Светотени

Леонид Млечин ПРОВЕРКА НА СПИД

Они остановились в деревне, состоявшей из двух десятков бамбуковых лачуг под тростниковыми крышами. Водитель загнал машину в тень, и они пошли к морю. По свежему запаху соли они почувствовали море раньше, чем увидели. Когда из пальмовой рощи вышли прямо на пляж, Доллингер вдруг испытал неведомое ему доселе чувство блаженства и спокойной радости, словно всю жизнь он где-то скитался и наконец на склоне лет вернулся домой. Тогда он понял, почему люди так стремятся в Гоа. Это была земля в первый день творения, рай перед грехопадением человека.

Несколько семей купались в море и в озере и загорали.

Доллингер и Мишель тоже выкупались. Мишель заплыл далеко и вернулся только через час. Доллингер, боясь обгореть, перебрался в тень. Он захватил с собой крем и тщательно втирал его в кожу. Шоколадного цвета детишки рассматривали его с удивлением — абсолютно белого человека они давно не видели.

— Божественное место, — пробормотал Мишель, рухнув на полотенце. — Здесь только и жить.

— Долго не выдержишь, — Доллингер всегда был склонен к скептицизму.

— Нет, я выдержу, — успокоил его Мишель, — Я бы тут до ста лет прожил. Покой, безмятежность, никаких волнений.

Доллингер перевернулся на другой бок. Мишель заснул. Он проснулся к вечеру. Доллингер прямо из корзины ел фрукты и сыр.

— Есть пара бутылок вина, — сказал он Мишелю, — но, к сожалению, теплого, холодильник в машине сломался.

— В отеле выпьем, — махнул рукой Мишель.

Назад они добирались часа три. В гостинице переоделись и спустились в ресторан. Мишель ужинал с аппетитом, Доллингер был умерен.

Около полуночи они прошли в бар. Здесь была более демократичная атмосфера. Ресторан мало кому был по карману, а бутылку пива мог выпить каждый.

Доллингер и Мишель заняли лучший столик. Бармен поставил пластинку, которую Доллингер в последний раз слышал в студенческие годы. Эта музыка вызывала ностальгические чувства.

— Чудной народец собрался, — заметил Мишель, пристально разглядывавший женщин.

Какой-то длинноволосый европеец подсел к ним.

— Хотите коричневого сахара?

— Это еще что такое? — спросил Доллингер соседа.

— Коричневый сахар — это героин, смешиваемый обыкновенно с какой-нибудь дрянью, — вполголоса ответил Мишель.

— Сколько?

— Коричневый сахар — двадцать рупий порция, — с готовностью пододвинулся длинноволосый.

Но Доллингер покачал головой, и продавец наркотиков исчез.

— Двадцать рупий — полтора доллара, дешевка, — заметил Мишель.

Доллингер с интересом прислушивался к разговорам вокруг. Он ловил обрывки знакомых фраз и выражений, звучали известные ему имена… Он как будто и в самом деле вернулся в свою молодость. Все, что он считал давно прошедшим, здесь было живо и обсуждалось.

Атмосфера шестидесятых, молодежного бунта и контркультуры в Европе и в Северной Америке, канувшая в небытие, здесь, под ослепительным индийским солнцем, странным образом сохранилась.

С того момента, как самолет «Индиан эйрлайнз» доставил их из Бомбея в Гоа, в аэропорт Даболим, Доллингер ощущал некую нереальность окружающего ею мира. Здесь жили люди, приехавшие сюда почти двадцать лет назад и оставшиеся навсегда. Гоа стал конечным пунктом странствий тех, кто, разочаровавшись в Старом и Новом Свете, надеялся на исполнение обещаний, которые шестидесятые дали молодежи… Они потянулись сюда со всего света, обосновавшись сначала в Калангуте, а потом постепенно перемещались все дальше и дальше на север, подальше от людских глаз и особенно от объективов фоторепортеров. Здесь был рай для хиппи: самые красивые в мире пляжи, мягкие, спокойные люди вокруг и дешевые наркотики.

В странах, некогда сотрясавшихся молодежными бунтами, контркультура превратилась сначала в моду, а затем в воспоминание. Гоа предстал перед хиппи Ноевым ковчегом шестидесятых, плывущим над океаном цинизма и безнадежности.

Люди ходили голыми по пляжам, жили в каких-то лачугах, питались фруктами, курили марихуану… Время от времени в поисках рая появлялся новичок, и неделю пляж жил на его деньги. Доллингеру и Мишелю показали рыночек, на котором недавно прибывшие в Гоа хиппи распродавали то, чем их снабдил в дорогу родной дом. На веревках, протянутых между пальмами, развевалась одежда. На тростниковых циновках лежали радиоприемники, фотоаппараты, часы, книги, кожаные кошельки, рюкзаки. Новички стремились расстаться с вещами — в попытке сделать свою жизнь проще и духовнее. Индийцы скупали все это за гроши, во и жизнь в Гоа была безумно дешевой. Те, кто все распродал, позировали туристам, которые приезжали сюда на автобусах: фотография голого европейца казалась индийцам экзотикой.

Еще несколько человек подсели к Доллингеру и Мишелю. Кто-то предложил травки; самокрутка пошла по кругу. Рядом с Мишелем оказалась молодая женщина. Она сказала, что приехала в Гоа «несколько лет назад». Доллингер заметил, что обосновавшиеся здесь европейцы не называют точных дат: для них время перестало делиться на привычные равные промежутки — часы, дни, годы, а превратилось в единый нескончаемый и ничем не прерываемый поток.

— Кто-то, кому мои деньги были нужны больше, чем мне, забрал все, что я привезла с собой, — безмятежно рассказывала она. — Я купалась. Когда вышла из воды, моих вещей не было. Сидела на пляже и ждала… Какие-то люди подошли, взяли с собой, накормили, поделились тем немногим, что у них было.

Мишель, подогретый выпитым, смотрел на нее с большим интересом. Доллингер незаметно для других что-то шепнул ему. Мишель недовольно отстранился. Он повернулся к женщине и стал ее о чем-то расспрашивать.

Доллингер посматривал на часы. Казалось, он потерял интерес к хорошо сохранившимся хиппи. Бар понемногу пустел. Остались лишь накурившиеся марихуаны люди вокруг их столика. Доллингер, видно, потерял терпение. Он положил руку на плечо Мишелю.

— Нам надо идти. Завтра важная встреча.

Мишель нетерпеливо стряхнул его руку.

— Завтра! — отрезал он. — А сегодня я отдыхаю. За меня не беспокойтесь — буду завтра как стеклышко.

Он схватил свою новую подружку за руку и потянул из-за стола. Она на минуту задержалась, чтобы взять у соседа две самокрутки с марихуаной, и последовала за ним.

Доллингер подошел к стойке и заказал индийской содовой воды. Он почти ничего не пил в этот вечер. Бармен, говоривший на смешном английском, поставил перед ним высокий стакан.

— Я вижу это изо дня в день. Появляется новичок, он всему улыбается, всем рад, у него есть деньги, он приехал сюда на неделю. К нему за столик подсаживается завсегдатай, заказывает выпивку… Потом подсаживается его друг. «Вам негде остановиться? — заботливо спрашивают они. — У нас много места. Поживите у нас». Подсаживается женщина: «Да, конечно, поживите с нами. У нас весело. Хотите коричневого сахара? Мы все — счастливая семья. Пойдете с нами?» К этому времени все ее приятели разошлись… Остались только она и мальчик, который приехал посмотреть, как живут хиппи. Она кладет ему руку на бедро. Они еще выпивают. Они уходят вместе… Когда я вижу его в следующий раз, он бледен и худ. Его деньги, фотоаппарат, паспорт исчезли… Он ждет в баре новичка, туриста, подсаживается к нему, заказывает выпивку и спрашивает: «Вам есть где остановиться?»

Рассказывая эту поучительную историю, бармен не переставая протирал стаканы.

Когда Доллингер расплатился, бармен кивнул на дверь:

— Не мое дело, конечно, но советую присмотреть за приятелем.

— Он уже взрослый, и у меня нет опекунских прав, — ответил Доллингер. — Нам завтра рано уезжать. Опоздает, пусть пеняет на себя.

Доллингер говорил правду. Их ждал человек, ради встречи с которым они прилетели из Женевы. Это должна была быть конфиденциальная беседа, и Доллингер отпустил водителя. Прежде чем лечь спать, он вышел на улицу и еще раз осмотрел машину. Он хотел быть уверен в ней завтра.

Доллингер вернулся в свой обшарпанный номер, расстелил постель, но не лег. Быстро сложил все вещи в дорожную сумку. Ничего ценного у него с собой не было. Деньги и паспорт при себе; полицейский чиновник в Бомбее предупреждал — главное не потерять паспорт, не принимать наркотиков, посещать только безопасные места. «Обо всех случаях, когда вам предлагали наркотики, сообщайте нам, — попросил чиновник, — Было несколько смертных случаев. Среди хиппи тоже есть разные люди. Из-за десяти рупий могут удавить человека…»

Мишель занял номер по соседству. Доллингер вышел в коридор, постучал в дверь. Молчание. Вернулся к себе. Подождал. Выглянул на общий балкон. Дверь в номер Мишеля была приоткрыта. Сняв обувь, быстро прошел по старым бамбуковым циновкам в соседний номер.

Его спутник лежал в кровати с женщиной, решавшей навсегда остаться в Гоа. Доллингер громко позвал: «Мишель!» Никто не шевельнулся. Оба спали тяжелым, наркотическим сном. Доллингер подхватил Мишеля под руки и потащил в ванную комнату, пустил воду. Мишель обвис у него на руках, сипло дышал, что-то невнятно бормотал.

Когда набралась вода, Доллингер резким движением опрокинул Мишеля в ванную, так что его голова оказалась под водой. Мишель дернулся, но слабо. Доллингер крепко держал его, пока не почувствовал: все! Выключил воду.

Он оставил в ванной свет и плотно прикрыл дверь. Заглянул в спальню и закрыл изнутри дверь на балкон. Женщина спала. Доллингер вышел в коридор и вернулся к себе. Точно так же закрыл свою балконную дверь, подхватил сумку и спустился вниз.

Машина завелась сразу. Доллингер бросил сумку на заднее сиденье и осторожно съехал на дорогу.

После всего, что произошло в Женеве в последние дни, Мишель стал опасен. Его искала полиция, а он почему-то решил, что может вести себя на равных с Доллингером, решил, что может претендовать на большее, на партнерство. А какой ему Мишель партнер? Сомнительная личность, полжизни под чужим именем, сам, наверное, забыл, какое подлинное…

К Венеру Доллингер относился иначе: он был частью юности. Как и Мариссель… Жаль, что жизнь их развела.

Приближался рассвет. Но Доллингер не мог забыть вчерашний закат, небо пурпурное и золотое, пляж, который выглядел как декорация к фильму о Гогене на Таити: пальмы, хижины из пальмовых листьев, отсветы пламени на обнаженных телах… Безмятежный покой. Доллингер так наслаждался им после всего, чем вынужден был заниматься последнее время в Женеве…

Мариссель включил телевизор. Передавали новости.

«В декабре прошлого года Жозефина Келин пережила операцию на сердце, во время которой ей делали переливание крови. Через две недели после операции — по единодушному мнению врачей она прошла вполне благополучно — у нее развилось странное легочное заболевание, затем тяжелейшая лихорадка и какие-то еще экзотические болезни. Разумеется, тяжелая операция на сердце, случается, как бы открывает шлюзы для разного рода недугов, атакующих больного, но в данном случае на Жозефину Келин словно ополчились все силы небесные. Врачи ничего не могли объяснить встревоженным родственникам. Возможно, Жозефина Келин так никогда бы и не узнала о причинах своего отчаянного состояния, но несколько дней назад по недосмотру медицинской сестры она смогла ознакомиться с пухлой историей собственной болезни. Там среди множества подшитых документов чисто медицинского характера она увидела письмо оперировавшего ее хирурга. Кардиолог писал ее лечащему терапевту: «Мы выяснили, что одна из порций крови, перелитой нашей общей пациентке, взята у донора, только что госпитализированного с подозрением на СПИД». Этот факт скрывали от Жозефины. Муж Жозефины Келин подал иск, требуя от больницы компенсации за потерянное здоровье жены. Похоже, что в больнице напуганы скандалом. Они понимают, что не могут подвергать риску свою репутацию, и объявили о намерении брать у доноров дополнительные анализы. Однако ассоциация производителей крови и плазмы приняла это решение в штыки: она по-прежнему утверждает, что обычной процедуры проверки доноров вполне достаточно и вообще шансов заболеть СПИДом при переливании крови меньше, чем попасть под автомобиль… Кроме того, предупреждает ассоциация, стоимость одной порции крови возрастет на пятьдесят франков, а станции переливания крови лишатся, как минимум, каждого пятнадцатого донора — поскольку по результатам анализов будут отвергнуты очень многие… Одним словом, — заключил ведущий новостей, — индустрия переливания крови и плазмы думает, разумеется, только о своих интересах. Угроза жизни и здоровью тех, кому будут переливать кровь, во внимание не принимается».

Мариссель уже слышал об этой истории. Вчера коллеги рассказали ему о несчастье пожилой жительницы Базеля, которой суждено испить всю чашу страданий, не только физических, но и нравственных. Она сознает, что ее ждет мучительный конец, поскольку еще ни один больной СПИДом не вылечился. Но ее положение усугубится тем, что не только прежние знакомые, соседи и сослуживцы станут остерегаться общения с супругами Келин, но и даже ближайшие родственники предпочтут отделываться телефонными звонками. Ее муж может лишиться работы и страховки — страховая компания делает все, чтобы не страховать тех, кто может заразиться СПИДом. Они вряд ли найдут сиделку, которая не боялась бы заразиться сама. Да и не все врачи с прежней охотой станут лечить больную; хотя прямой отказ для доктора невозможен, хитрые медики всегда находят возможность увильнуть от исполнения долга. СПИД — все еще таинственная болезнь; несмотря на уверения специалистов, что она не передается при повседневном общении, никто не желал бы своим примером опровергнуть их выводы.

Последние годы Мариссель не занимался практической медициной, и рассуждения его носили абстрактный характер, но всю дорогу до штаб-квартиры Международного комитета Красного Креста он пытался представить свою реакцию на предложение поработать с больными СПИДом. Сейчас он был безоговорочно готов. Сохранит ли он мужество в тот момент, когда от него потребуется взяться за дело? Мариссель навсегда запомнил день, когда впервые столкнулся с безжалостной болезнью. Это было восемь лет назад…

В тот день Мариссель тоже долго ждал лифт, чтобы подняться к себе, но когда кабина спустилась вниз и двери раскрылись, ему пришлось отступить в сторону. Миновав неуклюжего охранника, сделавшего попытку вытянуться, в холл вошли директор Международного комитета Красного Креста, президент МККК и четыре члена исполнительного совета. Только один человек из всей группы был незнаком Марисселю, но когда лифт мягко скользнул вниз — в подвальный этаж, где находится архив, Мариссель догадался, что в святая святых комитета допущен известный историк, ректор Женевского университета Жан-Клод Фавэ.

Мариссель проработал в Международном комитете Красного Креста более десяти лет, но он ни разу не имел возможности даже краешком глаза заглянуть в архив. Там внизу, на бесконечных металлических стеллажах, залитых неоновым светом, покоятся миллионы документов. Нигде больше в мире не собрано столько знаний о самых мрачных страницах истории последних ста с лишним лет, нигде нельзя узнать так много о гнусных преступлениях, о страданиях сотен тысяч людей, о человеческих трагедиях… То, что видят и слышат посланцы Красного Креста, то, что им сообщают добровольные информаторы, то, о чем свидетельствуют пленные и заключенные, подвергавшиеся пыткам, то, что в свое оправдание считают нужным сказать власть имущие, — все это в микрофильмах, аккуратно подшитых документах и тщательно подобранных фотографиях хранится как величайшая тайна.

Архив комитета — не только история его деятельности, это источник власти и влияния. Одному богу известно, сколько бы разразилось политических скандалов, если бы к этим стеллажам получили доступ журналисты и исследователи. Но руководство комитета позаботилось о том, чтобы избежать такого рода историй, которые могли бы повредить репутации МККК и его отношениям с сильными мира сего. В архиве трудятся всего тридцать человек, и они строго предупреждены относительно необходимости держать язык за зубами. Лишь некоторым историкам, представившим серьезные рекомендации, могут быть открыты некоторые архивные материалы, но в этом случае рукописи их трудов подвергаются цензуре МККК.

Когда профессор Фавэ и руководители МККК спустились в архив, лифт наконец освободился и Мариссель поднялся к себе. Он прошел в комнату и поставил бумажный стаканчик с кофе на угол стола, освобожденный от бумаг: всю неделю он писал отчет о своей второй африканской командировке. Когда зазвонил телефон, он неохотно взял трубку.

— Мариссель? — донесся далекий голос. — Я звоню из больницы Питье-Сальпетриер. Люсиль… умерла ночью. Если ты хочешь успеть на похороны, поспеши.

Люсиль погибла от пневмоцистной пневмонии. Никто из работающих в Международном комитете Красного Креста — за исключением бухгалтеров и архивариусов — не считал свою работу синекурой. Отдел кадров вел скорбный счет погибших при исполнении своего долга. Но от пневмоцистной пневмонии еще никто никогда не умирал…

С Люсиль Марисселя связывали особые отношении, не любовные, а узы редкого в его жизни полного взаимопонимания. Они встретились в Тропической Африке. Мариссель несколько лет проработал в одной из женевских клиник и предложил свои услуги Международному комитету Красного Креста. Люсиль уже тогда была опытным врачом-хирургом. В первой африканской командировке их было десять человек. Когда к власти в Уганде пришел Иди Амин, их группу выслали. Через несколько лет им разрешили вернуться, но поехать решились только пятеро. Люсиль не колебалась ни минуты.

Работа была адской не только из-за удушающей жары и нескончаемого потока больных — целыми днями они не отходили от операционных столов, — но и потому что не хватало медикаментов, плазмы и крови для переливания, инструментов. Женева аккуратно отправляла им грузы со всем необходимым, но до их группы в лучшем случае доходила половина. Особенно не хватало одноразовых шприцев; гепатитом заболевал каждый четвертый из прооперированных — и только из-за плохо продезинфицированных инструментов. В операционных водилась всякая гадость, и, видя, что привычная чистота недостижима, медсестры махнули рукой на гигиену. Уговоры не помогали, девушки считали себя заговоренными. Так продолжалось до той истории… Какой-то мелкий торговец обратился за помощью в находившуюся по соседству больницу. Его мучила страшная лихорадка, перемежавшаяся с сильными кровотечениями. Местные африканские врачи оказались в тупике: больного лечили, чем могли, им занималась половина медицинского персонала. Через несколько дней все, кто делал ему уколы, брал анализы, почувствовали те же симптомы. Неизвестная болезнь поразила и нескольких пациентов, лежавших в других палатах: можно было предположить, что инфекция попала к ним из-за использования одних и тех же иголок, недостаточно хорошо продезинфицированных шприцев…

За помощью обратились к группе Международного комитета Красного Креста. Мариссель и Люсиль прибыли первыми. Им стало ясно, что самые сильные антибиотики не могут остановить развитие таинственной болезни, от которой в больнице уже умерло несколько человек — и первым — принесший ее несчастный торговец.

Люсиль немедленно ввела в больнице карантин, всех заболевших изолировала, медицинскому персоналу объяснила, что единственная возможность спастись — строго соблюдать правила гигиены. Трупы сжигали на заднем дворе. Через полтора месяца с эпидемией было покончено. Неизвестная болезнь погубила 153 человека.

— И я просто не знаю, что написать в отчете, — пожаловалась Люсиль. — Я участвовала во вскрытиях половины умерших вместе с патологоанатомом… Никаких видимых причин для столь быстрой смерти… Африканцы говорят, что их убили духи.

Когда их миссия завершилась, Люсиль и ее подруга, врач-анестезиолог, улетели в Париж. Люсиль плохо себя чувствовала, у нее пропал аппетит, к утру простыни становились мокрыми от пота, она быстро худела. Все шутили, что обычно европейцы с трудом адаптируются в африканском климате, а на Люсиль плохо действует Париж. Когда у нее неестественно распухли лимфатические узлы, ей пришлось обратиться в клинику и пройти обследование. Она побывала у лучшего специалиста по тропическим болезням. Врачи не нашли никакой инфекции. Это напомнило ей ее собственное недоумение, которое она испытала два года назад, столкнувшись с неизвестной болезнью… Может быть, она тогда заразилась. Но почему болезнь проявилась только сейчас, через двадцать пять месяцев? Такой долгий инкубационный период?

В какой-то момент она приободрилась: распухшие лимфоузлы стали приходить в норму. Но уже через несколько дней на нее обрушилась новая беда: она не могла дышать, ее спасали только кислородные баллоны.

И сразу же возник целый ворох болезней, терзавших ее ослабленное тело. Анализ крови привел ее в отчаяние: количество Т-лимфоцитов, обеспечивающих иммунную защиту организма, в крови уменьшалось с ужасающей скоростью. Единственной причиной мог быть рак лимфоузлов, но биопсия опровергла это предположение, рака не было.

Ее подруга пересказывала Марисселю все новости по телефону. Узнав, что Люсиль стало хуже, Мариссель решил, что поедет в Париж, как только закончит отчет, который писал от имени их двоих. Но не успел…

В утреннем тумане Мариссель чуть было не проскочил поворот направо и вынужден был вернуться немного назад. На площади перед Европейским отделением ООН было оживленное движение. В женевском Дворце наций очередное международное заседание — за их калейдоскопом Мариссель уследить не мог, — и машины с дипломатическими номерами въезжали в широко открытые ворота. Улучив минутку, Мариссель перебежал через дорогу и стал подниматься к себе — в одно из зданий, принадлежащих Международному комитету Красного Креста.

У себя в кабинете на столе он нашел записку, оставленную секретарем: «Вас ищет господин Доллингер. Очень просил позвонить». Слово «очень» было дважды подчеркнуто. Секретарь отличалась исключительным хладнокровием, граничащим с флегматизмом; если ее заставили прибегнуть к помощи фломастера, значит, звонивший был исключительно настойчив. Старательно исполнив его просьбу, секретарь, естественно, не могла предполагать, что меньше всего на свете Мариссель, милый и обаятельный руководитель отдела, хотел бы звонить, переписываться и вообще иметь дело с главой фармацевтического концерна «Доллингер-Женева» господином Доллингером.

Преподобный Уолтер Александр из баптистской церкви сказал журналистам: «Я думаю, мы должны поступить с возможными распространителями СПИДа так, как велит Библия — перерезать им глотки…»

Несколько преступников попытались использовать страх перед СПИДом. Один из грабителей, явившись в нью-йоркский банк, протянул кассиру записку с незамысловатым текстом: «У меня нашли СПИД, мне осталось жить меньше месяца». Это сработало. Вместо того чтобы опустить предохранительную шторку и вызвать охранников, кассир, словно загипнотизированная, протянула грабителю обандероленную пачку с десятью тысячами долларов, которая лежала перед ней. Когда ее потом допрашивали полицейские, она призналась, что смертельно испугалась. «Я могла заразиться этой страшной болезнью, если бы он плюнул на меня или просто дышал в лицо…»

Министр здравоохранения решила, что страна должна увидеть ее пожимающей руки больным СПИДом. Такие фотографии, появись они в газетах, считали в министерстве, несколько успокоили бы людей. Ей не сразу удалось найти подходящую больницу. Многие врачи отказывались участвовать в этой акции, назвав ее циничной попыткой имитировать активность, в то время как на самом деле федеральное правительство почти устранилось от реальной борьбы.

Истерия вокруг СПИДа, накатывавшаяся на страну волнами, способна была внушить страх каждому. Даже такому отчаянному цинику, как Венер, который никогда ничем не болел и рассказы других о болезнях воспринимал с удивлением. От всех и от всего он ждал подвоха, только не от собственного организма. Даже беспорядочный образ жизни последних лет на нем не отразился. По-юношески стройный, он позволял себе не заглядывать в таблицу калорий и заказывал на завтрак то, что хотел. К зависти окружающих.

Венер практически не читал газет (он получал несколько специальных журналов по электронике и раскладывал их в приемной своей фирмы, которая занималась компьютеризацией банков), редко смотрел телевизор, но всякий раз, когда ему попадал в руки газетный лист или загорался голубой экран, речь неизменно шла о синдроме приобретенного иммунодефицита. Появились и знахари, обещавшие рецепты спасения от СПИДа.

У себя в почтовом ящике Венер находил рекламные проспекты компаний, предлагавших курс лечения СПИДа стоимостью в две-три тысячи долларов. Министерство здравоохранения правильно среагировало, установив справочный телефон с шестью операторами. В день им приходилось отвечать на десять тысяч звонков с вопросами о СПИДе.

В клубе Венеру рассказали, что городские молодежные банды избивают всех, кого они подозревают в гомосексуализме и наркомании: «Если мы не убьем их сейчас, со временем они убьют всех нас своей болезнью».

— Наркотики я не употребляю, мальчиками не интересуюсь, мне бояться нечего, — уверенно заявил Венер.

— Этой мерзостью можно заразиться даже от собственной жены, — мрачно заметил его постоянный партнер по бриджу.

— Я предусмотрительно отказался от этого троянского копя и сохранил свободу.

— Холостому еще хуже, — утешил его партнер. — За женой, по крайней мере, можно уследить. Да и вообще, не знаешь, откуда ждать беды. Теперь так: хочешь сделать операцию, обращайся к родственникам или близким друзьям, не согласится ли кто сдать кровь специально для вас.

— А если попадешь в аварию? Возить с собой байку консервированной крови? — хмыкнул Венер.

— И с лекарствами надо быть осторожнее, — продолжал тот поучать Венера. — От интерферона я уже отказался. Для его изготовления требуется плазма. А кто сдает кровь? В основном наркоманы и гомосексуалисты, чтобы заработать. Вот ведь как получается: принимаешь интерферон, чтобы предохраниться от гриппа, а получаешь СПИД. Я полагаю, этот список придется увеличивать. В наше время всего приходится бояться.

Вечер в клубе не доставил Венеру обычного удовольствия. Мрачный бриджист, служивший в крупной авиационной фирме, нагнал на него тоску. Венер ни разу не покупал интерферон, но само сознание подстерегающей повсюду опасности, причем невидимой, раздражало его. Он умел рисковать, но когда знал свои карты, а тут игра втемную.

Всем его знакомым казалось, что Венер прекрасно освоился в Соединенных Штатах. На самом деле он уютнее чувствовал бы себя в скромных масштабах своей родной Швейцарии. Но возвращение домой все откладывалось и откладывалось…

Фармацевтическая компания «Доллингер-Женева» получила лицензию на выпуск необходимого больным гемофилией «фактора-VIII», прошедшего специальную термическую обработку. Предполагалось, что обработка исключит возможность заражения гепатитом. Но те, кто потребовал проведения термообработки, разумеется, были обеспокоены не гепатитом. С этим заболеванием медицина более или менее уверенно справлялась. Боялись СПИДа.

Прежняя лицензия была аннулирована вслед за аналогичным решением американской администрации. Несколько больных гемофилией погибли от СПИДа, и это дало врачам основание утверждать, что вирус иммунодефицита человека передается при переливании крови, и требовать контроля над этой индустрией.

Больные гемофилией, а их сравнительно немного — несколько тысяч человек, держатся сплоченно, помогают друг другу, собирают деньги на исследовательские работы, успешно занимаются лоббистской деятельностью. Эта болезнь, преследовавшая поколения европейских монархов, возникает всего лишь из-за неполадки в одной молекуле генетического кода. Одна-единственная молекула решает: будет свертываться кровь или нет.

Появление «фактора-VIII» открыло новые перспективы для больных гемофилией. Прежде они могли рассчитывать прожить два — максимум три десятилетия, заполненных регулярными посещениями больницы, где им делали переливание крови. Инъекции «фактора-VIII», который готовили из донорской крови, возвращали крови больного естественную способность сворачиваться. В благоприятной ситуации они могли рассчитывать на достаточно долгую жизнь.

За стерилизованный препарат Доллингер установил вдвое большую цену. Годовой курс тем самым обошелся бы теперь больному в круглую сумму от пятидесяти до ста тысяч франков. Немногие больные гемофилией могли пользоваться столь дорогим препаратом.

Корреспондентам, обратившимся к нему за разъяснениями, Доллингер лаконично ответил, что всего лишь выполняет предъявленные ему требования.

— Некоторые утверждают, что принятые нами меры контроля недостаточно жестки и сохраняется возможность заражения вирусом иммунодефицита человека. Я не ученый, но, думаю, выводы, сделанные на спекулятивной основе, как минимум, сомнительны, если не сказать сильнее… Пока что это привело к резкому удорожанию жизненно важного для многих людей препарата. Но мы ничего не можем поделать. Наша цель — путем снижения издержек производства удешевлять лекарства, но в данном случае мы обязаны были подчиниться. Сейчас ведется атака на интерферон. Вероятно, и этот препарат в результате дополнительных затрат на его производство подорожает. Кто проиграет в таком случае?

Доллингер принял корреспондентов в своем скромно обставленном рабочем кабинете. Две-три картины на стенах, большой письменный стол с двумя телефонами. Доллингер предпочел пересесть на диван. Журналистам принесли стулья. Секретарь включила два торшера. В комнате стало душно и жарко, но Доллингер чувствовал себя вполне уютно.

— Некоторые врачи ведут сосредоточенную осаду индустрии, занимающейся созданием запасов крови и плазмы для переливания. У меня в этой сфере нет коммерческих интересов, и я могу говорить как сторонний, но не безразличный наблюдатель. Даже если действительно были случаи заражения СПИДом при переливании крови (в чем я все же позволяю себе усомниться), возможность такого заражения измеряется ничтожной цифрой — одна на миллион, а разговоры вокруг этого, боюсь, оставят нас без достаточных запасов. Статистика известна: как только в газетах появились первые сообщения, резко уменьшилось число желающих сдавать кровь — на тридцать процентов в сравнении с прошлым годом. В Женеве и других городах обнаружилась нехватка крови и плазмы. Мне страшно подумать о ситуации, когда пострадавший в результате несчастного случая человек погибнет только из-за того, что в больнице, куда его доставит «скорая помощь», вышел запас крови…

— Однако, — прервал его один из журналистов, — в университетской больнице уже делают дополнительные анализы, с тем чтобы не только выявить наличие антител к вирусу, но и определить состояние иммунной системы донора.

Университетская клиника действительно с недавних пор предпочитала делать своим донорам соответствующие анализы. Один из доноров был отвергнут из-за нарушений в его иммунной системе. Обычное соотношение Т-помощников и Т-подавителей (то есть лимфоцитов, стимулирующих и угнетающих защитные силы организма) — два к одному — у него было нарушено. Донора попросили еще раз сдать кровь на анализ. Он отказался. Через несколько месяцев у него нашли пневмоцистную пневмонию, которая, как теперь стало ясно, — верный признак СПИДа. К этому времени он успел десять раз сдать кровь, причем все десять раз на станции переливания крови, формально принадлежавшей дальнему родственнику жены Доллингера, а фактически купленной на его деньги. Кровь зараженного СПИДом донора разошлась по клиникам. Спасая людей от гибели, им вливали, по существу, медленно действующий яд. Доллингер молил бога, чтобы естественная смерть настигла этих людей раньше, чем проснется вирус.

— У университетских врачей совсем иная задача, — внушал он. — Они не столько лечат, сколько занимаются наукой. Я могу только приветствовать любые их изыскания, оплаченные бюджетом университета. А кто оплатит сложные и дорогостоящие анализы в системе общественной медицины? Кровь резко подорожает, и какие-то несчастные лишатся возможности сделать запланированную операцию.

— Ваши слова могут истолковать как нежелание поставить преграду новой болезни, — заметил журналист.

— Ну, это была бы попытка с негодными целями, — возмутился Доллингер. — Я уже однажды достаточно подробно высказывал свою точку зрения. Могу повторить. СПИД — болезнь социальная. И лечиться она должна не столько медицинскими, сколько социальными средствами. Мы прекрасно знаем, кто распространители болезни. Это наркоманы, проститутки и гомосексуалисты. Эти три группы и без того доставляют обществу достаточно хлопот и неприятностей. Но как общество в высшей степени демократическое и либеральное мы долгое время мирились с их фокусами. Теперь, когда под угрозу поставлено здоровье нации, думаю, подход должен быть иным. Демократия — это не анархия. Это прежде всего порядок, дисциплина и уважение законов. К сожалению, наши законы не соответствуют изменившейся ситуации.

Что я считал бы необходимым?

Во-первых, составить поименные списки тех, кто входит в так называемые «группы риска». Надеюсь, полиция в состоянии справиться с этой несложной задачей.

Во-вторых, провести поголовное обследование всех, кто занесен в эти списки.

В-третьих, каждого, кто заражен вирусом иммунодефицита человека, немедленно изолировать.

— Это непопулярная точка зрения, господин Доллингер. Кто-то может назвать такой подход фашистским. Ведь эти люди имеют такие же права, как и все… Стоит только начать ограничивать чьи-то права, и не остановишься…

Доллингер не обиделся.

— Мы все очень падки на слова-мифы. А надо жить в реальном мире. Никто же не протестует против существования лепрозориев. Почему? Потому что больных проказой веками изолировали от общества. Кстати говоря, и в их личных интересах тоже. Общество берет на себя все расходы, обеспечивая им и медицинское обслуживание, и работу, и досуг. Кто скажет, что проказа опаснее СПИДа? Почему же в данном случае мы боимся быть реалистами? Я уж не говорю о том, что сами зараженные могут стать жертвой каких-то хулиганов… В специальных зонах им будут гарантированы лучшие достижения медицины и фармакологии. Концерн «Доллингер-Женева» готов принять участие в снабжении лекарственными препаратами таких зон…

Доллингер проводил журналистов до дверей. Из соседней комнаты появилась секретарь, чтобы убрать чашки и вытряхнуть пепельницы.

Доллингер считал сегодняшнее интервью полезным делом. Ему важно было сейчас позаботиться о своей репутации.

Последние несколько месяцев концерн «Доллингер-Женева» испытывал серьезные финансовые затруднения. Спасти положение можно было либо резким увеличением объема продаж, либо инъекциями капитала. Доллингер сделал все, что мог. «Посмотрим, — сказал он сам себе, — на что способны Стэнли Венер и нанятый им Мишель…»

Усевшись в кресло главы собственной компьютерной компании, Венер забросил бейсбол, бег и вообще спорт. В штате компании кроме него числилась только секретарь, но Венеру нравилось представляться: «Владелец компании…» Одаренный от природы, он не сидел без работы.

Полгода он занимался — по просьбе «Бэнк оф Калифорния» — компьютеризацией его денежных операций. Группа независимых экспертов, приглашенных банком, засвидетельствовала, что система, предложенная Венером, вполне безопасна. Время от времени он приезжал в банк. «Механизмам необходима смазка, а компьютерам — контроль», — объяснял он директору «Бэнк оф Калифорния».

Каждое появление в банке он использовал для получения бесплатных советов у лучших финансистов на Западном побережье. Никто не отказывал ему в рекомендациях, но не похоже было, чтобы подсказки шли впрок. Свое дело Венер знал прекрасно, но коммерческие операции ему не удавались. Венер не падал духом, его изобретательный ум рождал новые комбинации, которые он выносил на суд друзей-финансистов.

Женевский аэропорт после нью-йоркского показался совсем маленьким, провинциальным. Иммиграционный инспектор без интереса глянул во французский паспорт Мишеля и потянулся за следующим. Минут пятнадцать пришлось подождать, пока на ленте транспортера появятся два чемодана. Багаж был чистой воды маскировкой: никаких вещей у него с собой не было и быть не могло, но пассажир трансатлантического рейса, путешествующий без багажа, вызывает подозрение у полиции в аэропорту, поэтому он купил два самых дешевых чемодана и напихал в них всякий мусор, вроде полотенец, украденных в нью-йоркском отеле. Теперь от этих чемоданов предстояло еще где-то избавиться. Он вышел из стеклянного здания аэропорта и поискал глазами такси.

Таксист высадил его перед небольшим отелем в новой части города.

— Номер стоит сто пятьдесят франков. Завтрак, разумеется. В номере есть кухня с холодильником и электроплитой…

Он кивнул и взял регистрационный бланк. Окно в номере выходило на какую-то стройку, затянутую не рассеявшимся с утра туманом. Он сбросил куртку, разделся, положил себе на кровать второе одеяло и лег.

У него был длинный день. Оба раза — в Нью-Йорке и в Женеве, — предъявляя паспорт, он ожидал худшего, но, видимо, документы были сработаны на совесть. Конечно, и хирург основательно поработал над его лицом, по фотографиям, которые остались в распоряжении ФБР и, наверное, переданы Интерполу, его узнать почти невозможно.

Мишель позвонил крупному торговцу бриллиантами в Женеве Роберту Лэйну, сказал, что действует по поручению «Бэнк оф Калифорния».

— На какую сумму вы хотели бы приобрести бриллианты? — поинтересовался Лэйн.

— Я полагаю, порядка восьми-девяти миллионов долларов, — легко ответил Мишель. — Разумеется, я действую не по своей инициативе и покупаю не для себя, я всего лишь представитель настоящего покупателя.

В тот же день Лэйн получил телекс из банка, подтверждающий полномочия Мишеля: он действует по нашим инструкциям и вправе совершать продажи в пределах десяти миллионов долларов США. Телекс был подписан вице-президентом «Бэнк оф Калифорния», но послал его Стэнли Венер, воспользовавшись своим свободным доступом во все помещения банка…

Венер приехал в «Бэнк оф Калифорния», как он объяснил, «проверить компьютерное хозяйство». Собственно говоря, объяснений у него никто не спрашивал. Стэнли Венер в банке был персоной грата, его все знали, и перед ним открывались любые двери.

Он прошел прямо к боковому лифту, зарезервированному для руководства банка, и поднялся на шестой этаж, где другие лифты не останавливались. Здесь находился зал компьютерного управления финансовыми операциями, немногочисленный персонал этого подразделения входил и выходил через тщательно охраняемую дверь. Охранник, дежуривший у президентского, как здесь говорили, лифта, хорошо знал Стэнли Венера и с готовностью заулыбался, услышав очередную шутку эксперта по компьютерам. Венер появлялся здесь так часто, что никому не приходило в голову всякий раз ставить в известность, как того требовали правила, отдел безопасности.

Пройдя в зал, Венер занялся привычным делом: проверил работу компьютеров, переговорил с операторами. Он мог сколько угодно стоять за спиной операторов, наблюдая за их работой, и тем опять-таки не приходило в голову, что в данном случае стоит следовать инструкции, запрещающей кому бы то ни было знакомиться с меняющимися каждый день секретными кодами, необходимыми для перевода денег в другой город или даже другую страну. Ничуть не скрываясь, с блокнотом в руке Венер обошел операторов и записал весь набор кодов, действительных в тот день. На сем он счел свою миссию исполненной и, щедро раздавая на ходу улыбки, быстро покинул здание.

Венер не стал спускаться в подземный гараж, где его ждала машина, а пересек улицу и вошел в популярный китайский ресторанчик. Как и большинство банковских служащих, он был здесь завсегдатаем, поэтому его без слов пропустили в заднюю комнату, где стоял обычный телефон, и даже оставили одного. Венер набрал номер операционного зала, который он покинул семь минут назад, и представился вице-президентом «Бэнк оф Калифорния», занимавшимся международными операциями. Он назвал сегодняшний код и попросил немедленно перевести девять миллионов долларов на счет Роберта Лэйна в швейцарском банке «Базелер кредитанштальт». Заваленным работой банковским операторам эта сделка, как потом выяснилось, даже не запомнилась. В день они совершали многие сотни таких операций, манипулируя куда большими суммами. Секретный код знали очень немногие, и слово этих немногих было законом для любого оператора.

Через несколько часов Роберт Лэйн уже знал о получении денег и сразу распорядился насчет бриллиантов. Два высококвалифицированных ювелира в присутствии Лэйна и Мишеля оценили каждый камень и назвали окончательную цифру: восемь миллионов сто тысяч долларов. Мишель кивнул. Через несколько часов бриллианты под охраной привезли ему в гостиницу. Несколько тщательно запечатанных мешочков легли на сильно вытертый ковер — между двуспальной кроватью и японским телевизором. Мишель вытащил чемодан и уложил туда мешочки с бриллиантами.

Он спустился вниз, рассчитался у стойки администратора, попросил вызвать такси, объяснил, что едет в аэропорт. Такси действительно довезло его до аэропорта. Но вместо того чтобы сразу зарегистрироваться и сдать багаж, Мишель предпочел выпить чашку чая, потом спустился в туалет, где не совсем неожиданно для себя встретился с отдаленно похожим на него человеком, передал ему свой плащ и паспорт и получил взамен толстый пакет. Мишель вышел из аэропорта и взял такси.

Но это не значило, что человек с его паспортом не вернулся в Соединенные Штаты. В положенное время самолет из Швейцарии приземлился в Нью-Йорке, и иммиграционная служба зафиксировала возвращение Мишеля. Прямо в аэропорту он, правда, заказал билет в Мехико…

Тем временем «Бэнк оф Калифорния» обратился в ФБР за помощью: исчезновение девяти миллионов было уже обнаружено. Роберт Лэйн сразу назвал агентам ФБР имя и номер паспорта своего покупателя, который на деньги байка приобрел бриллианты. Куда делся этот человек? Он вернулся в Соединенные Штаты, таможенной декларации не заполнял, просто прошел через стойку для тех, кому нечего предъявить таможне. Но сразу улетел в Мексику. Федеральное бюро расследований быстро установило, что предъявленный паспорт фальшивый.

На окраине Женевы, совсем рядом с французской границей, есть улица вилл. Сюда не ходит общественный транспорт, здесь редко можно увидеть пешехода. Только машины проносятся на полной скорости. Время от времени один из автомобилей сбавляет скорость, делает поворот и замирает перед изгородью. С помощью радиосигнала водитель открывает ворота и въезжает. Что происходит за высокими стенами, с улицы не видно.

Мишеля привезли сюда поздно вечером. Машина въехала в подземный гараж, зажегся свет, и водитель указал на дверь в стене:

— Вам сюда.

Пригнув голову, Мишель протиснулся в узкий дверной проем и оказался в просторной комнате, обшитой деревянными панелями. В камине весело горели дрова. Он подошел к окну и отогнул занавеску, но на ночь уже закрыли ставни. Он прошелся по комнате, потрогал бронзовую статуэтку на инкрустированном столике и сел в кресло поближе к камину.

Через другую дверь в комнату вошел очень высокий человек во фраке.

— Я только что с приема, не успел переодеться, — объяснил хозяин дома. — Хотите что-нибудь выпить?

Из шкафчика в дальнем конце комнаты он стал вынимать бутылки.

— Где вы так хорошо научились говорить по-французски? — поинтересовался он.

— Мой отец из канадского Квебека, — сказал Мишель. — Они с матерью развелись, когда я только пошел в школу. Отец вернулся к себе. Каждый год я приезжал к нему на каникулы.

— Это очень удачно, — заметил хозяин дома. — Английским в городе не обойтись.

С бокалами в руках они уселись перед камином.

— Я достал вам гонконгские документы, — сказал хозяин дома. — Вы — канадец, работавший в Гонконге. Город переходит к Китаю, но эта перспектива вас не радует, вы хотите найти место в Европе и находите его у меня.

Мишель задумался.

— У вас?

— У меня. Ваша доля — миллион. Ни продать камни, ни воспользоваться деньгами без моей помощи вам все равно не удастся. Вы вкладываете эти деньги в мое предприятие. Разумеется, мы заключаем секретный договор, который будет храниться у адвоката, и ваши деньги не пропадут. Напротив, вы их «отмоете» и со временем сможете забрать и использовать по своему усмотрению. Но несколько лет они должны покрутиться в легальном бизнесе.

— Что я буду у вас делать?

— Можете ничего не делать. Но, насколько я вас понимаю, вы не из бездельников…

— Я готов приступить к рассмотрению пунктов договора, определяющего наши взаимоотношения.

Хозяин дома вытащил из внутреннего кармана конверт и перебросил его Мишелю. Тот, не торопясь, вытащил гонконгский паспорт, которого он прежде никогда не видел, убедился, что в документ вклеена его фотография. Вместе с паспортом он нашел вид на жительство, выданный правительством Швейцарской Конфедерации.

— Все документы подлинные, можете не беспокоиться, — заверил его хозяин дома.

Мишель бросил конверт в камин, а документы небрежно сунул в карман.

— Вам надо заняться устройством в Женеве. Незачем жить в гостинице, вы же приехали надолго. Найдите уютную квартирку, приходящую служанку, позаботьтесь о страховке, автомобиле. Словом, обо всем, что делает жизнь женевца комфортабельной.

— Так что же все-таки я должен буду делать?

— Обещаю, Мишель, что это будет интересная работа, учитывающая вашу высокую квалификацию и широкие интересы.

Утром Доллингер вызвал секретаря.

— Я хочу попросить вас встретить господина Венера, который прилетает из Соединенных Штатов. В этом городе он не чужой. Но все же долгое отсутствие, жизнь в другой среде… привычка к роскоши, американскому размаху. Ему трудно будет в нашем провинциальном захолустье. Помогите ему в первые минуты на родной земле. Мариссель не звонил? — остановил он секретаря.

— Нет, хотя я дважды просила оставить записку с просьбой перезвонить.

— У вас есть его личный номер?

— Нет, но я узнаю.

— Пожалуйста.

Разумеется, высоколобый Мариссель не желает возобновлять отношения. Года два назад они столкнулись на благотворительном вечере. Доллингер остановил его с лучшими намерениями, хотел познакомить с женой, пригласить домой. Мариссель, скотина такая, прилюдно заявил, что хотел бы избежать беседы с ним, и отвернулся. Все посочувствовали Доллингеру: выходки такого рода выдают несветского человека с головой.

Секретарь положила перед Доллингером листок с телефонным номером. Доллингер сам набрал шесть цифр.

— Слушаю.

— Мариссель, ты, как я понимаю, не горишь желанием встретиться со мной, но мне нужно поговорить с тобой. Если тебе неприятно появляться у меня в конторе, я через пять минут буду у тебя.

Доллингер рассчитал точно. Мариссель не хотел, чтобы его коллеги по Красному Кресту видели, как владелец крупного фармацевтического концерна обнимает старого товарища.

— Хорошо, я приеду, — сказал Мариссель и повесил трубку.

Он появился около шести, когда рабочий день уже кончался.

— Поедем пообедать? — предложил Доллингер. — Или, если желаешь, закажу что-нибудь в кабинет?

— Я не голоден, — отказался Мариссель. Он хотел сразу показать, что беседа не затянется.

— Ты изменился, — заметил Доллингер как ни в чем не бывало. — Стал седой, похудел, даже высох.

— У тебя какое-то дело ко мне? — Мариссель демонстрировал нетерпение.

Доллингер покачал головой.

— Неужели тебе неинтересно повидать старого товарища?

— Совершенно неинтересно.

— Извини. Ты всегда был каким-то черствым, а я излишне сентиментальным.

Мариссель придерживался иной точки зрения, но спорить не стал.

— Мариссель, я хочу основать фонд помощи жертвам СПИДа.

— Ты? — Мариссель не мог сдержать изумления. — Только что по радио передавали твое интервью с предложением отправить всех больных в резервацию.

— Ну зачем такие слова, — поморщился Доллингер. — Я действительно предлагаю спасти тех, кто не заболел, и одновременно создать лучшие условия для больных.

— Двадцать лет назад тебе такое и в голову бы не пришло.

— Двадцать лет назад, Мариссель, мы могли делать то, что нам хотелось, потому что обо всем в стране заботились другие. Теперь наше поколение обязано проявить себя. Нельзя все время разрушать, нужно и созидать, иначе мы вернемся к каменному веку, — назидательно сказал Доллингер.

Мариссель покачал головой.

— Я не намерен вступать с тобой в дискуссии. Ты всегда любил рассуждать, особенно на публике. Тогда ты утверждал, что надо сжигать деньги, как инструмент буржуазного общества, теперь говоришь, что их надо зарабатывать…

Доллингер от души посмеялся.

— Мне немного жаль тебя, Мариссель. В молодости надо быть молодым, а в зрелые годы набираться мудрости. Ты же словно законсервировался…

Он остановил сам себя.

— Ладно. Поговорим о деле. Я с удовольствием следил за твоей жизнью и был восхищен твоим решением посвятить себя самому гуманному на земле делу. Я часто вижусь с твоими начальниками по Красному Кресту, и всякий раз они великолепно о тебе отзываются. Я, честно говоря, не вижу лучшей фигуры чем ты, для работы в фонде. Подожди, — он предостерегающе поднял руку. — Ты не в силах избавиться от каких-то детских воспоминаний и потому намерен отказаться. Но я поставлю вопрос по-иному: способен ли ты так легко отвергнуть пост, находясь на котором мог бы реально принести пользу? Ты сам понимаешь, в нашем консервативно настроенном обществе скорее найдут отклик идеи резервации, чем твои либеральные воззрения. Заболевшие просто не смогут жить у себя дома, их станут преследовать, сограждане их будут травить, как бешеных собак. Посмотри с другой стороны: если ты откажешься, мне придется поискать кого-то из числа моих друзей, не каждому я могу доверить такое дело. Мои друзья придерживаются той же точки зрения, что и я. Они средства фонда обратят на защиту здоровых от больных, а не наоборот.

Доллингер отошел к столу, где стоял ящичек с сигарами, и закурил.

— Вот теперь, когда я изложил тебе все, подумай еще раз. Руководить фондом ты будешь абсолютно самостоятельно. Это оговорим в уставе, и я тебе это обещаю. — Да, ты же не знаешь, — лицо Доллингера оживилось. — Венер возвращается.

Мариссель подумал, что это вечер сюрпризов. Доллингер не переставал удивлять его.

— Но ведь за ним…

— Ничего за ним нет, — немедленно отреагировал Доллингер. — Ровным счетом ничего. Я навел через верных людей справки в Берне. Он такой же гражданин, как и все. Швейцарская Конфедерация вполне лояльна к нему.

— Это ты сумел устроить? — спросил Мариссель.

— Скажу тебе одно, — Доллингер уселся прямо напротив Марисселя. — Я храню верность друзьям и делаю для них все, что могу.

Да, Доллингер многое приобрел за эти двадцать лет и ничего не растерял из того, что имел и умел. Он всегда замечательно говорил. Убедительно и с напором. Мариссель сразу выделил его из толпы студентов, ожесточенно споривших возле доски объявлений. Только что вывесили новый приказ ректора, грозившего самыми серьезными карами нарушителям дисциплины, и студенты были возмущены. Обсуждались возможные контрмеры. Женевский университет не Сорбонна, и женевские студенты не парижане. Предложения звучали робкие, за несколько месяцев интеллектуального брожения многовековой дух подчинения законам и авторитетам никак не мог выветриться из старинных аудиторий.

— Забастовка! Только забастовка! Причем действовать немедленно, — молодой человек в потертой куртке сказал это так внушительно, что все прислушались. Его каштановые волосы были зачесаны назад. Только сигары он еще не курил. Доллингер учился на юридическом факультете, с профессиональной легкостью формулировал мысли и умел объясняться с полицией. — Если мы объявим студенческую забастовку, то застанем ректорат врасплох. Ничего подобного они от нас не ожидают, и в этой внезапности залог успеха.

Толпа одобрительно зашумела.

— Надо сейчас же сформировать забастовочный комитет, которому прежде всего поручим составить перечень наших требований. Список должен быть максималистский, вызывающий, чтобы его сразу отвергли, — продолжал Доллингер.

— В чем же смысл?

— А в том, — Доллингер развернулся к спрашивавшему, — что мы все равно заставим его принять и тем самым вдвойне унизим ректорат.

— Будьте реалистами, требуйте невозможного! — восторженно заорал белокурый юноша с приплюснутым носом. — Предлагаю в забастовочный комитет Доллингера!

— Правильно!

Все стали выкрикивать фамилии. Доллингер достал листок бумаги и быстро записывал. Потом поднял руку.

— Внимание! Комитет должен быть небольшим и работоспособным. Предложены следующие кандидатуры.

Он быстро назвал шесть фамилий. Среди них был и Мариссель. На медицинском факультете он первый отказался посещать лекции профессора, который сказал, что, по его мнению, молодежи не хватает прежнего авторитарного воспитания, когда слово старших было законом. Примеру Марисселя последовали другие. Доведенный до отчаяния, профессор подал в отставку. Его уход на факультете отпраздновали как первую победу.

Когда только что избранный забастовочный комитет уединился, рядом с Марисселем оказался и юный блондин — это был Венер. Он занимался на математическом факультете. Ему и Марисселю поручили выпускать студенческую газету. Они легко нашли маленькую типографию, владельца которой совершенно не интересовало, что именно ему предстоит печатать.

Деньги собрали в три дня, ходили по факультетам. Больше всех внес Доллингер. Они нашли его в университетском дворе, на глазах у сотен людей он жег стофранковые купюры, поджигая одну от другой. Увидев Марисселя и Венера, он окликнул их и протянул им скомканную пачку ассигнаций:

— Забирайте все. Пусть один раз деньги послужат благородному делу. Когда мы победим, то прежде всего уничтожим деньги.

Редакцию устроили в левом крыле большого дома Венера. Его родители были в отъезде. В правом крыле жили только дед и младший брат Венера с воспитательницей. Несколько заметок написал Мариссель. Пришел Доллингер, спросил, как решили назвать газету. Все недоуменно пожимали плечами. В комнату вбежал младший брат Венера, который всех называл Хайни, поскольку так звали его дедушку. Он и к Доллингеру обратился с неизменным: «Хайни!»

— Отлично, устами младенца… «Хайни» — лучшего названия нам не найти.

Первый номер «Хайни» вышел в самый разгар забастовки.

Эта газета ничем не отличалась от множества выходивших тогда в Западной Европе и Северной Америке молодежных листков: манифесты хиппи, прославление наркотиков и революции, выступления против войны и транснациональных корпораций. Много заметок о солидарности с борющимся Вьетнамом, новости из Парижа (вечером звонили кому-нибудь из знакомых студентов, спрашивали, что происходит в Сорбонне), описание жизни в секс-коммуне, организованной кем-то из приятелей Доллингера. Не лишенный чувства юмора, Венер ловко придумывал заголовки. Через несколько дней в дом наведалась полиция, она обшарила редакционную комнату и исчезла. Полицейские искали марихуану — студенческая журналистика их в данном случае не интересовала. Венер предложил поместить в газете две фотографии и снабдил их подписями: «Редакционный офис «Хайни» до и после посещения его свиньями».

Гневная статейка относительно самоуправства полицейских была, пожалуй, самым радикальным материалом в газете. Студенты, собиравшиеся в доме Венера по вечерам, в целом, как заметил Мариссель, были настроены вполне миролюбиво. Они предпочитали слушать музыку и говорить о сексе, а не свергать правительство и заменять капитализм социализмом. Кому-то из леваков они показались слишком буржуазномыслящими. Однажды ночью к ним заявилась группа маоистов, вооруженных деревянными палками. Они обвинили редакцию в преступном бездействии и заявили, что намерены во имя народа освободить революционную газету от узурпировавшей ее группы оппортунистов. Венер напрасно объяснял им, что единственное, что приобретут освободители, это восемьсот франков долга, образовавшегося после выхода девятого номера газеты.

Маоисты объявили находившихся в доме студентов политическими заключенными, каждый должен был пройти курс «духовного очищения и политического образования».

Студентов по одному заводили в редакционную комнату, где пламенные поклонники Мао Цзэдуна, усевшись в кружок, занимались «пробуждением революционного сознания». Венер, увидев лица людей, видимо окончательно утративших чувство юмора, сразу признался во всех грехах и охотно повторял их формулы. Мариссель, воспринимавший маоистов достаточно серьезно — как одну из равноправных революционных групп, ищущих свой путь, — отказался признать себя ревизионистской собакой на службе у бумажного тигра империализма. Марисселя заперли на всю ночь в ванной. Утром его освободил Венер, который сказал, что маоисты ушли.

— Пришлось согласиться на создание народного комитета, который будет определять политику газеты, — улыбаясь, сказал Венер, бледный после бессонной ночи. — Они ушли с триумфом.

— Так, что же, теперь не мы, а они будут решать, что печатать? — спросил Мариссель.

— Вот уж нет, — возмутился Венер. — Газета наша, и тут сомнений быть не может. Я их и на пушечный выстрел не подпущу к газете. Просто это был единственный способ от них отделаться.

— Но если ты пообещал, то обязан сдержать слово.

— Кому я обещал? Этим паяцам?

Мариссель умылся холодной водой и поискал глазами полотенце.

— Так ты их не считаешь серьезными людьми?

— С моей точки зрения, они просто идиоты, — констатировал Венер.

— Ты не можешь так говорить, — возразил Мариссель. — Ведь с точки зрения общепринятых норм и нас кто-то может назвать идиотами.

Венера кто-то позвал, и он ушел. Больше они к этому разговору не возвращались. Мариссель не мог понять, что общего между Венером и Доллингером, которые почти не расставались. Доллингер придерживался радикальных взглядов. Мариссель несколько раз слышал его выступления на митингах.

Доллингер говорил о революции, ее главной движущей силой он считал студенчество.

— Крестьянство изначально пассивно, и только если внести в него ферменты брожения, оно способно сыграть активную роль в революции. На рабочий класс больше не приходится рассчитывать, он развращен городской жизнью, подкуплен монополиями, рабочий превратился в одномерного человека, думающего только о собственном благополучии… Начать революцию может только студенчество. Для этого оно, разумеется, нуждается в революционной организации… Но я не имею в виду при этом классическую коммунистическую партию. Эти партии утратили свой революционный заряд и фактически ничем не отличаются от обычных буржуазных партий. Они усвоили все правила парламентаризма и думают только о выборах, голосах, депутатских мандатах. От них нечего ждать. Организация, о которой я говорю, не должна быть большой. Достаточно такой же небольшой группы, которую собрал Фидель Кастро, чтобы напасть на казармы Монкада и поднять народ против диктатора Батисты. Маленький мотор приводит в действие большой мотор… Вооруженная борьба — вот что способно пробудить массы… И нам история определила именно такую роль…

Выступления Доллингера пользовались большим успехом. Послушать его собирались тысячи молодых людей. Мариссель боялся, что полиция может арестовать Доллингера, и они с Венером взяли напрокат машину, которую ставили где-нибудь поблизости, чтобы в случае опасности увезти на ней оратора. Но хотя полицейские информаторы, несомненно, исправно посещали студенческие митинги, на Доллингера, как и на других студенческих вожаков, никто не покушался. У этой терпимости было простое объяснение. В других европейских городах молодежь воздвигала баррикады и бралась за оружие. В Женеве все было не в пример спокойнее. Дальше зажигательных речей дело не пошло. Доллингер оказался прав: ректорат принял условия забастовщиков. Два дня студенты праздновали победу, а на третий им стало скучно…

Для Марисселя и Венера главным занятием стала газета и игра с маоистами. Обещание сформировать народный комитет с участием их представителей те восприняли всерьез и каждый день названивали по телефону. Наконец, почувствовав, что их надули, потребовали встречи на нейтральной территории. Венер объявил, что берет организацию встречи на себя.

Газету «Хайни» распространяли полсотни юных бездельников, которые таким образом зарабатывали себе на пиво и сигареты. Венер собрал их и объявил, что группа маоистов намерена взять газету в свои руки и распространители лишатся заработка. Разгневанные юноши явились на место встречи с велосипедными цепями и дубинками… Маоисты исчезли; позже они позвонили в редакцию и пообещали в скором времени навестить ревизионистов с воспитательными целями.

Венер раздобыл два пистолета и предложил Марисселю, как самому серьезному из всей группы, дежурить в редакции по ночам.

Дежурства протекали весьма своеобразно. Венер тщательно запирал все двери и окна и укладывался спать. Пистолет он клал под подушку. Мариссель бодрствовал, слушая радио. Утром он валился с ног и вынужден был идти домой спать. По прошествии нескольких дней он убедился, что оказался выключенным из жизни. Даже его девушка перестала им интересоваться. Это Марисселя не устраивало. Кончилось дело тем, что вслед за Венером он тоже улегся спать. Первую ночь он время от времени просыпался — от сознания своей важной миссии, но уже вторую беспробудно проспал. Венер будил его утром и готовил завтрак, в университете к ним относились с уважением: ведь они делали что-то реальное, жертвуя собой во имя других.

Поведение Венера и Марисселя некоторые студентки нашли настолько доблестным, что решили по собственной инициативе скрасить их одиночество. Они приходили каждую ночь с двумя-тремя бутылками вина, и Венер перестал запирать входную дверь. Тем более что свободолюбивые студентки приходили и уходили, когда им вздумается. Кончилось это плохо. Однажды человек пятнадцать старых знакомых — маоистов вошли в дом вслед за студентками.

Незваные гости, увидев бутылки с вином и весьма фривольные позы участников редакционного коллектива «Хайни», убедились в оппортунизме тех, кто делает сомнительного направления газету. Душеспасительные беседы уже не могли быть сочтены достаточно сильным воспитательным средством, гости пришли к выводу о необходимости более серьезных мер.

Мариссель и Венер были застигнуты врасплох. Один оставил пистолет в ящике письменного стола, второй — в спальне. На каждого из них навалилось по трое здоровых парней, и после недолгой схватки их связали. Венер всегда предусмотрительно закрывал ставни и шторы, чтобы из комнаты не доносилось никакого шума, поэтому крики девушек, которых тоже связали, никем не были услышаны.

Связанных положили на ковер, изрядно засыпанный пеплом. Маоисты посовещались немного и объявили, что все предстанут перед революционным трибуналом.

— Трибунал будет заседать в соседней комнате, — объявил их предводитель. — Мы изучим степень вины каждого, а затем вынесем приговор.

Мариссель, размягченный выпитым вином, первоначально воспринимал все это как несколько грубоватую, но все же шутку и в общем довольно равнодушно за всем наблюдал. Его клонило в сон, и когда увели первую студентку, он даже задремал, в противоположность Венеру, который, не переставая ругаться, пытался освободиться от пут. Оставшийся охранять их парень высокомерно наблюдал за его усилиями и, когда Венер ослабил какой-то узел, подошел и безмолвно затянул его потуже. Венер буквально изошел проклятиями.

Появились двое и увели следующую студентку. Первая не вернулась. «Что это значит?» — подумал Мариссель.

Прошло полчаса, забрали третью.

— Эй, послушай, — обратился Мариссель к охранявшему их парню. — А куда девушек дели?

— Да что ты с этой сволочью разговариваешь? — разозлился Венер.

Парень презрительно сплюнул.

— Ах ты!.. — Венер зашелся бранью. — Посмотри мне в глаза! Я тебе…

Венер не прекращал ругаться и очень энергично шевелился.

Уже всерьез забеспокоившийся Мариссель попробовал вновь спокойно обратиться к парню.

— Пожалуйста, объясни толком, куда делись девушки.

— Они в ванной, — процедил парень.

— Почему в ванной? — не понял Мариссель. — Что там с ними делают?

— Топят, — тем же равнодушным тоном ответил парень. Парень сказал это так буднично, что Мариссель поверил.

— Испугался? — с явным удовольствием заметил парень. Он нагнулся над Марисселем, чтобы увидеть следы страха на его лице. — Правильно, ты и такие, как ты, должны бояться народного гнева.

Он выпустил Венера из-под контроля всего на две минуты, но этого оказалось достаточно. Связывать людей — это тоже надо уметь; группа маоистов впервые устраивала народный трибунал, потому действовала неумело, кустарно. Крепкий, спортивный Венер сумел освободить руки и вскочил. Он бросился на охранявшего их парня и сбил его с ног. Тот был настолько ошеломлен неожиданным поворотом в развитии событий, что почти не сопротивлялся и даже не закричал. Венер засунул ему свой носовой платок в рот вместо кляпа и снятыми с себя веревками связал его. На сей раз узлы были покрепче.

Венер развязал Марисселя и помог ему подняться.

— Бежим немедленно в ванную, — Мариссель схватил его за руку. — Может быть, они действительно их убивают…

— Подожди, — остановил его Венер. Он оглядывался по сторонам, что-то соображая.

— Где твой пистолет?

— В столе.

— Давай его сюда, — приказал Венер.

Мариссель бросился к столу, вывернул один ящик стола, второй…

С шумом распахнулась дверь, и их глазам предстало зрелище, которое даже Венера заставило побледнеть.

На пороге стояла одна из студенток, совершенно голая, в крови. Она зашлась в крике, и искаженное лицо казалось особенно страшным, потому что с ее головы исчезли волосы. Голый череп и разинутый в крике рот — было от чего прийти в ужас. Она вырывалась из рук парня, пытавшегося удержать ее одной рукой. В другой у него был нож.

Мариссель рванул ящик на себя и нащупал пистолет. Это был маленький пистолет двадцать второго калибра. Мариссель поднял его в дрожащей руке.

— Ну, ну стреляй же! — стегнули его слова Венера.

Девушка продолжала отбиваться, а парень так же сосредоточенно и безмолвно пытался утащить ее назад. В любую минуту могли появиться остальные поклонники Мао.

— Стреляй, стреляй! — кричал Венер.

Пистолет ходил в нетвердой руке Марисселя. Он хотел прицелиться, но на мушке оказывались то голова маоиста, то голый череп несчастной девушки. Наконец парень оторвал девушку от дверного косяка и стал толкать ее к лестнице. Теперь он стоял спиной к Марисселю. Момент был удобный.

— Что ты медлишь? — Венер подскочил к Марисселю.

Мариссель опустил руку.

— Не могу, — сказал он.

— Баба! Тряпка!

Венер вырвал у него из руки пистолет. Он, держа пистолет обеими руками, тщательно прицелился.

— Не надо, — сказал Мариссель. Он схватил сзади Венера, но тот с силой оттолкнул Марисселя и выстрелил. В небольшой комнате звуковая волна больно ударила по ушам. Мариссель схватился за голову. Венер стоял в прежней позе, как зачарованный, глядя на свою жертву. Парень выпустил из рук девушку и нож и повалился вперед.

Сверху скатились его друзья. Они увидели Венера с пистолетом в руке, и этого было достаточно для того, чтобы принять самое мудрое решение. Они бросились к выходной двери и исчезли.

Венер опустил пистолет и сел прямо на ковер.

— О, боже, — пробормотал Мариссель. Он пошел к телефону. Минута растерянности прошла, и надо было что-то делать.

— Кому ты собираешься звонить? — спросил Венер.

— Хочу вызвать полицию.

— Подожди, — Венер взял телефонную трубку. Он все еще не выпускал из рук пистолет. — Сначала надо дозвониться Доллингеру.

— Зачем?

— Ты не понимаешь, что здесь произошло? Полиция упечет нас за решетку.

— А что Доллингер может сделать?

— Многое. И развяжи этого идиота. Пусть убирается.

Мариссель не стал спорить. Он вышел в коридор и помог подняться дрожавшей от ужаса девушке. Он почти внес ее наверх, где притаились остальные студентки. Они не знали, что произошло внизу. Обе были раздеты. Одна обрита наголо, у второй выстрижена левая половина головы.

— Что они с вами сделали? — спросил Мариссель.

— Раздели догола и выбросили одежду на улицу, — плача, рассказывали они. — Потом решили побрить наголо и в таком виде вывести на улицу. Один из них был парикмахером, он это и придумал. Остальные ругали нас и требовали раскаяния. Они сказали, что доведут процесс перевоспитания до конца.

— А кто ее порезал? — Мариссель указал на девушку, которая была в крови.

— Она сопротивлялась и поранилась ножницами.

Мариссель выбрался на улицу и в темноте подобрал женскую одежду, валявшуюся под окном. Когда он возвращался, у дома остановился «ситроен» Доллингера. Он жил рядом.

Доллингер бросился к Марисселю.

— Вы что, действительно кого-то убили?

Мариссель кивнул. Доллингер, перепрыгивая через ступеньки, поднялся на площадку, где лежал маоист. Мариссель следовал за ним. На ступеньках что-то блеснуло. Нож? Мариссель нагнулся и поднял длинный и тонкий предмет. Это была пилка для ногтей, оставленная, видимо, матерью Венера. У страха глаза велики, в той ситуации, конечно, ее можно было принять за нож.

Доллингер склонился над парнем, раскрыл ему веки, послушал сердце.

— Готов.

Потом повернулся к Марисселю.

— Поднимись к девочкам, пусть приведут себя в порядок, но не уходят. Я им кое-что объясню.

Мариссель послушно побрел наверх. Он не смог выстрелить. Почему? Струсил, не нашел в себе мужества совершить поступок, защитить девушку?

— Мы хотим немедленно уйти, — студентки мигом расхватали принесенную одежду.

— Подождите, нужно все обсудить, — остановил их Мариссель. — В таком виде вам все равно идти нельзя. Отвезем вас на машине, но сначала придумайте, что сказать родителям.

Он принес аптечку. Девушка, чей вид так испугал их, нашла у себя два неглубоких пореза и залепила их пластырем.

Минут через десять поднялись Доллингер и Венер.

Доллингер скептически осмотрел девушек и велел Венеру принести три платка.

— Завяжитесь и ступайте в машину, я развезу вас. Только запомните: вы пришли сюда навестить двух товарищей по университету, потому что их сегодня не было на занятиях. Решили, что они больны и все такое прочее… Никакого вина вы не приносили, бутылки я сейчас увезу. Сидели и разговаривали. Вдруг появились эти негодяи… Они собирались вас изнасиловать и убить. Ясно?

Все кивнули.

— Приедете домой, сразу расскажите все родителям. Но объясните им, что в полицию звонить не надо. Я сам сейчас вызову полицейских, дам им все имена и адреса.

— Может быть, не надо давать наши имена? — робко спросила одна из девушек.

— Да ты что? — взорвался молчавший до этого Венер. — Мы ведь вас защищали, из-за вас этого парня хлопнули. Хотите теперь в кусты? Да нас на всю жизнь в тюрягу упекут, если полиция решит, что мы его просто так, для собственного удовольствия пристрелили.

— Помолчи, — поморщился Доллингер, — ничего подобного девушки и не собираются делать. Естественно, иметь дело с полицией — удовольствие из последних. Но я постараюсь все устроить, так что вас ждет максимум одна беседа с представителями закона. Ничего не бойтесь и не забывайте все обиды, нанесенные вам этими идейными негодяями.

Девушки гуськом спустились по лестнице.

Доллингер повернулся к Марисселю.

— Через пять минут я вызываю полицию. Вы с Венером твердо стойте на одном: девушке угрожала смертельная опасность. Судьба двух других студенток и вовсе не была вам известна. Кроме того, ваша собственная жизнь была под угрозой.

Он подошел к Марисселю и дружески положил ему руку на плечо.

— Я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Но я хотел бы всячески помочь тебе обрести уверенность в себе. То, что произошло, справедливо. Это подонки, ты же понимаешь. Рано или поздно они начали бы убивать направо и налево. У вас не было иного выхода. Уверен, вы спасли девушек от худшего. Вот если бы вы не остановили этих подонков, тогда вам было бы в чем винить себя.

— Я вижу, мои слова о приезде Венера заставили тебя кое о чем вспомнить, — рассмеялся Доллингер. — Можем завтра вечером увидеться. Ты завтра не занят? Заодно и дашь ответ на мое предложение.

— Мне бы действительно хотелось увидеть Венера, — сказал Мариссель. — Ты знаешь, где он остановится?

— Конечно, я послал своего секретаря в аэропорт встретить нашего друга. Она отвезет его в гостиницу. Я скажу, чтобы она тебя с ним соединила.

— Спасибо, — Мариссель пошел к двери.

— Желаю приятной беседы, — Доллингер почему-то настроился на ернический лад. — Только учти, что на любой вопрос, который ты собираешься задать Венеру, ответ ты мог получить и здесь.

Мариссель закрыл за собой дверь.

Доллингер выполнил свое обещание. Где-то около одиннадцати в квартире Марисселя раздался звонок.

— Узнаешь, старый дружище? Это Венер говорит. Вновь на родной земле. Рад, что ты не забыл меня, Мариссель. С годами начинаешь ценить юношескую дружбу.

— Я действительно хотел поговорить с тобой. Но ты, наверное, устал после долгого перелета.

— Я в твоем распоряжении, — радость от приезда в Женеву так и распирала Венера. — Хочешь, приезжай сюда, ко мне. Хочешь, увидимся завтра у Доллингера. Он сказал мне, что ты уже приглашен.

— Скажу тебе честно, мне хотелось бы увидеть тебя прямо сейчас.

— Приезжай.

— Я не буду подниматься к тебе. Пройдемся вдоль озера. Прогулка на сон грядущий не повредит и тебе.

Венер остановился в старом здании «Хилтона», у самой набережной. Когда дед Венера умер, дом продали: его отец был дипломатом, они с женой долго жили за границей, потом отцу предложили пост в министерстве иностранных дел, и они переехали в Берн.

От пышной белокурой шевелюры Венера не осталось и следа. Под фонарем было видно, что малую часть растительности он сумел сохранить, но то было печальное напоминание о былом великолепии.

Они перешли дорогу и вышли на набережную.

— Походим или посидим? — Мариссель указал на лавочку. В поздний час набережная была пуста.

— Походим. Ну, задавай свои вопросы, — сказал Венер. — Что не дает покоя твоей душе через двадцать лет после того, как все это произошло?

Ночью на набережной более чем прохладно. Венер поплотнее замотал шею шарфом и поднял воротник пальто.

— Доллингер недаром считался на юридическом факультете одним из лучших студентов, — удовлетворенно сказал Венер. — Полицейские, конечно, учли, что его отец уважаемый в городе человек. Мой старик тоже имел кое-какой вес. Словом, признали, что пределы необходимой самообороны не были превышены и судить меня не за что. На сем дело и закончилось.

— Это я помню. Но почему тебе пришлось срочно уехать?

— Ах, это тебя интересует. Патологоанатом, проводивший вскрытие, заявил полиции, что парень не был убит выстрелом, а умер от потери крови, поскольку ему вовремя не оказали медицинскую помощь. Он потребовал привлечь меня к ответственности за оставление пострадавшего в беде, или как там это называется на юридическом языке.

Мариссель остановился.

— Но почему Доллингер сказал тогда, что парень мертв?

— Раз сказал, значит, был уверен, что тот мертв.

— Нет, Доллингер знал, что парень жив, и поэтому не торопился вызывать полицию.

— Быстро ты соображаешь, — издевательски заметил Венер. — Только то, что ты говоришь, — чепуха. Да и в любом случае срок давности истек. Они могли бы, конечно, попортить мне нервы, но Доллингер все устроил.

— Я вижу, Доллингер — всесильный человек в Женеве.

— Он, в отличие от тебя, если хочешь знать, не трус и не бросает друзей в беде, — разозлился Венер. — Это ты всего боишься. Выстрелить испугался. Когда я взял пистолет, испугался меня остановить. К трупу подойти тоже испугался… Доллингер не только меня, но и тебя вытащил из неприятной истории. Если бы не он, исключили бы тебя из университета, и ни в какой Красный Крест ты бы на работу не устроился. Ты хоть это пойми.

— Венер, мы бросили парня умирать, там, на лестнице. Ты знал об этом столько лет, неужели это тебя не мучило?

— Нет! И еще раз нет! Он и его дружки могли меня убить, если бы я не выстрелил. Если хочешь знать, эта история пошла мне на пользу. Я кое-что понял в жизни. Я был дурак, как все мы тогда. Мы во все верили. В любовь, в наркотики, в преображение мира. В Мао, Че Гевару и Франца Фанона. Вслед за всеми я повторял, что частная собственность губит душу, что наши родители — нацистские свиньи, что в университетской столовой в еду добавляют селитру, что вьетнамцы хорошие парни, что Линдон Джонсон собирается убить всех негров, что Боб Дилан — великий музыкант, а моя длинная прическа поможет покончить с нищетой и несправедливостью… Верил во всю эту чепуху. И только в ту ночь понял: главное выжить и стать нормальным человеком. Доллингер на многое открыл мне глаза.

— Но Доллингер был главным вожаком молодежи в нашем городе.

— Он набирался политического опыта, готовил себя к будущей карьере… Старое поколение должно было уйти, оно устарело. Наступало время других людей, таких, как Доллингер.

Они оба замолчали.

— Спасибо, что пришел, — сказал Мариссель. — Теперь я, по крайней мере, знаю, что был прав в своих предположениях.

— И тебе стало легче, — насмешливо добавил Венер. — Не дури. Доллингер сделал тебе прекрасное предложение, не отказывайся.

— Прощай, — Мариссель повернулся и зашагал к гостинице, где он оставил машину.

Суббота и воскресенье — святые дни в Женеве. Никто не работает, в воскресенье закрыты все магазины, даже продуктовые. Приставать к кому-то с деловыми вопросами — верх бестактности. Позвонить по телефону, если только не договорился заранее, считается неприличным. Суббота и воскресенье — семейные дни. Спорт и отдых — единственное, чем можно заниматься. С утра заполняются бассейны и спортивные залы, пустеют автомобильные стоянки — любители лыж отправляются в горы, пожилые пары прогуливаются по берегу Женевского озера.

Все было так, как всегда… Здесь, в Женеве, десятилетиями ничего не менялось. Лишь в новой части города появились стеклобетонные здания международных организаций, иностранцев стало больше, но в старой части все оставалось прежним. Космополитический облик нового города прекрасно сочетался с неискоренимым провинциализмом старого. Десять лет провел Дитер Нойбер вдали от родного дома, но напрасно боялся он не узнать улицу, на которой вырос. Соседний дом перекрасили, в пивной напротив сменился хозяин, появилось несколько автоматов, торгующих сигаретами и кока-колой, выстроили новую остановку для единственного в городе трамвая… И все?

Десять лет назад, получив диплом врача, Дитер Нойбер сел в автобус и доехал на нем до невысокого здания под белым флагом с красным крестом. Он предложил свои услуги Международному комитету Красного Креста. В отделе кадров его предупредили, что на каждое вакантное место большой конкурс. Международный комитет Красного Креста — уникальное учреждение, это не государственная, частная и чисто швейцарская организация признана всем миром. Работают в МККК только швейцарцы, которым предоставляется великолепная возможность проявить свои способности в международном масштабе.

Дитеру Нойберу повезло. Чиновник, изучивший его документы и беседовавший с ним, составил себе благоприятное мнение о претенденте. Необходимые справки были наведены и в полиции. Дитер прошел необходимый курс подготовки в штаб-квартире и получил первое назначение — в Африку. Он занимался поставками продовольствия голодающим в Эфиопии, вывозил пострадавших от засухи из Сомали, организовывал медицинскую помощь при эпидемии в Заире. Из Африки его перебросили в Юго-Восточную Азию. Вместе с представителями Верховного комиссара ООН по делам беженцев он пытался как-то организовать быт множества беженцев, оказавшихся на территории Таиланда. Это была тяжелая, изматывающая работа, и главное — она не приносила удовлетворения. Количество беженцев не уменьшалось, политическая ситуация не позволяла вернуть их на родину, в других странах их не хотели принимать. Беженцы влачили жалкое существование на средства, которые выделяли Управление верховного комиссара по делам беженцев и Международный комитет Красного Креста.

В жарком и влажном климате Таиланда Дитер Нойбер начал болеть. В домике, где жили представители Красного Креста, круглые сутки работал кондиционер; возвращаясь домой, распаренный Дитер простужался. Его мучил бронхит, который не хотел проходить, хотя коллеги-врачи старательно его лечили, пичкая всевозможными швейцарскими препаратами. В конце концов Дитеру пришлось вернуться. В женевском аэропорту его встречал отец, держа в руках шубу: в февральском Таиланде была жара, в Женеве погода менялась несколько раз на день. Если к обеду выглядывало солнце, можно было ходить в одном пиджаке, но утром и вечером подмораживало.

Дитер прилетел в субботу. Пришли соседи, предупрежденные заранее. Нойберы сами назвали гостей. Им не терпелось похвастать сыном. Дитер был знаменитостью на улице, здесь даже молодое поколение жило по старинке, работало в расположенных поблизости предприятиях и конторах. Соседи помнили Дитера смущающимся юношей, а теперь перед ними стоял человек о большим жизненным опытом, от способности которого принимать правильные решения зависели судьбы тысяч человек. Он изменился и внешне. Длинные волосы по моде начала семидесятых уступили место короткой стрижке, в русых волосах появилась седина. Нос, сломанный в детстве, был приведен в порядок хирургом, занимающимся пластическими операциями. Он показывал фотографии, запечатлевшие его на фоне африканских и азиатских пейзажей.

Отец хлопал его по плечу и говорил:

— Я горжусь тобой, Дитер.

Когда гости разошлись, отец спросил Дитера:

— Конечно, у нас будет уйма времени на разговоры, но я все же хочу поинтересоваться, что ты теперь намереваешься делать? Ты отдал Красному Кресту десять лет жизни. Мне кажется, тебе нужна работа поспокойнее.

После долгого перелета и приема гостей Дитер устал. Ему не хотелось все это сейчас обсуждать. Отец в самого начала неодобрительно отнесся к идее служить в МККК, он хотел, чтобы сын пошел по его стопам и работал в концерне «Доллингер-Женева», который кратко именуют ДЖ. Это крупнейшая фармацевтическая фирма в Швейцарии. Нойбер-старший проработал в ней всю жизнь и рассчитывал, что для его сына тоже найдется местечко.

Десять лет назад такая перспектива юному Дитеру показалась малособлазнительной. Он жаждал активной жизни, «Доллингер-Женева» казался ему последним местом, куда следует идти, склепом юношеских надежд…

В Таиланде перед отъездом врачи советовали ему воздержаться, во всяком случае в ближайшие время, от резких перемен климата и пожить дома. Следовательно, для Красного Креста он уже неполноценный работник. Всем известно, МККК держит только физически крепких людей, которым под силу любые перегрузки. А Дитер последние месяцы отнюдь не ощущал себя человеком, способным работать с перенапряжением.

— Ты прав. Из МККК мне так или иначе придется уйти.

— Прекрасно, — воодушевился Нойбер-старший. — Я берусь все устроить. В «Доллингер-Женева» моего сына всегда ждет радушный прием. Там тебе найдется неплохое местечко. Ты будешь доволен. Можешь жить у нас или снять квартиру. Кстати, ты не думал о женитьбе? Не знаю, хочешь ли ты детей, а я уже созрел для внуков.

Суховатый, отнюдь не сентиментальный Нойбер-старший, пожалуй, расчувствовался чуть ли не в первый раз в жизни. В детстве у Дитера были нелады с отцом. Характер мальчика, живого и чувствительного, раздражал отца, воспитанного в старых традициях. Два поколения назад Нойберы переселились сюда из Шверина и во французской Женеве стойко сохраняли свои немецкие корни. Дитер, как и его сестры, одинаково хорошо владел обоими языками. В школе и на улице в ходу был французский, но дома разрешался только немецкий.

Выбор медицины отец одобрил, но он предпочел бы, чтобы сын поступил не на лечебный, а на фармацевтический факультет. Отказ пойти в «Доллингер-Женева» был воспринят как вызов. Но теперь отец всем своим видом показывал, что примирение состоялось, старое забыто.

Прощание с Красным Крестом не затянулось. Дитера сердечно поблагодарили за годы, отданные «самому гуманному в мире делу». Он сдал отчет, получил причитавшиеся ему деньги, обошел знакомых. Все они продолжали жить в одном городе, причем небольшом, но почему-то прощались так, словно немедленно разъезжались в разные края света. Наверное, в этом сказывалась атмосфера Международного комитета, где люди ощущали себя пассажирами корабля, сделавшего короткую остановку в порту, но уже готовящегося к отплытию.

Мариссель, с которым они вместе работали в Африке, остановил его в коридоре:

— Мне сказали, ты уходишь?

— Юношеская тяга к приключениям с годами исчезает, — попробовал отшутиться Дитер. — Приходит стремление к оседлой жизни.

— Ты что-то похудел, — сказал Мариссель.

— Несколько лет сидел на диете. В лагерях для беженцев еды не хватает, ты же знаешь.

— А на здоровье не жалуешься? — продолжал расспрашивать Мариссель. — Ничем не болел в последнее время?

— Кашляю и чихаю в вашем женевском климате, — ответил Дитер. — Ну, увидимся.

Концерн «Доллингер-Женева» и в самом деле ценил своих кадровых служащих.

— Мы, вообще говоря, не нуждаемся в новых людях, — доверительно сказал Дитеру начальник лекарственного отдела, в котором ему предстояло работать, — но ради вашего отца сделано исключение…

— Фамилия Нойбер кое-что значит в концерне! — с гордостью повторял отец за ужином. — Ты можешь приступать хоть с завтрашнего дня. Стол тебе уже приготовили.

— Мальчику надо отдохнуть, — робко вступилась мать.

Отец досадливо отмахнулся.

— Успеется. Давай, сынок, не тяни. В концерне ценят преданность. Это главное качество, определяющее успех.

Утром отец разбудил его чуть свет.

— Спускайся завтракать. Я тебя отвезу на работу.

За окном было мрачно. Туман, казалось, проникал и через стены дома. В ванной Дитер долго и мучительно кашлял. Он весь покрылся испариной.

Сестры на кухне допивали кофе, им надо было бежать в школу. Девочки родились поздно, когда Дитер уже ходил в восьмой класс.

— Скорее, скорее, — торопил его отец. — Поесть можно и потом. В концерне есть своя столовая. Кормят там дешево.

Дитер отставил чашку и поднялся. Он надел теплую куртку и обмотал шею шарфом. Нойбер-старший накинул легкий плащ.

До обеда Дитера водили по восьмиэтажному зданию концерна, показывали, что где находится, знакомили с сослуживцами.

— Я предполагаю поручить вам новое направление, — благожелательно сказал начальник отдела. — Доктор Меккель закончил испытания нового препарата — пока что я ничего больше не могу сказать, через два-три дня соберется правление, и тогда можно будет обо всем поговорить. Вы займетесь изучением рынка для этого препарата. Цена, вероятно, будет высокой, может быть, даже очень высокой, но брать его станут. Подготовка к серийному выпуску займет некоторое время, его надо использовать, чтобы прикинуть, какое количество упаковок выпустить. Естественно, нельзя допустить затоваривание рынка, тогда упадет цена, но, о другой стороны, каждый, кто пожелает заплатить, должен иметь возможность приобрести препарат. Впрочем, это преждевременный разговор…

Дитер ошалел от пожимания рук, мелькания лиц и кабинетов. К концу дня его привели в кабинет с маленьким красным крестом, где сидел круглый добродушный человек в белом халате.

Дитер остановился перед ним в некоторой растерянности.

— Нет, нет, — замахал руками доктор. — Я совершенно не собираюсь вас осматривать. Ко мне вы придете в том случае, если понадобится таблетка аспирина или слабительное. Я просиживаю здесь штаны с утра до вечера как раз на этот случай. Впрочем, вы всегда можете рассчитывать на бесплатный медицинский совет, если он чего-нибудь стоит.

Он засмеялся собственной шутке и, не переставая улыбаться, продолжил:

— Вообще-то у нас в ДЖ больных не держат. Так что чем меньше людей ко мне ходит, тем больше мое жалованье. Поэтому я слежу за тем, чтобы новички заботились о своем здоровье и не забывали проходить медицинское обследование. И повторяли это каждый год. Можно все сделать и у меня, но большинство сотрудников ДЖ предпочитает своих врачей. У вас есть врач? — поинтересовался он. — Могу рекомендовать очень достойного человека.

Дитер равнодушно кивнул. Доктор немедленно снял трубку, набрал номер и через полминуты вновь повернулся к Дитеру:

— Вас ждут завтра утром. Прийти натощак, быть готовым сдать все анализы.

К врачу Дитер поехал на трамвае. Он очутился перед стеклянной дверью, с двух сторон которой теснились белые и черные таблички: «Адвокаты Луи Риондель, Анри Риондель и Анри Мелинг», «Марсель Грассе — радио и пресс-служба», «Лаборатория медицинских и биологических анализов Дж. Зельц», «Доктор Эдуард Грассе», «Доктор Роджер Адатто». Дитера ждал доктор Адатто.

Пожилая медицинская сестра сразу же провела Дитера в лабораторный отсек. Сняв пиджак и закатав рукав рубашки, он подставил руку под иглу. Сестра при всем ее опыте не сразу сумела найти вену, чтобы взять кровь. Дитер обратил внимание на то, что она действовала в резиновых перчатках, — раньше такого не было.

Затем Дитер поступил в распоряжение самого врача. Он сделал электрокардиограмму, тщательно осмотрел и выслушал Дитера, проверил зрение.

Доктор Адатто был крупным человеком, высоким и толстым, что, вероятно, делало его предметом добродушных шуток. Лицо его было раскрасневшимся, будто он уже с утра успел пропустить стаканчик-другой. Самая заметная черта — длинный нос с красными прожилками. Волосы были седыми, но усы оставались угольно-черными.

— У вас не в порядке горло и бронхи, — констатировал доктор. — Давно страдаете бронхитами?

— Несколько месяцев, — пожаловался Дитер. — Никак не могу вылечиться. В Таиланде был плохой климат.

— Мне кажется, вы похудели?

— Да, перед отъездом было много работы и нервотрепки.

— Диарея, внезапная слабость, обильное потовыделение?

Дитер пожал плечами.

— Иногда…

— Разденьтесь еще раз, пожалуйста, — попросил доктор. — Я хочу кое-что проверить.

Он включил свет и с особым тщанием осмотрел кожу Дитера, но, судя по его реакции, ничего не нашел.

— Одевайтесь.

Доктор стянул перчатки и прошел к умывальнику.

— Когда-нибудь принимали наркотики?

— Нет, — ответил Дитер.

— Вам делали переливания крови?

Дитер опять покачал головой.

— Я ни разу не был в операционной в роли пациента. И вообще практически ничем не болел.

Доктор уселся на свое место.

— Прошу прощения, вопрос из интимной сферы. Вы гомосексуалист?

— Нет, доктор.

— В каких странах, кроме Таиланда, вы работали?

— Довольно долго пробыл в Тропической Африке…

— Когда это было?

— Меня перевели в Таиланд из Африки три года назад.

— Завтра я жду вас у себя. — Доктор поднялся, чтобы проводить его до двери. — Будут готовы результаты анализов, и я поделюсь с вами своими рекомендациями.

— Вы считаете, доктор, что я нуждаюсь в лечении?

— Мой дорогой Нойбер, не нуждаются в медицинской помощи только покойники, остальным еще можно помочь.

Дитер криво улыбнулся, такого рода медицинский юмор его никогда не веселил, даже в студенческие годы. Что мог найти этот доктор, кроме банального бронхита? В конце концов, Дитер тоже дипломированный врач. И эти странные вопросы…

На следующее утро Дитер был в ДЖ.

Сидевший у входа дежурный остановил его.

— Господин Нойбер, вас просят зайти в отдел кадров.

— Хорошо, — отмахнулся Дитер, — я сначала загляну к себе в отдел…

— Нет, нет, — дежурный вылез из-за стола. — Вам следует немедленно посетить отдел кадров. Вас ждут.

Недоумевая, Дитер прошел по коридору в знакомый кабинет, к сотруднику компании, который еще день назад сказал ему, что в «Доллингер-Женева» всегда найдется место для того, кто носит фамилию Нойбер.

На сей раз чиновник не был столь любезен.

— Должен огорчить вас, господин Нойбер. Ревизорская служба компании указала нам, что мы не можем нанять человека, поскольку отдел лекарств, в соответствии с решением правления, подлежит реорганизации.

— А позавчера вы этого не знали?

— Увы, никто об этом не подумал. Когда был подготовлен приказ о вашем зачислении на работу, он попал в ревизорскую службу, и они остановили приказ.

— Следовательно, я уволен, прежде чем успел приступить к работе?

— Ну что вы, — успокоительно заметил чиновник. — В ближайшие дни мы проверим наше штатное расписание, выясним все вакансии и что-то вам предложим. Или лучше всего подождать реорганизации отдела лекарств. Там мы сумеем подобрать вам достойное место.

Нойбер-старший появился дома поздно вечером и пришел в бешенство. Дитер никогда не видел отца в такой ярости. Посвятивший свою жизнь концерну, Нойбер был обманут в лучших чувствах.

— Все знают о грядущей реорганизации! — кричал он. — Отдел делится на два, и создаются еще минимум двадцать рабочих мест, поэтому-то тебя и согласились взять. Они тебе могут морочить голову, но не мне! Я, слава богу, знаю, что делается в «Доллингер-Женева». Завтра я все выясню, несомненно, это чьи-то интриги. Но еще посмотрим, чья возьмет…

Дитер тем не менее довольно равнодушно отнесся к этой истории. Он не горел желанием работать в «Доллингер-Женева», а пошел туда по настоянию отца. И не видел никакой драмы в отказе: с его опытом и квалификацией он без труда найдет работу.

— Поехали со мной, — предложил отец утром. — Ты увидишь, им придется пойти на попятный.

Дитер отказался. Он не мог справиться с утренним кашлем и чувствовал себя слабым и непригодным к борьбе.

В восемь часов позвонила секретарь доктора Адатто.

— Мы ждем вас, господин Нойбер.

Дитер уже забыл о визите к врачу. Теперь, после отказа «Доллингер-Женева» взять его на работу, зачем ехать к Адатто? Но мать посоветовала ему побывать у врача.

— Может быть, отцу все же удастся чего-то добиться. Тогда тебе все равно без доктора не обойтись. А сегодня у тебя вроде как свободный день. Заодно прогуляешься…

На улице Дитер, соскучившийся по солнцу, охотно подставил лицо под его лучи, которые здесь не обжигали, а только слегка согревали.

— Присядьте, господин Нойбер, полагаю, у нас с вами будет не очень короткий разговор, — с этими словами Адатто сам погрузился в объемистое кресло и окутался клубами табачного дыма. — Вы, насколько я могу судить, человек мужественный, и потому я решил сказать вам об истинном положении вещей прямо и без особой подготовки, к которой в некоторых случаях приходится прибегать. Вы наверняка заметили некую странность в моих вопросах. Сейчас вы поймете, почему я их задавал. Результаты вчерашнего анализа крови свидетельствуют: вы заражены вирусом иммунодефицита человека.

Доктор Адатто замолчал.

— У меня СПИД? — только эти слова смог произнести Дитер. У него поплыло перед глазами, и он не услышал всего, что поспешно говорил доктор Адатто, стараясь его успокоить. Только какие-то обрывки фраз доносились до него: «На окончательный диагноз… Необходимо повторить анализ… Попробовать другую тест-систему… Известно немало случаев… Лечение возможно… Не стоит так отчаиваться…»

Перед глазами Дитера стояло лицо молодого кхмера, филолога с сорбоннским дипломом, который в таиландском лагере для беженцев помогал миссии Красного Креста. Вся его семья была уничтожена полпотовцами, и он стал наркоманом. Шприц и иголки были величайшей ценностью в лагере, их передавали из рук в руки; раздобыть наркотик было легче. Он заразился, воспользовавшись чьим-то шприцем. Его организм был слишком слаб, чтобы долго сопротивляться СПИДу. Уже через несколько месяцев его пришлось подключить к единственному в лагере аппарату искусственного дыхания; пораженные инфекцией легкие почти перестали функционировать. Большую часть дня он спал, иногда глаза его открывались, и он смотрел на врачей, крепких, здоровых и абсолютно беспомощных. Вероятно, ему хотелось что-то сказать, но глаза закрывались сами собой, и он погружался в беспамятство. Последовало несколько сердечных приступов, но сменявшие друг друга медицинские сестры и аппарат искусственного дыхания поддерживали в нем жизнь.

Настал момент, когда Дитер вынужден был принять решение: отключить аппарат. Он с тоской посмотрел на худенького кхмера, чья смерть означала исчезновение целого рода. Когда аппарат замолк, его грудь чуть приподнялась. Это был последний вздох. Так Дитер впервые увидел смерть от СПИДа.

И сейчас, в кабинете доктора Адатто, он понял, что его ждет.

Конференц-зал концерна «Доллингер-Женева», где обычно происходят сугубо деловые совещания управляющих заграничными отделениями и дочерними фирмами, был отдан в распоряжение журналистов. В Женеве выходят всего две ежедневные газеты: утренняя «Журналь де Женев» и вечерняя «Трибюн де Женев», но в городе немало иностранных корреспондентов, аккредитованных прежде всего при Европейском отделении ООН. Они интересуются в основном международными новостями, но руководитель пресс-службы концерна обещал выпивку, чтобы заманить побольше людей.

Встретиться с журналистами пожелал сам председатель правления Хайнер Доллингер.

— Друзья мои, — начал он свою речь, — я никогда не решился бы оторвать вас от важных и срочных дел, если бы не крайняя необходимость немедленно подать всем страждущим весть о том, что их страдания можно облегчить. Как глубоко верующий человек, я понимаю, что страдающие от различных недугов больше всего нуждаются в утешении, в словах понимания и надежды. Надежду могут подать господь бог и — по мере своих слабых сил — его слуги на земле. Значительная часть усилий наших служащих отдана благороднейшему на земле делу — производству лекарств, которые приносят исцеление больным на всех континентах. Я счастлив сегодня сообщить, что к списку лекарств, выпускаемых «Доллингер-Женева», мы можем присовокупить два препарата, в которых нуждаются теперь, увы, миллионы людей. Эти препараты прошли соответствующие испытания и проверки, мы получили должное разрешение, и сегодня утром сделана первая партия, которая полностью и бесплатно передается женевской городской клинике.

Итак, два новых препарата. Первый, мы называем его «мдж-1», является сильным стимулятором иммунной системы, мобилизующим силы организма на борьбу с опасным врагом — вирусом, меняющимся так стремительно, что попытки создать сколько-нибудь надежную вакцину сходят на нет. Второй препарат — «мдж-2» — сдерживает развитие самого страшного из известных нам вирусов — вируса человеческого иммунодефицита. Эти два препарата — наш вклад в борьбу со СПИДом.

Понимая, как нужны сейчас оба препарата, один из которых оказывает ярко выраженное лечебное действие, а другой является прекрасным профилактическим средством, мы, не считаясь с расходами, обязуемся полностью удовлетворить спрос на оба препарата.

А теперь я хочу вам представить создателя препаратов, руководителя нашей лаборатории, ученого с большим будущим доктора Меккеля.

Невысокий молодой человек с зачесанными назад светлыми волосами обвел глазами зал, ожидая, когда объективы телекамер повернутся в его сторону и звукооператоры подойдут поближе с микрофонами.

— Господа, нет ничего ужаснее для врача, чем сознавать, что каждую неделю несколько сот человек умирает от СПИДа и еще большее число людей узнает, что поражено безжалостным вирусом иммунодефицита человека. И никто не может спасти первых и обнадежить вторых. Медицина сражается с этой болезнью не на равных, в такой борьбе нужно использовать каждый шанс и любое подспорье ценно. Мы — я имею в виду своих помощников по лаборатории — надеемся, что созданные нами препараты несколько обогатят арсеналы медиков…

Корреспондент «Журналь де Женев» тихо выскользнул из конференц-зала и отправился на поиски своего знакомого, работавшего в отделе сбыта. Тот сидел в своем закутке, отгороженном от общей комнаты стеклянной перегородкой.

— А ты что здесь делаешь?

— Удрал с пресс-конференции, которую дает ваш доктор Меккель.

— А, — оживился тот, — ты был на представлении «мдж-1» и «мдж-2». Нас ждут горячие деньки, мы оповестили своих партнеров, и уже есть первые заказы.

— Это действительно стоящая штука?

— Я не врач, поэтому могу сказать только то, что знаю от других. Сначала надеялись на создание вакцины, но с вирусом иммунодефицита человека ничего не получается. В этих условиях приходится хвататься за любую соломинку. Единственный препарат, сдерживающий развитие болезни, азидотимидин. Меккель надеется, что «мдж-2» не менее эффективен.

— А сколько будут стоить ваши новинки?

Вместо ответа тот показал журналисту заполненный бланк.

— Ого, — сказал корреспондент «Журналь де Женев». — В таком случае «Доллингер-Женева» быстро поправит свои дела. Кстати, это правда, что концерн испытывает очень серьезные финансовые трудности?

Сотрудник отдела сбыта повернулся к столу и сосредоточенно склонился над бумагами.

После пресс-конференции Доллингер устроил в столовой для высшего административного персонала небольшой прием в честь доктора Меккеля. Там был весь состав правления, руководители отделов, управляющие отделениями — все сплошь мужчины, ни одной женщины, что с сожалением отметил в своем тосте Доллингер: «Лавровым венком голову нашего героя должны были бы увенчать чьи-то прелестные ручки, но увы…»

Присутствовавшие выслушали тост и похлопали, хотя руководство концерна знало, что именно Доллингер запретил повышать служащих-женщин.

Домой Меккеля доставил президентский лимузин. Если бы было светло, он попросил бы доставить его к самому подъезду, чтобы произвести впечатление на соседей, но в этот поздний час соседи спали, и Меккель остановил машину в начале улицы и немного прошел пешком. Он считал полезным вечерний моцион, тем более сейчас ему надо было немного успокоиться.

Он даже не стал застегивать пальто, ему было жарко от аплодисментов, еще звучавших в ушах, от слепящих софитов, от ощущения счастья и величайшего успеха. Он больше не был скромным иммунологом, замеченным кем-то из научного отдела концерна «Доллингер-Женева» и пригретым из милости. Он встал в один ряд с крупнейшими учеными, занимающимися борьбой со СПИДом. Его имя будут упоминать рядом с именами Люка Монтанье, Роберта Галло…

Теперь перед ним открыты все дороги. Он может поехать в Пастеровский институт или в Америку, в онкологический институт Галло, или в институт нарушений иммунной системы в Хьюстоне… На приеме он сказал Доллингеру, что откажется от работы в концерне и займется чистой наукой…

Меккель прошел мимо антикварного магазинчика, полутемной парикмахерской, овощной лавки, уже почти опустевшего бара с кегельбаном и свернул к своему дому. Он с женой и детьми занимал верхний этаж, нижний принадлежал чете пенсионеров. Перед домом стоял автомобиль жены, она не стала отгонять машину в гараж: значит, завтра ее очередь отвозить детей в сад, и Меккель может спокойно выспаться.

Когда же он начал интересоваться СПИДом? В 1981 году, когда еще не было известно само это словосочетание «синдром приобретенного иммунодефицита», а два американских врача поместили первую статью о нескольких случаях пневмоцистной пневмонии в Лос-Анджелесе, странным образом связанной с сексуальной жизнью заболевших? Или когда чуть позднее в том же американском медицинском журнале, выходящем каждую пятницу, появилась статья, связавшая между собой пневмоцистную пневмонию и саркому Капоши? Оба эти заболевания никогда не считались смертельными. Такого рода пневмония поражала ослабленных детей, но легко вылечивалась, а саркома Капоши — одна из редких форм рака — появлялась у людей пожилого возраста, которые, несмотря на болезнь, умирали естественной смертью. Журнал же сообщал историю болезни молодых, крепких людей (двадцати в Нью-Йорке и шести в Калифорнии), которых одна из этих болезней либо их неожиданное сочетание отправили в могилу… Эти статьи, однако, не произвели впечатления. Широкая публика не поняла, в чем дело, да и немногие специалисты почувствовали тогда, что человечество сталкивается с неизвестным бедствием.

Меккель не склонен был причислять себя к провидцам. Естественно, он не мог предполагать, чем станет СПИД. Его заинтересовала чисто научная проблема…

Двадцать восемь лет Меккелю исполнилось в тот день, когда он вернулся из Сан-Франциско домой, в Женеву. Он провел в Соединенных Штатах почти десять лет: сначала в университете, затем на стажировке в городской больнице. Иммунолог по образованию, он надеялся попасть в какой-нибудь из престижных научных центров, но его первые работы не привлекли особого внимания, работа в городской больнице отнимала все силы, и Меккель решил вернуться. В Женевском университете для него нашлось скромное место ассистента, что означало мало денег, но много свободного времени, которое Меккель предпочитал проводить в лаборатории. Однажды коллега привел на прием к Меккелю молодого человека с инфекционным заболеванием горла, настолько сильным, что он с трудом дышал. Такого рода грибковые заболевания Меккель встречал у детей, рождавшихся с дефектами иммунной системы, или у больных раком, которых лечили химиотерапией. Меккель осмотрел его и ничего не мог посоветовать. Через неделю молодому человеку стало хуже, он начал задыхаться. Меккель убедил лечащего врача взять пробу из легких. На следующий день они оба рылись в медицинских справочниках: у молодого человека была пневмоцистная пневмония.

Меккель взял у больного кровь из вены и понес в лабораторию. Т-лимфоциты — ключевой элемент иммунной системы — были открыты совсем недавно. Меккель хотел посмотреть, как обстоит дело с Т-лимфоцитами в крови больного.

Есть два типа Т-лимфоцитов: Т-помощники и Т-подавители. Первые включают механизм защиты, вторые выключают. Старательный Меккель решил под микроскопом сосчитать количество лимфоцитов.

Он дважды повторил анализ: итог был тот же. В крови молодого человека практически не осталось Т-помощников, его иммунная система бездействовала, организм не мог сопротивляться никакой, самой пустячной инфекции. Он мог бы жить только в полностью стерильной атмосфере…

Меккель подробно ознакомился с его медицинской картой: помимо обычных простуд и гриппов там значились венерические заболевания. Молодой человек был гомосексуалистом, но каким образом его сексуальные наклонности могли иметь отношение к тяжелому поражению иммунной системы?

Доктор Меккель не знал, что новый вирус, легко перебравшийся из Африки в Европу, а оттуда в Северную Америку, начал странствие по всем континентам. Число его жертв было пока ничтожным. Меккель видел одного из первых десяти больных европейцев, В Соединенных Штатах уже заболели пятьдесят пять молодых мужчин.

Да и вообще о вирусе еще не было сказано ни слова, но Меккель почему-то подумал именно о вирусах. Человек был почти безоружен в столкновении с вирусами. Похоже было, что между людьми и вирусами шло постоянное соревнование в борьбе за выживание. В этой схватке у вирусов было два преимущества: бесконечная способность к изменениям и умение выжидать. Они проникали в организм человека и затаивались, исподволь начиная разрушительную работу.

Нойбер-старший вернулся домой крайне смущенный. Обыкновенно он уже с порога начинал отдавать указания домашним, в основном жене, требовал ужина и холодного пива, переключал телевизор на ту программу, которую хотел смотреть, не интересуясь мнением остальных членов семьи, и рявкал, если кто-то разговорами мешал ему следить за происходящим на голубом экране. Исключение делалось только для Дитера — он мог вставить слово, не рискуя быть отлученным от телевизора и изгнанным из гостиной.

Вся эта история с неудачным поступлением Дитера на работу сильно подействовала на отца. Он не спросил об ужине, а, скинув плащ и обувь, поднялся по крутой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, и осторожно постучал. Дитер не отозвался. Отец неуверенно потоптался у двери, но, пожалуй, впервые не решился войти. Он спустился вниз на кухню.

— Садись ужинать, дети уже поели, — сказала жена.

Нойбер-старший уселся за стол, забыв о пиве.

— Не понимаю, что могло произойти, — пожаловался он. — Со мной не стали говорить, ничего не объяснили. Нет мест, и все. Еще и намекнули, что всех работников пенсионного возраста ждет сокращение.

Нойбер был совершенно убит. Ему было не просто обидно за сына. Он лишился веры в концерн, которому служил всю жизнь. Он начал работать на отца Доллингера, владевшего всего лишь фабрикой, получил первое повышение, когда нынешний хозяин приобрел второй фармацевтический завод, стал получать ежегодные премии, когда Доллингер вошел в десятку крупнейших производителей лекарств, согласился на замораживание зарплаты, когда концерн оказался в трудном финансовом положении, — словом всегда и во всем был вместе с Доллингерами и в какой-то степени считал себя вправе надеяться на взаимность.

Дитер провел самую страшную в жизни ночь. Позднее он не мог даже описать, сколько всего он передумал. Несколько раз он приходил к выводу, что единственный выход из положения — самоубийство. Потом судорожно перебирал в памяти свою жизнь: он хотел понять, когда и где он мог заразиться СПИДом? Под утро он пришел к выводу, что, несомненно, это произошло в Африке, когда они спасали от эпидемии деревню на суданско-заирской границе. С ними была Люсиль, она умерла несколько лет назад от непонятной болезни. Теперь Дитер был уверен, что она умерла от СПИДа. Вероятно, они заразились одновременно. Люсиль была женщиной не очень сильной, и потому она так быстро заболела. Дитер оказался покрепче, и вирус не сразу сломил его.

Утром, избегая встречи с родными, он поспешил к доктору Адатто. У него взяли кровь для другого теста.

— Это стоит подороже предыдущего, — заметил Адатто. — Я отправлю общий счет вашему отцу. Если, увы, результат анализа подтвердит прежний диагноз, то надо подумать о лечении. По моим наблюдениям, болезнь находится на начальной стадии. Надо бороться. Попробуем новинку «Доллингер-Женева», попробуем то, что рекомендуют американцы. В конце концов, подумайте над перспективой путешествия в Париж. В клинике Клод-Бернар вы найдете замечательных специалистов.

Дитер вяло кивал. В нем жила надежда на отрицательный результат второго анализа.

Этой надежде не суждено было осуществиться.

В ту же ночь Дитер напился. Это довело мать до слез, а отец был потрясен. Он не предполагал, что отказ «Доллингер-Женева» произведет на сына такое впечатление. Он обзвонил всех своих знакомых. И поднялся к сыну со списком, который, по его мнению, способен был утешить Дитера: нашлось не меньше десятка мест, где в любую минуту готовы были взять на работу Дитера Нойбера. Дитер в костюме лежал на кровати, на полу стояла початая бутылка крестьянской водки.

— Что ты себе позволяешь? — напустился Нойбер-старший на сына. — Немедленно встань, приведи себя в порядок, выброси мусор, проветри комнату. Не распускайся. Нет повода, я все уладил.

Дитер с трудом разлепил глаза, без интереса посмотрел на отца и потянулся к бутылке.

— Я не позволяю тебе! — Нойбер вырвал у него из руки бутылку и со стуком поставил ее на стол.

Дитер закрыл глаза и отвернулся к стене. Больше он не реагировал на слова отца.

Нойбер-старший вне себя скатился вниз и напустился на жену:

— Это твое воспитание!

— Остановись, — пыталась урезонить его жена. — Он уже взрослый человек. У него горе…

— Какое у него может быть горе! — опять взвился отец.

Сквозь полудрему до Дитера доносились обрывки их разговора.

Скоро они узнают о его болезни. Какой это будет удар для них!

Его тело постепенно переставало исправно служить ему, он чувствовал себя серьезно больным. Но он не в силах был думать о развязке. День за днем он проводил в постели, потеряв счет времени. Когда он не спал, пил. И все же, несмотря на анестезирующее воздействие алкоголя, мысли о самоубийстве не уходили. Ночью его мучили кошмары. Ему снилось, что его сжигают заживо, и он просыпался в полубезумном состоянии.

Несколько раз он пытался обратиться к богу, вспоминая забытые с детства молитвы. Но чаще в его устах звучало прямое обвинение всевышнему: «Неужели ты настолько жесток, что не оставляешь мне ни одного шанса?»

Более или менее нормально он мог говорить только с доктором Адатто, который был неизменно любезен и внимателен, прописывал все новые лекарства и фиксировал все изменения, происходившие с Дитером.

Три серии анализов, проведенных по трем разным методикам, подтвердили наличие в крови Дитера антител, вырабатываемых к вирусу иммунодефицита человека.

— В лаборатории Меккеля есть одна из самых дорогостоящих медицинских игрушек, — как-то сказал Адатто. — Концерн «Доллингер-Женева» купил ему компьютеризированный аппарат, который вычисляет соотношение Т-подавителей и Т-помощников в Т-лимфоцитах. Я думаю, вам нужен такой анализ. Удовольствие дорогое, но полезное… Ваш отец оплатит счет?

Через день Дитер вновь появился у Адатто.

— Я уже получил результат, — сказал доктор. — Ситуация не так ужасна, как можно было предположить. У здорового человека соотношение два к одному: то есть два Т-помощника к одному Т-подавителю. У вас в крови Т-помощников недостаточно, но они есть. Значит, будем бороться.

Дома Дитера встретила недоумевающая мать.

— Тебе пришло извещение из страховой компании с отказом заключить договор. Они почему-то отказывают тебе в страховке, словно ты старик, больной раком.

Дитера передернуло при этих словах.

— Бог с ними, мама. Мне сейчас не до этого. Потом как-нибудь зайду к ним и выясню, что их смущает.

Дитер стал подниматься к себе, но внезапно остановился. Ему стало ясно: компания, разумеется, не желает страховать больного СПИДом. Но откуда в компании могли знать, что он болен?

Газеты подняли настроение Меккеля. Практически вся швейцарская пресса сочла необходимым написать о нем и о его препаратах. Телевидение попросило разрешения на эксклюзивное интервью и съемку лаборатории Меккеля. Он был благодарен Доллингеру. Если бы не Доллингер, Меккель никогда не получил бы возможность руководить лабораторией и распоряжаться значительными ассигнованиями. Доллингер когда-то нашел Меккеля и пригласил к себе, предложив неслыханный по университетским меркам оклад. Доллингер собрал у себя несколько молодых ученых-медиков, биологов. Часть из них ушла, но двое-трое добились серьезного успеха.

Доллингер внимательно следил за ситуацией в мировом здравоохранении, чтобы прогнозировать изменения на фармацевтическом рынке. Он несколько раз беседовал с Меккелем о новом заболевании, которым занимались в основном американские медики, поскольку больше всего заболевших выявили в Соединенных Штатах, предложил финансировать необходимые исследования.

Меккель охотно отдался работе. Разумеется, его приглашали ко всем пациентам, у которых находили саркому Капоши или пневмоцистную пневмонию. Одного из больных с саркомой Капоши в больнице называли Слоном: его лицо и все тело чудовищно раздулось из-за самой болезни и из-за постоянного приема лекарств. У него стремительно разлаживалась желудочно-кишечная система — без видимых причин. Меккель предложил еще одну серию анализов. Результаты повергли врачей в изумление. В желудке Слона нашли паразитов, которые заводятся только у овец. Повторили анализы — тот же результат! Это был первый случай в истории медицины.

Меккель позвонил видному профессору-ветеринару и спросил, известен ли ему этот овечий паразит.

— Разумеется, — ответил профессор.

Меккель обрадовался. Возможно, есть какой-то простой путь лечения.

— И что вы делаете с овцами, у которых он завелся?

— Мы их пристреливаем, — сказал профессор. — Лечение бесполезно.

При встрече Меккель рассказал Доллингеру эту историю.

— На человечество надвигается страшная болезнь, она не минует ни одну страну, — говорил Меккель, — но правительства, насколько я могу судить, благодушествуют. Деньги, вложенные в изучение этой болезни сейчас, завтра обернутся двойной экономией. Но я вижу, что даже в США, где практически каждый день от этой болезни умирает один человек, правительство держит специалистов на голодном пайке… Мне кажется, я понимаю, в чем дело: жертвы новой болезни — люди, живущие на дне, те, кого считают отбросами общества, кого не хотят принимать в расчет. Если бы в той же Америке болезнь распространилась в основном не среди негров и латиноамериканцев, а среди белых англосаксов, правительство действовало бы иначе. Я помню, какие чрезвычайные меры были приняты, когда произошла вспышка «болезни легионеров». Все дело в том, что от нее пострадали белые граждане, члены Американского легиона, то есть самые что ни на есть уважаемые обществом граждане… Выходит, готовность государства и медицины лечить зависит от того, кто болеет? Но ведь «болезнь легионеров» затронула заведомо меньше людей, чем саркома Капоши и пневмоцистная пневмония уже сейчас. Исходить все же надо из серьезности заболевания, а не из образа жизни заболевших и их сексуальных или иных наклонностей.

Доллингер слегка склонил голову.

— Разрешите и мне реплику? Я внимательно выслушал ваш монолог… Разумеется, вы мыслите так, как и должно врачу. Главное — облегчить страдания больного, спасти его от смерти, вернуть ему здоровье. Но, согласитесь, это узкопрофессиональный взгляд.

— То есть? — не понял Меккель.

— Все зависит от масштаба проблемы. Если думать о конкретном больном — масштаб один, если размышлять о здоровье нации — масштаб меняется.

— Здоровье нации зависит от здоровья отдельных людей, — вставил Меккель.

— Естественно, — Доллингер позволил себе улыбнуться. — Но возьмем такой пример. Существует немалое количество наследственных болезней, большей частью неизлечимых. Больные эти — полуинвалиды — либо физически, либо интеллектуально. Прежде большая часть из них умирала, не успев родить потомство, также пораженное неизлечимыми болезнями. При современном уровне развития медицины продолжительность жизни этих полуинвалидов увеличилась, они плодят себе подобных, увеличивая долю генетически неполноценного элемента в обществе. Разве это укрепляет здоровье нации? Алкоголики, наркоманы, душевнобольные… Их дети в абсолютном большинстве случаев рождаются неполноценными… Медицина упорно поддерживает искорку жизни в самом прогнившем организме, по сути дела опасном для нации. Вот вам и разница в масштабе видения… Новая болезнь, которая вас беспокоит, поражает действительно отбросы общества. Ну так и бог с ними. Незачем их спасать. Важно только уберечь здоровую часть нации от опасности заразиться.

— Боюсь, что это невозможно, — Меккель покачал головой. — Неминуемо болезнь приобретет характер эпидемии и будет поражать людей вне зависимости от занимаемого ими места в обществе. К счастью, мы живем не в стране «третьего мира», нищей и беспомощной. У нас есть все, нет только желания… И мне кажется, вы не совсем правы относительно наследственных болезней и неполноценных детей. Последних действительно стало больше, но увеличилось и само население… Нет данных, свидетельствующих о сколько-нибудь серьезном ухудшении генофонда швейцарского народа. Развитие медицины помогает не столько растянуть агонию, сколько приблизить жизнь этих людей к нормальной. И дети от больных родителей не всегда бывают больными. Чаще наоборот. Сейчас развивается генный мониторинг, он позволяет дать родителям достаточно точный совет.

— И все же я надеюсь, что мы в Швейцарии в меньшей степени пострадаем от этой болезни, — сказал Доллингер уверенно. — Каждый день умирает по американцу потому, что у них до постыдного много гомосексуалистов и наркоманов. У нас, слава богу, ситуация несколько иная.

Меккель был настроен скептически.

— Испанка, инфлюэнца 1918 года, которой переболело двадцать миллионов, из них несколько сот тысяч погибло, распространилась так широко в результате массового перемещения людей во время первой мировой войны. После второй мировой войны была ужасающая вспышка полиомиелита. Но с тех пор как авиасообщение стало таким популярным, для распространения эпидемии с континента на континент достаточно одного человека, купившего билет на международный рейс…

Примерно через месяц после этого разговора в центре инфекционных заболеваний в Вашингтоне было предложено название новой болезни: СПИД — синдром приобретенного иммунодефицита. Определение «приобретенный» отделяло это заболевание от других случаев нарушения иммунной системы, врожденных или наступивших в результате химиотерапии.

Вскоре произошла история, косвенно подтвердившая мнение Меккеля о пренебрежении интересами больных СПИДом.

Меккель прочитал в американских газетах, что в капсулах с болеутоляющим средством тиленол в Чикаго нашли цианистый калий. Весь месяц «Нью-Йорк таймс», которую Меккель исправно читал, помещала на первой полосе материалы вокруг этой истории. Отравленные капсулы были найдены только в Чикаго, но Агентство по контролю над пищевыми продуктами и лекарствами приказало изъять весь запас тиленола из продажи. В эту акцию включились всевозможные ведомства на федеральном и местном уровне. Более ста детективов занималось в Иллинойсе расследованием преступления. Тысяча с лишним человек по заданию агентства проверила полтора миллиона капсул с лекарством. Компании, выпускавшей тиленол, эта операция обошлась в сто миллионов долларов. Но, как было сказано в Вашингтоне, «никаких денег не жалко, когда речь идет о жизни и здоровье американцев».

Семь человек умерло, приняв болеутоляющие пилюли со смертельной добавкой. Еще один человек в Калифорнии заболел, но, как выяснилось, он специально проглотил какую-то гадость, чтобы получить от компании огромную компенсацию.

К этому времени, по подсчетам Меккеля, из 634 заболевших СПИДом американцев 260 уже погибло. Однако в отличие от истории с тиленолом не наблюдалось никакой спешки с выделением средств, мобилизацией системы здравоохранения, принятием мер, препятствующих распространению болезни.

Если не читать специальную литературу, пришел тогда к выводу Меккель, можно даже и не узнать, что беда подстерегает каждого. И этого не понимают даже в Соединенных Штатах. Так что же говорить тогда о Швейцарии, где никто не хочет слышать о СПИДе?

Кроме Доллингера. Он приказал выделить дополнительные средства Меккелю, чтобы он продолжил свои исследования синдрома приобретенного иммунодефицита.

Меккель позвонил ему, чтобы поблагодарить, но не удержался от вопроса:

— Разумеется, я очень признателен. Но не рассчитывал на подобную щедрость после нашего разговора. Вы так убежденно отстаивали своеобразную полезность очистительных эпидемий…

— Ну, это несколько вульгарное толкование моих взглядов, — недовольно ответил Доллингер. — В тот раз я говорил с вами как рядовой гражданин Швейцарской Конфедерации, озабоченный судьбой своей страны, а решение о выделении средств принял руководитель концерна «Доллингер-Женева», которого прежде всего беспокоят интересы больных — они не должны остаться без лекарств.

Трагедия разразилась раньше, чем думал Дитер.

В какой-то день ему удалось совладать с собой. В конце концов, он еще молод и может долго сопротивляться. Чем дольше он сумеет продержаться, тем больше шансов, что подоспеет помощь от медицины. Дитер немного приободрился и утром, к радости матери, отправился в бассейн.

Это был старый бассейн, Дитер плавал здесь еще в школьные годы. Дитер разделся, прошел вдоль края бассейна, выбирая дорожку. Желающих поплавать в этот утренний час было немного: несколько матрон весьма солидного возраста и трое молодых людей, изнывавших от безделья. Дитер не воспользовался поручнями, а прыгнул прямо в воду. Когда он вынырнул, то чуть не столкнулся с пожилой дамой.

Дитер вежливо извинился. Он увидел, что перед ним медицинская сестра, работающая у доктора Адатто. Дитер поздоровался. Дама близоруко сощурилась, и улыбка мигом слетела у нее с губ. В ее глазах отразился такой ужас, что Дитер невольно обернулся: он решил, что сзади подкрадывается, как минимум, акула. Но сзади никого не было. Дама издала вопль ужаса и, разгребая воду руками, бросилась к поручням. Дитер не мог понять, в чем дело.

Какая-то женщина спросила у медицинской сестры, что ее напугало. Она указала рукой на Дитера и что-то сказала. Дитер скорее понял, чем услышал, ее слова: «У этого парня — СПИД!»

В одну секунду бассейн очистился, всех как будто вымело из воды.

Дитер был убит происшедшим. Неизбежное случилось. Теперь о нем будет знать весь город. И его все станут обходить стороной. Какое несчастье, что черт понес его в этот бассейн… Но какова эта медицинская сестра! Она-то знает, что СПИД не передается бытовым путем.

Появился служитель и крайне неодобрительно стал смотреть на Дитера, который пытался делать вид, будто ничего не произошло. Но его хватило максимум на десять минут. Под взглядом служителя он чувствовал себя как под лучами прожектора. Нарочито медленно он подплыл к краю бассейна и поднялся наверх. Когда он прошлепал мимо служителя, тот, не считая нужным сдерживаться, зло пробормотал:

— Придется теперь менять воду и чистить бассейн.

Эти слова, как бичом, стегнули Дитера. В раздевалке было уже пусто. Он решил вызвать такси, чтобы поскорее добраться домой, но надо было обращаться к кому-то из работников бассейна, и Дитер отказался от этой мысли. Сейчас он хотел только одного: быстрее вернуться домой и закрыться у себя в комнате, где никто не сможет унижать его.

Он оделся и вышел на улицу. Возле входа стояла кучка людей. Тут же неподвижно замер полицейский. Все взоры устремились на Дитера. Он понял, что все они хотели не просто увидеть его, но и выразить неодобрение его «антиобщественному поведению».

— Неужели нельзя его запереть? — возмущенно сказала одна из женщин, обращаясь к полицейскому. Что ответил полицейский, Дитер не услышал. Он не нашел в себе сил пройти мимо них, поэтому быстро развернулся и пошел в другую сторону. Он свернул на первом же повороте и остановил такси. В дом он вошел с каменным лицом, проскочил мимо кухни, где мать стояла у плиты, и поднялся к себе.

Пока телевизионщики опробовали микрофоны, включали и выключали освещение, доктор Меккель взмок от жары. Он попросил разрешения снять пиджак и остался в одной рубашке. Так ему стало легче, и он довольно непринужденно — как потом выяснилось — отвечал на вопросы.

— Какой момент в начальной стадии борьбы со СПИДом вы считаете решающим?

— Я думаю, тот день, когда доктор Розенбаум из парижской клиники Пити-Сальпетриер взял биопсию лимфоузла у больного, который обнаружил у себя насторожившие его симптомы. Маленький кусочек лимфоузла положили на лед и быстро отвезли в Пастеровский институт. Доктор Люк Монтанье распорядился положить биопсию в культуру Т-лимфоцитов и понаблюдать за тем, что будет происходить. Монтанье знал, что он хотел найти — новый ретровирус, схожий с тем, что вызывает Т-клеточный лейкоз человека. Собственно говоря, это была идея американца Роберта Галло… Он считал, что и СПИД вызывается тем же вирусом, который заставляет Т-лимфоциты размножаться в огромных количествах, причем они злокачественно перерождаются… Если Галло прав, решил Монтанье, то количество Т-лимфоцитов в культуре начнет увеличиваться… Однако через две недели выяснилось, что лимфоциты погибают. В Пастеровском институте добавили еще лимфоцитов, полагая, что допущена ошибка в технологии опыта… Еще через пять дней в институте провели тест на радиоактивность, чтобы выявить наличие обратной транскриптазы — фермента, необходимого ретровирусу для размножения. Счетчик показал, что размножение вируса происходит со скоростью семь тысяч в минуту. Тест повторили через три дня: обратная транскриптаза появлялась со скоростью двадцать, три тысячи в минуту… Это означало, что в колонии лимфоцитов хозяйничает ретровирус. Но это был не ретровирус Т-клеточного лейкоза. Новый вирус безостановочно уничтожал лимфоциты… В Соединенных Штатах несколько раз ставились подобные опыты. Ученые ждали, что вирус вызовет ответную реакцию лимфоцитов — их неконтролируемое размножение, а все происходило наоборот — лимфоциты стремительно уничтожались, но исследователи не понимали, что происходило, и полагали, что опыт не удался… Новые вирусы редко удается открыть, Люку Монтанье выпала такая честь.

— Когда вы, доктор Меккель, решили заняться поисками лекарства от СПИДа?

— Лекарство от СПИДа — пожалуй, звучит слишком пышно. Скажем так, препарат, используемый при лечении СПИДа… Разумеется, у нас в Швейцарии значительно меньше больных, чем в Соединенных Штатах. Благодаря любезности концерна «Доллингер-Женева», оплачивавшего мои расходы, я имел возможность принять участие в обследовании каждого заболевшего. Один из них был очень красивым молодым человеком. Он страдал от саркомы Капоши; когда я его увидел, уже была поражена значительная часть кожи. Вдруг он получил письмо от одного из своих знакомых в США. Тот переслал ему адрес клиники в Мексике, которая лечит СПИД инъекциями аминокислот. Такого рода терапия запрещена в Северной Америке и у нас. Американец писал моему пациенту, что больные раком Капоши возвращаются из Мексики с хорошими результатами: пораженные участки кожи сокращаются, здоровые клетки организма начинают активно сражаться с раковыми и побеждают… Медикам известны эти клиники, куда прежде съезжались больные раком, потерявшие надежду. Это была последняя попытка… Теперь клиники заманивали больных СПИДом… Само письмо произвело огромное впечатление на моего пациента, потому что из него следовало, что болезнь можно лечить. Он ожил буквально на глазах, и ему стало казаться, что пятна на коже становятся меньше… Я отговаривал его от поездки, но вяло, врач все же не должен лишать надежды безнадежно больного… Он вернулся в хорошем настроении. В клинике, где ему делали уколы, говорили, что европейские и американские врачи в корыстных целях отказываются признать эту методику, хотя прекрасно знают, что инъекции аминокислот — надежный способ лечения СПИДа… Он был очень возбужден, показывал свои руки, просил подтвердить, что пятна почти совсем исчезли. Увы, осмотр показал, что опухоли за время поездки еще увеличились… Через два месяца, когда жить ему оставалось всего ничего, я позволил себе какой-то вопрос относительно его поездки, поскольку определенное количество больных по-прежнему стремилось попасть в Мексику. Мой пациент мог только сидеть. В горле у него образовалась опухоль величиной с шарик для пинг-понга. Если бы он лег, она могла закупорить дыхательное горло. Он посмотрел на меня и сказал: «Доктор, я ездил туда не для лечения. Я ездил туда в надежде на чудо». И я понял, что должен попробовать что-то сделать для этих несчастных.

— Скажите, доктор, как вы относитесь к таким цифрам: в США значительная часть зараженных СПИДом — это черные и латиноамериканцы, особенно их много среди выходцев с Гаити. Можно ли говорить о какой-то предрасположенности к болезни, расовой, этнической?

— Ни я, ни, насколько мне известно, мои коллеги не располагаем данными о какой-то предрасположенности к СПИДу. Есть ряд наследственных заболеваний генетического характера, которые распространены в большей или меньшей степени среди обитателей определенных регионов. Но вирусы поражают всех без разбора.

— Однако есть основания полагать, что вирус иммунодефицита человека попал в Европу и Америку из Африки. Неужели и это ничего не значит?

— Появление вируса и его развитие еще заставит ученых поломать голову. Вообще говоря, центральноафриканский климат очень благоприятен для развития вирусов и вообще всякого рода микроорганизмов. Плюс отсутствие должной санитарии… Никаких других причин искать, по-моему, не следует.

— Что вы можете сказать о словах господина Гишарно: «Сексуальная революция начинает убивать своих детей. СПИД поражает именно тех, кто двадцать лет назад добивался так называемой сексуальной свободы… Я сочувствую этим людям; сочтя секс и наркотики главным в жизни, они бросили вызов природе. Теперь ясно, что СПИД — это возмездие природы. Все, кто замечен в подобном поведении, должны быть немедленно отстранены от работы в медицинских и детских учреждениях, в ресторанах и кафе. Я не знаю, о чем думают врачи-либералы, которые твердят, что в бытовых условиях нельзя заразиться СПИДом, но я приветствую решение американских полицейских и пожарных действовать в резиновых перчатках и масках. Среди тех, с кем имеет дело полиция, больше всего распространителей СПИДа».

— Полагаю, вирус стал опасен для человека в результате длительной мутации. Но, кстати говоря, процесс мутации неостановим, и он может вновь сделать вирус безвредным. Возможно, гомосексуалисты помогли вирусу адаптироваться к человеческому организму… Но, уверен, этот вирус в конечном итоге обошелся бы и без их помощи. Так что возлагать на кого-то вину… Какой в этом смысл? Значительно опаснее, на мой взгляд, ситуация с наркоманами. По моим подсчетам, заражение половым путем происходит в одном случае из ста. При пользовании чужим шприцем заражение стопроцентно.

— И что же делать с ними?

— Ну уж во всяком случае не сажать в тюрьму. Это бессмысленно, они окончательно уйдут в подполье, спрячутся от людских глаз, и там заражение пойдет быстрее. Нужно позаботиться о том, чтобы в их распоряжении всегда были одноразовые шприцы, чтобы они могли легко их приобрести, не привлекая ничьего внимания. Это в интересах общества.

— Пусть процветает наркомания?

— Наркоманов надо лечить, а бороться — с торговлей наркотиками. Репрессии по отношению к наркоманам, как и к гомосексуалистам, приведут только к более широкому распространению СПИДа… И, простите, я не сказал относительно опасности заражения в бытовых условиях. По моему глубокому убеждению, больные СПИДом не представляют опасности для окружающих. Пожимать руку, вместе обедать или ходить в кино, даже пить из стакана больного — риска во всем этом нет ни малейшего. Думаю, господин Гишарно в плену излишне эмоционального подхода. Его забота о здоровье народа понятна, но следует помнить и об опасности истерии, которая может охватить людей. Следует быть корректным в высказываниях.

— Доктор Меккель, а что вы думаете о предложении изолировать больных СПИДом?

— Честно говоря, это вопрос тоже несколько не по адресу. Врачи занимаются другими проблемами. Я, пожалуй, не приветствовал бы такое решение. Боюсь, общество будет охвачено истерией… Все начнут выявлять больных, охотиться за ними, подозревать друг друга. К чему это приведет? Человек, подозревающий, что он заражен вирусом, попросту побоится сделать анализ, чтобы не попасть в такой лагерь. Или исчезнет, будет скрываться и одновременно распространять болезнь. Я за анонимность обследования. Раскрытие врачебной тайны в принципе недопустимо.

— Разрешите, доктор, вернуться к вашей научной деятельности.

— Вопросы из этой сферы доставляют мне больше удовольствия.

— Каково действие вашего препарата, предназначенного для больных СПИДом?

— Я участвовал в лечении многих больных. Мы пытались остановить и вылечить болезни, развивавшиеся в организме человека, зараженного вирусом иммунодефицита. Несмотря на какие-то частичные успехи, эта борьба всегда заканчивалась для нас проигрышем. Болезнь либо после короткого периода ремиссии возобновлялась с новой силой, либо возникала новая болезнь. Это все равно что бегать и класть кирпичи в одном конце запруды, зная, что через минуту прорвет на другом. Ретровирус уязвим в тот момент, когда он размножается. Мы работали с мышами, специально заражая их вирусом. Опыты показали, что наш препарат останавливает размножение вируса. Мы убедились и в том, что человеческий организм способен выдерживать необходимые дозы препарата. Естественно, будут побочные эффекты, но в пределах допустимого.

— Мы желаем успеха врачам, которые будут использовать ваш препарат, доктор Меккель, и спасибо за интервью…

Мариссель увидел заметку о Дитере Нойбере в утренней газете, которая рассказала, что по требованию общественности закрыли бассейн после того, как там плавал больной СПИДом. Мариссель испытывал и жалость к Дитеру, и негодование по отношению к «общественности». Он позвонил в газету, чтобы выразить свое недоумение: зачем идти на поводу у слухов и разжигать ненависть к больным? Редактор, который снял трубку, рассказал Марисселю, что в газету безостановочно звонят люди и сообщают самые фантастические истории: что они видели, как Дитер облизывал яблоки во фруктовой лавке, как он в баре плевал в коктейли…

— Но это же сущая чепуха, — возмутился Мариссель. — Я прекрасно его знаю.

Редактор согласился с ним:

— Я тоже думаю, что вряд ли кто-то способен на такие дурацкие поступки. Но в отличие от вас я не знаю этого человека. Вполне возможно, что, зная о неизбежности скорой смерти, он озлобился и решил кого-нибудь из нас забрать с собой. Вы такого не допускаете?

Мариссель, бросив все дела, поехал к Дитеру. Дверь в доме Нойберов была заперта, Марисселю пришлось долго ждать, прежде чем ожило переговорное устройство. Он назвал себя, сказал, что все знает, и как старый знакомый хочет в трудную минуту поддержать Дитера. Ответа не последовало. Видимо, спрашивали у Дитера, желает ли он видеть такого-то. Потом дверь открылась. На пороге стояла пожилая женщина в черном платке.

— Вы единственный, кто пришел с добрым словом, — сказала она, впуская Марисселя. — С утра было столько ужасных звонков по телефону. Я не знала ничего… Мы отключили телефон. Отец приехал с работы ни жив ни мертв. Ему там кто-то сказал.

Мариссель поднялся в комнату Дитера. Она была чисто убрана. Дитер лежал в пижаме, укрывшись пледом, и слушал радио. Он улыбнулся краешком рта, когда вошел Мариссель.

— Хочешь чая или кофе? Я попрошу маму, — предложил Дитер.

— Нет, спасибо, — Мариссель старался держаться как можно естественнее. — В Женеве тебе будет трудно.

— Мне везде будет трудно, — устало ответил Дитер. — Мне теперь всегда будет трудно до самой смерти. Но она не заставит себя ждать.

— Может быть, тебе все же уехать из Женевы? — предложил Мариссель.

— Куда?

— Есть больница, где один корпус полностью передан больным СПИДом. Весь медицинский персонал подобран из добровольцев, с каждым проведена длительная предварительная беседа, чтобы выяснить его взгляды на то, чем ему придется заниматься. Это люди, которые из высших побуждений стараются облегчить страдания больных. Руководит этим корпусом мой знакомый, он хороший врач и идеалист по убеждениям. Он решил, что в больничном корпусе командовать будут не врачи и медицинские сестры, а сами больные. И это логично, потому что у пациентов побольше опыта, чем у врачей, действующих пока что вслепую… Я могу помочь тебе перебраться туда.

Дитер сделал отрицательный жест.

— В больницу меня заберут тогда, когда я уже не смогу ходить. А пока…

Мариссель присел возле него.

— А как, собственно говоря, люди в бассейне узнали, что ты болен?

— Там была сестра, которая работает у моего врача.

— И она сказала им? — Мариссель был возмущен таким нарушением медицинской этики.

— Думаю, что не только им, — глухо заметил Дитер. — Сразу же после обследования у доктора Адатто мне одновременно отказали и в работе и в страховке.

— Ты уверен, что эти события связаны между собой? — встревоженно спросил Мариссель.

— Во всяком случае, очень на то похоже. Меня согласились взять в «Доллингер-Женева», а на следующий день выяснилось, что нет места.

— «Доллингер-Женева», — повторил Мариссель.

— Причем Адатто мне порекомендовали именно в концерне. А страховая компания прервала со мной отношения, хотя все документы уже были готовы. Опять-таки после обследования у доктора Адатто они дали отбой.

— Стоит обратиться в полицию, — твердо сказал Мариссель.

— Нет смысла, — отмахнулся Дитер. — Полицейские побоятся даже поговорить со мной или придут в масках. И уж во всяком случае они не поверят ни единому моему слову. Обвинить концерн «Доллингер-Женева» или страховую компанию «Гишарно» — для этого надо быть, как минимум, здоровым человеком.

— Ладно, — Мариссель предпочел перевести разговор на другую тему. — Кто тебя лечит?

— Пока что доктор Адатто, — улыбнулся Дитер.

— Ну, знаешь ли, — Мариссель поднялся. — Я сегодня наведу справки, и найдем хорошего специалиста. Прежде всего надо посетить доктора Меккеля. Он прекрасный иммунолог. Попробуем и его препараты.

Вернувшись к себе, Мариссель сразу же позвонил Меккелю. Они не были знакомы, но руководитель отдела Международного комитета Красного Креста — уважаемая в Женеве фигура. «Конечно, — ответил Меккель. — Я посмотрю его».

Мариссель набрал номер Адатто. К телефону был подключен автоответчик. Поколебавшись, Мариссель назвался и оставил свой телефон, присовокупив, что хотел бы обсудить с доктором Адатто одну важную тему.

В конце дня он вновь набрал номер Адатто. На сей раз автоответчик был отключен, из чего можно было сделать вывод, что доктор на месте, но трубку никто не взял. Каждые пять минут Мариссель перезванивал, иногда номер оказывался занят, иногда свободен… Мариссель решил съездить к Адатто, благо его кабинет находился в пятнадцати минутах езды от Красного Креста.

Он остановил машину напротив дома, где Адатто снимал квартиру под кабинет, когда уже стемнело. К его удивлению, дверь в подъезд была открыта, вероятно, по чьей-то небрежности. Он поднялся на лифте и увидел нужную ему табличку на дубовой двери.

Мариссель нажал кнопку звонка. Он подождал достаточно долго, но никто не откликнулся. Мариссель решил постучать, но от его прикосновения дверь распахнулась.

Он инстинктивно отпрянул назад. Прихожая была темна.

— Господин Адатто! Есть здесь кто-нибудь?

Мариссель колебался. В квартире царила абсолютная тишина. Вдруг он услышал, как снизу поднимается лифт. Мариссель шагнул вперед и закрыл за собой дверь. Сразу стало темно. Он выждал минуту, чтобы привыкли глаза, и двинулся налево, туда, где была полоска света. Он прошел до конца коридора и оказался в медицинском кабинете. В стеклянных шкафчиках лежали хирургические инструменты и коробочки с лекарствами. На письменном столе горела настольная лампа.

Он услышал, как открылась входная дверь, и хотел выйти, чтобы объясниться с хозяевами, но что-то его остановило. Шаги вошедшего были тихими, почти неслышными, и свет в коридоре не зажегся. Мариссель отошел к окну и выключил настольную лампу.

Доллингер и Венер сидели друг напротив друга, но старались не встречаться глазами. Оба были в плохом настроении.

— Я не знаю, что делать с бриллиантами, — упрямо повторял Венер. — Здесь, в Швейцарии, приличные люди отказываются иметь с ними дело, хотя кое-какие договоренности у нас были, а с аферистами связываться себе дороже. Бриллианты-то, по существу, ворованные. Кто же захочет рисковать? Я вообще не думал, что ты способен участвовать в такой акции.

Доллингера передернуло.

— А я, если хочешь знать, ни в чем и не участвовал. Ясно? — В его глазах было столько злобы, что Венеру на секунду стало не по себе.

— Ладно тебе, Хайнер, какие счеты между старыми друзьями, — сказал он примирительно. — Но я точно знаю, я наводил справки у сведущих людей. Никто у нас не возьмет бриллиантов почти на десять миллионов долларов. А торговать по штучке — занятие до конца жизни. И все равно полиция что-то учует. Ты же знаешь эту страну! Каждый готов оказать услугу человеку в форме.

— И что же ты предлагаешь?

— Нужно везти камушки в Азию и там продавать, — убежденно сказал Венер.

— Легко сказать! Как их вывезти, кому продать, каким образом вернуть деньги в Швейцарию — представляешь, сколько задачек нужно решить?

Венер стоял на своем.

— Это единственная возможность. Причем я тянуть бы не стал: цены неустойчивые, можем потерять процентов десять.

Доллингер замолчал.

— Поедем в Индию, в Гонконг или на Тайвань, — предложил Венер. — Там, уверен, мы найдем хорошего покупателя.

— Мы?

Венер широко заулыбался.

— Меня одного с камушками ты не пошлешь. А мне тебя отпускать одного не хочется. Поездка-то опасная.

Доллингер с интересом посмотрел на Венера.

— А как ты думаешь вывезти бриллианты?

— В коробках с медикаментами, которые «Доллингер-Женева» посылает несчастным больным индийцам. Лучше всего на самолете Красного Креста, — заметил Венер. — Их вообще никто не досматривает.

— Думаешь, это просто?

— А наш бывший друг Мариссель не поможет?

— Если он что-то почует, первым побежит в полицию.

— Такой приличный был парень, — осуждающе покачал головой Венер. — Ты сделал ему прекрасное предложение. Почему, спрашивается, он отказался? Может, из зависти, а? Не в силах тебе простить, что ты стал видным человеком, а он остался простым врачом?

— Бог с ним, с Марисселем, — Доллингер сделал вид, что эта тема его не интересует. — Да, пожалуй, отправить груз с медикаментами в Индию — это неплохая идея.

— Ладно, — кивнул Венер. — Ты еще подумай, может, что-то получше тебе в голову придет. А я поеду домой спать. Завтра рано утром придет Мишель.

— Как он? — вяло поинтересовался Доллингер.

— Работает, хотя и жалуется на скуку. Все спрашивает, когда долю получит. Хочет куда-нибудь поехать развлечься.

Венер скрылся за дверью, оставив Доллингера одного.

В последние недели, судя по подсчетам экономического отдела, сумма продаж увеличилась. Много заказов на препараты доктора Меккеля. Если до конца года конъюнктура продержится, «Доллингер-Женева» сведет баланс без красных цифр. Да, кстати, он должен кое-что объяснить Меккелю. Гишарно просил сделать ему внушение.

Он позвонил Меккелю. Трубку взяла жена. Он представился и услышал, как она бросилась звать мужа.

— Мне очень неудобно, доктор, что я беспокою вас дома, но, поверьте, не в моих интересах отрывать вас днем от работы, — Доллингер сам засмеялся своей шутке. — Я посмотрел вчера ваше интервью и рад, что не только мы здесь, в концерне, но и широкая публика получила возможность оценить вас по заслугам.

— Спасибо, господин Доллингер, я искренне…

— Но позвольте на правах старого друга дать вам один совет. Даже в полемическом задоре щадите достойных людей. Я имею в виду господина Гишарно. Он принадлежит к числу тех швейцарцев, которые все свои силы отдают процветанию родной страны.

— Поверьте, господин Доллингер, я никоим образом…

— Гишарно настолько скромен, что никогда не говорил вам о том, что партию обезьян, которые в прошлом году понадобились вашей лаборатории, доставила его страховая компания. «Доллингер-Женева» в тот момент не располагал такими возможностями, а заставлять вас ждать…

— Господин Доллингер, я не подозревал…

— Мы с вами, доктор, люди, чей труд требует тишины и спокойствия. Мне несколько раз пришлось встречаться с журналистами в последние недели, и я устал от них. Я больше не хочу участвовать в их играх. Наше с вами дело — работа.

Доллингер был удовлетворен беседой. Настоящей и трудноразрешимой проблемой было растущее давление на компании, занимающиеся переливанием крови. Та, что фактически принадлежала Доллингеру, прежде давала огромный доход, теперь она грозила стать убыточной. Двойное финансовое бремя ему не выдержать, поэтому он хотел поскорее превратить бриллианты в живые деньги.

Владельцы компаний пока сопротивлялись, утверждая, что шанс заразиться СПИДом один на миллион, а в Швейцарии переливание крови делают всего нескольким сотням тысяч человек в год, следовательно, вряд ли кто-нибудь из них станет жертвой болезни таким образом. Им возражали: число доноров с выраженными признаками болезни действительно невелико, значительно больше тех, кто выглядит абсолютно здоровым, но уже инфицирован и представляет опасность. Таким образом, шанс заразиться повышается до одного на десять тысяч. Более того, для каких-то людей из группы риска сдать кровь значило убедить себя в собственном здоровье, поддержать себя психологически. И все ссылались на пример университетской клиники, где купили дорогостоящий аппарат, подсчитывающий соотношение Т-помощников и Т-подавителей в крови. Директор клиники во всеуслышание заявил, что не потерпит непроверенной крови у себя в операционных. Компания, которая снабжала его кровью, должна была решать: либо проверять кровь самым тщательным образом, с использованием дорогостоящей техники, либо лишиться контракта с клиникой. В первом случае ее ждали конфликт с коллегами по бизнесу и дополнительные расходы, во втором — потеря выгодного контракта.

Мариссель затаил дыхание. Вошедший в комнату человек налетел на стул и чертыхнулся, но свет не стал включать. Следовательно, это никак не мог быть Адатто или кто-то из его помощников. Грабитель? В таком случае надо найти возможность сообщить в полицию. Но как сам Мариссель объяснит свое проникновение в чужую квартиру?

— Где эта чертова лампа? — прошептал вошедший.

Он поискал на столе, но, видимо, не нашел выключатель. Тогда он вытащил карманный фонарик и включил его. Желтый луч обежал комнату и остановился на дверце шкафа со множеством ящичков. Неизвестный, сверяясь с бумажкой, которую держал в левой руке, стал выдвигать ящички и доставать стандартные тетрадки — истории болезни. Уселся за стол, разложил перед собой стопку историй и стал их фотографировать. Аппарат, предназначенный для съемок в темноте, был снабжен мощной вспышкой. Мариссель мгновенно ослеп и вынужден был отвернуться. Когда неизвестный закончил съемку, Мариссель выглянул из-за шторы. Тот раскладывал истории по ящичкам и задвигал их. Потом остановился в задумчивости, луч фонарика обежал комнату, задержался на столе, покружил под ногами неизвестного; потом неизвестный вышел.

Мариссель выскользнул из-за шторы. Он был на лестничной площадке, когда неизвестный спускался в лифте. Сломя голову, бежал вниз по лестнице, когда тот вышел на улицу. Подбежал к своей машине, когда «ситроен» с неизвестным уже сворачивал на улицу. В ночном городе нетрудно было следовать за машиной человека, которого так интересовали истории болезней пациентов доктора Адатто, но Мариссель не хотел, чтобы тот заметил слежку. Однако пассажиру «ситроена», судя по всему, и в голову не приходило, что за ним кто-то может следить. Он спокойно проехал в новую часть города и остановил машину перед въездом в подземный гараж одного из многоквартирных домов, где селятся в основном городские служащие. Он вышел, чтобы открыть ворота своим ключом; «ситроен» въехал, ворота закрылись.

Мариссель записал номер «ситроена», но как объяснить полицейским эту странную ситуацию?

Мариссель поставил свою машину наискосок от дома, чтобы ему был виден выезд из гаража, и выключил мотор. Вообще говоря, истории болезни — не государственный секрет, но если человек залезает ночью в чужой офис, значит, эти истории обладают какой-то особой ценностью. Какой? И почему была открыта дверь, зажжена лампа, словно этого человека ждали… Разглашение врачебной тайны — подсудное дело. Не таким ли образом в концерне «Доллингер-Женева» и в страховой компании «Гишарно» стало известно о неизлечимом заболевании Дитера Нойбера?

После истории с бассейном, со всеми подробностями описанной в газетах, у Дитера были основания полагать, что скоро на него начнут пальцами на улице указывать. В один из дней вечером он все-таки рискнул выйти из дома. В это время все магазины, даже продуктовые, закрыты, и он дошел до секции автоматов, торгующих всю ночь. Было морозно и тихо. Дитер немного замерз, но прогулка улучшила его настроение. И ночь прошла спокойно — одна из немногих ночей, когда Дитер смог обойтись без снотворного. Но утром идиллия кончилась. Мать постучала ему в дверь, чтобы он взял телефонную трубку: звонила его двоюродная сестра, которая жила в десяти минутах ходьбы от дома Нойберов.

— Дитер, — сказала она, — я прошу тебя держаться подальше от моего сына.

Племянник Дитера в том году пошел в школу, после возвращения в Женеву дядя не упускал случая принести ему какой-нибудь подарок. Скуповатые и расчетливые женевцы ценили редкую для коренного обитателя города щедрость, и в доме сестры Дитеру всегда были рады.

— Неужели ты думаешь, что я могу причинить зло твоему ребенку? — потухшим голосом спросил Дитер.

— Ты не понимаешь, — закричала она, видимо уже доведенная до истерики. — Соседи запрещают своим детям играть с моим сыном. Из-за тебя. И мне передали, что родители его одноклассников хотят подать петицию с требованием убрать моего сына из школы.

— Они с ума сошли, — пробормотал Дитер. Такого поворота событий он не ожидал.

— Я по-прежнему очень люблю тебя, Дитер, и мой мальчик тоже любит тебя, но ты должен понять меня. Я очень испугана.

— Я тоже, — ответил Дитер.

Мариссель продремал в машине до утра. Время от времени он включал мотор, чтобы согреться, или выходил из машины — размяться.

Дом начал просыпаться рано, и Марисселю пришлось отогнать машину подальше, чтобы не мешать жильцам. В этом новом квартале поблизости не оказалось ни единого места, где можно было выпить кофе.

Он стал рассматривать в зеркальце свое небритое лицо, которое бессонная ночь никак не украсила, и чуть не упустил давешний «ситроен». Мариссель засуетился, машина не сразу завелась, но все равно у выезда на площадь он догнал вчерашнего незнакомца. Теперь он видел коротко стриженный темный затылок.

Мариссель никогда особенно не увлекался вождением автомобиля и потому с трудом справлялся с двойной задачей: не потерять «ситроен» и ни в кого не врезаться. Вторая опасность была вполне реальной. Но путешествие опять-таки оказалось недолгим. «Ситроен» свернул на стоянку возле стеклобетонного здания страховой компании «Гишарно».

На стоянке были пустые места, и Мариссель остановился подальше от «ситроена», из которого вышел молодой человек в защитного цвета куртке с чемоданчиком в руке. Он вошел в здание через боковой вход. Мариссель, чрезвычайно возбужденный, следовал за ним. Он показал швейцару свою карточку с красным крестом, и тот слегка кивнул.

Молодой человек поднялся на лифте на шестой этаж. Мариссель на другом лифте устремился за ним. Дверцы раздвинулись, Мариссель оказался в коридоре, но он был совершенно пуст. Никого. Мариссель прошелся вдоль бесконечного ряда одинаковых дверей с табличками и без них. Что же теперь делать?

Из одного кабинета вышла секретарь с бумагами. Она на ходу улыбнулась:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Конечно, — улыбнулся Мариссель, — но вы спешите.

Убедившись, что посетитель шутит, она проскочила мимо и исчезла за дверью другого кабинета. Мариссель раздумывал, что вернее: поочередно заглядывать во все кабинеты или просто подождать появления молодого человека, но внезапно его избавили от необходимости выбирать. Из ближайшего к лифту кабинета появился его старый знакомый Венер.

Дитер завтракал на кухне и слушал радио. Мать, как всегда, стояла у плиты.

— Сегодня можно выбросить в контейнер газеты, — робко сказала она. Мать не знала, что лучше: совсем не трогать сына или все же как-то заставлять его участвовать в жизни. В Женеве существуют строгие правила относительно мусора. Быть неаккуратным — значит платить нещадные штрафы. Семья обзаводится собственным металлическим контейнером и следит за тем, чтобы он был в порядке. Раз в месяц выбрасывают большие предметы и газеты. Стеклянные и пластмассовые бутылки — в отдельный контейнер. Использованные батарейки и разбитые термометры сдаются в магазин, где они были куплены, для безопасного захоронения… Газет накопилось много, если пропустить сегодняшний день, то еще за месяц наберется неподъемная кипа.

— Конечно, мама, — с готовностью отозвался Дитер. — Я отнесу.

Она вышла в пиццерию напротив. Ее содержал швейцарец, полвека назад перебравшийся в Женеву из италоязычного кантона Тессин. Мать Дитера часто брала у него большую пиццу для семейного обеда.

Хозяин попросил ее подождать несколько минут и вынес фантастических размеров пиццу, пышущую жаром. Он аккуратнейшим образом завернул ее. Когда мать Дитера протянула ему деньги, он спрятал руки за спину.

— Примите это в подарок. Я знаю, как вам трудно, и…

Хозяин замялся.

— У меня к вам просьба. Мои дочь и внучка — они сделаны из другого теста. Дочь считает, что из-за Дитера у нас стало меньше покупателей. А внучка… Она беременна, думает только о здоровье будущего малыша. Она даже не знает Дитера в лицо, но когда к нам заходит кто-то, чей вид кажется ей подозрительным, она бежит мыть руки…

Венер обхватил Марисселя за плечи и увлек к себе.

— Вот так встреча! Что же ты не позвонил заранее? Я бы тебя встретил.

Венер занимал небольшой кабинет с холодильником и телевизором.

— Я тебя угощу кофе с пирожными, — он полез в холодильник.

Мариссель не стал отказываться.

— Так что же тебя привело сюда? — поинтересовался Венер.

— Мне нужна новая страховка.

— Зачем, если не секрет?

— Тебе как старому товарищу могу сказать правду: я боюсь СПИДа.

Венер искренне удивился.

— Вот те на! Никогда не подозревал за тобой порочных наклонностей, напротив, считал тебя за монаха.

— Спасибо за комплимент. Я ведь дважды по нескольку лет работал в Африке. Из нашей группы один человек уже умер от СПИДа, другой умирает.

— И ты нашел у себя какие-то симптомы? — осторожно спросил Венер, сожалея о том, что еще несколько минут назад обнимал Марисселя.

— Ни малейших, — твердо сказал Мариссель, и Венер несколько успокоился. — Но хочу позаботиться о себе на случай болезни.

— Понятно.

Тут Мариссель сделал встревоженное лицо и спросил:

— Но ты, разумеется, сохранишь в тайне то, что я тебе сказал? Иначе мне не видать страховки как своих ушей.

— Как ты можешь сомневаться в старом товарище? — возмутился Венер. — И вообще я не имею отношения к страховому бизнесу. Доллингер устроил меня сюда, чтобы я занялся компьютеризацией компании. Я заказал машины и теперь жду, когда их доставят.

Венер открыл служебный телефонный справочник.

— Сейчас я сведу тебя с нужным человеком и попрошу предложить тебе максимально выгодные условия…

Мариссель решил играть до конца. Он быстро собрал документы, требуемые для страховки.

— Прекрасно, — с энтузиазмом откликнулся чиновник из «Гишарно». — Через день-другой мы пригласим вас подписать документ.

Поздно вечером Мариссель остановил свою машину напротив дома, где находился медицинский кабинет его лечащего врача.

Мишель лежал на диване в гостиной и смотрел спортивную передачу из Италии: показывали волейбольный матч. Когда игра на площадке становилась вялой, он переключался на западногерманский канал, где шел фильм ужасов. Мишель не знал ни итальянского, ни немецкого языков, так что в этом смысле оба зрелища были равнозначны. Больше ему заняться было нечем. Квартира его не радовала. Ее снял Венер на свой убогий вкус. Когда Мишель появился здесь, контракт на три месяца был подписан. Домовладелец объяснил новому жильцу, что люстры ему придется купить самому — так принято в Женеве, что он обязан следить за порядком, и если что-то сломалось, то заменить на новое. В качестве меры предосторожности с него взяли залог в размере месячной арендной платы. Получив деньги, домовладелец удалился, порадовав Мишеля на прощание тем, что тот может — по очереди с другими жильцами — пользоваться стиральной машиной, стоящей в подвале. Венер же нанял ему и служанку, которая приходила через день убрать квартиру, постирать и погладить белье.

Когда зазвонил телефон, Мишель некоторое время раздумывал, снять трубку или нет. Потом все-таки решил сходить на кухню, где стоял аппарат, — для развлечения.

— Я думал, вас нет дома.

Мишель узнал голос Доллингера, и глаза его сразу заблестели. Звонок Доллингера означал перемену к лучшему.

Венер медленно проехал мимо машины, в которой сидел Мариссель. Тот неотрывно наблюдал за подъездом, где находился кабинет его лечащего врача.

«Надо же, ловушку устроил, — насмешливо подумал Венер. — Нашел с кем тягаться». Он проехал в центр и остановился возле большого детского магазина. Из «ситроена» с потушенными огнями появился Мишель и пересел к нему.

— Какие указания?

Венер размышлял. Теперь, конечно, ясно: Мариссель учуял нечто и пытается убедиться в верности своих предположений. Значит, Мишель был прав, когда сказал, что за ним следят.

Мариссель не сыщик, сам много не накопает. В полиции его любезно выслушают, но предпринимать ничего не станут. На этом все кончится? Мариссель — парень упорный. Он станет приставать к журналистам или поможет этому Дитеру Нойберу, который заразился СПИДом, выдвинуть иск против «Доллингер-Женева» и «Гишарно». Если они выиграют процесс, то обе фирмы понесут серьезные финансовые потери. Для Доллингера такой исход может оказаться катастрофическим. Но в любом случае скандал сильно повредит и Доллингеру, и Гишарно. Как минимум, рухнет система, которая позволяла «Гишарно» избегать невыгодных страховок, а «Доллингер-Женева» подбирать себе здоровых и психически уравновешенных работников.

Венер платил медицинским сестрам, которые вели канцелярии известных практикующих врачей, совсем небольшие деньги, и эти милые женщины позволяли Мишелю в вечернее время знакомиться с медицинскими картами всех сомнительных пациентов. Ни один человек, предрасположенный к раковым заболеваниям, не мог рассчитывать на страховку. Лишались возможности застраховать свою жизнь те, у кого в крови обнаружены антитела к вирусу иммунодефицита человека. Хотя заражение вирусом — еще не СПИД. В настоящее время Венер составлял картотеку «групп риска» — медики, парикмахеры, одинокие мужчины немонашеского поведения — этим людям, которые теоретически могут заразиться СПИДом, тоже будет отказано в страховке. «Гишарно» не желает терпеть убытки, выплачивая страховку смертельно больным. «СПИД может подорвать все наше дело, — сказал Гишарно своим служащим, — если не будут приняты превентивные меры. Я не намерен выплачивать деньги тем, кто своим поведением бросает вызов обществу. Пусть каждый сам платит за свои грехи».

— Этот парень действительно следит за тобой, — сказал он Мишелю, не поворачивая головы. — Если не хочешь неприятностей с полицией, сделай что-нибудь.

— Он один? — по-деловому спросил Мишель. — Ничего подозрительного не заметил?

— Чисто…

Он передал Мишелю баллончик с газом, оказывающим кратковременное наркотическое воздействие.

Мишель вылез и вернулся в свою машину. Не зажигая огней, рванул с места. Венер поехал за ним. Он подумал, что сразу после этой маленькой операции с Марисселем Мишеля тоже придется убрать, чтобы не оставлять полиции никаких следов. Лучше всего, если Доллингер возьмет Мишеля с собой в Индию. А вернется один…

Знакомый «ситроен» с буквой «в» на номерном знаке, свидетельствующей о том, что автомобиль взят напрокат, Мариссель заметил сразу, как только тот выехал из-за соседнего дома. Водитель «ситроена» выглянул из окна, видимо, чтобы убедиться в правильности маршрута и въехал в темный переулок. Хлопнула дверь, и водитель вновь появился на улице, на сей раз он пешком перешел ее; остановившись у подъезда, тщательно осмотрелся и вошел внутрь.

Мариссель, стараясь не шуметь, вылез из своей машины и тоже пошел к дому. Но он вошел не в этот подъезд, а в соседний, чтобы появиться в апартаментах врача через кухню.

Мишель не видел этого маневра, потому что уже поднимался по лестнице — дом был без лифта. Он дошел до четвертого этажа и замер.

Венер появился на месте действия чуть позже. Он не во всем доверял Мишелю, хотя они давно трудились вместе и осуществили великолепную операцию с бриллиантами. Но одно дело — взять камушки, другое — убрать человека. Венер подозревал, что Мишель может уклониться от исполнения этого поручения, объяснив потом, что не было подходящих условий.

Венер поставил машину далеко от дома, но в свете уличных фонарей ему хорошо был виден подъезд.

Мариссель быстро поднялся на четвертый этаж и ключом, полученным накануне от врача, открыл черный ход. Он надел мягкую обувь и старался двигаться бесшумно. Сам кабинет, где хранились истории болезни, был рядом с прихожей. Мариссель, осторожно ступая, переходил из одной комнаты в другую, приближаясь к кабинету.

Мишель ждал. Это было утомительное и безрадостное занятие. Прошло уже десять минут, но никто не появился. С каждой минутой его нетерпение возрастало. Может быть, этот парень и не собирался идти вслед за ним, а, например, намерен вызвать полицию? Мишелю не следовало вступать в объяснения с полицией. Особенно здесь, в чужом доме, когда у него в руках нож и баллончик с газом…

На улице между тем начал волноваться Венер. Он тоже не мог понять, что происходит. Он представлял себе это дело недолгим. Венер крутился на жестком сиденье, не зная, что предпринять. Неужели Мишель оплошал?

Мариссель прошел почти всю квартиру, где была и лаборатория, и зубоврачебный кабинет, и комната для массажа. Ни света, ни звука шагов. Мариссель подошел к самому кабинету. Ему приходилось преодолевать страх: вдруг этот человек смог войти в квартиру раньше, чем он?

Мишель забеспокоился всерьез. Все это ему решительно не нравилось. Он опасался подвоха со стороны Венера, который мог придумать что угодно, лишь бы лишить Мишеля его доли.

Он сунул баллончик с газом в карман куртки и начал спускаться вниз.

Венер вылез из машины и, старательно обходя освещенные места, направился к дому. Возможно, безопаснее было уехать, но он хотел все же знать, что случилось. Не дай бог Мишель попадет в полицию.

Мариссель вошел в кабинет и остановился на пороге. Его испугала какая-то тень, и он замер, потом увидел, что здесь никого нет. Квартира была пуста. Водитель «ситроена» не пришел. Почему? Он подошел к входной двери, прислушался, посмотрел в глазок — на площадке было темно, и он ничего не увидел. Мариссель осторожно стал открывать дверь, готовый в любую минуту ее захлопнуть. На площадке тоже было пусто. Тут Мариссель подумал, что, может быть, он вообще все это придумал? И «ситроен» оказался у дома совсем по иной причине? И на самом деле никто не интересуется его историей болезни.

Венер вошел в подъезд, постоял, пока глаза привыкли к темноте, и стал подниматься наверх. Он хотел позвать Мишеля. Но вдруг победителем оказался вовсе не Мишель?

«Наконец-то!» — Мишель вздохнул с облегчением и прислонился к стене.

Мариссель наверху запер снаружи дверь и сунул ключи в карман. Интересно, что о нем думает доктор? Он интеллигентный, воспитанный человек и ничего не сказал, когда Мариссель попросил ключи. Но все же… Семейные люди иногда просят у друзей ключи от холостяцких квартир. Но Мариссель не был женат. Да и вообще медицинский кабинет — необычное, мягко говоря, место для свиданий. Мариссель провел рукой по стене в поисках выключателя.

Венер поднялся только до второго этажа. Он уловил какое-то движение сбоку от себя, понял, что это Мишель, и даже открыл рот, чтобы сказать: «Это я!» — но не успел. Мишель прыснул ему в лицо из баллончика, и Венер лишился сознания — это была сильнодействующая смесь. Одним движением Мишель перебросил его через перила, и тяжелое тело полетело вниз.

В этот момент Мариссель включил в подъезде свет. От яркого света и Мариссель, и Мишель зажмурились. Но Мишель раскрыл глаза раньше.

Когда Мариссель перегнулся через поручень, Мишеля в подъезде уже не было. Но Мариссель уже ни о чем другом и не думал — только о человеке на каменном полу. Когда Мариссель подбежал, он не сразу сообразил, что перед ним Венер. Как Венер попал сюда? Куда делся водитель «ситроена»? Все эти вопросы Мариссель задал себе потом. Пока что он был занят спасением человека.

Венер был без сознания, но дышал. Судя по неестественному повороту головы, перелом шейного отдела позвоночника…

Мариссель выскочил на улицу и несколько минут искал телефон-автомат. Когда он бегом возвращался назад, то заметил, что «ситроен» исчез. Когда прибыла «скорая», Мариссель помог санитарам положить Венера на носилки и поехал с ними в больницу.

Почему, думал Дитер, общество по-разному относится к болезням? Почему туберкулез, например, ассоциируется с чем-то благородным, возвышенным? А рак считается отвратительным, даже позорным? Ведь если люди обречены на смерть, разве не вправе они в любом случае рассчитывать на доброжелательное сочувствие?

Дитер читал теперь все, что писалось о СПИДе. В медицинских журналах он не находил ничего обнадеживающего. Вакцины не было, и создание ее не предвиделось. Препараты, вроде созданного доктором Меккелем «мдж-2», приносили лишь временное улучшение. Пока больной принимал препарат, размножение вирусов действительно замедлялось, но как только курс лечения заканчивался, вирусы вновь начинали пожирать организм… Газеты же продолжали публиковать душераздирающие истории, почему-то не вызывавшие сочувствия к жертвам болезни, или призывы вести себя разумно и заниматься безопасным сексом. Никто не требовал увеличения ассигнований на борьбу со СПИДом, никто не призывал к состраданию, к сочувствию, милосердию… Больные СПИДом словно уже и не считались людьми, такими, как все…

Венер упал со второго этажа и остался жив, правда позвоночник был поврежден. Операция закончилась, как сказали Марисселю, «относительно благополучно».

В полиции он рассказал всю историю от начала и до конца. В какой-то степени она получила подтверждение: «ситроен» был взял напрокат на несуществующее имя. В многоквартирном доме, указанном Марисселем, действительно проживал молодой человек, пользовавшийся этой машиной. И опять-таки, как выяснилось, он располагал фальшивыми документами и после той ночи бесследно исчез.

История с Венером сильно подействовала на Марисселя. На больничной койке мог оказаться он сам… Первоначальный порыв — разобраться во всем, что происходило вокруг Дитера, угас. Это занятие оказалось опаснее работы в лагерях беженцев.

«Я сделал все, что было в моих силах, — успокаивал себя Мариссель. — Полиция доведет расследование до конца. Все должны делать профессионалы».

Венер все еще был без сознания. У него началось сильное кровотечение, и врачам пришлось дополнительно перелить ему два литра крови, только что полученной от постоянного поставщика — компании, чье название Венер хорошо знал, потому что она фактически принадлежала Доллингеру.

Дитер обнаружил, что его подстерегает новая беда — отказывали ноги. Без посторонней помощи он не мог даже дойти до ванной комнаты.

Дитер понял, что неотвратимо приближается финальная стадия. У него было два пути. Первый — воспользоваться предложением Марисселя и перебраться в больницу для больных СПИДом, где действительно заведены уникальные порядки. Дитер многое узнал о ней в эти дни. Руководитель клиники убедился: вирус, который порождает смертельную болезнь, одновременно вызывает из глубин природы человека лучшее, что в нем есть. Больные, собравшиеся в этом корпусе, и их родственники, последовавшие за ними, демонстрировали поразительное мужество и готовность помочь друг другу. Родители, братья и сестры, бросив все, проводили дни у постели больного, чтобы облегчить его последние дни. Ни страх заразиться, ни презрение кого-то из окружающих не смущали их. Судя по словам очевидцев, поразительным было и поведение самих больных. Они разрешали врачам исследовать свои истощенные тела, делать любые анализы, брать болезненную пункцию спинного мозга ради еще одного шага вперед в борьбе с болезнью. Они понимали, что в любом случае самое неожиданное открытие медиков не спасет их самих, но они считали своим долгом отдать буквально последнюю каплю крови из почти невидимой вены, чтобы спасти других от страданий.

Этот путь требовал мужества. Сохранилось ли оно у Дитера?

Есть более простое решение — из комнаты Дитера небольшая дверь вела в темную каморку без окон. Там хранилось то, что обязан держать дома каждый законопослушный швейцарский гражданин: по два килограмма сахара, риса и по два литра растительного масла на человека, пшеничная и кукурузная мука, кофе, мыло, стиральный порошок, овсяные хлопья и макароны. Все это было необходимо на случай чрезвычайных обстоятельств, когда всякая еда исчезнет из магазинов и до рационированного распределения продуктов надо будет как-то продержаться. Продукты регулярно обновлялись, потому что специальная комиссия ходила по домам и проверяла качество запасов.

Там же хранилась и винтовка Нойбера-старшего.

Дитер спустил ноги на пол. Миру нет никакого дела до его страданий. Утренние газеты сообщили о смерти Жозефины Келин — ее заразили СПИДом при переливании крови. Но кто обратит внимание на маленькую и невнятную заметку? На первой полосе большое интервью с владельцем концерна «Доллингер-Женева», отбывающим в Индию. Доллингер сообщил журналистам, что намерен изучить потребность страны в лекарствах, выпускаемых его концерном, с тем чтобы продать их Индии по сниженным ценам.

Дитер попытался встать, держась одной рукой за столик, другой за спинку кровати. Но ноги не держали его. Он растянулся на полу и заплакал. Не от боли. От бессилия. С наклонившегося столика свалилась пепельница, купленная им когда-то в Париже. На пепельнице сидели три обезьянки. Одна зажала уши, другая — рот, третья закрыла глаза. «Рецепт счастья» — было написано на пепельнице.

На другом конце Женевы молодой еще человек с удивлением рассматривал себя в зеркало. У него появились странные пятна на лице и вздулись лимфатические узлы. Он понимал, что означают эти симптомы. Еще несколько дней назад он чувствовал себя совершенно здоровым и опять пошел сдавать кровь. Он знал место, где проверяют только, не болел ли донор гепатитом B, и невнимательно читают опросный лист. Молодой человек пять раз сдавал здесь кровь, и ни разу сестра не заметила, что осталась незаполненной графа: «Употребляете ли вы наркотики?»

Он принципиально не считал нужным отвечать на этот вопрос. Им нет никакого дела, думал он, до того, каким образом человек может урвать себе хотя бы капельку счастья…