка, не было привычного "Дз-зыу-у". Пуля застряла в теле террориста. Ей не досталась доля ее сестер, вызванивавших в рикошетах по тесному отсеку. Тулаев отжался на руках, толкнул себя на полметра вперед, упал на правый бок и без остановки стал вбивать в черноту пулю за пулей.

Он не видел, как уже и без того смертельно раненый в шею черноволосый террорист дернулся от тулаевских попаданий и осел на посыльного, не видел, как по-рабски упал на пробитые колени Дрожжин, а вырвавшийся из его тисков Связист бросился к вынутому из пульта блоку, но зато Тулаев расслышал в навалившейся на отсек тишине возобновившийся речитатив: "Щас, щас".

Тулаев не знал и не мог знать, что Связисту осталось припаять один контакт, что он уже поднял с палубы выбитый Дрожжиным паяльник, и жидкое олово со змеиным шипением соединило два тоненьких медных проводка в красной оплетке. Ему осталось лишь обойти скорчившегося Дрожжина, перешагнуть через холм из двух убитых людей в комбинезонах и провернуть ключи, так и оставшиеся в пульте после старта практической ракеты. И он обошел воющего Дрожжина, совсем не ощутив его живым человеком, обошел как ящик, как пульт, как мертвый предмет. В эти секунды Связист уже был владыкой Земли. Только он мог считать себя живым. Остальных уже не существовало.

Он легко перепрыгнул через черный холм, даже не коснувшись его ногами, и его худая, состоящая будто бы из кости, с которой сползла кожа, рука потянулась к пластиковым ручкам ключей.

Там, где все это происходило, для Тулаева по-прежнему висела плотная черная штора. Она уже не тревожила его как раньше. Но кто-то выл и выл за этой шторой, и Тулаеву сильнее всего казалось, что это плачет раненый террорист. Ладонь наконец-то вогнала в ручку пистолета обойму. Вой выматывал душу еще сильнее, чем звон рикошетировавших недавно пуль. Чудилось, что выла собака, выла по нему, Тулаеву. От люка уже не стреляли. Оттуда, наверное, тоже вслушивались в вой. Для них, скорее всего, вой ощущался музыкой победы. А в музыку победы не стреляют.

Тулаев выстрелил в собаку и прислушался. Вой стих. А душа все ныла и ныла. И он выстрелил еще дважды. Выстрелил по тому мерзкому чувству, что туманом стояло вокруг головы.

Пальцы Связиста легли на ключи и тут же безвольно сползли по пульту. Кто-то очень больно укусил его в спину. И он скорее удивился, чем испугался. Ну кто мог укусить человека, который стал самым великим на Земле? Кто мог покуситься на Бессмертного?

Покачнувшись, связист медленно обернулся и увидел лежащего на палубе человека в черном комбинезоне. Его по грудь закрывала переборка, и оттого представлялось, что у него совсем нет ног. У человека был странный взгляд. Из его распахнутых глаз по щекам текли крупные слезы. Они показались Связисту слезами по всему человечеству, и он снова вспомнил, насколько велико его предназначение на Земле. Ни Наполеону, ни Чингиз-хану, ни Гитлеру не суждено было совершить то, что сделает он. И когда плачущий человек выстрелил, он не поверил, что пуля причинит ему вред. Ощущение величия переплавило Связиста в памятник, а памятники не гибнут от пуль. Он повернулся под выстрел к пульту, к волшебным ключам, и с наслаждением, подтверждающим его величие, уловил, что пуля просвистела мимо, но поднять руку все-таки не успел. Рядом с болью, которая все еще жила в спине, вспышкой возникла еще одна. Она проколола сердце, и Связист тихо, словно бы превратившись в воздух отсека, упал на террористов. Тулаев все-таки попал, и черный холм у пульта стал чуть выше.

26

Самолет улетел полчаса назад, а Межинский упрямо стоял у стены-окна и стеклянным, невидящим взглядом смотрел на серую бетонку аэродрома. За спиной громко зевал замнач аэропорта, гудел кондиционер и выла из казенного радиоприемника плохая американская певичка. Межинскому хотелось выключить все сразу: и приемник, и кондиционер, и зевки. Но из нагрудного кармана появился новый звук, и он забыл о трех других.

- Слушаю, - оборвал он пиликание сотового телефона.

- Докладывает "Третий". Минуту назад на связной номер поступил сигнал: "Груз улетел полностью".

- И все?

- Так точно - три слова.

- Откуда звонили?

- Телефон-автомат в районе Коптевского рынка.

- Засечь не успели?

- Ви-иктор Иванович, - недоуменно протянул "Третий", - всего три слова. Это пять секунд связи.

- Что сообщили посты наружного наблюдения?

- Извините... Звонок, Виктор Иванович...

- Я подожду на связи...

Межинский никогда не думал, что заведет в отделе такую бюрократическую бутафорию как дежурного. Но на эти дни пришлось его посадить за свой стол в кабинете на Старой площади, и вот теперь "Третий", недавно прилетевший из Западной Лицы подполковник, громко повторял то, что докладывала ему наружка от дома на Кутузовском проспекте, а чуткий сотовик передавал даже ослабленный расстоянием голос:

- Бабка зажгла окно в той комнате?.. Что?.. Точно

седьмое слева, второе сверху?.. Точно?.. И отдернула шторы? Следите за трассой. Что?.. Да-да, максимум внимания за трассой. Это приказ генерала. Связник должен засечь сигнал...

Его торопливые пальцы зашуршали по трубке, и Межинский не дал "Третьему" начать бодрый доклад:

- Я все слышал. Свяжись еще раз с наружкой и внуши им всю серьезность момента. Человек Зака может ехать и от центра, и к центру.

Он поморщился от слишком бодрого "Есть!" и только теперь уловил, что за спиной все еще живут вой певички, гул кондиционера и зевки замнача аэропорта. Звуки, на время умершие, снова воскресли и в три руки выталкивали его из кабинета. Спина одеревенела, будто эти пинки доставались ей, а не ушам. Спина просила пощады, и он, сухо попрощавшись с повеселевшим хозяином кабинета, спустился к машине, провернул ключ зажигания и вдруг понял, что без этого звонка не обойтись.

- Да-а, - сонно ответила трубка голосом Четверика.

- Спишь?

- Так точно, Виктор Иванович...

Судя по резко посвежевшему голосу, он врал. Хотя как ему еще отвечать на такой дурацкий вопрос? Это примерно как на последней станции метро говорят: "Просьба покинуть вагоны. Поезд дальше не идет", а потом все вышедшие видят, что состав уезжает дальше.

- Надо подстраховать, Андрей, - совсем не приказным тоном произнес Межинский.

- Я слушаю.

- Они улетели. Человек Зака сообщил об этом на связной телефон. Бабка тут же зажгла окно...

- Седьмое слева, второе сверху?

Четверик ответил со скорострельностью игрового автомата. Значит, от сна не осталось и крошки.

- Да, седьмое слева, второе сверху...

Именно эти координаты были записаны с ошибками бывшего двоечника на бумажке, которую Четверик вынул из паспорта Боксера. Вокруг искореженной, изжеванной машины стояла густая толпа. Она ждала гаишников и скорую, и не могла понять, почему уцелевший в катастрофе парень пытается выпотрошить карманы у трупа. Четверик больно ощущал на себе укоризненные взгляды, но он должен был выполнить свои сыщицкие обязанности, пока не приехали милиционеры. Они бы все найденное в карманах приобщили к делу, и в отделе "Т" возможно так бы и не узнали, что бабулька-связная не только передавала записки в пустых пакетах из-под молока, но и сигнализировала каким-то образом через окно соседней комнаты в ее коммуналке, комнаты, хозяин которой уже больше года жил за границей.

- Ты живешь на выезде с Можайки, Андрей? - наводяще

спросил Межинский.

- Так точно, над "Молодежным".

- Это гастроном?

- Нет, универмаг.

- Ну, ладно. Это к делу не относится. А твои "жигули" во

дворе?

- Так точно. Если не угнали.

- А сколько им лет.

- Восемь, - с горьким сожалением ответил Четверик.

- Такие уже не угоняют... Значит, ситуация такая: где-то в районе часа-двух мимо этого окна проедет Зак...

- Зак? - чуть не вскрикнул Четверик.

- Да, я думаю, проедет лично Зак...

- Но вы же... Я же... Я уже билет на Гавану взял...

- Билет подождет, - устало вздохнул Межинский и посмотрел

на прилизанных, каким-то не нашим воздухом омытых

иностранцев, которые выходили из здания аэропорта.

Прозрачные двери угодливо отъезжали в стороны при их приближении и почтительно съезжались за ними. Перед нашими людьми - а они даже в их одежде внешне оставались нашими, по-родному нашими - двери отъезжали как-то медленнее и вроде бы побыстрее захлопывались.

- Перед самым вылетом борта я получил доклад по линии МИДа, - глядя на снующие туда-сюда прозрачные пластиковые челюсти, произнес Межинский. Банк, счет которого указал Зак для перевода миллиарда долларов, основан две недели назад. В штате - пять человек. Все - из наших недавних эмигрантов. Судя по схеме, они при поступлении денег мгновенно разбросают их ввером по банкам средней руки, а потом самоликвидируются. Зак там, скорее всего, не появится. Он всплывет в городе, где будут лежать на счетах доллары. Возможно, в США, возможно, в Бразилии, а может, и вообще в Новой Зеландии...

- А я уже прививку сделал, - сокрушенно сказал Четверик.

Межинскому послышалось: "А я так надеялся Карибы посмотреть".

- А кто тебя просил торопиться? Я же сказал: в Гаване сделаешь.

- Виноват, Виктор Иванович, - по-военному подчеркивая свою глупость и недалекость, отчеканил Четверик.

- Заболтались мы с тобой. В общем, команда такая: с

заведенной машиной стань на Можайке. С направлением... направлением, он посмотрел на двери аэропорта. Из них вышел человек. - Направлением - из центра. - Если бы вошел, сказал бы "К центру". - Я дам указание наружке, чтобы они держали тебя в курсе. Если мелькнет сам Зак, этих ребят окажется мало. У них всего две машины, и он их быстро запомнит на полупустом шоссе...

- На Можайке даже среди ночи машин хватает.

- Все, Андрей. Выполняй. Если что, я все время на связи...

27

За спиной у Тулаева медленно затихал яростный крик Балыкина. Теперь только этот голос властвовал в центральном посту, в тесном царстве искореженных пультов, пробитых пластиковых панелей и покрасневшего от крови линолеума.

- Сюда, сюда, - вел Тулаева за руку замповосп.

Подводник держался за рукав комбинезона так цепко, будто ослеп он, а не Тулаев.

- Вот сюда... Здесь порожек... Вот телефон, - замповосп мягко надавил сверху на плечо Тулаева и усадил на стул. - Вы в командирской каюте...

- А девушка... ну, террористка где находится?

- В первом отсеке, в торпедном... Она там задраилась...

- Соедини меня с ней.

Темнота в глазах Тулаева щелкнула и, затвердев, ткнулась в

ладонь телефонной трубкой. Она весила не меньше двух килограммов. Такими трубками хорошо колоть орехи, а не вести душевные разговоры.

- Я набрал номер торпедного отсека, - жвачечным ментолом дохнул в ухо замповосп.

- Оставь меня одного, - потребовал Тулаев.

Ему был неприятен запах ментола. Он отдавал холодом, и от него тьма, обложная, заполнившая все вокруг тьма казалась могильной.

После хлопка двери он поднес отвердевший в ладони кусок темноты к губам и сказал ему:

- Лариса, ты можешь выйти на связь?

- Кто это? - заставил его вздрогнуть ее голос.

Она будто бы вошла в каюту и стояла рядом со столом, а он не заметил этого. И теперь она знала, что он не способен увидеть ее, и могла вволю поиздеваться над ним.

- Это я, Тулаев...

Она ответила молчанием. Молчание объяснить труднее всего. Наверно, потому, что мы не умеем его слушать.

- Ты узнала меня, Лариса?

- Да-а...

- Ты ожидала, что позвонит Борода?

- Я уже ничего и никого не жду.

- Тогда почему ты закрылась в отсеке?

- Я хочу умереть.

- Это глупо. Это уже ничего не изменит. Это...

- Я устала.

- Лодка сейчас всплывает. Мы объяснили Бороде ситуацию.

Даже он понял ее и не сопротивляется. Он...

- Я ненавижу тебя.

- Борода сказал...

- Я ненавидела тебя с первой минуты, с первой секунды...

- Он сказал, что его люди...

- Даже в ту ночь я ненавидела тебя. Ты, дурачок, даже не знал, что женщина может ненавидеть и во время постельной любви...

- Его люди готовы сложить оружие, если мы...

- Когда тебя Наждак ударил по башке, я просила пристрелить тебя. Я...

- Заткнись! - выплеснул всю ярость Тулаев.

Слова Ларисы лезвием резали по коже, а может, и не по коже, а по душе, но он ощущал боль почему-то кожей.

- Я... я... я любил тебя... Или верил, что люблю...

назло ее ненависти выпалил он.

- Ты - любил? - странным голосом спросила она.

- Мне всегда, всю жизнь не везло с женщинами. Когда ты...

когда я встретил тебя, я думал, что черная полоса кончилась,

что не все женщины - мерзавки...

- Все, - с вызовом ответила она. - Все, начиная с Евы...

- Какой Евы?

- Которая украла яблоко в чужом саду и заставила Адама

сожрать его!

- Тебе не идет грубить...

Когда она кричала фразу об Адаме, Тулаеву почудилась в ее голосе взрывная интонация Миуса. И он чуть не сказал, что именно Миус когда-то внушил ей эту мысль. Даже отсутствуя, он как ртуть в колбе метался по проводу от нее к нему и обратно. И эту едкую ртуть они глотали по очереди. Сейчас самый большой глоток достался Ларисе.

- Что тебе нужно от меня? - опустошенно спросила она.

- Чтоб ты перестала врать.

- Я-а... врать?.. Я-а...

- Да, ты все время лгала. Ты даже лгала себе, что любишь Миуса...

- Я-а?..

- Не перебивай! Ты не любишь Миуса. Ты любишь только одного человека на Земле - Зака. Ты и сюда, на лодку, рвалась, чтобы доказать ему, до чего способна дойти твоя любовь. Ради него ты способна на любую жертву. Но ты не понимаешь, что убийца Миус - жалкий ребенок по сравнению с Заком. Зак готов убить миллионы. Ему плевать на людей. Ему нужны только деньги. Огромные деньги. И тебя он не любит...

- Не-ет! Лю-убит! - взвизгнула она.

- Нет, не любит, - упрямо повторил он. - Иначе он бы не отпустил тебя на лодку. Даже с таким надежным наемником как Борода...

- Не-е-ет, - прохрипела она долгим "е".

- Да. И не надо врать, что ты ненавидела меня. Я, скорее,

был тебе безразличен. Сначала. Но когда ты узнала, что я ищу

Зака, ты ощутила любопытство ко мне. Не более. А я... я

все-таки любил тебя. И, поверь, не жалею об этом. Ты создана

совсем для иного, чем для того, что встретилось тебе в пути. Тебе просто нужно забыть Зака. Тем более, что он тебя уже забыл...

- Ты завидуешь ему, - со злостью сказала она.

- С каких это пор полоумные стали вызывать зависть?

- Ты завидуешь его уму. И завидуешь силе Миуса...

- Что ты дрожишь за этого Миуса?! - не сдержал он так

долго копившееся раздражение. - Да никто не будет расстреливать Миуса. Ему все равно заменят вышку на пожизненное заключение. У зеков это называется смерть в рассрочку. Запомнила? Сейчас уже никого не расстреливают! Сейчас - гуманизм!

- Ты правда любил меня? - в странном забытьи спросила она.

- Ты будешь выходить из отсека?

Он ощущал себя изможденным от этого разговора. Каждое слово весило по пуду. Он переворочал их столько, что болел не только язык, а и все тело.

- Нет.

Тулаев швырнул телефонную трубку во тьму. К концу разговора она стала весить уже не два килограмма, а все двадцать. Темнота беззвучно поглотила трубку. Он не видел, что она мягко раскачивается вдоль стола на толстом проводе, и потому подумал, что чернота всосала в себя сгусток, который он держал в руке, и растворила, сделала неосязаемым.

Вскочив, Тулаев бросился в том направлении, в котором, как ему послышалось, уходил замповосп, ударился лбом о что-то стальное, твердое, но даже не вскрикнул. Он вскинул подбородок так, как вскидывают его все слепые, и, выставив перед собой руки, стал ощупывать попадающиеся на пути умывальник, шторы, кровать, пока не вздрогнул от голоса.

- Вы что?! Надо было меня позвать! Я в центральном посту был!

- Ты кто? - не узнал его Тулаев.

- Я - замполит, - по-старому обозвал себя замповосп.

- Не узнал твой голос. Богатым будешь. Я хочу... я...

- Мы только что всплыли! Уже верхний рубочный люк отдраили!

- Я хочу... наверх, - неожиданно для себя сказал Тулаев.

До этого он хотел лишь одного: убежать от голоса Ларисы, все еще стоявшего в ушах. Ограждение рубки, наверное, было самой дальней точкой, к которой он мог от нее скрыться.

- Давай я помогу, - подставил свое плечо замповосп.

Изо рта у него все так же пахло ментолом. Но теперь он казался уже ароматом мяты, и Тулаев вспомнил, что он любил в детстве мятные карамели.

Замповосп помог ему подняться на мостик. Стылый ветер сразу ожег лицо, но он не отвернулся от него. Пахло свежим снегом и табачным дымом. Потом они смешались в странный коктейль, в котором дым победил, и Тулаев понял, что он не один на мостике.

- Здравствуйте, - поприветствовал он темноту.

- А-а, добрый день, - ответила она осипшим голосом Балыкина. - Здесь холодно. Простудитесь.

- Ничего. Зато свежий воздух, - с наслаждением вдохнул он табачный дым.

- Надо погружаться бы, - озабоченно сказал Балыкин. - Льды близко.

По стуку ботинок по скобам вертикального трапа Тулаев узнал вахтенного офицера. Остальные, судя по из шагам по ограждению рубки, все так же упрямо носили кожаные тапочки.

- Товарищ командир, бандиты грозятся убить заложников, - с задором сообщил вахтенный офицер.

- Каких заложников? - хрипло спросил Балыкин.

- Ну, наших, которые в реакторном отсеке.

- Какие же они заложники? Они сами пошли с террористами. Добровольно. Так и объясни этому... как его?

- Бороде, - вставил Тулаев.

- Точно - Бороде.

- Они нам не могут какую-нибудь гадость сделать? - поинтересовался у всех сразу Тулаев.

- Могут, - голосом Балыкина ответила тьма. - Но от этого они же сами и погибнут. Я не думаю, что они все - самоубийцы.

- Чайки? - вскинув подбородок, спросил Тулаев.

Этот беспокойный птичий крик он уже слышал в Тюленьей губе.

Из всех воспоминаний жизни теперь ему могли пригодиться только звуки.

- Да, чайки, - ответил замповосп. - Откуда они только берутся? До берега - сотни миль, а всплывешь - они сразу весь нос усеют. Сядут и орут. А вспугнешь - вся лодка от помета белая. Как айсберг.

Тулаев улыбнулся небу. Ему очень хотелось увидеть солнце. Он решил, что оно должно выглядеть по-другому после того, что произошло. Но ему не нужны были чужие глаза, чтобы проверить это. И он спросил вроде бы не о солнце:

- Сейчас день?

- Сейчас круглые сутки день, - напомнил замповосп.

Значит, солнце осталось тем же, удивленно подумал Тулаев. И люди остались теми же. Замповосп - маленьким, кругленьким, как новогодняя игрушка, крепышом. Балыкин - огромным, по-богатырски краснолицым. Механик бородатым, боцман...

- А что боцман? - тихо спросил он.

- Умер, - неохотно ответил замповосп. - Дрожжин выжил.

Об этом Тулаев как раз и не хотел спрашивать.

- Самолет! - криком оглушил его на левое ухо вахтенный офицер. - Вон там, со стороны кормовых курсовых углов!

- Нас назад на буксире потащат, - в это же самое ухо вкрадчиво сообщил замповосп, и Тулаев еле расслышал его мышиный голос. - От стрельбы все пульты взребезги разнесло. Лодкой управлять невозможно.

Кивком головы Тулаев согласился с услышанным. Как будто от того, что он бы не согласился, что-то могло измениться.

- Та-ащ ка-адир! - прокричал кто-то снизу, из поста.

Девка сдалась!

Если бы можно было, Тулаев спрыгнул бы с лодки на льдину. На льдине было бы теплее, чем сейчас. Но солнце он бы не увидел и оттуда. Да и льдин он не видел тоже. Может, их и не было рядом.

28

Скорее всего, Зверь ночью спал. Во всяком случае, его дыхание, сотворившее за день из воздуха над столицей едкий смог, затихало. Из далеких, непонятно как уцелевших в Подмосковье лесов, долетал свежий, пропахший хвоей, ветерок и котенком тыкался в плотную грудь смога.

Четверику хватало и таких легких дуновений. Он сидел в машине, положив локоть на открытое окошко и склонив голову на левое плечо. Когда ветерок встряхивал его смоляные кудри, он на пару секунд становился прежним Четвериком, но если порыва долго не было, жар опять начинал заполнять дымом голову. С прививкой от целого букета тропических болезней он подстраховался зря. А может, и не зря. Это ведь Межинскому почудилось, что Зак в Москве. А если никто этой ночью не мелькнет под окнами на Кутузовке? Что тогда? Тогда Четверик точно уговорит его на командировку. В любой турфирме за такую поездку нужно отвалить полторы-две тыщи "зеленых", а тут - халява. А без халявы жизнь - отрава.

На квадрате часов, висящих на столбе у дороги, обе стрелки слиплись чуть ниже третьего деления. Четвертый час ночи. Москва-токсикоманка, до одури надышавшись выхлопными газами, бредила в муторных летних снах, металась по мокрым от пота, изжеванным простыням, и ночь была наполнена гулом этого бреда. Четверик не знал, что большие города всегда под утро рождают легкий гул. Он всего полтора года жил в Москве, а если из этого срока вычесть его кавказское сидение, то и того меньше.

По Можайке призраками скользили одинокие машины. Этой ночью их было меньше, чем обычно. А может, когда спишь, и каждый из автомобилей шорохом своих шин и скрипом тормозов пытается разбудить тебя, то кажется, что их чересчур много.

Пост наружки упрямо не выходил на связь. Минутная стрелка на циферблате рывком высвободилась из-под часовой и вроде бы даже с облегчением вздохнула.

Воспаленные глаза Четверика вскинулись к стеклу заднего вида. Метрах в тридцати за ним остановились у тротуара "жигули" девяносто девятой модели. Наверное, звук торможения Четверик принял за вздох часов.

На фоне маслянисто-серой ленты шоссе корпус "жигулей" выглядел комком асфальта, забытого дорожниками. Если бы машина уехала, наваждение бы пропало, но машина все стояла и все сильнее сливалась с шоссе. "Цвет мокрый асфальт, - родилось что-то похожее на мысль в дыму, клубящемся от уха к уху. - Как у той "BMW", что брал на дело у гаишников".

У машины нехотя открылась дверца со стороны водителя. Из "жигулей" медленно выбрался маленький сухонький мужичок. "Надо же так нажраться, отметил его пьяное покачивание Четверик. - А потом гоняют, камикадзе придуравошные!"

Мужичок постоял, облокотившись на дверцу, потом достал из кармана какой-то флакон и резко, зло вбил в открытый рот две струи. "Ну, полный алкаш! - как ни мешал дым, но все же сделал усилие над собой, подумал Четверик. - Одеколоном заправляется!.. Или..."

По голове, по жару еще более мощным жаром ударила новая мысль: "Астматик! Или туберкулезник!" Дым под черепной коробкой вздрогнул, загустел и окаменел словом "Зак!". Четверик не знал столичной статистики, не знал, что в Москве тысячи астматиков. Для него одним-единственным астматиком на земном шаре остался Зак. Остальные выздоровели.

Четверик убрал локоть с дверцы, с щелчком приоткрыл ее, и тут слева, из-за поворота ударил по их стороне дороги дальним светом фар трейлер. Глаза от жара казались высохшими, каменными. Он еле поднял их к стеклу заднего вида. Струя света, щедро разливаемая трейлером, наползла на мужичка, и Четверик понял, что выходить из машины поздно. Свет омыл мертвенно-бледное, костистое лицо мужичка, заставил его испуганно оглянуться на трейлер и впрыгнуть в салон "жигулей" с неожиданной живостью.

Он рывком тронул машину с места, снова оглянулся на огромный, больше похожий на поезд, чем на автомобиль, трейлер и, когда пронесся мимо Четверика, то уже не казался таким бледным. Может, успел покраснеть от испуга?

Четверик тронул машину следом. Багажник цвета мокрого асфальта удалялся настолько быстро, что он сразу понял: его ветерану восьмилетней давности не угнаться за новой мускулистой девяносто девятой моделью. Черепаха никогда не догонит лань. Но он все же выдавил "стольник", с удовольствием увидел, что машина бледного мужичка воткнулась в невидимую черту у светофора, пялящего на нее кроваво-красный бычий глаз, посмотрел на синюю будку гаишника, висящую над поворотом на улицу Толбухина, и вдруг ощутил, что может потерять сознание от жара. Его чернявую голову будто бы заталкивал кто в открытую печь. Желтая лихорадка, малярия, чума и сыпной тиф, сложившись в гремучую смесь, даже в крохотной, прививочной дозе медленно отнимали у него память. Они пожирали мозг теперь уже и не дымом, а какой-то бурой, плещущейся в башке кислотой.

И тогда он снял ногу с тормоза. Стрелка на спидометре, испугавшись его намерения, медленно поползла вниз. Она успела добраться лишь до отметки "70", когда капот "жигулей" Четверика тупо ударил по багажнику цвета мокрого асфальта. Что-то хрустнуло в груди, в которую ткнулся руль, стальным капканом сжало правую ногу. Кислота в голове закипела, чернотой залила глаза. Четверик потерял сознание, но тут же очнулся. Опять потерял, опять очнулся. И в каждом таком пробуждении отстраненно, как будто думал не он, а наблюдающий за всем со стороны человек отмечал: "Никто не вылез из "жигулей". Никто не вылез из "жигулей".

- Ты что, охренел?! - в третий раз вернул его в сознание уже голос.

Четверик повернул окровавленное лицо в сторону голоса. Перед глазами цветными пятнами калейдоскопа то складывалась, то опять рассыпалась коренастая фигура в синем милицейском кителе.

- Пьяный, что ли?!

- Я... я... я...

- Да вижу, что ты... У-у, тебе ногу движком зажало...

- А тот... жи... жив-в?..

- Да жив. Ты ему всю морду в кизяк разбил. Валяется в бессознанке. Радуйся, что у него подголовник на сидении есть, а то б переломал ему шею... Ну, потерпи, - еще раз с жалостью посмотрел он на ногу Четверика. Сейчас скорая приедет. И бригаду нашу я уже вызвал. Ножницами вырежут металл, освободят твою ступню...

- Я... я... офицер гос... без...

- Ты молчи, а то еще помрешь.

- У тебя зва... какое звание?

- Старлей.

Милиционер сочувственно отер кровь своим носовым платком с лица, но жар стереть не смог. Он все так же сжигал лоб и кипятил бурую кислоту в голове.

- Ты чего, гриппуешь, что ли? - спросил милиционер и посмотрел вдоль пустынного шоссе.

Бригады со спасительными ножницами все не было. А самому составлять протокол не хотелось.

- Я... я... капитан, - все-таки выдавил непослушными

губами Четверик.

- Это хорошо, - согласился милиционер. - А вон и скорая едет. Зря ты в него, капитан, въехал... Теперь еле расплатишься за ремонт...

- Он - там? - поднял вялую руку Четверик и ткнул пальцем

в паутину трещин на лобовом стекле.

- Да там, там. Чего ты за него волнуешься? При таком деле

он должен волноваться, чтоб ты не сбег.

- Он - те...терро...ист...

- Чего?

- Он - пре...ре...ст-тупник...

- Ты думаешь? - посмотрел на неподвижный стриженый затылок водителя милиционер.

Его маленькая округлая головка была по-прежнему прижата к стойке дверцы. Он словно бы прислушивался к их разговору.

- По...посмотри ег-го до...документы, - попросил Четверик.

Кислота опять забурлила и вот-вот должна была залить глаза, ослепить их забытьем.

- Документы вообще-то твои надо забрать. Ты же нарушитель, - холодно напомнил милиционер.

- Н-на, - подал вперед правое плечо Четверик. - В ка...кармане руб-башки...

Милиционер виновато посмотрел на карман, отвернулся и пошел к "жигулям" цвета мокрого асфальта. И уже оттуда, под скрип тормозов подъехавшей скорой, прокричал:

- Ты зря на него наговаривал! Обычный паспорт! Вот - Зак Валерий Савельевич.

29

Флотский госпиталь в Североморске пах как-то не по-госпитальному. Странный цветочный аромат струился то ли от стен, то ли от волос медсестер, наклонявшихся к Тулаеву, чтобы закапать ему глаза. А может, его несло через распахнутые окна от тундры, ошалевшей от неслыханного тепла.

На глазах лежала плотная повязка, и оттого чернота в них казалась временной, только до того момента, как повязку снимут с глаз. А когда ее действительно снимали перед закапываниями, он упрямо не спрашивал, в полутьме ему это делают или нет. Если бы выяснилось, что при обычном дневном свете, он бы не знал, какую надежду придумать для себя еще.

- К вам гости, - канареечным голоском пропела дежурная медсестра.

Он впервые слышал ее. Предыдущие медсестры, судя по голосам, выглядели сошедшими с пьедестала у ВДНХ могучими колхозницами. Новенькую он представил себе девочкой с бантиками.

- Здрасьти, - ткнулись ему чьи-то горячие жесткие пальцы в ладонь.

- Здра...

- Это вот мы, - не дал ему договорить гость. - Я - механик... ну, с нашей лодки. А это, значит, политработник наш, замповосп, - в ладонь ткнулась уже другая рука, более вялая и совсем не мозолистая. - А это вахтенный офицер...

- Который с наушниками? - вспомнил Тулаев. - Ну, на

рубке, когда в море выходили, стоял?

- Так точно! - обрадовался именно этому воспоминанию вахтенный офицер.

- Значит, это ты их первым увидел?

Собеседник замолчал. Иногда очень хочется, чтобы плохое из прошлого умерло, исчезло навеки, но оно упрямо живет и живет.

- Мы вот вам от экипажа передачу, значит, принесли. - Механик взялся за руку Тулаева и подвинул его пальцы к картонному ящику, дал ощупать шероховатый бок. - Тут все наше, лодочное: соки в банках, галеты, консервы приличные, ну, типа лосося или там сосисок в желе... Короче, не та ерунда, что в госпитале дают. И это... - уже шепотом заговорщически прохрипел он: "Шило" там есть. Поллитра. Попросите мужиков местных, чтобы налили. Токо он того...

- "Шило" - это спирт? - догадываясь, спросил Тулаев.

- Конечно! Девяносто шесть градусиков!

- А почему - "шило"?

- А насквозь прокалывает, когда выпьешь. Будто шило...

Время ловит нас на слова. Услышал - и как крючком вырвало из памяти кусок жизни, связанный с этим словом. Вот и о шиле Тулаев впервые услышал в поездном купе, под кастаньетный перестук колес, услышал от пьяного Вовочки-ракетчика. Воспоминание было горьким, а стало еще горше.

- Скажите, а как фамилия ракетчика, ну, того, - не смог назвать его Вовочкой Тулаев.

- Обычная фамилия - Петров, - первым ответил замповосп. - А так мы его все Володькой звали...

- Петро-ов, - задумчиво протянул Тулаев.

Иногда, чтобы у человека появилась фамилия, он должен умереть.

- Хор-роший офицер был, - сказал, как топором рубанул, механик. Командиром лодки точно бы стал. Сейчас все с севера бегут. Он бы не убежал...

- А что эти... бандиты?

- Только сегодня утром сложили оружие, - ответил за всех механик. Двое суток их уговаривали. Но уже без нас. Там специальные люди приехали из Москвы. Антитеррор. Мать Бороды привезли, сестру одного из бандитов. В общем, обрабатывали их круто. Не выдержали они такого.

И у механика, и у замповоспа были окладистые крестьянские бородки, оба имели примерно одинаковый рост, и в представлении Тулаева они соединились в одно лицо. Он помнил, что видел у кого-то из них забинтованную кисть, и с этой кистью даже было связано что-то героическое, но у кого была эта кисть, он совершенно забыл.

- Вам Балыкин привет передал, - негромко произнес этот сплавившийся воедино человек, хотя говорил, вроде бы, замповосп. Приветы и поздравления - это его дело, а не механика. - А также передал пожелания скорейшего выздоровления. И еще вот это...

В ладонь Тулаева легло что-то твердое, металлическое. Он покатал его пальцами, но так и не понял, единая это вещь или их две.

- Командир от своего имени наградил вас чисто флотской наградой, торжественным голосом объявил замповосп. - Вот это, - заставил он тулаевский палец ощупать что-то небольшое, похожее на медальон, - знак "За дальний поход".

А вот это - подводницкая заколка на галстук...

- Длинная такая? - провел по ней подушечкой указательного пальца Тулаев.

- Да. С изображением нашей лодки...

"Как у Дрожжина", - чуть не сказал Тулаев и вдруг понял,

что это подарок, собственно, не ему, а Межинскому. Для генерала заколка с профилем атомохода - раритет, для

Тулаева - напоминание о горьком промахе.

- Вам звонок из Москвы, - прощебетал женский голосочек. - Давайте я проведу вас к аппарату.

- Ну, мы тогда это... пойдем, - загрохотали стульями подводники. - А то в Тюленью губу автобусы плохо ходят.

- А мы пешком, - радостно сообщил молчавший почти весь разговор вахтенный офицер.

Тулаев воспринимал его только в мутоновой шапке и с наушниками, нацепленными на нее. Ему и сейчас казалось, что вахтенный офицер стоит в палате с шапкой и наушниками на голове.

- Передавайте привет от меня Балыкину и всему экипажу,

по очереди пожимая руки, попросил Тулаев.

- Вас же Москва ждет! - пропищала громче обычного сестричка-канареечка. - Знаете, сколько каждая минута по междугородке стоит?!

- Ему ничего не стоит, - ответил он, но за маленькой диктаторшей все же пошел.

Межинский поздоровался виноватым голосом. Они уже разговаривали по телефону сразу после возвращения лодки в Тюленью губу. Тогда генерал ощущался усталым и раздраженным, и только в конце беседы, когда узнал, что Тулаев потерял зрение и самостоятельно вернуться в Москву не сможет, скомкал служебный тон разговора, выразил сочувствие и торопливо попрощался.

- Мой человек уже вылетел в Мурманск, - объяснял он теперь Тулаеву. К вечеру будет у тебя. У него два билета на Москву. Здесь я уже договорился. Ляжешь в клинику Федорова. Они мне объяснили, что так, заочно, диагноз поставить нельзя.

- Понятно, - самым расхожим флотским словом ответил

Тулаев.

Здесь, на севере, если нечего было сказать, то говорили: "Понятно". Вроде как произнес слово, а вроде как и не произносил.

- Президент дал указание представить тебя к Герою. Бумаги я уже отправил по инстанции.

- Понятно.

- Четверику я тоже послал. На орден Мужества.

- А кто это?

- Капитан. Он взял Зака.

Тулаев почувствовал себя смущенно. Он впервые услышал фамилию еще одного оперативника отдела "Т", а это напоминало ознакомление с секретом, который ему не положено знать. Дурацкое "Понятно" в ответ уже не годилось, а сказать что-нибудь в адрес Четверика он не мог, потому что это был бы, скорее всего, вопрос, а значит, стремление узнать еще больше секретов.

- Он тоже чуть не погиб, - первым после паузы подал голос все-таки Межинский. - Но зато террорист номер один у нас в руках.

- Значит, он в Москве был?

- Скорее, в Подмосковье. Но взяли его на Можайке. Он проехал мимо связной точки - горящего окна - на Кутузовке в сторону от центра.

- Окна? - удивился Тулаев.

- Да, окна. Ему этим окном сигнализировали, что Миус с дружками и двести миллионов долларов улетели на ТУ в сторону Латинской Америки...

- Они... улетели? - ошарашенно спросил Тулаев.

В самые трудные минуты на лодке, когда он крепил гранаты на уязвимые точки люка в центральный пост, и будущее выглядело совершенно неопределенным, он не мог себе даже представить, что Кремль пойдет на такие уступки террористам. Неужели после Буденновска и Кизляра мы научились только потакать бандитам? Неужели слабость стала главной чертой Государства Российского?

- Я обманул их, - с плохо скрываемой гордостью сказал Межинский.

- Посадили самолет на ближайшем аэродроме в России?

- Нет, я сделал инсценировку. Настоящие Миус, Наждак и Цыпленок остались в камере. Их роли играли похожие на них люди. Связной Зака, который наблюдал из здания аэропорта за ними, даже если он знал кого-то из них в лицо, не мог досконально разглядеть все с такой дистанции. А уж когда привезли на инкассаторском броневике деньги - а доллары были настоящими - у него не должно было остаться никаких сомнений.

- Круто, - по-современному отреагировал Тулаев.

- Да-а, сейчас выглядит круто. А если бы ты знал, каких трудов мне стоило уговорить президента на такой трюк! Я ждал минуты, когда задержат катер, с которого они посылали генштабовский сигнал на лодку для пуска. А когда доложили, что он обезоружен, я вздохнул с облегчением...

- Они запустили бы и без катера, - неохотно произнес Тулаев.

- Ты серьезно?

- Да... Один из убитых мог соединить блоки пуска напрямую. Без генштабовских кодов...

- А моряки меня уверяли...

- Виктор Иванович, может, не надо мне Героя? С этим... Дрожжиным я все-таки дал промах. Ведь у меня был момент в базе, когда я увидел, что он - левша...

- Это имело отношение к следствию?

- А помните, надпись на бумажке Зака - "Он - Лев."?

Помните? Мы еще тогда посчитали, что это имя предполагаемого

однокашника Миуса, но потом выяснили, что ни одного Льва на

его курсе не было...

- Что-то припоминаю...

- Так вот "Лев." - это было всего лишь сокращение от слова "левша", а буква "л" случайно оказалась чуть крупнее двух других. Или воровка такой ее запомнила, а мы поверили ей и приняли букву за прописную.

- А этот... Дрожжин - левша?

- Совершенно точно. А Комаров - правша, то есть самый

обычный человек.

- М-да... Но про Героя ты зря... Не надо так...

Тулаев больше спорить не стал. Во-первых, с начальниками спорить вообще бесполезно, а, во-вторых, сбоку опять прощебетал пионерский голосочек:

- Товарищ Ту-улаев, к вам врач на осмотр пришел.

Межинский, скорее всего, тоже услышал уведомление медсестры, потому что затягивать разговор не стал.

- Только это... Саша, - в конце загадочно помялся он.

Об этом чэ-пэ журналисты до сих пор не пронюхали. Я уже кое-какие меры принял. Но ты тоже учти: информация о теракте пока засекречена...

- Вы думаете, журналисты ничего не узнают?

- Са-ашенька, - с иронией протянул Межинский, - у нас в стране журналисты узнают только то, что им сообщают властные структуры. Неужели ты не заметил, что больше половины новостей по телевизору - это отчеты с брифингов и пресс-конференций? А если власти промолчат, то и пресса не догадается...

30

От врача пахло старой пепельницей. Ходил он неслышно и легко, будто и сам состоял только из табачного дыма. Зато когда запах пепельницы становился сильнее слева, Тулаев твердо знал, что именно туда, влево, ушел доктор. А когда справа, то, соответственно, наоборот. Сейчас тяжелое сигарное дыхание овевало лицо Тулаева прямо, и именно оттуда донесся чуть хрипловатый бывалый голос:

- Ну что, третьи сутки пошли? Давай-ка проверим. Сними с него повязку...

Спичечные пальчики медсестры пощекотали затылок Тулаева, с век исчезла повязка, и им сразу стало холодно.

- Та-ак... А теперь медленно откройте, - табачными волнами накатил по лицу доктор.

От запаха закружилась голова, и он распахнул глаза, чтобы побыстрее избавиться от мутнинки. Распахнул - и чуть не вскрикнул: вместо черноты в них стоял белесый туман, а внутри тумана обволакиваемые им качались белые, синие, зеленые пятна. Но не яркие, не сочные краски, а похожие на разбавленную акварель.

- Что вы сейчас видите? - настороженно спросил доктор.

При этих словах табачный дух от него почему-то не дошел до ноздрей Тулаева.

- Что?.. Что?.. - он повернул голову вправо, на вплывшее в туман самое яркое, оранжевое пятно, и радостно прокричал: - Вот!.. Вижу солнце!..

- Где солнце? - удивился доктор. - Девушка, кто вас сюда пустил?! Прием окончен!

- Я... я пришла с подводниками и... и... хотела поговорить

с товарищем после них, но мне сказали, что его вызвали к телефону, и я...

- Маша?! - зачарованно глядя на оранжевое, спросил он.

- Да, это я - Маша, - грустно ответила она.

- Я же сказал, прием окончен!

Табачное облако уплыло вправо, туда, где жило живительное солнечное пятно, но и без этого запахового перемещения

Тулаев заметил что-то длинное и белое, что наплыло на оранжевое.

- Покиньте палату!

- Доктор, я вас прошу, не выгоняйте ее, - попросил Тулаев. - Пусть останется. Вы же ненадолго?

- Нет. Не надолго, - все с той же неиспаряющейся с ее губ грустью произнесла она. - Минут на пять.

- Ну вот видите, доктор, всего пять минут!

- Ладно, оставайтесь. Закапаем уже после вашего свидания, товарищ майор, - закончил натужную фразу доктор и, закашлявшись, вышел из палаты.

Все те же тоненькие пальчики вернули на глаза повязку, процокали каблучки, и Тулаев почувствовал, что, хотя пришли к нему, но первым говорить должен он.

- Присаживайтесь, - руками обвел он комнату.

До этой минуты он точно помнил, где стоят стулья, но сейчас забыл, а что-то упорно мешало вспомнить.

- Давайте я вам помогу. - Она взялась своими пальчиками за его кисть, и он снова, как тогда, на берегу Тюленьей губы, ощутил, что они теплее его пальцев. - Вот здесь ваш стул.

- Спасибо, - послушно сел на него Тулаев и стула не почувствовал.

- Я... мне ска... сказали, что вы были последним, кто разговаривал с... папой...

Она упрямо не садилась, но и не отпускала его пальцев. Или это он не отпускал?

- Наверное, да, - после паузы ответил он, хотя хотел сказать: "У люка было несколько человек. Я говорил со всеми. И они говорили между собой. Может, и не я был последним, кто слышал слова боцмана".

- Что он сказал?

- Он?.. Что-то типа: "Я пойду в головной группе"...

Не говорить же, что боцман пробурчал: "Я свое отжил. Мне бояться нечего".

- А как он погиб?

- Он?.. Он погиб героем, - вспомнил Тулаев слова

Межинского о звании Героя России. - Он успел убить двух бандитов...

- А мне сказали, он только ранил одного, а он его...

- Нет-нет, он положил двоих, - отдал боцману своих убитых Тулаев. Если бы не он, могло бы случиться ужасное...

Он вдруг вспомнил, как Маша рассказывала о своих снах, о городе с высокими красивыми домами, и еле сдержал в себе слова: "Маша, выходите за меня замуж". Их нельзя было произносить сейчас. Он горько вздохнул об этом, а Маша, поняв его вздох по-своему, посочувствовала ему:

- У вас должно восстановиться зрение. Я разговаривала с врачом... С другим, не с этим. Он сказал, что это как если на сварку долго смотреть, то в глазах темнеет. А потом проходит...

- Спасибо, - еще крепче сжал он ее пальчики.

- У нас в базе со всех подводников и членов их семей

взяли подписку о неразглашении государственной тайны.

- Правда?

- А какой в этом толк? Если бы это вернуло папу...

На его кисть упала капля. Острая, как льдинка.

- Не плачьте, - вскинул он голову. - Не нужно.

- Вы очень хороший человек... Вы... Я...

Она высвободила свои пальцы и выбежала из палаты. Тулаев вскинул руки к затылку, чтобы сорвать повязку, вернуть в глаза туман и пройти сквозь этот зыбкий туман за нею, за оранжевым солнечным пятном, но тут на колени мешком откуда-то сверху шлепнулся Прошка. Кот вскинул лапки ему на грудь, понюхал подбородок и лизнул в щеку. Прямо как собака.

- Так ты все слышал, брат? - спросил его Тулаев.

Прошка со знанием дела промурчал.

- И ты мой выбор одобряешь?

Шершавым язычком, скользнувшим по щеке, Прошка выразил что-то свое, кошачье. Оно могло означать что угодно, но Тулаев воспринял его так, как ему хотелось в эту минуту.

Жизнь продолжалась. Казалось, что теперь у нее уже никогда не будет конца.