В управлении об Огородникове знали немногое. Молчалив, редко улыбается, где-то в Центральной России возглавлял небольшой коллектив следователей, откуда и прибыл в Приуральск на должность начальника инспекции по личному составу, а после сокращения штатов его назначили исполняющим обязанности начальника отдела угрозыска.
С первых дней Огородников внес свои поправки в жизнь угрозыска: к нему не входили без стука; если в кабинете находился кто-нибудь из сотрудников, а другой, постучав, заглядывал в дверь, он молчал, и было непонятно, можно входить или нет. Поэтому каждый держался настороженно, сопоставляя Огородникова с ушедшим на пенсию Барабановым, человеком простым, внимательным и доброжелательным.
По указанию Огородникова, Нуждин привел к нему Давыдова. Откинувшись на спинку кресла, майор холодно оглядел доставленного, сказал Нуждину:
— Вы свободны.
«А Барабанов поступил бы иначе, предложил бы задержаться до окончания разговора с Давыдовым», — подумал Нуждин.
После его ухода Огородников положил папиросу на пепельницу, вышел из-за стола, прошелся по кабинету, остановился против Давыдова, широко расставив ноги, спросил:
— Все рассказал?
— Ага, — коротко ответил Давыдов, переминаясь с ноги на ногу.
— А о краже из квартиры Уткиных?
— Чо-о? — Давыдов скривил толстые губы. — Ежели меня не знаете — не прицеливайтесь, не пролезет. Я не из тех, которые в соломе пикают.
— А ты, оказывается, еще и обидчив, — выдавил Огородников, закинув мягкие руки за спину. — А с кем разговариваешь, знаешь? Я начальник уголовного розыска области!
— Ну и чо? По мне хоть сам министр. Начальник. Дайте доказательства, тогда потолкуем.
— И дадим!
— Не дадите! У вас их нету, потому как я к энтому делу не примазан. Их не шибко много было и по магазину. При обыске ничо не нашли. Сам рассказал, сам показал тайник.
Глаза Огородникова налились кровью, округлились, затем сузились. Он шагнул к столу, размял папиросу, закурил. «Как же так, — думал Огородников. — Нуждин доложил, что при обыске у Давыдова нашли много вещей, получается... если этот тип не врет... Странно...»
— Ладно, Давыдов, позднее поговорим, — успокоившись, произнес Огородников, снимая телефонную трубку. — Кто? Пусть ко мне зайдет Нуждин.
— Нам больше не о чем калякать. А квартиру я не брал, не по моей части хибары, спросите и Виталия Алексеевича, он меня знает.
В кабинете появилась тучная фигура Нуждина.
— Слушаю.
— Уведите, — бросил Огородников. — Потом зайдите ко мне.
Майор энергично кивнул белеющей головой, пропустил вперед Давыдова, шагнул за ним. В коридоре Давыдов остановился, закурил, коротким выдохом потушил спичку, спросил:
— Виталий Алексеевич, где Барабанов?
— Ушел на пенсию.
— А этот когда-нибудь работал в угрозыске?
— Не знаю, он приезжий.
— Дурак он.
— Это ты брось. У него высшее юридическое.
— Ну и чо? То ли с большим образованием нету самодурков? Вот вы спасательного поплавка не имеете, много нашего безалаберного брата попересажали, а кто на вас в обиде? Кто? Никто. Потому как вы сперва человек, потом уж работник угрозыска.
— Хватит базарить. Пошли.
— Подождите, накурюсь.
— Давай покороче.
— Ладно. — Давыдов сделал подряд две глубоких затяжки, продолжал: — Али когда и на кого Барабанов спускал кобеля? Никогда. А этот кричит: «Я начальник угрозыска!». Дурак, так и передайте. Я еще из колонии ему напишу.
Нуждин понимал: Давыдов в чем-то прав. Прав в том, что каждый человек, а тем более руководитель, какую бы должность он не занимал, должен перво-наперво быть человеком. Ведь из множества родов образования, каждое из которых важно само по себе, выше всех должно стоять образование нравственное, ибо только оно делает человека просто человеком.
— Я ему такое из колонии напишу...
— Хватит, кипяток, пошли! У нас в кабинете докуришь.
Давыдов раздавил на ладони недокуренную папиросу, засеменил по длинному коридору. Оставив его в кабинете с Погодиным, Нуждин возвратился к Огородникову.
— Садитесь, Виталий Алексеевич, — предложил Огородников, перебирая бумаги в черной папке. — Я сейчас.
Отыскав нужную бумагу и отложив ее в сторону, начальник угрозыска поглядел в крупное лицо майора, заговорил:
— Я, собственно, позвал вас ненадолго. Вы доложили, что у Давыдова обнаружено и изъято много вещей. Он же заявил, что изъятое сам отдал, уже после обыска. Что, плохо искали? Внесите ясность. — В голосе чувствовалось явное недовольство, овальное лицо окаменело.
Нуждин подробно рассказал, как все произошло.
— Выходит, Погодин чердак обыскал плохо? — хмуро спросил Огородников, глядя на запыленные носки ботинок Нуждина.
— Не совсем так, Валентин Андреевич. Он старался, но... не получилось... Не по халатности, по-моему. Просто недостаток опыта.
— Почему мне об этом не доложили? Полагалось?
— Виноват. Думаю, он сам крепко прочувствовал свою ошибку.
— Получится ли вообще из него настоящий работник уголовного розыска? — Огородников положил на пепельницу дымящую папиросу, зевнул.
— По-моему, получится. Хватка есть, желание — тоже. Башковит. Думаю, пора дать самостоятельность. Скорее освоится.
— Ладно, посмотрим. А что скажете о Давыдове? Хвостов у него не осталось? Он, кажется, подозревался в краже из квартиры?
— Нет. Там подозревали Садыкова, а не Давыдова. Давыдов не квартирник. Я же его знаю давно.
— Тогда все. Свободны.
Нуждин ушел, пяткой прихлопнув дверь, обитую темным дерматином.