Страшилище

Глава 21

– А знаешь, Верочка, – дядя намазывал масло на хлеб с таким умиротворённым видом, что я едва узнавала в нём вчерашнего деспота. – Я утром заглянул в конюшню. Николай с Ерофеем совсем замучились с новой парой.

Я осторожно отпила чай, стараясь скрыть удивление. Дядя никогда прежде не интересовался хозяйственными делами настолько… по-доброму.

– Гнедые-то красавцы, но норовистые. Николай говорит, один особенно беспокойный, никак не привыкнет к упряжи. А Ерофей уже немолод, тяжело ему с такими строптивцами. Придётся мне самому заняться, – он довольно хмыкнул. – В молодости я неплохо ладил с лошадьми.

Я молча кивала, не веря своим ушам. Кто этот человек и куда делся тот вечно недовольный тиранище? Неужели это мое единственное прикосновение настолько изменило его?

– Может, и тебе стоит заглянуть в конюшню? Когда окрепнешь, конечно, – предложил он неожиданно. – Свежий воздух полезен для здоровья.

– Конечно, дядя, – ответила я, всё ещё пребывая в легком шоке от такого преображения.

Он даже поцеловал меня в лоб, прежде чем отправиться в свою комнату. Я так и замерла с кружкой в руке.

Лёжа в постели, я рассматривала тени от свечи на потолке. День выдался… необычным. Утреннее происшествие с дядей не выходило из головы. Как такое было возможно? Да, он не переменился внешне, но теперь передо мной был совсем другой человек. Как долго это будет работать и как повлияет на характер родственника, предстояло еще узнать.

Странно было видеть, как человек, еще вчера грозивший упечь меня в монастырь, сегодня интересуется моим здоровьем. Может, в этом даре нет ничего ужасного? Я ведь не заставила его делать что-то противоестественное, не подчинила его волю полностью. Просто… немного смягчила острые углы его характера. Разве плохо, если человек становится добрее?

Марфа говорила, что отец хотел, чтобы дар раскрывался постепенно. Теперь я начинаю понимать: почему. Это как учиться ходить: сначала держась за стену, потом делая неуверенные шаги и только потом свободно передвигаясь. Возможно, и с даром так же: начинать нужно с малого, с простых воздействий.

И всё же что-то меня тревожит. Где грань между помощью и манипуляцией? Имею ли я право менять людей, пусть даже к лучшему? А вдруг однажды я не рассчитаю силу? С другой стороны, разве не меняем мы людей каждый день своими словами и поступками? Разве добрый совет или поддержка не влияют на человека? Может мой дар просто более… концентрированная форма такого влияния?

Я перевернулась на бок, глядя на лунный свет, пробивающийся сквозь занавески. Отец знал об этом даре. И раз Марфа говорит, что он был хорошим человеком, значит, можно найти правильный путь. Нужно только быть осторожной и внимательной. И главное, не забывать, что любая сила требует ответственности. Засыпая, я думала о том, что завтра получу письма от Марии. Может быть, они прольют свет на то, кем я была раньше. И кем могу стать теперь.

Скрип колес и лошадиное фырканье разбудили меня рано утром. Подойдя к окну, увидела, как во двор въезжает телега, гружёная бидонами и корзинами. Любопытство взяло верх. Накинув легкий халат, я спустилась вниз. Марфа уже хлопотала у телеги, принимая молочные бидоны. Высокий крепкий мужик в домотканой рубахе и потёртом картузе ловко передавал ей припасы.

– Барышня Вера! – воскликнул он, заметив меня. Картуз тут же оказался в его руках. – Христос с вами! А мы уж думали… – он осёкся, явно не зная, можно ли упоминать о моей болезни.

Его честное обветренное лицо выражало искреннюю радость и какое-то детское изумление.

Здравствуйте, – я помедлила, не зная, как обращаться.

– Степан я, барышня. Из Берёзовки вашей. Не признали, видать? – он понимающе кивнул. – Оно и правильно, болели вы долго…

– Степан привозит нам молоко и яйца каждую неделю, – пояснила Марфа, принимая очередную корзину.

– Вся деревня за вас молится, Вера Николаевна, – Степан перекрестился, – Как узнали про батюшку вашего… Царствие ему Небесное… – он снова перекрестился. – А потом и вы слегли. Старухи наши свечки ставят, детишки «Отче наш» читают. Матушка моя Акулина, травы вам целебные передавала…

В его словах звучала такая искренняя забота, что у меня защипало в глазах. Эти простые люди, которых я даже не помнила, молились за меня, переживали…

– А уж как обрадуются все, что вы поправились! – продолжал Степан, косясь на моё не забинтованное лицо. – Батюшка ваш, он ведь… – мужик замялся, подбирая слова. – Добрый был. Справедливый. Когда у нас падёж скота случился, помог всем и деньгами, и новых животин купил. Сказал только: «Живите с добром.». Вот такой человек был…

Я слушала, жадно ловя каждое слово.

Степан говорил просто, без прикрас, и от этого его рассказ казался особенно ценным.

– А вот, барышня, творожок свежий, – спохватился он, доставая небольшой горшочек. – Жена моя, Дарья, специально для вас сделала. Говорит, после хвори силы нужны…

– Спасибо, Степан, – я приняла горшочек, чувствуя, как теплеют глаза от непрошеных слез.

– Да что вы, барышня! Это вам спасибо. И вам, и батюшке вашему. Мы завсегда помним…

Когда телега уехала, я еще долго стояла во дворе, прижимая к груди горшочек с творогом. Где-то там, в Берёзовке, жили люди, которые помнили и любили эту семью. Которые молились за меня, даже не зная, выживу ли я. И почему-то именно сейчас я особенно остро почувствовала потерю. Свою настоящую потерю.