Светотени

Виктор Черняк СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ НА ПЛЯЖЕ

Газета «Сан кроникл» 26 августа в утреннем выпуске сообщила читателям: «Вчера вечером на пляже отеля Си-Кейп найден труп женщины. Его обнаружил сторож-смотритель пляжа Леонард Во в одном из шезлонгов. Документы и личные вещи не найдены. Особых примет нет. Возраст около тридцати. Естественной или насильственной смертью умерла пострадавшая — не установлено. Полиция ведет следствие…»

О Хаймене Бакстере все говорили — добряк. И то правда — всегда улыбка, каждому доброе слово, а чего еще требовать от человека?

Бакстер — неуклюжий увалень, такие у всех вызывают симпатию, ходил, загребая огромными лапами, носил мешковатые костюмы и темные галстуки, кольца вьющихся волос нет-нет да и падали на лоб. Изумленные, чуть на выкате глаза поражали пронзительной цепкостью и мягкостью — вроде бы странное сочетание? Но Бакстера вполне устраивало. От таких, как Хаймен, веет покоем, устроенностью, отсутствием даже намека на мятежность.

Конечно, со стороны всегда кажется, что у другого дела идут отлично, что касается Бакстера, то и в самом деле ему жаловаться не приходилось. Хорошая работа. Добрая жена, миловидная, общительная.

Был и друг Билли Манчини. Вместе работали. Крохотный субъект, пожалуй, раза в два ниже Хая, по пояс, щупленький, почти мальчик, непоседа, всегда в движении, всегда носится с прожектами — один невероятнее другого, кружится по комнате, даже сидя в служебном кресле, сучит ножками или исступленно грызет кончики ручек, фломастеров и карандашей. Женщины фирмы наделили Манчини обидной кличкой — Мужчинка, он знал это и переживал, впрочем не показывая вида.

Фирма процветала, в немалой степени благодаря энергии Манчини и обстоятельности Бакстера. В паре они работали лучше не придумаешь. Когда Билли зарывался, Бакстер сдерживал его. Когда Бакстер блаженно засыпал, считая, что достигнутое — предел, Манчини тормошил его, не давая передышки, и правильно делал — дела шли в гору.

У каждого свои неприятности, и по вечерам, после работы, когда Бакстер и Манчини отправлялись выпить, что, впрочем, случалось не часто, кроме цепкости и мягкости в глазах Хая мелькали тоска, растерянность, а в нехарактерных для него суетливых движениях виделись неудовлетворенность и даже скрытая ярость.

Манчини знал проблемы друга. Привлекательная жена, дочь богатого человека, — не простая штука. Что-то там произошло у Хая с ней, какая-то рана жгла грудь под темным галстуком, поэтому и с детьми не спешили. Всегда так: если у молодой, здоровой пары нет детей, то каждому ясно: что-то не так. А что именно? Кому охота лезть в чужие души, когда тебя не приглашают, а дотошному и так догадаться не трудно.

За выпивку всегда платил Бакстер. Манчини не успевал дотронуться до кармана, а бармен уже улыбался: ничего не надо, все в порядке. Поспешность, с которой расплачивался Бакстер, наводила на мысль о скупости. Так бывает, когда человек боится, вдруг его кто-нибудь заподозрит в тайном пороке скаредности. И, чтобы тут же отмести возможные подозрения, моментально достает бумажник.

Манчини знал, что Хай родился в семье скромного достатка, а значит, хорошо помнил годы если не нужды, то постоянных ограничений. Когда Билли тыкал друга в замасленный узел галстука и говорил, что тот заработал право менять галстуки каждый день, Хай только улыбался, иногда неумело оправдывался, уверяя друга, что к галстуку привязываешься, как к собаке — чем старше она становится, тем больше трогает, потому что знаешь: не за горами расставание.

Иногда Бакстер приглашал Манчини к себе домой, и тогда Салли — так звали его жену — закатывала унылую проповедь про незавидную участь холостяков. Манчини смеялся и говорил, что мелких мужчин никто не любит, во всяком случае до тех пор, пока они небогаты, и как только его состояние станет приличным, он обязательно найдет подругу жизни. К тому же, добавлял Манчини, жизнь холостяка имеет свои прелести.

Все умолкали. И тогда Манчини понимал, что допустил бестактность по отношению к другу. Нелепо в тюремной камере разглагольствовать о прелестях вольной жизни.

Салли накрывала на стол, носилась между кухней и просторной гостиной дорогого уютного дома и никак не напоминала избалованную дочь богача.

Манчини говорил Хаю, когда они оставались наедине: если б не знал, какие деньги ей оставил папочка, подумал бы, что она всю жизнь собирает по центу на лишние колготки и не пропустит ни одной не вымытой витрины.

Бакстер и Манчини играли в шахматы. Салли сидела рядом, свернувшись в клубочек в мягком кресле, блики света в ее больших глазах дрожали. Когда Бакстер «съедал» очередную фигуру или продвигал проходную пешку так далеко, что и неуемной энергии Билли Манчини не хватало, чтобы ее остановить, Салли взвизгивала. Если Бакстеру удавалось провести пешку, Салли всегда замечала: лучшие ферзи получаются из пешек. Ей казалось, что фраза полна тайного смысла. Мужчины молчали или переглядывались, сообщая друг другу: чудачки, эти неработающие женщины при мужьях; что они понимают в пешках, что в ферзях и особенно в их превращениях?

Часто, сидя в кабинете Хаймена Бакстера в офисе под номером 1200 по Мун-стрит, Билли старался внушить другу, что жизнь прекрасна, надо только обождать, и все образуется. Чего еще желать? Работа? Есть. И какая, дай бог каждому. Здоровье? Не обижен. Верный друг? Всегда при нем. Жена?

Тут Хай обычно вздрагивал и молчал, как-то особенно насупившись. И Билли неловко проглатывал фразу. Бакстер вообще не отличался многословием, старался обходиться кивками, ухмылками, похлопыванием ладони по столу и беззвучным шевелением губ. Когда Хаймен слышал о жене, его полные губы кривились, будто ему пытались влить в рот что-то горькое.

Однажды, год назад, а может больше, Бакстер признался Манчини, что отношения с женой не складываются, что у них нет контакта, как он выразился, хотя со стороны они вполне приличная, даже дружная пара, но всем давным-давно известно, чего стоят на вид сплоченные семьи. Тупик — запомнил Манчини. На его вопрос, что удерживает Бакстера от развода, тот скривился, ослабил узел своего видавшего виды галстука и промолчал, высосав на одном дыхании бутылку ледяной воды из холодильника.

Билли настаивал. В чем дело? Подумаешь, в наше время уйти от жены все равно что, все равно что… Он не нашел подходящего сравнения и только махнул рукой, как бы говоря: чего тут рассусоливать, каждому ясно — прошли времена браков до гроба.

Больше к теме семейных отношений Бакстера не возвращались, по-прежнему Манчини сыпал пригоршнями идеи, по-прежнему Бакстер справедливо отвергал большинство из них, по-прежнему дела фирмы шли в гору, и Билли Манчини, время от времени бывая по вечерам у Хая, выслушивал стенания Салли о вреде холостячества.

И вот на прошлой неделе Бакстер сам завел разговор о жене, начал с кряхтения и кашля, потом бросил нечто вроде тягучего да-а, присовокупив — ох, невмоготу…

— В чем дело? — в глазах Манчини заплясали чертики.

Бакстер тяжело поднялся, подошел к окну и, не поворачиваясь, видно не хотел смотреть в жгучие глаза друга, пробасил:

— Живу с ней только из-за денег, — и, опасаясь, что его не поймут, уточнил: — Из-за ее денег.

Манчини замер на полпути из одного угла кабинета в противоположный, ощерился, постучал редкими зубами, нижними о верхние.

Главное — не давить, сделать вид, что тебе в общем-то безразлично, что скажет друг. Или? Проникновенно молчать, показывая, как деликатен затронутый вопрос и как мучительно ты соображаешь, как повести разговор, чтобы не задеть друга, которому и так не сладко.

Манчини с трудом перекрыл рвущийся поток слов и забегал по комнате еще быстрее.

Бакстер отер лоб, нагнулся, подтянул носок, оглядел ботинок, как оглядывают редкого зверя в зоопарке, с опаской и удивлением.

Манчини вспрыгнул на край стола, повозил пепельницу туда-сюда, спрыгнул на пол и начал раскручивать вертящееся кресло.

Взвизгнул телефон, Бакстер тяжело подошел к аппарату, поднял трубку, швырнул на стол.

Молчали еще минуту или две. Манчини рассчитал точно. Бакстер выложил все, что накипело за долгие годы унижений. Рассказал, как он сначала не понимал, почему молодая жена часто не возвращалась до полуночи, а потом стала забывать о доме по три ночи кряду. Как она, такая тихая, устраивала ему истерики и орала, что он ничтожество, если бы не ее деньги, он бы и дня с ней не жил, что она в жизни не видела такого вялого, самовлюбленного типа, для которого лишний раз погладить жену все равно что пересечь океан в одиночку; что его вечернее шуршание газетой хуже пыток инквизиции, а его осторожность сильно попахивает трусостью, и будет лучше, если он в этом честно признается; что она прекрасно знает, как и сколько денег он от нее утаивает, и что в общем-то ей плевать, но дуру из себя она делать не позволит; что если бы он хоть затеял роман, бегал к любовнице, тогда она могла бы надеяться, что ей попался какой-никакой, но нормальный мужик; его чистота, с которой он носится как с писаной торбой, ей осточертела, и, если он так чист, пусть возьмет церковный приход и каждый день морочит головы старым девам и импотентам о вечном блаженстве в раю; что нельзя всю жизнь делать вид, что ты лучше и приличнее других, во-первых, потому, что это еще надо доказать, а во-вторых, потому, что не следует педантично тыкать грешников в неправедность, как котят в молоко, и, наконец, что ей противно дотрагиваться до его туши, а если она ненароком заглянет в ванну и увидит, как дрожат складки жира у него на боках, то не может есть целый день, того гляди, вывернет.

Манчини молчал. Еще не все, понимал он, главное, из-за чего Бакстер затеял разговор, впереди.

Хаймен подозрительно посмотрел на друга, в его глазах мелькнула настороженность, так бывает, когда человека прорвет, в какой-то миг он ужаснется опасной откровенности, скорее безрассудству, а потом решит: черт с ним! выложу все, будь что будет.

Бакстер подошел к Манчини, навис над ним, как скала, облапил — крошечное тельце затерялось в огромных руках, — прошептал в ухо:

— Меня посещают страшные мысли…

Манчини молча выпутался из цепких объятий, обежал вокруг стола, уставился на друга, хотел было сказать: если уж начал, договаривай! Оказалось, Бакстеру и не нужен толчок извне. Он обеими руками пригладил кольца волос, застегнул пиджак на одну пуговицу, что делал в минуты крайнего напряжения или выступая перед акционерами, и буднично сказал:

— Я должен заполучить ее деньги. Как премию за годы унижений. Понимаешь? Я должен ее… — Бакстер рухнул в кресло, металл жалобно скрипнул под тяжестью.

Страшное слово не прозвучало. Неважно. Оба поняли, что имел в виду Бакстер.

Манчини налил другу воды, придвинул стакан, Бакстер жадно выпил, благодарно посмотрел на Билли. Вот и все, казалось, говорил он. Что скажешь?

Манчини извлек ручку, вытянул из кожаного ящика листок бумаги, нарисовал тоненькую женщину в короткой юбочке, в туфлях на высоченных каблуках, чулки покрыл густой сеткой, почти зачернил, пририсовал фонарный столб, получилась женщина определенной профессии на промысле. Манчини погрыз ручку, добавил несколько локонов, выбивающихся из-под шляпки, родинку на губе, внимательно посмотрел на друга — Бакстер не сводил с него глаз — и жирными линиями крест-накрест перечеркнул вульгарное создание.

Губы Бакстера скривились: улыбка? или отчаяние? Он сжал руку Манчини и проговорил с придыханием, нараспев, как молитву:

— Я знал… всегда знал, ты меня поддержишь, что бы ни случилось.

Через час вызвал президент, сообщил, что согласно их рекомендациям открыты еще два лицензионных предприятия, которые, используя технологию и фирменные знаки головной компании, успешно вышли на рынок, ранее недоступный. Дела шли в гору. Манчини и Бакстер улыбались друг другу. Совсем по иным причинам. Все остались довольны.

Вечером за рюмкой Манчини выразился в том смысле, что в их стране, если люди могут так организовать дело, как удалось Бакстеру и Манчини, то, наверное, они решат, как… Билли щелкнул пальцами и рассмеялся. Бакстер даже не успел расплатиться, как делал всегда, поспешно и стесняясь неизвестно чего.

Манчини быстро разобрался с барменом, увидел — друг волнуется, заказал еще и, дав волю красноречию, разошелся:

— Все будет хорошо. Ты помнишь хоть что-то, что бы мы задумали и не сделали? И я не припоминаю. У нас мозги так устроены, их надо науськать, пустить по следу, как породистую собаку, и… обязательно выведут на дичь. Главное — решиться. Что делать, придумаем. Не сомневайся. Я подводил тебя хоть раз?

Бакстер сжал руку друга, больше похожую на цыплячью лапку.

Манчини захмелел. Захотелось ответить откровенностью, отплатить за доверие.

— Хочешь честно? — начал он. — Салли мне никогда не нравилась. Хищница, лгунья. Думаешь я не видел, как ты мучаешься. Еще как! А что делать? Лезть с советами? Уволь. Глупость страшная — раздавать советы налево-направо, когда тебя не просят. Конечно, свинское отношение к мужу. Как ты терпел? Не представляю. По моему характеру, она бы не вылезала из больницы от побоев. — Билли поймал недоуменный взгляд Бакстера, пояснил: — Не сам бы лупил конечно же. Позаботился, чтобы ее колотили на улице случайные мерзавцы, хоть каждый день — только плати. Не дорого.

— Откуда ты знаешь? — заплетающимся языком спросил Бакстер.

— Та-а-к, — уклончивость часто служила Манчини добрую службу. — Рассказывали.

Манчини проводил Бакстера до дома, они долго сидели в машине с выключенными огнями и болтали. Раздался звук подъезжающего автомобиля, зашуршали шины, щелкнули дверцы; из машины выбрались Салли и какой-то тип.

Бакстер вспотел, волосы упали на лоб, Манчини затаил дыхание.

Салли поцеловала провожатого, прижалась к нему, мужчина пробасил какую-то непристойность. Салли довольно захихикала.

Взревел двигатель. Машина уехала. Салли никого не заметила, скрылась за дверью дома.

Бакстер сжал кулаки:

— Ну? — он явно не знал, что сказать, его душила злоба.

— Брось, — Манчини ткнул пальцем в жирный живот, — какая теперь разница? Все решено.

Бакстер поплелся домой. Билли хорошо говорить, сел в машину и укатил на все четыре стороны, а Бакстер сейчас столкнется с женой и сделает вид, что ничего не знает, что так и должно быть и нет ничего удивительного, что супруга с блестящими от возбуждения глазами приходит домой в первом часу.

Когда Бакстер вошел, горел только светильник в прихожей и со второго этажа, из спальни, струился свет ночника.

Бакстер разделся. Наверху что-то зашуршало. Шаги? Бакстер задрал голову. Салли смотрела на него, опершись о резные перила, в ночном халате до пола, с заспанными глазами, проворковала нечто вроде: ах, это ты, дорогой, и в полудреме, будто спала уже несколько часов подряд, двинулась в туалет.

Бакстер про себя разразился самыми солеными словечками из тех, что знал. Потом подумал, что скандал ему сейчас ни к чему. Сейчас чем тише, тем лучше. Смолчал. На обратном пути в спальню Салли как бы невзначай поинтересовалась, где будет спать Хаймен. Он ответил, что устал и ляжет у себя. Салли кивнула, пожелала мужу спокойной ночи, в ответ получила воздушный поцелуй.

Бакстер принял душ, улегся в широкую кровать. Манчини его поддержит, и это здорово иметь такого друга, как Билли, надежного, умного, хваткого, на которого во всем можно положиться… Конечно, он предложит кучу вариантов, как избавиться от жены. Билли человек способный, но восторженный, не всегда понимает, что в серьезных делах поспешность смертельна. А что может быть серьезнее, чем желание разделаться с человеком?

Бакстер перевернулся на живот. Разве он мог себе представить, что когда-нибудь, ворочаясь на смятых простынях, будет прикидывать, как расправиться с женой? Помнил же и он другие времена: горение, беготня на встречи с ней, ожидания ее телефонных звонков, надежда пополам со страхом, что вот-вот он дотронется до гладкой кожи или мягких волос. Сущее наказание. Чудо скрытности. Такая кроткая в глазах других, такая тихая, внимательная, тонко чувствующая, но он-то знает, какова она на самом деле, только теперь понял, что имел в виду умирающий отец Салли, когда в больнице признался: «Вместе с деньгами Салли подарит будущему мужу кое-что еще…» И умолк.

Так вот, денег Салли Бакстеру не видать как своих ушей, ее счета неприступны, как отвесные скалы, а что касается таинственного «кое-чего», так ее гульбой он сыт по горло. Хватит. Всему есть предел.

Бакстер понимал, что надо самому прикинуть, как поступить с Салли. Маленький пистолет? Лучше всего. Скажем, сорок пятого калибра, не больше. Не будет же он таскать чудовище вроде «магнума». И еще обязательно нужен глушитель. Где его взять? Надо позвонить в одно место, может, и заехать.

С такими мыслями Бакстер уснул.

Позавтракали вместе. Салли мило щебетала, пропела Хаю, что ее водяная кровать — резиновый матрац, наполненный водой, кажется, подтекает, не посмотрит ли Хаймен, что с ним? Бакстер обещал. Когда Салли распространялась про водяную кровать, почему-то подумал: заколоть бы ее ножом на таком матраце. Слишком жестоко. Не годится. Лучше напоить, пропороть матрац и подстроить так, будто она захлебнулась. Сама. Случайно.

К сожалению, Бакстер понимал, что так людей не убивают. Чепуха все это.

После завтрака Салли уселась в гостиной, даже не побросав посуду в машину для мойки. Она смотрела по трем телевизорам сразу три программы и еще умудрялась болтать по телефону.

Днем Бакстер позвонил одному парню. Тот работал когда-то в их компании в отделе охраны. Встретились. Бакстер рассказал, что получил письмо от брата (никакого брата и в помине не было, слушатель Бакстера, скорее всего, прекрасно сообразил что к чему, но не подал вида), у бедняги какие-то неприятности, ему кто-то угрожает, и вот брат просит узнать, нельзя ли побыстрее раздобыть пистолет сорок пятого калибра? Просто чтобы спокойнее спать. И заодно глушитель.

Парень выслушал внимательно, то и дело царапая нечистую угреватую кожу на кончике носа.

Дело в том, сказал он, что для пистолета сорок пятого калибра не так-то просто смастерить глушитель, нужно делать внутреннюю нарезку, а с ней возни не оберешься. К тому же, парень обстоятельно поскреб картофелину носа, глушители ставятся только с одной целью — совершить убийство.

Бакстер вздрогнул. Разговор явно не клеился. Хаймен скучно заметил, что, пожалуй, не полезет в дела брата. Прыщавый подтвердил, что это самое лучшее, и улыбнулся странной улыбкой, с издевкой, но не без жалости.

Часам к пяти Бакстер встретился с Манчини. Поговорили о последнем футбольном матче, о том, что сломанных шей становится все больше.

Зашли в кино. Надо же, совпадение! И тут фильм о футболе. Команда заключенных против команды охранников. В конце фильма, когда охранник целил в спину герою, Бакстер внезапно схватил Манчини за руку и прошептал: «По-моему, лучше всего маленький пистолет и чтоб без шума».

Манчини ничего не ответил, он и так с трудом переносил бремя сидения на одном место.

Вышли на улицу, и, как бы продолжая начатый разговор, Манчини обронил:

— Никаких пистолетов. С ума сошел! Опасно. Их моментально находят.

Он не сказал, но подумал о Федеральном управлении по контролю за спиртными напитками, табачными изделиями и огнестрельным оружием, его агенты рыщут повсюду. Бакстер и не спросил ни о чем — привык, если Манчини говорит: «Нет», значит, так оно и есть. Выяснять почему — пустая трата времени.

Шли молча, Манчини, между прочим, уточнил, зачем Бакстеру деньги Салли, у него своих, слава богу, хватает. Бакстер не нашелся, что ответить, и только через минуту что-то уныло пробубнил, повторился про премию за потерянные годы — Билли уже слышал это день или два назад.

Манчини напирал: «Как ты думаешь, сколько у нее денег?» Бакстер пожал плечами. Подошли к стоянке, Хай уселся в машину, спросил, не поведет ли Билли? Он что-то не в себе. И только уже на ходу ответил на вопрос Манчини о деньгах Салли.

— Думаю, раз в десять больше, чем у меня.

— Ого! — Манчини не скрыл удивления, умножал он мгновенно, а сколько у Бакстера, мог прикинуть с точностью до сотни-другой.

Вечером Хай пригласил жену в ресторан. Мило провели время, танцевали, и Салли не раз говорила мужу что-то приятное.

Дома пили кофе, Бакстер сказался больным, и снова Салли в одиночку отправилась почивать на водяную кровать.

Бакстер лежал в постели и мучился. Первый его шаг с пистолетом — и сразу глупость: и Манчини высмеял, и прыщавый ублюдок явно издевался. Утешало только, что уже перед тем, как расстаться — Манчини ехал куда-то веселиться, — он сказал Бакстеру: «Не волнуйся. Что-нибудь придумаю в ближайшее время. Пистолет не годится, поверь мне, велика вероятность, что полиция сможет выйти на тебя из-за этой штуковины. Я придумаю такое, чтобы ты был чист как ангел. Вот посмотришь. И придумаю скоро». За годы их совместной работы Бакстеру еще не подворачивался повод не верить другу. Про себя он решил, что, если все пройдет благополучно и деньги Салли достанутся ему, он обязательно отблагодарит Билли.

Бакстер ворочался, листая газету, какой-то тип пристрелил любовницу, тут же попался, в полиции распустил нюни, дрожа, рассказал, как в последние мгновения девица судорожно глотала воздух — неудивительно: вскрытие показало, одна пуля прошла через гортань, и она захлебнулась собственной рвотой.

Бакстер поежился, отшвырнул шуршащие листки, в который раз подумал: «Никакого пистолета! Не может быть и речи. Молодец Билли. Не хватает только попасть в лапы полиции. Тогда? Конец всему. Только стопроцентная гарантия безопасности. Иначе он не согласен. Ни за что!»

Салли улеглась на пухлую кровать, дотронулась до овальной подушки — сухая, значит, Хай что-то сделал, что-то подкрутил или затянул, не забыл ее просьбу. Неожиданное внимание. Она прикинула, что часто люди сами придумывают вражду, распаляют себя понапрасну, сжигают ненавистью, а стоит остыть, и сразу видно — чего пыжились, чего рвали душу?

Салли потушила свет, разделась — любила спать нагой. Сон не шел. Отчего все так? Каждый порознь совсем не плох. А вместе? Или один давит другого, или оба грызутся. Отчего так?

Она услышала, как в спальне мужа что-то грохнуло, и в ту же минуту, то ли из-за того, что нарушили ее покой, то ли прошла минутная слабость, подумала: «Боров! Всю жизнь испоганил. Ничего, еще посчитаемся!»

Утром, когда Хай заглянул в спальню жены, она спала, на губах играла злая усмешка, будто жертва наконец-то нашла управу на смертельного врага и теперь предвкушала его муки.

На работе Бакстер просмотрел бумаги, дал кое-какие распоряжения, втянулся в текучку дел и провел время до обеда, ни о чем не думая и чувствуя себя в своей стихии.

Манчини на два дня уехал в командировку. Его отсутствие казалось Бакстеру бесконечным, не с кем словом обмолвиться. Он бодро улыбался сотрудникам, отпускал милые шутки, все как всегда.

Манчини появился внезапно, ворвался, как смерч, кабинет заходил ходуном, дверь хлопнула. Билли стремительно направился к столу. Бакстер самому себе боялся признаться, что ждал появления Билли и боялся; Билли побуждал к действиям, делал отступление невозможным, его ухмылка не оставляла сомнений — что-то придумал.

Билли вспорхнул на край стола, выудил из стакана карандаш, чтобы грызть, когда надо будет сосредоточиться, вывалил на Бакстера самые свежие новости, все-все: про сбыт, про курсы ценных бумаг, про перспективы расширения на внутреннем рынке и возможности экспорта.

Бакстер не слушал, понимал, что Билли и не рассчитывает на внимание, просто хочет приглядеться, оценить настроение товарища, чтобы приступить к главному, из-за чего так блестели его глаза, а руки сновали туда-сюда, стремительно, как у хорошей официантки на раздаче.

— Все работа и работа, — Манчини осадил треп, как лихой наездник скакуна, подмигнул, сделал вид, что внезапно осознал — от него ждут другого, кусанул карандаш, лукаво посмотрел на Бакстера. — Я там развлекся. Чуть-чуть…

Бакстер приподнялся в кресле. Он знал манеру Билли заходить исподволь, приближаться к главному не сразу, а кругами, сужая их от раза к разу все больше. Хаймен улыбнулся, он любил рассказы о похождениях Билли, находил в них то, чего ему самому всегда не хватало: удаль поступка, бесшабашность, запах риска. Всегда удивляло, что такой открытый, понятный Билли, в котором откуда бы взяться каким-то секретам, живет необыкновенной жизнью, полной опасностей, впрочем скорее будоражащих, чем несущих подлинную угрозу, сюрпризов, чувственных радостей и необыкновенных людей, будь то мужчины или женщины.

Бакстер смотрел на друга и ловил себя на том, что вот сейчас он понимает, что такое симпатия одного мужчины к другому, понимает не разумом, а сердцем. Ему хотелось, чтобы Билли, ставший ему братом, больше чем братом, всегда оказывался рядом, всегда говорил, безудержно распаляясь, может и привирая, даже наверняка привирая.

Билли рассказал о чудесном пляже, о купаниях, о добрых и чутких девушках, с которыми так легко, потому что они все понимают: тут как тут, когда нужны, и моментально пропадают, за минуту до того, как станут в тягость; о плавании с маской и ленивых рыбах; о прелестях загара под лучами солнца, с которыми они не так уж часто — увы — сталкиваются, все время находясь под защитой бетонных стен своего узилища.

Билли примолк, облизнул губы, несколько раз крутанул головой, как человек, у которого затекла шея, и выпалил:

— Все это чепуха. Я там кое-что придумал.

Бакстер подошел к двери, проверил, плотно ли прикрыта, крикнул в селектор, чтобы секретарь никого не пускала, предложил выпить. Билли уже носился по кабинету, его ладошки, казалось, вот-вот задымятся, так ожесточенно их тер хозяин.

Бакстер проглотил выпивку сразу. Билли лизал край стакана, растягивая удовольствие.

— Видишь ли, — сказал он, — я обратил внимание на одну штуку на пляже. Там люди сидят в шезлонгах часами. Загорают. Совершенно неподвижно, укрыв голову полотенцем или опустив на самый нос широкополые шляпы или кепки с козырьками длиной в милю. Лица не видно. К ним никто не подходит. Часами. А даже если и подойдут, то ничуть не удивятся, если с ними так и не заговорят. Разморило человека. Естественное дело. Понимаешь?

— Ни черта не понимаю!

Билли подошел к другу, положил руку на плечо, казалось, глаза его кричали: чудило! неужели не понимаешь? эх ты! ничего, слава богу, у тебя есть я, иначе не представляю, чем бы ты кончил. Билли плюхнулся прямо на пол, на ковер по старой студенческой привычке, подпер голову кулаком, склонил чуть набок и посмотрел на Бакстера с сожалением, как смотрят на деревенских дурачков или блаженных.

Бакстер разъярился.

— Кончай выдрючиваться.

Он выбрался из кресла, стянул пиджак, под мышками расплылись пятна пота. Кондиционер работал на славу, значит, Хаймен Бакстер нервничал не на шутку, он всегда потел в таких случаях, и Билли отлично знал это.

— Ладно, — Манчини привстал на локтях. — Чтобы разобраться с Салли, тебе нужно алиби. Устроим все так. Ты отправляешь ее в хороший отель отдохнуть, покупаться. За твой счет, разумеется. Деньков на десять…

— Может, на пять? — Бакстер не сумел скрыть, что в уме тут же прикинул, во что обойдутся пять дней в дорогом отеле, а во что — десять.

Манчини опять посмотрел на него с сожалением: время ли сейчас считать лишние сотни, ну пусть и тысчонку? Бакстер прикусил язык.

Манчини как ни в чем не бывало продолжил:

— Она отдыхает. Купается, бражничает и все такое. В один из дней ты звонишь ей по телефону и говоришь, что приедешь на денек. — Билли замолчал, подумал: — Нет, не годится. Она еще скажет кому-нибудь, что ждет мужа. Лишние люди ничего не должны знать. Давай по-другому. В один из дней ты приходишь на работу, и мы с тобой с самого утра запираемся в твоем кабинете. Совещаемся. Обычное дело. Никто не удивится, на нас только тут все и держится. Ты берешь билет на самолет. Час лета — ты на пляже. Она любит загорать?

— Обожает, — буркнул Бакстер, у него разболелась голова то ли от выпитого, то ли от напряжения, он понимал, что на сей раз Манчини говорит серьезно. Да тот и сам перестал строить рожи, говорил размеренно, продумывая каждое слово.

— Угу, — Манчини вскочил, забегал по комнате. — Я представляю все так. Она загорает в шезлонге, конечно же под самой невероятной шляпой, ей же всегда подай самое-самое. Ты подходить, опускаешься рядом, тихо говоришь: «Салли». Она, может, и взвизгнет самую малость, на пляже шум-гам, никто не обратит внимания. Может, и не будет шуметь. — Манчини снова умолк, что-то прикинул. — Понимаешь, тебе придется попотеть. Вдруг ты притопаешь на пляж, а она с кем-то треплется. Тогда обожди до тех пор, пока ее не оставят в покое. Главное, чтобы, когда ты подойдешь к ней, она была одна. Ну, купи бутылку воды. Мало ли, может, она попросила знакомого принести попить. Значит, ты толкаешь ее в бок и говоришь: «Салли! Мне удалось вырваться на денек-другой к тебе». Что она там отвечает, неважно. Проходит минут десять. Молча греетесь. Дальше ты достаешь шприц. — Манчини поймал недоуменный взгляд Бакстера. — Я уже все обговорил с врачами, шприц без иглы, контактный, просто приставишь к коже и надавишь, ребенок и тот справится. Ей конец. Симптомы? Вроде бы умерла от сердца, не выдержало сердчишко на солнце. Сплошь и рядом бывает. Натянешь ей шляпу на нос, и наша милая Салли будет загорать еще часов пять, а может, и больше. Лучше всего прятать труп среди людей. На видном месте. В этом вся идея. Ты на самолет — и сюда. Мы открываем кабинет и вываливаемся, еле живые после ожесточенной рубки, как у нас бывает, когда я предлагаю, а ты ни в какую. Вот в общих чертах.

Бакстер с трудом переваривал услышанное, сжал голову мощными лапами, помогая сказанному уместиться в мозгу.

— А как я выберусь из кабинета?

Манчини, оказалось, продумал все тщательнее, чем предполагал Бакстер:

— У тебя же есть запасная дверь, на черный ход.

— Не пользуюсь, там что-то заклинило, ни разу не открывал.

Манчини потянулся:

— Чудесно. Значит, все знают: дверь неисправна. Что ж, мы с тобой, два инженера, не откроем эту чертову дверь? В два счета. Откроем, а потом так закроем, будто железка с сотворения мира на запоре. Не думай о ерунде.

Что тут важно, чтобы для всех тебя и близко не было, когда с Салли что-то случится. Если бы она отошла в мир иной в вашем доме, когда ты сопишь в соседней спальне, тебе за всю жизнь не отмыться. А так? Никто и копать не станет. Подумаешь, сердце, все привыкли. А если и станут ковырять — я предусмотрел и такой случай, крайний, — у тебя алиби на все сто, даже на двести. Попробуй кто-то что-то доказать, ничегошеньки не выйдет, самый плевый адвокат не оставит камня на камне от такого обвинения.

Вечером Манчини сидел с друзьями. Тихо. Салли приготовила выпивку. Мужчины играли в шахматы. Салли сладко зевала, то и дело выбегала в соседнюю комнату к телефону, говорила шепотом. Бакстер показывал глазами: видишь, говорил же — вздыхатели, как тебе нравится? Звонят прямо домой.

Манчини двигал фигуру и громко приговаривал:

— Чудесная женщина Салли. Одна на миллион. Вот везение.

Бакстер хрипел:

— Брось, услышит. Захвалишь.

— Ничего не услышит, я тихо.

Манчини задумался над очередным ходом.

Салли приготовила эгног. На глазах у мужчин — чтобы наблюдать за игрой — взбила белки, растерла желтки с сахаром, добавила рома из трех разных бутылок и какого-то на удивление пахучего вина, казалось, повеяло ветерком из виноградной давильни.

Бакстер выиграл. Манчини нагнул короля, положил к основанию ферзя-победителя, ониксовая фигура приятно холодила ладонь. Проигравший посмотрел на Салли. Та вскинула голову: всегда волновалась, когда мужчины смотрели ей прямо в глаза.

— Что-то не так? — Салли непринужденно улыбнулась.

— Все так, — Манчини неспешно расставлял фигуры, — показалось, ты устала. Извини, скажу на правах старого друга, что-то цвет лица того, не персик, как всегда.

Бакстер с удовольствием наблюдал, как Манчини подводит Салли к мысли об отдыхе. Главное — не пережать. Но Билли, как всегда, оказался на высоте, увлекся партией и только в самом конце вечера, прощаясь, целуя Салли в лоб, сказал:

— Тебе бы отдохнуть. Ничего, твой тиран перебьется дней десять, потерпит.

Салли взглянула на мужа: а что? поеду? Бакстер пожал плечами, не выразил особого удовольствия и даже пробурчал в адрес Манчини нечто вроде: «Не вноси смуту в семью».

Дверь за Билли захлопнулась. Салли убрала посуду. Раздался телефонный звонок. Она сделала вид, что не слышит. Бакстер кивнул на аппарат. Салли наморщила курносый нос: черт с ним, пусть звонит.

Бакстер догадался: ему демонстрируют добрую волю. Обострять сейчас не стоило. Он устало плюхнулся в кресло, щелкнул переключателем телевизионных программ. Салли кончила возиться на кухне, прошла в гостиную и застыла перед Бакстером — в фартуке, смиренно скрестив руки на груди.

Сама кротость. Бакстер поначалу недоумевал: чего уж ей так заискивать? Деньги у нее свои. Может ехать в любую минуту куда угодно.

Хаймен выбрался из кресла, поставил шахматы на низкий столик. Догадался. Все проще простого. Пока-то они муж и жена, и Салли хочет, чтобы он предложил ей поездку на отдых, это означало бы, что и денежные хлопоты он возьмет на себя.

— Может, Билли прав? — неуверенно спросил Бакстер.

— Может, — Салли пожала плечами, будто потеряв интерес к разговору. Тоже понимала: главное — не пережать. Она даже пошла дальше в своем дипломатическом умении: — Как ты тут без меня останешься?

Бакстеру стоило большого труда не взорваться. Про себя он передразнил жену: как ты тут без меня? Дрянь! Только вчера липла к какому-то мужику. Бакстер понимал, что лучше всего казаться доброжелательным и чуть усталым.

— Поезжай. Отдохни. Нам есть над чем подумать в разлуке.

Он готов был поклясться, что в глазах Салли мелькнуло нечто давно забытое, человеческое, мягкое. Она, скорее всего, увидела их первые встречи, вспомнила ощущения, давно утерянные обоими, и изумилась: как же случалось, что от теплых, пусть и не страстных отношений осталась лишь груда обломков?

Бакстер подумал, что у самых черствых людей бывают минуты раскаяния и что, может, он необоснованно жесток, уготовив Салли страшную судьбу? Тут же неожиданно всплыли слова Манчини о том, что сначала надо побеждать любой ценой, а потом мучиться, копаться в себе, потом, когда заработаны деньги и обеспечено право истязать себя в комфортных условиях, за обильным столом, точно зная запас прочности немалого счета.

На следующее утро Бакстер сообщил Манчини, что отдых — дело решенное и он уже заказал Салли билет на самолет и номер в отеле.

Манчини все продумал до тонкостей, сказал, что сегодня же они поедут к знакомому врачу и тот покажет Бакстеру, как пользоваться шприцем. Бакстер подтвердит то, что Билли уже сказал врачу: мол, у друга больна мать, нужен уход, и Бакстер — чудо, а не сын — хочет научиться оказывать ей первую помощь до приезда врачей.

Урок прошел удачно. Особенно понравилось Бакстеру, что врач убеждал его — шприца ваша мама и не почувствует, так, ощутит скользящее прикосновение, будто муха села и тут же взлетела. Бакстер моментально представил себя такой жирной мухой, которая бежит по телу Салли, впивается ей в горло и перегрызает. Он брезгливо поморщился, врач поинтересовался: в чем дело?

Бакстер смущенно улыбнулся и не стал вдаваться в объяснения. Он подумал, что, когда станет старым и больным, сам будет делать себе уколы и что подготовка к смерти Салли окажется способом, с помощью которого он отдалит собственную кончину. И еще. Пока Манчини болтал без умолку, Бакстер думал о похоронах Салли. О том, трудно ли ему будет всплакнуть? С удовольствием отметил, что глаза уже намокли, а значит, на похоронах он без труда пустит слезу. Бакстер размышлял о надгробном памятнике и почему-то решил, что плита должна быть непременно черной, остальное — на усмотрение скульптора, пусть поломает голову, ему же платят за вдохновение; он даже услышал свой голос, скорбный, чуть надтреснутый: «Я очень любил ее», в ту же секунду Бакстер решил, что без «очень» фраза приобретает большую глубину и прошептал вслух: «Я любил ее».

Манчини подозрительно посмотрел на друга.

— Ты что?

— Ничего.

Бакстер передернул плечами: чего пристал? Лишнего слова не скажи.

Манчини пообещал достать парализующий препарат к следующему утру. Бакстер не слушал, он и без того знал: все, что нужно, вплоть до мелочей, Манчини предусмотрит, а если Бакстер в чем-то выразит сомнение, еще обидится.

Машина неслась по шоссе Луп-820. Мысли Бакстера скакали от кладбища к цифре его счета, которая многократно возрастет после смерти Салли; от пляжа, усеянного шезлонгами с отдыхающими, к залу суда, о котором Бакстер нет-нет да и вспоминал. Какая-нибудь патлатая девочка-художница, разложив на коленях альбом, будет рисовать Бакстера в профиль и в фас: аккуратно заштриховывая тенями жирный подбородок и крылья мясистого носа, останавливаясь цепким взором на залысинах и удивляясь безобразным ушам обвиняемого. Потом встанет какой-нибудь шут, нашпигованный параграфами, чудо-юдо от закона, и промямлит, избегая смотреть в глаза Хаймена и в зал: «Мы, присяжные, признаем обвиняемого Хаймена Бакстера виновным…» Галиматья эта зовется вердиктом присяжных, и после его зачтения судьбе Бакстера не позавидуешь.

— Что с тобой? — Манчини покосился на друга.

Бакстер по привычке не ответил; не рассказывать же, как у него намокли ладони, когда зачитывали вердикт и девочки-группи, которых нанял адвокат Бакстера, чтобы зал проявлял симпатии к обвиняемому, вспорхнули и выбежали из зала. Все кончено: их вздохами и приветственными выкриками — Хаймен Бакстер не виновен! — не удалось повлиять на решение присяжных. Бакстера угробили. И девочки тут же потеряли интерес к клиенту, ему уже не поможешь, а тратить время понапрасну они не привыкли.

Манчини еще раз покосился. Бакстер боялся, что Манчини перестанет следить за дорогой, отвлечется, пытаясь его растормошить, и врежется в столб. Он торопливо ответил:

— Все в порядке. Смотри на дорогу, не то угробишь нас раньше, чем мы Салли.

— Ты! А не мы, — смеясь поправил Манчини.

— Ну я, я! — несколько возбужденно выкрикнул Бакстер, и неприятная мысль пронзила его: человек всегда один, сам выбирает свой путь, сам проходит по нему и все, кто встречаются на этом пути, всего лишь декорации. Разве объяснишь им, что он испытывает каждый раз, когда представляет белое плечо Салли, согнутую в локте руку, в которую он должен вонзить… нет, до которой он должен дотронуться шприцем.

Бакстер ослабил привязной ремень. Манчини левой рукой держал руль, правой протянул Бакстеру пластиковую карточку с фотографией какого-то типа. Оказалось, Манчини подумал и о том, что неплохо бы покупать билет на самолет, когда Бакстер отправится к Салли, по чужим документам. Почти наверняка продадут и так, без всяких документов. Но… вдруг попросят, пусть для Бакстера не будет сюрпризов.

Хаймен благодарно посмотрел на друга. Если бы не он! Хаймен гнал от себя лениво ворочавшуюся мысль. Почему Манчини принимает такое участие? Почему думает о безопасности Бакстера, как о своей, больше, чем о своей? Неужели только потому, что они дружны? Или?

Бакстер отругал себя. Глупости. Все яснее ясного. У них общее дело, они вместе делают хорошие деньги, их многое ждет впереди, они прекрасно сработались, и Манчини хочет, чтобы у напарника по бизнесу не болела голова из-за мысли о том, в котором часу возвращается домой его жена. Может, Билли прикинул, что деньги, которые достанутся Бакстеру, окажутся как нельзя более кстати для грядущего расширения? Может быть. В таком предположении нет ничего дурного. Билли, как каждый опытный делец, прежде всего заботится о расширении потому, что, если нет расширения, наступает застой, а за ним — конец. Все так просто.

Бакстер повернулся к Манчини:

— Зачем ты все это делаешь?

Манчини затушил сигарету в пепельнице:

— Люблю тебя, дурачок. Достаточно?

Бакстер нутром понял, что верит Билли безоговорочно именно потому, что только Билли мог заявить богатому человеку, процветающему бизнесмену, без всяких выкрутасов: люблю тебя, дурачок!

Вечером Бакстер наблюдал, как Салли собирает вещи. Она носилась по комнатам и напевала какую-то чудовищную мелодию. Слух у Салли, как у полена, и ее пение — настоящая пытка.

Бакстер проскользнул во двор, посмотрел на звезды, потом на горящие окна в доме соседа, физически ощутил растерянность. Звезды призывали к чистоте. Наступил краткий миг, когда Бакстер чуть не бросился в дом, чтобы перевернуть чемоданы вверх дном, вытряхнуть их дочиста и крикнуть оторопевшей Салли: «Никуда не поедешь! Почему? Потому, что я так решил».

Бакстер вернулся в дом, безразлично взглянул на сборы и процедил сквозь зубы:

— Что-нибудь теплое захвати. Вечера прохладные.

Салли аккуратно укладывала вечерние платья. Бакстер стоял, опершись о косяк, и отчетливо представлял Салли, облаченную в дорогие тряпки, лихорадочно смеющуюся, в окружении всегда роящихся на отдыхе блестящих бездельников.

Пожелали друг другу спокойной ночи. Разошлись спать.

Салли вылетала днем, рейсом четырнадцать десять.

Утром на работе Бакстер соединился с Манчини, попросил его зайти. Манчини появился через минуту. Мешки под глазами, сухие губы, выпотрошенность. Оба знали, как выглядит Манчини после загулов, не частых, но яростных.

Бакстер потянулся к бару. Манчини сделал предостерегающий жест. Бакстер пожал плечами: не хочешь, как хочешь.

Хаймен вызвал его, чтобы сообщить: он передумал.

Что? Почему? Как?

Сейчас он отправится домой, отберет у Салли билет, что-нибудь наплетет и пообещает, что через неделю они отправятся отдыхать вдвоем. Бакстер решил выложить все это Манчини, чтобы посмотреть, как тот поведет себя. Бакстер и сам не мог бы себе ответить, что его мучает. Не сомнения. Нет. Скорее призраки сомнений одолевали его; не кричали, а шептали; не пугали, а едва заметно предостерегали.

Манчини расположился на подоконнике. Он с трудом удерживал голову, чтобы не уронить ее на грудь. Бакстеру казалось, что внутренняя дрожь Билли вот-вот передастся ему.

— Я передумал.

Бакстер поднялся, задел животом бумагу на краю стола, листок плавно опустился на пол.

Манчини вытащил пилку для ногтей, повертел, провел острием по ладони, опустил в карман.

Бакстер стоял вполоборота к другу, так, чтобы иметь возможность наблюдать, и так, чтобы Билли казалось — Бакстер на него не смотрит.

Манчини молча пересек кабинет.

— Может, я зря отказался? — он кивнул на бар.

Бакстер повернулся, посмотрел прямо в глаза другу и снова медленно повторил:

— Я передумал.

Манчини улыбнулся доброй, простодушной улыбкой. Сейчас он походил на маленького итальянского мальчика-непоседу, которого застукали на месте преступления: негодник украл сигарету или расколотил любимую кружку отца. Манчини приблизился к Бакстеру вплотную — Хаймена обдало запахом вчерашнего загула, — намотал на руку длинный конец галстука, притянул мощную тушу к себе и тихо-тихо, совершенно искренне проговорил:

— Я никогда не осуждал тебя. И сейчас поступлю так же. Передумал? Что ж… Давай забудем обо всем.

Он вытащил из кармана пузырек с желтоватой жидкостью и направился к окну.

Бакстер вспомнил, как Вилли сказал ему вчера, что достать препарат не так-то просто; мало того, что нужно хорошо заплатить, надо еще напоить кое-кого, иначе ничего не выйдет. Сейчас Бакстер понял, что всю ночь Билли поил каких-то людей, чтобы к утру у него оказался этот пузырек.

Манчини приблизился к окну, распахнул створку. Бакстера окатило теплой волной нагретого воздуха. Или захлестнула благодарность? Или страх, что сию секунду Манчини вышвырнет пузырек, разогрел Хаймена? Он бросился к Билли, вырвал пузырек.

— Прости. Дрогнул. По глупости. Сделаем все, как решили.

Манчини направился к бару, разлил по стаканам, молча выпили. Каждый понял: назад пути нет. Решено.

Манчини ловко раскрыл упаковку со шприцами, отвернулся к окну, ближе к свету. Через минуту пузырек полетел в корзину. Билли заметил, как Бакстер тут же нырнул вниз, схватил пузырек и бросил в распахнутое окно. Манчини одобрительно усмехнулся: Бакстер взял себя в руки. Хорошо. Подумал о том, о чем и Манчини не успел подумать: зачем какие-то пузырьки разбрасывать в кабинете?

Манчини подошел к холодильнику, уложил упаковку, чавкнул толстой дверью, обитой пористой резиной.

— Там четыре шприца, все заправлены, совершенно одинаковые, на всякий случай. Для дела хватит одного.

Бакстер окончательно овладел собой, широко улыбнулся, пошутил. Поговорили о партиях экспериментальных образцов, и Манчини предложил кое-что изменить в технологии.

Потом занялись дверью на черный ход. Как и предсказал Манчини, все оказалось не сложно; дверь открыли в считанные минуты. Бакстер принял как должное, что в сумке, с которой вошел Билли, оказался нужный инструмент.

Днем пообедали в дорогом ресторане. Платил Бакстер. Он не смог бы объяснить почему, но чувствовал себя превосходно. Шутил больше, чем всегда, и со стороны казался безобидным толстяком, милейшим и располагающим.

Салли позвонила из аэропорта как раз тогда, когда Бакстер вошел в рабочий кабинет после обеда. Салли заставила себя сыграть роль образцовой жены, подробно рассказала Хаймену, где что лежит в холодильнике и что делать с плитой, если пульт начнет барахлить, напомнила — поливай цветы и не забывай кормить Багси — маленького пестрого попугая. Бакстер кивнул, глядя на Манчини. Тот после обеда приободрился и напевал под нос какую-то мелодичную песенку.

В кабинет заглядывало солнце, теплые лучи прыгали по толстым, коротким пальцам Бакстера. Попрощаться с женой он толком не успел, объявили посадку, и Салли, выкрикнув что-то невразумительное, бросила трубку.

Манчини собрался к себе поработать, просмотреть бумаги, дать разнос подчиненным. Бакстер одобрял манеру поведения Билли с подчиненными. Тот никогда не повышал голоса, не позволял себе резких суждений, смотрел на провинившегося отеческим взором и в конце говорил: «Посмотрим, чем можно вам помочь». Страшнее слов в компании никто не знал. Они означали, что через сутки служащий получит конверт со словами: «Сожалеем, в ваших услугах больше не нуждаемся». Манчини с самого начала, со дня организации фирмы, настоял: никаких профсоюзов, платить по максимуму, но решать самим, кому и за что. Билли всегда уверял: не надо жалеть, это не принесет ничего, кроме вреда.

Он уже стоял у двери, когда Хаймен робко (в этом деле он как-то смирился с тем, что Манчини — лидер) поинтересовался:

— Когда мне лететь? Завтра? Послезавтра?

Билли подумал, хлопнул в ладоши:

— Не спеши. Подари ей день-другой. Для нас таких дней — тьма, а для нее?.. Сам понимаешь.

Бакстер попросил Билли заехать к нему вечером: сидеть одному невмоготу, бродить по пустым комнатам и прикидывать в тысячный раз, как он приблизится к Салли? Ужасно.

Бакстер снова помрачнел.

Манчини тут же согласился и намекнул, что может захватить с собой кое-кого. Бакстер порозовел: не надо, не то настроение.

Вечером играли в шахматы. Бакстер проигрывал одну партию за другой. Наконец Билли не выдержал, смахнул фигуры с доски.

— Ты не в форме. Поплыл. Представляю, какие дьявольские картины роятся в твоей башке. Брось. Ничего особенного. Если бы она мучилась. А так… Красивые женщины привыкают к поклонению и страсть как боятся старости. Кожа увядает, все виснет. Мерзкое зрелище. Понимаешь? Может, Салли и благодарить тебя будет, что умерла молодой, в расцвете, что ты избавил ее от мук старости, что она знала только победы, а когда с ней пришли познакомиться поражения, ее уже не было. Думаю, многие прикидывают про себя: а стоит ли так цепляться за жизнь? Особенно когда все покатилось под гору. Что удерживает? Может, и страх перед физической болью? К тому же каждый думает: ну как это я собственными руками сам себя? Нет, нет. А Салли — другое дело. Сам господь пошлет ей помощь. И преимущество ее положения в том, что уйдет она из жизни в прекрасном расположении духа и даже не прикоснется к страданию…

— Убедительно. Даже самому захотелось, — прервал Бакстер.

— Все это враки, — Манчини кольнул глазами, резко поднялся, — просто успокаиваю тебя. Жить надо до упора, пока здоров, на всю железку, потом, когда откажут уши, — только видеть, когда откажут глаза — только нюхать, потом ощущать: тепло прикосновения, вкус пищи, черт подери, все, что угодно, но… жить надо до упора.

Позвонила Салли, сказала, что долетела благополучно, что рада узнать: их двое и Хаймену не скучно. Она всегда говорила: Билли — настоящий друг и настоящий мужик, конечно, не всем нравится, что он резок и даже жесток, но иначе ничего не получается. И еще Салли сказала, что уже искупалась, что вода чудесная, и она словно заново родилась. Бакстер ввернул: смотри, чтоб не схапала акула. Салли ответила, что еще не родилась акула, которой по зубам Салли Сэйгон.

Манчини тоже взял трубку, сказал, чтобы Салли отдыхала как следует, приедет, и тогда он — пусть Салли хоть что делает — будет настаивать на наследнике, на Бакстере-младшем.

Хаймен смотрел на Билли, не понимая: даже по его мнению, Билли перешел все границы.

Ночевать у Бакстера Билли отказался.

Хаймен провел тяжелую ночь: бродил по комнатам, подолгу стоял у разбросанных тут и там вещей Салли. Этот пеньюар он подарил ей, кажется, к рождеству? Нет. Стояло лето. Только какое? Два или четыре года назад?

Хаймен уселся в спальне жены. Упер ноги в наполненный водой матрац. В тусклом свете ночника проглядывала золоченая рамка фотографии: крохотная Салли на руках у отца. Хаймен будто прикоснулся к чьему-то прошлому, прикоснулся без спроса (вертел портрет, внимательно рассматривая волоски, которые торчали из ушей отца Салли), вторгся на чужую территорию и беззастенчиво совал нос, куда заблагорассудится.

Ночные часы едва текли, как глицерин, который когда-то в детстве разлил Хаймен; он помнил, как густой поток лениво обогнул ковер, пробрался под столом, вытек через порог и успокоился на подстилке, служившей ложем их огненно-красному сеттеру. Сеттера звали Бунтарь. Смешно. Пес отличался необыкновенной покорностью и при всяком удобном случае норовил лизнуть руку кому угодно.

Хаймен вышел на кухню, вытащил из холодильника лед, почему-то представил, что Салли в месте упокоения будет лежать неподвижно, с надменной улыбкой, обложенная глыбами льда, как кусками горного хрусталя, и широко открытыми глазами смотреть на Хаймена. И каждый прочтет в ее глазах: «Вот человек, который меня убил». Хаймен приложил льдинку величиной с куриное яйцо ко лбу, потом потер виски, под воротник заструилась вода.

Бояться нечего. И все же… Жаль, Манчини не остался ночевать. С ним Бакстер чувствовал себя спокойнее. Вообще Билли обладал свойством сразу, как только появлялся, показывать другому, что берет ответственность на себя. Берет тут же и безоговорочно. Что бы ни случилось. Женщины обожают таких мужчин. Да и Бакстер в глубине души не сопротивлялся, когда кто-то начинал думать и, главное, действовать за него.

Хаймен задремал в кресле. Ему снился солнечный день на пляже. Брызги морской воды, подсвеченные солнцем. Загорелые тела. Смех и шум. Монотонный рокот прибоя и удары ладоней по мячу. Завывание лодочных моторов и гудки далеких кораблей. Хаймену казалось, что солнце ласкает его, согревает изнутри и вытапливает холод, страх и неуверенность в будущем и всю городскую отраву, что скапливается в человеке от десятилетия жизни в каменных коробках, расставленных рядами вдоль бесконечных улиц.

Утром Бакстер удивился, что всю ночь проспал в кресле. Дурное настроение улетучилось. Вымыл лицо, прополоскал рот. В голову пришла спасительная мысль. Если он завладеет деньгами жены, появится возможность все переменить: найти другую женщину и сделать ее счастливой; ему подарят детей — не меньше троих. Что же получится? Вместо двоих озлобленных людей — его и Салли — в мире начнут жить пятеро счастливых. Обновленный Бакстер, обожающая его жена и трое детей или столько, сколько они захотят. Получалось вполне оправданно.

На работе Бакстер поболтал с секретарем. Девушка расцвела. Гуттаперчевая, то и дело меняющая выражение мордашка в веснушках так и лучилась улыбками. Бакстер знал им цену. Все наигранно. И она знала, что он знает. И все чувствовали себя прекрасно. Секретарь подсунула несколько бумаг на подпись. Бакстер прошел в кабинет. Уселся за стол. И все забыл.

Хотел забыть, хотя бы на время. Не вышло.

Посреди полированной столешницы лежал билет на самолет. Манчини позаботился.

Бакстер лениво пробежал графы, заполненные компьютером, и обнаружил, что вылетает через день.

Когда появился Манчини, Бакстер уже спрятал билет в бумажник. Билли предложил позвонить жене. Зачем? Бакстер заерзал в кресле. Он понимал, чего хочет Манчини: бессодержательного, намеренно пустого разговора, в котором обязательно прозвучит фраза: «Приехал бы. Но… не могу. Ни под каким видом. Работа. Не уговаривай». Оба знали, что секретарь подслушивает, и каждый понимал, что нелишне иметь в ее лице полезного свидетеля, на всякий случай.

Бакстер набрал номер. Салли спала, накричала на Хаймена, отругала, что и здесь нет ни минуты покоя, даже для проформы не предложила приехать. Затея рушилась. Бакстер внезапно замолчал. Долгая пауза насторожила Салли.

В чем дело?

Бакстер, тяжело дыша, пролепетал: сердце. Салли спохватилась, переменила тон и — деваться некуда — предложила: «Может, приедешь на денек-другой? Придешь в себя. Всех денег не заработаешь». В устах Салли слова про все деньги звучали явной издевкой. Бакстер, тяжело вздыхая, попрощался: «Не смогу. Работы невпроворот. Позвоню еще». И швырнул трубку. Манчини ласково смотрел на друга. Все прошло как по писаному, главное — они понимали друг друга с полуслова.

Манчини осматривал Бакстера, будто видел впервые: внимательно, прощупывая взглядом каждый сантиметр. Хаймен не понимал, в чем дело. Манчини отошел в дальний угол, прищурился, покрутил головой, потом сообщил Бакстеру, что труднее всего запомнить человека в сером костюме (это на аэродроме), а в яркий солнечный день лучше всего облачиться в белое и однотонное — никаких ярких пятен. «К счастью, — сказал Манчини, — внешность у тебя достаточно бесцветная. — Бакстер даже обидеться не успел. — Галстук придется сменить, яркие желтые слоники на синем ни к чему. Да и вообще можно обойтись без галстука».

Бакстер — в который раз — восхитился предусмотрительностью друга, и более всего тем, что Билли делает все возможное, чтобы никто никогда не доставил Бакстеру неприятности.

У Бакстера за ухом краснел небольшой, но глубокий шрам, память о неприступном заборе в детстве. Он дотронулся до глянцевито-блестящей кожицы:

— Может, лечь в больницу на иссечение?

Билли несколько раз пробежал по кабинету, понимал: Бакстер издевается. Или Хаймену надоело восхищаться дальновидностью Билли, захотелось прибегнуть к отрезвляющему душу? Манчини пресек попытку в корне, вплотную приблизился к Бакстеру и прошипел:

— Если что не нравится, можешь поступать, как тебе вздумается. А шрам, между прочим, я бы припудрил.

Игривость вмиг слетела с Бакстера, он зажмурился, подивился гипнотическому дару Манчини, потому что, сам того не желая, представил себя в парфюмерном магазине выбирающим пудру. Вам какую? Французскую? Итальянскую? Подороже? Подешевле? Хаймен, как ему казалось, безразлично скользнет по миловидному личику продавщицы и скажет: «Мне погуще. У дочери прыщи. У них вечеринка. Чтобы запудрить, чтоб никто не видел. Понятно?»

Неожиданно Бакстер забеспокоился. Вдруг в кабинете запрятан микрофон? Бывает. Сам слышал, что такое случается. Вдруг кто-то наложил лапу на их тайну и только ждет подходящего момента.

Бакстер вспотел, потерянно пролепетал, кивнув на потолок:

— Думаешь, здесь ничего такого нет?

Манчини не удивился. Он хотел показать Бакстеру, как близко к сердцу принимает его волнение. Наклонился к другу, потрепал по плечу, улыбнулся так лучезарно, что все страхи Бакстера улетучились в ту же секунду; только совсем в глубине зрачка затаился испуг, детский, наивный, готовый исчезнуть навсегда, если кто-то, кому Бакстер доверяет, скажет хоть слово утешения. Билли улыбался:

— Если помнишь, об аренде помещения договаривался я. Перед тем как въехать, я обнюхал здесь каждый дюйм, особенно в наших кабинетах. Может, я тебе и не говорил, тут поработали с отменной аппаратурой. Обнаружили бы самого крохотного «клопа». — Билли кивнул на приемную, где сидела не в меру любопытная секретарша. — Что касается мадам, мы специально предусмотрели ее, как нужный нам канал утечки. Помнишь? Я лично просил Хартмана прислать толковую девицу с обязательной склонностью к подслушиванию и болтливости. Он еще вылупил свои бычьи глаза и проскрипел: «Ничему не удивляюсь, я найду такую, но, право, в нашем мире не соскучишься».

С первого дня Салли Сэйгон загорала. Белая панама скрывала лицо. Она загорала ровно полчаса и потом отправлялась купаться. Плавала Салли хорошо. Каждый раз, когда она входила в воду или выходила на песок, на нее неотступно смотрели мужчины. Молодые и пожилые, веселые и хмурые, разные. Каждый думал о своем, а Салли думала, что здорово, когда на тебя смотрят мужчины, потому что это означает шанс, надежду, ожидание. Значит, ты кому-то интересна. С твоей персоной связывают… Что именно? Время покажет. Она не считала, как многие примитивные натуры, что все мужчины одинаковы. Иногда мысленно она вела монологи с будущими вздыхателями.

— Вы слишком вялы, Джон…

— Вы, Том, своей говорливостью хотите скрыть растерянность. Напрасно, всем все видно…

— Вы отличный парень, Саймон, но не в моем вкусе. Что это значит? В вашем присутствии я чаще думаю о церкви, чем о кровати…

— Видите ли, Барри, вы ужасный хитрец, но совершенно не следите за фигурой. Нельзя быть таким умным и таким толстым — получается карикатурно…

— Если честно, Бад, год назад я была бы без ума от вас, но за прошедшие двенадцать месяцев такие, как вы, перестали меня интересовать…

— Слушайте, Артур, что вы юлите? К чему напускать такой туман словес? Все, чего вы хотите, крупными буквами написано у вас на лбу…

— Рассказ о меньших сестрах и братьях, о деревне и ночных рыбалках глубоко тронул меня, Джей, но если вы думаете, что я поверю в ваше простодушие, то ошиблись адресом…

Салли выходила из воды, не торопясь застывала на смоченном водой песке, запрокидывала голову и ловила жаркие лучи, потом, расставляя ноги чуть в стороны и едва касаясь ступнями облизанных тысячами волн гладких мелких камней, бежала, будто летела. Через минуту она затихала в шезлонге, натянув панаму до подбородка и зная, что легион ее безгласных поклонников пополнился.

Она грелась, но не спала, думала о муже, о том, что их жизнь, такая благополучная внешне, утратила всяческий смысл для обоих, и вместе жили они по инерции, по привычке, боясь что-то изменить, как люди боятся ни с того ни с сего поменять марку пасты или одеколона.

Она промучилась с Хайменом не один год и совершенно не знала его. Добрый увалень? Хитрющий сквалыга? Гулена, прикидывающийся ханжой? Бог его знает. Стоит ли ломать голову. Любой из тех, кто провожал Салли взглядом, будет с удовольствием играть роль, которую она предложит. Молчун? Пожалуйста. Болтун? Извольте. Мот? Нет ничего проще. Обезумевший от страсти обожатель? Сколько угодно. Верный паж? Ради бога.

Иногда Салли думала о Билли Манчини, и по ее губам пробегала улыбка. Таинственная, непонятная. Салли была мастерицей улыбок и как-то насчитала в своем арсенале штук двадцать совершенно непохожих одна на другую.

Пекло солнце. Салли пошла напиться. В прохладном холле уселась в глубокое кресло, отхлебнула из стакана, скользнула взглядом по мраморным плитам. Из двери лифта выпорхнула молоденькая девица, почти девочка, следом вывалился, скорее выкатился пожилой джентльмен в три обхвата.

Салли лениво посмотрела на часы. Полдень. Ну и пара. Поздновато для пляжа! Она улыбнулась одной из своих улыбок, и толстяк поежился: она точно видела — ему неловко и испытала удовлетворение. Кусок льда со дна стакана швырнула в урну. Складки жира на животе толстяка заставили ее вспомнить Хаймена. Она тяжело вздохнула и отправилась на пляж. После обода она шла размяться на корты, в теннис играла плохо, но это не имело ни малейшего значения. Партнер следил не за мячом — за ней, пропускал самые простые удары, так что человеку непосвященному казалось, что Салли держится вполне прилично.

Знакомств Салли не заводила. До поры до времени. Считала — сначала нужно осмотреться, утратить интерес к морю и солнцу и только тогда…

Она несколько раз куда-то звонила, и каждый, кто наблюдал бы за ней, без труда мог отметить: разговаривает с мужчиной. И еще. Никогда так щедро Салли не улыбалась, как держа нагретую ее крохотным ухом трубку.

Вечерами Салли прогуливалась по аллеям, разбитым вокруг отеля, или по набережной вдоль океана, часто стояла у парапета и смотрела, как солнце быстро, будто тарелочка, подброшенная для меткого стрелка, падает за линию горизонта.

Около десяти вечера она звонила Хаймену. Неужели проверяла? Скажи кто-нибудь такое, Салли бы зашлась от гнева. Но себе, не без удивления, могла признаться: при всем безразличии к Хаймену ей до сих пор не все равно, где и с кем он проводит свободные вечера. Салли могла не волноваться. Хаймен всегда поднимал трубку, и они говорили о его завтраках и ужинах, о его работе, о Билли Манчини, о том, не перегревается ли Салли и не нужно ли ей чего?

Оба понимали, что, во-первых, ей ничего не нужно, а во-вторых, понадобись что — денег ей хватит для самого сумасбродного желания. Сразу видно — говорить не о чем, и разговор кругами возвращался к плите и напоминаниям о попугае и цветах.

Хаймен даже несколько раз сказал, что скучает, и Салли поддержала его, выразившись в том смысле, что ждать осталось недолго. Она всегда невнимательно слушала Бакстера и сейчас, как обычно, не обратила внимания на то, что он как-то тягуче и не без значения повторил: ждать осталось недолго.

Салли ложилась спать около полуночи, настежь распахнув балконную дверь и раздевшись донага. Засыпала мгновенно, посапывая и даже похрапывая. Когда дома Бакстер сообщал ей об этом, злилась и кричала — все враки! — потому что в глубине души терпеть не могла храпящих женщин.

Утром Салли делала зарядку и отправлялась на пляж. Все повторялось. Изо дня в день. Одно и то же.

Бакстер и Манчини обговаривали последние детали. Вылет послезавтра в девять тридцать. С утра они запрутся в кабинете Бакстера для экстренного и необыкновенно важного совещания. Манчини подготовил проблему, и в самом деле не терпящую отлагательств и грозящую фирме серьезными неприятностями. Правда, он уже больше недели знал, как выпутаться из неприятной истории, но пока никому не говорил.

Ножки Манчини расчерчивали кабинет затейливыми кренделями. Любимый галстук Бакстера удавкой болтался на красной, по бокам покрытой желтоватым пушком шее. Бакстер напоминал бычка, которого вот-вот потянут на заклание, он вроде бы и бодаться пробует, и понимает лучше других: от судьбы не уйдешь.

Манчини ритмично выплевывал слова. Без запинки. Словно перебрал все варианты и остановился на лучшем.

Итак, вылет в девять тридцать. Такси вызывать не будем, спустишься и сразу на площадку, там всегда полно свободных машин. Пройдешь двором, там ни души. Случайная встреча с кем бы то ни было исключается. Добираешься до аэропорта. Время в полете пятьдесят пять минут, считай, час. В аэропорту посадки такси — всегда. До отеля Си-Кейп доберешься за пятнадцать минут. Итого, без четверти одиннадцать ты на пляже. Чуть не забыл. Переоденешься в самолете. Костюм? В дорожную сумку, напялишь все белое.

К одиннадцати Салли прогреется уже до одури. Считай, без десяти ты у ее шезлонга. Пять минут охи! ахи! Неужели это ты? Ну и ну! И все такое. Смотря, чтобы особенно никто не обращал на вас внимания. Разговаривай так, будто смущаешься, пусть со стороны думают, что неумело пристаешь или спрашиваешь, где сауна или бар? В общем, смотрись случайным человеком. Особенно не тяни. До десяти минут двенадцатого надо закруглиться.

Не вздумай второпях выбросить шприц, только в сумку. От четверти двенадцатого до двенадцати (видишь, даю тебе сорок пять минут, с запасом, хотя и половины хватило бы с лихвой) ты должен добраться до аэропорта. Обратный рейс в двенадцать пятнадцать. Считай, в четверть второго ты дома. Не забудь переодеть костюм в самолете; дело обычное — никто не обратит внимания. Около двух в своем кабинете. Оба взмокшие в пять минут третьего вываливаемся. Пока ты займешься делом, я посижу здесь один, погоняю магнитофонные записи нашей ругани. Пожалуй, все.

Днем Манчини и Бакстер поехали на озеро близ города, посмотреть на пляж.

Солнце жарило вовсю.

Бакстер ходил по пляжу, никто не обращал на него ни малейшего внимания. Манчини уселся в стороне. Через пять минут к нему подошел Бакстер, поговорили минут десять, Билли щелкнул зажигалкой.

Визжали дети. За лесом гудел вертолет.

Бакстер отошел от Манчини, спрятался в тени пивной, вскоре к нему присоединился Билли. Выпили по банке, перекурили, вернулись к месту, где минут двадцать назад разговаривали.

Билли обратился к немолодой женщине со складками жира на щеках: «Вы не видели, здесь говорили двое, средних лет, с полчаса назад?» Женщина поджала губы, отвечать не пожелала.

Сухой старичок уверенно заявил, что сидит здесь с самого утра, никаких мужчин не было, никто ни у кого не просил прикурить.

Молоденькая шатенка, по виду официантка, игриво стрельнула глазами (не прочь свести знакомство с серьезными мужчинами), покачала головой: нет, никого не видела. В этом же роде отвечали другие.

Только мальчик лет пяти внимательно посмотрел на Манчини и сказал: «Ты же дал пликулить этому жилному…» Мать шлепнула его по заду, и малыш обиженно умолк.

Отошли в сторону. Манчини ткнул Бакстера в бок. Понял? Я же говорил. Пляж. Жара. Все спят на ходу и ничего не замечают. Бакстер окончательно успокоился.

Вечером Хаймен уложил дорожную сумку, сверху бросил белые брюки и такую же рубашку, в широкий накладной внутренний карман сунул коробку со шприцами. Он несколько раз пробовал достать шприц, не вынимая коробку. Наконец получилось. Еще несколько проб, и мог бы делать это с закрытыми глазами.

По совету Манчини принял снотворное, вернее, успокаивающее. Спал неплохо. Встал легко, хотя с чуть тяжелой головой. Под прохладным душем пришел в себя. Примерил серый костюм. Худит. Бакстер подумал, что зря не носил его, надо же дождаться такого случая. Такого случая! Какого такого? (Он бы с удовольствием поговорил сам с собой сейчас, как любил всегда, — времени не оставалось.) В собственную приемную вошел хмурым и без обычных шуток, зло бросил секретарше:

— Мистер Манчини не приходил? — Застыл на пороге кабинета. — Как появится, ко мне! И никого не пускать.

Он задержался у телетайпа, потянул ленту на себя, пробежал несколько строк.

Секретарша умоляюще смотрела на него: сверхсрочное, сэр, Бакстер смягчился, повернулся, устало заметил, что у них с Манчини чрезвычайно сложное дело — пока не решат, он ни за что не возьмется.

Через минуту приемную стремительно пересек Манчини с чемоданчиком в руке. Сама озабоченность. Плотно притворил за собой дверь, повернул ключ. Тут же извлек магнитофон, поставил регулятор громкости так, что звук едва слышался. Бакстер уловил ругань, он кричал: «Бычье дерьмо! Это не вариант. Прогорим вчистую». Потом вступал Манчини, его визгливый тенорок так и сыпал колкостями. Все знали, что Бакстер с Манчини иногда ругаются до умопомрачения.

Манчини щелкнул выключателем. Посмотрел на часы. Пора. Махнул рукой. Давай!

Бакстер тяжело подошел к запасной двери, плечом легко распахнул ее.

Дальше он как будто наблюдал за собой со стороны. Вот пересек двор, взял такси, аэропорт, поднялся по крутому трапу, пробрался на свое место. Взревели двигатели. Самолет круто пошел вверх. Бакстер выпил ледяной воды, пробежал газету, отправился переодеваться. Вернулся. Выпил еще пару стаканов, вздремнул. Самолет уже заходил на посадку.

На площадке перед аэропортом парило невыносимо. Поймал машину, отрывисто бросил: «Си-Кейп».

Пляж поразил его. Сотни людей, может, и тысячи. Попробуй найди! Где она, Салли? Начинается. Простая вещь, а Билли не подумал. Ищи теперь. Может, дрыхнет в номере после загула? Или уехала куда-нибудь?

Бакстер ощутил противную дрожь. Сейчас он будет час откапывать ее, и все полетит к чертям. Хаймен задержался на бетонированной площадке, утыканной металлическими палками для тентов.

Дышалось легко. Морская вода пахла горьковато и приятно. Бакстер начал процеживать отдыхающих от кромки пляжа. Взгляд медленно скользил по телам. Боже, да тут можно полжизни отыскивать! Не успел подумать, как увидел на одном из шезлонгов полотенце Салли, необычайно яркое, с таким рисунком, что не перепутаешь.

Она!

Бакстер расстегнул несколько пуговиц на рубашке, по груди стекал пот. Посмотрел на часы. Страхи длились всего три минуты, а он-то подумал…

Хаймен сделал шаг, замер. Хорошо: рядом с шезлонгом Салли никого. Никого ближе пяти-шести ярдов. Он решительно направился по мощенной битым гранитом дорожке.

Шумело море людей. Хлопали пакеты, скрежетали банки, позвякивали игрушки, цепочки, кричали горящие табло, самые невообразимые звуки перемешивались, прокалились яркими лучами, и мешанина шума и жара обрушивалась на человека.

Никто ничего не замечал.

Манчини оказался прав.

Бакстер подошел к шезлонгу Салли. Она сидела, вытянув стройные ноги; на лице — широкополая панама; волосы забраны в пучок, по шее сбегала ложбинка шелушащейся кожи.

Бакстер дотронулся до руки Салли. Она вздрогнула, не снимая панамы, лениво спросила:

— В чем дело?

Хаймен почему-то решил, что она спросит — кто это? — и хотел сразу просто ответить: я, Хаймен. Вышло иначе. Он замешкался.

Салли чуть выпрямилась, сдвинула панаму наверх и, косо оглядывая Хаймена, выдавила:

— Боже!

Он присел рядом:

— Вот. Решил приехать. Сюрприз. Ты же хотела…

Про себя он отметил, что все прошло гладко, никто не обратил на них внимания, и Салли, к счастью, не разоралась, а он боялся: Салли — необузданна и, если бы ей пришло в голову, могла устроить спектакль на весь пляж.

Салли едва выдавливала слова. Бакстер с благодарностью вспомнил Манчини. Молодец Билли! Все учел… «к одиннадцати Салли прогреется до одури». Так и есть, язык едва ворочается.

Он посмотрел на часы. Без двух одиннадцать. Прекрасно. Еще двенадцать минут.

Салли спросила: не хочет ли он пойти в номер, переодеться или вымыться с дороги? Хаймен помотал головой. Успеется. Она согласилась, провела пальцем по его взмокшей груди, вяло прошептала:

— Пойди, купнись. Вода — чудесная, потом поболтаем.

Бакстер быстро скинул штаны и рубаху. Через минуту он плыл, шумно фыркая и не оглядываясь назад.

Странно. То ли вода успокоила? То ли в голосе Салли, когда она предлагала ему искупаться, послышалось неподдельное тепло? Но Хаймен, перевернувшись на спину и глядя в синь неба, и представить не мог, что всего через несколько минут выскочит на берег, подойдет к шезлонгу, приляжет рядом, будто погреться после прохладной, воды, и… приступит к делу.

Главное, чтобы Салли не затеяла разговор, а лежала, укрывшись панамой так же, как когда он подходил. Он запустит руку в сумку, нащупает шприц, вытащит, оглядится и…

Ненависти к Салли не осталось. Ее смыла вода. Хаймен зажмурил глаза, покачивало, вода заливала лицо, щекотала ноздри.

Он изогнулся, взглядом, затуманенным водой, поймал белый прямоугольник отеля, вершины далеких гор, птицу, парящую над пляжем, и поплыл к берегу.

Вышел не сразу; минуту-другую полежал у самой кромки, чувствуя, как крохотные волны тщатся выбросить его тушу на прогретый песок.

Хаймен открыл глаза. Осмотрел пляж слева направо. Еще когда он стоял на площадке и отыскивал Салли, то обратил внимание, как меж разомлевших тел нет-нет да и протащится, позвякивая колокольцами, странная процессия: закрытые индийские носилки, расшитые поддельной парчой, и двое дочерна загоревших носильщиков в коротких штанах. Сквозь нити бисера и будто бы драгоценных камней, нанизанных на веревку, мелькали фигуры катающихся по пляжу. Иногда мужчина, иногда женщина. Чаще ребенок. Аттракцион. Развлечение. Каждому, особенно малышам, хотелось почувствовать себя набобом всего за несколько монет.

Только что такие носилки прошмыгнули совсем рядом с шезлонгом Салли, и Хаймен подумал: «Некстати. Наверное, Салли задремала на солнце, и теперь проклятые колокольцы могли все испортить».

Бакстер направился к жене. Салли лежала, широко раскинув ноги и надвинув панаму так, что и лица не видно.

Бакстер подумал, что поза Салли непристойна и, когда ее найдут, получится нехорошо, вызывающе, что ли, но не рискнул что-либо изменить. Улегся рядом, просунул руку в сумку, нащупал шприц…

Глухой удар. Хаймен повернулся, увидел, как неподалеку шлепнулся мяч. К нему со всех ног бежал широкоплечий детина, который, казалось, вот-вот сметет и шезлонг и Салли. Бакстер даже губу прикусил от неожиданности и злобы, быстро отдернул руку. Только этого кретина не хватало.

Верзила даже не взглянул на Бакстера. Хаймен перевел дыхание, посмотрел на часы и обомлел. Четверть двенадцатого. Время летело. Бакстер оглянулся. На одного настороженного взгляда. Вынул шприц…

Все получилось быстро и просто. Салли и не вздрогнула. Бакстер повесил сумку на плечо и, не спеша, потащился по граниту, нагретому солнцем, ступни приятно обжигало.

Бакстер сразу же поймал такси и оказался в аэропорту задолго до посадки. Самолет вылетел без задержек. Около двух Бакстер прошел по двору, в который выходила дверь с черного хода. Никого. Он оглянулся и быстро побежал по ступеням вверх. Давно он не бегал так высоко, без лифта. Сердце выскакивало. От нагрузки? Или от того, что позади? Или от всего вместе? Ему здорово досталось сегодня.

Когда Бакстер приоткрыл дверь в кабинет, его голос так и сыпал ругательствами; Манчини, скрестив руки на груди, ласково глядел на магнитофон; перед Билли застыла гора бутылок из-под воды и порожний стакан. Глаза Билли блестели, он малость выпил и даже Бакстеру приготовил. Хаймен тут же хлопнул свою долю. Запил и с шуршащим уф-ф рухнул в кресло.

Манчини вышел на черный ход, вытащил небольшой баллон.

Бакстер приходил в себя. Манчини запшикал баллоном. Хаймен вытянул ноги, подумал, что так же лежала Салли, лениво спросил:

— Что это у тебя?

Билли обработал дверной косяк снаружи и внутри, запер дверь и прошелся по всей поверхности еще раза два. Задернул декоративную штору. Повернулся к Бакстеру, кивнул на баллон:

— Пыль. Высшего качества. Смекнул?

Бакстеру и в голову не приходило, что кто-то выпускает пыль в баллонах. Оказывается, и такое есть. Сейчас чья-то смекалка здорово выручила их. Никто не подкопается. Любой увидит, что дверь на черный ход месяцами на запоре.

Манчини спрятал баллон и магнитофон, нацепил Бакстеру его любимый галстук, придирчиво осмотрел кабинет и направился к двери в приемную. Решительно распахнул ее, посмотрел на секретаршу долго и пронзительно, так, что девушка не смогла смолчать и выдавила:

— Как поработали? Успешно?

— Как никогда! — Манчини торжествующе улыбнулся. Он не лгал, и каждый это видел.

Вечером пьяный Бакстер заплетающимся языком рассказывал Билли:

— Ужас! Громадина прет, как бешеный слон. За мячом! Представляешь? А у меня уже в р-руке… — Бакстер отхлебнул прямо из горлышка, икнул, виновато ухмыльнулся. — Какие-то идиоты носятся по пляжу в носилках. Каждый сходит с ума, как может. Салли — молодец! Впервые в жизни я его доволен. Правда! Никаких неожиданностей. — Бакстер внезапно протрезвел, глаза заледенели. — Сработает? Препарат надежный?

Манчини хрустнул галетой, весомо кивнул. Бакстер снова расслабился.

— Искупался. Вода — чудо. Когда разберусь с деньгами и все такое, обязательно поедем отдохнуть. Вдвоем. Я решил, из того, что получу, выделю кое-что тебе. Долю по справедливости. Ты все разработал. — Бакстер, хоть и пьяный, смекнул, что не следует захваливать Билли, поспешно добавил: — Конечно, самое трудное — сделать, а не придумать. Поверь. За вето жизнь у меня так поджилки не тряслись. То взгляд, то шум, то вздох. И все вроде бы по твою душу. Чертяки. Дергаешься без конца. — Хаймен успокоился. — И вообще… я думал, страшнее. Оказалось, ничего особенного, на собрании акционеров иногда дергаешься так же, если не больше.

Манчини убрал со стола, оттащил посуду на кухню. Бакстер предложил сыграть в шахматы. Билли отказался. Бакстер посмотрел на часы, выдавил: «Как думаешь, ее уже нашли?» Манчини пожал плечами.

Бакстер обошел комнаты, собрал фотографии Салли, потом вытащил альбом, сложил все в дорожную сумку, протянул Манчини: «Отвези пока к себе, не могу видеть ее здесь, сейчас. Понятно?»

Манчини молчал. Бакстер говорил без умолку. Друзья поменялись ролями.

— Может, ее до утра не хватятся?

— Может, — Манчини застегнул пиджак.

Бакстер улегся на диван, завернулся в плед. Билли двинулся к двери, вернулся, взял сумку с фотографиями Салли, подмигнул:

— Одну на память оставить?

Бакстер, как перепуганный ребенок, бешено замотал головой:

— Нет! Нет!

— Как хочешь. — Манчини похлопал себя по карманам. — Забудь обо всем. Ничего не было. Запомни. Ни-че-го.

Утром в рабочем кабинете Бакстер с нетерпением ждал Манчини. Билли влетел пулей. Победно заревел, швырнул на стол газету. Читай!

Бакстер не понял что и где. Манчини нетерпеливо склонился над другом, ткнул пальцем, закружил по комнате.

Бакстер зажмурился, внутри что-то дрогнуло. Сбылось! Он богат! И теперь в этом нет ни малейших сомнений. Его благополучие гарантировал газетный текст следующего содержания: «Вчера вечером на пляже отеля Си-Кейп найден труп женщины. Его обнаружил сторож-смотритель пляжа Леонард Во в одном из шезлонгов. Документы и личные вещи не обнаружены. Особых примет нет. Возраст около тридцати. Естественной или насильственной смертью умерла пострадавшая — не установлено. Полиция ведет следствие…»

Бакстера переполняли волнение и вопросы, вопросы… Он бросал взгляд то на Манчини, то на газету. Снова и снова перечитывал текст, вгрызался в строки. Почему нет документов? Они наверху в номере. Все проще простого. Еще не установили, кто есть кто. Не опознали. Бакстер успокоился. Снова защемило сомнение. Почему не установлено, что смерть наступила в результате сердечной недостаточности? Билли же уверял…

Бакстер с тревогой взглянул на друга:

— Что означают слова: «Естественной или насильственной смертью умерла пострадавшая — не установлено»? Они подозревают? Что?! Почему?

Манчини щелкал пальцами, тянул время; ему нравилось смятение друга, наконец не выдержал:

— Что означает! Что означает! Означает, что Хаймен Бакстер — трус и паникер. Прошли считанные часы. Это же утренний выпуск! Эксперты еще не занялись Салли как следует. Думаю, в вечернем выпуске разъяснят как и что. А может… и ничего не сообщат. Станут они писать о каждом сердечнике — куда ж девать рекламу?

Хай, все лучше лучшего. Дело выгорело! Теперь я тебе честно скажу — боялся! Мало ли что. Ты потряс меня хладнокровием. Думаешь, я бы на твоем месте не дергался? Ха-ха! Если хочешь знать, я бы не потянул. Вообще. Одно дело — трепаться, другое — делать. Ты верно вчера сказал. Расслабься. Все позади. Можешь сейчас же звонить ее адвокату.

Бакстер с сомнением поднял брови.

— Чего тянуть? — Манчини пристукнул кулаком по столу. — Я сам не верил, пока не прочел. Думаешь, как же я поощрял тебя, не надеясь на успех? Сознательно! Давно заметил: главное — гони сомнения в шею, и все получится.

Бакстер нервно рассмеялся. Он все еще не мог прийти в себя, еще не уступил место новому — самоуверенному, богатому человеку, который провернул чертовски непростое дело. Сейчас в Бакстере жило сразу двое. Их борьба отчетливо запечатлелась на толстощеком лице с хитрыми глазами и детски пухлыми губами.

Бакстера одолевали десятки мыслей. Когда хоронить? Где? Что сообщить ее родственникам? Какая необходима церемония? Какие распоряжения по поводу своих денег оставила Салли? Вообще-то он знал: все отойдет ему, но конкретных пунктов завещания предугадать не мог.

Бакстер даже думал о том, как избавиться от вещей Салли. Выбросить? Продать? Нельзя! Есть в продаже какая-то невероятная скаредность и оскорбление памяти покойной. Хаймен давно решил играть роль безутешного мужа и даже порадовался, что роль эта дается ему совсем не трудно; он действительно поймал себя на том, что думает о Салли с изрядным теплом, и, если когда-нибудь они встретятся там, далеко, где рано или поздно все встречаются, он признается, что ничего против нее лично не имел, просто в жизни все так устроено — или ты, или тебя. И не он в этом виноват.

Еще Бакстер прикидывал, что его деньги плюс деньги Салли заставят его о многом задуматься. Жизнь его не станет проще. Напротив. Но… появятся новые возможности, и подумать о которых раньше он не смел. И еще Бакстер поймал себя на желании щедро поделиться своей удачей. Вот только с кем? С родителями? Нет, ничего такого, что стоило бы благодарности, они для него не сделали. С друзьями? В сущности, их нет, не считая Билли, но и тот скорее деловой партнер, и вознаграждение ему Хаймен уже предусмотрел. С женщиной? Такой пока не нашлось, она, конечно, появится, и Бакстер начнет ломать голову, кто ей приглянулся — Хаймен Бакстер, одутловатый тип с брюшком и вьющимися волосами? Или его деньги? Придется учиться. Чему? Как прикидываться человеком со стесненными средствами, иначе никогда не узнать подлинных чувств женщины к тебе. Неприятно же убедиться впоследствии, что полюбили не тебя, а твой банковский счет.

День прошел суматошно. Вызывал глава фирмы, сказал: не за горами расширение. Манчини кивал, улыбался и делал все, чтобы понравиться.

Бакстер же вел себя неожиданно независимо, неожиданно даже для самого себя. Никакой наглости, разумеется. Но… какая-то спокойная уверенность, которой раньше не было. Хаймен чаще, чем обычно, встречался глазами с президентом и позволял себе мысленно усмехаться над некоторыми словами патрона, зная, что в его взгляде — обычно покорном взгляде Хаймена Бакстера — проглядывает явная насмешка.

В отношениях троих возник новый, неизвестный фактор, о котором никто не говорил вслух, но наличие которого не вызывало сомнений.

Бакстеру понравилось это чувство. Он оставался все тем же человеком, но теперь чьи-то мнения о нем разбивались о деньги, которые оставила ему Салли. Бакстер думал: такой я или сякой; говорю глупости или сыплю отборным зерном мудрости — не имеет значения, потому что моя жизнь не зависит от чьих-то мнений. Я могу работать для удовольствия, могу в любой день укатить куда глаза глядят, встречаться с незнакомцами на любых широтах, болтать в тихих, уютных барах, что разбросаны по всему миру, выслушивать рассказы о бедах, которые случаются с разными людьми, и поражаться, что беды всюду такие разные и такие одинаковые, вежливо улыбаться и уходить, чтобы никогда больше не встретить тех, с кем случилась беда. Я могу распоряжаться собой так, как того хочу только я.

Впервые Бакстер закурил, не спрашивая разрешения, зная, что президент не выносит табачного дыма, во никогда не скажет об этом.

Что-то изменилось. Президент скомкал конец беседы, он не мог понять почему, но отчетливо чувствовал, что с сегодняшнего дня Бакстер стал вровень с ним, и ничего тут не поделаешь.

Манчини сразу все понял. Уловил неудовольствие президента и, чтобы сгладить напряженность, позволил себе несколько промахов: на их фоне поведение Бакстера не казалось таким вызывающе непонятным. Билли продемонстрировал — в который раз — отменный нюх и дружеское расположение к Бакстеру.

Правда, жертвы он принес столь очевидные, что и президент их заметил. Хотел Билли того или нет, он выиграл в глазах сразу двоих. Президента потому, что тот мгновенно оценил жертвенность Манчини, готовность пострадать ради друга. Бакстера потому, что Хаймен видел, как Билли вытягивает его, хочет сгладить неожиданную ершистость, скрыть явное желание утвердиться.

«Билли не промах», — подумали и президент и Бакстер.

Прощаясь, президент на минуту замолчал, обвел глазами своих самых доверенных помощников и в чуть ироничной манере сильных людей, умеющих признавать поражения, уточнил:

— Надеюсь, что бы ни произошло, мы остаемся друзьями…

Все трое улыбнулись. Все шло как всегда, только Бакстер первым протянул руку для прощания, и президент ничуть не изумился, давая понять, что принял новые правила игры.

Бакстер не то чтобы опасался, но не исключал, что Билли сделает ему выволочку, как-то прокомментирует выпад. Манчини промолчал. Бакстер отметил, что и для Билли он стал другим, не прежним Хайменом («Здорово, Хай! Хлопнем по банке пива, Хай! Может, тебя развеять, Хай? Подставить хорошенькую мордашку?»), а совершенно незнакомым человеком, то есть вроде бы тем же человеком, но… с совершенно иными возможностями.

Бакстер обнял Манчини за плечи и, особенно не думая (он сообразил, что среди прочих преимуществ его нового положения есть и такое — особенно не задумываться), брякнул:

— Все в порядке? Или я того…

— Чего — того? — Билли почтительно снял мясистую руку с плеча, ему показалось, что впервые за долгие годы в их отношениях возникла легкая напряженность, поспешнее, чем следовало, добавил: — Все в порядке. Старик обалдел. Старики никак не возьмут в толк, что рано или поздно придется сдавать позиции. Привыкают. Понятное дело. Тебе не в чем упрекнуть себя. Никаких бестактностей или грубостей, все тонко и… очевидно. Он даже глазом не моргнул, когда ты воткнул ему ладошку.

Бакстеру показалось, что Билли неискренен, лопотал, будто оправдывался. Друзья много смеялись в тот день, и как-то само собой получилось, что лидером в паре стал Бакстер, совершенно естественно и никого не задев.

Вечер решили провести дома у Хаймена. Заказали ужин в ресторане и договорились одеться, как для званого приема. Только черное. Хотелось подурачиться.

Билли приехал ровно в восемь. Открыл Хаймен. Официанты, которых он нанял для ужина, мелькали в коридорах. Друзья уселись с противоположных концов длинного стола. Фалды черных смокингов смешно болтались, скрывая толстые бока Бакстера и тощие Манчини. Черные бабочки блестели шелком.

Бакстер встал, поднял бокал с шампанским, посмотрел на друга и с теплом, которому сам поразился, произнес:

— Билли! Ты даже не представляешь, как много сделал для меня…

В этот момент и зазвонил телефон!

Бакстер так быстро приноровился к новому положению, что даже бровью не повел: пусть разрывается! — и со значением продолжил:

— Что бы ни случилось, мы не разлучимся. Никогда… — На Бакстера иногда нападала страсть к напыщенности, Билли знал об этом и покорно слушал. — Как сказано в Священном писании, да будет благословен тот, кто… — (Бакстер наморщил лоб. Нет, не вспомнить!) — Забыл! — Он рассмеялся, — Вот черт. Неважно. Знай, Билли, я всегда любил и буду любить тебя.

Манчини поднялся. Желтые искры заплясали в бокалах.

Снова зазвонил телефон.

Бакстер, не выпуская бокал, величественно, как человек, только что обращавшийся к Священному писанию, двинулся к аппарату, поднял трубку…

Руки его задрожали. Бокал выскользнул.

Звон разбитого хрусталя разнесся по гостиной.

Манчини бросился к другу. Бакстер сползал на спину, сминая нелепые фалды толстым задом.

Манчини отшвырнул груду осколков, плеснул на платок шампанское, приложил ко лбу Хаймена.

— Что случилось?

Бакстер молчал. Он выглядел как человек, только что испытавший тяжелейший сердечный приступ.

— Что случилось?

Бакстер вырвал из рук Билли платок, отер лоб, скомкал тряпицу, бросил на пол, скривился от истерического смешка и проговорил:

— Только что позвонила… Салли!!!

Лицо Манчини не изменилось. Он стоял неподвижно, столь несвойственная ему поза свидетельствовала о глубоком волнении.

Бакстер уронил голову на руки.

Вошел официант, удивленно посмотрел на клиентов: напились? Вряд ли, не успели еще. Что же тогда? Официант замер с подносом в руках.

Манчини рассеянно посмотрел на худышку с ниточкой черных усов — от бедняги валил запах жареной баранины, — вяло махнул рукой: то ли уходи? то ли поставь на стол? Официант тихо втиснул блюдо меж салатницами и неслышно выскользнул.

Бакстер поднял глаза. Манчини затруднился бы описать, что творится с другом, будь у него в запасе и тысячи слов, но если бы в его распоряжение предоставили всего одно, сказал бы: раздавлен!

Бакстер тяжело поднялся, как больной, начинающий ходить после сложнейшей операции, выверяющий каждый шаг, направился к окну.

Манчини нагнулся, подобрал платок, повертел, не зная, куда деть, сунул в карман.

Раздавлен!

Бакстер распахнул окно, стянул смокинг, уронил на пол. Казалось, у ног Хаймена распластался огромный мертвый ворон.

— Ну вот, — сказал Бакстер. Слезы и жалкая улыбка появились одновременно.

Наконец Манчини пришел в себя.

— Что она сказала?

И тут же, по-видимому, понял, что дело вовсе не в том, что именно сказала Салли, а в том, что она вообще могла говорить хоть что-то. Как известно, в ее положении особенной разговорчивостью не отличаются. Хаймен подумал о том же самом, уголки губ поползли вниз: что она сказала? Ты понимаешь, о чем спрашиваешь? Что сказал тот, кого нет?!

Бакстер рванул рубашку, пуговицы — две или три — застучали по полу.

Раздавлен!

Манчини бросился под ноги Хаймену, тут же поднял две перламутровые кругляшки, протянул Бакстеру, будто именно этим мог помочь ему.

Бакстер благодарно улыбнулся, несколько раз подкинул пуговицы на ладони и выбросил в окно. Внезапно Бакстер пробежал несколько шагов, замер, снова затопал и скрылся в спальне.

Манчини носился вокруг стола, когда появился Бакстер, в джинсах и мятой куртке.

— Поедем!

— Куда? — Манчини с сожалением посмотрел на остывающее блюдо.

Бакстер ничего не ответил, схватил Билли за руку и потащил за собой. Официанты выбежали на порог. Манчини на ходу бросил:

— Приглядите здесь, ребята. За все заплатим. Не беспокойтесь. Пейте и ешьте от пуза.

Бакстер вывел машину из гаража, открыл ворота… Через минуту они неслись по центру города, утопающего в ночи. Манчини и не знал, что Хаймен такой лихой водитель. Обычно тот ездил медленно, с опаской поглядывая по сторонам.

Затормозили у их офиса. Бакстер выбежал, навстречу вышел охранник. Бакстер что-то прошептал тому на ухо, потрепал по плечу. Старик улыбнулся и пропустил Бакстера. Вскоре Хаймен спустился, кивнул охраннику и бросился к машине.

Манчини сидел неестественно прямо, закрыв глаза.

Бакстер замер. Неужели? Так иногда оставляют жертвы профессиональные преступники: навечно дремать, утопив голову в удобном подголовнике. Бакстер робко дотронулся до Билли. Манчини открыл глаза. Бакстер облегченно вздохнул.

— Вот, — он что-то сунул под нос Билли. Тот не рассмотрел, чуть отстранился. Увидел один из шприцев, которые он раздобыл для Бакстера.

Хаймен хлопнул дверцей. Машина понеслась. Кружили минут пять.

— Куда мы? — Манчини ослабил ремень.

Бакстер, не снимая ногу с газа, выкручивал руль так резко, что казалось, вот-вот его руки переплетутся.

Ш-ш-ш… Завизжали шины. Машина замерла. Запахло жженой резиной. Бакстер толкнул Билли: пойдем!

Манчини неохотно вылез из машины.

Прямо перед ними тускло светилась витрина небольшого магазина. Тлела вывеска: «Птицы. Рыбы. Мелкие звери».

Кулаки Бакстера замолотили по толстому стеклу. Звон! Грохот! Манчини попытался оттащить друга.

— С ума сошел!

Бакстер оттолкнул Билли и забарабанил вновь.

Шум невообразимый!

Манчини пытался хоть что-то сделать, сдержать Хаймена.

— Хозяин наверняка спит в трех кварталах отсюда. Магазин на сигнализации. Сейчас примчатся меднобляшники и покажут нам…

Бакстер на минуту замер, видно устал, повернулся к Манчини:

— Хозяин живет здесь. Я знаю. Я покупал у него попугаев. Для Салли. Сквалыга, сейчас вылезет.

В магазине вспыхнул свет. Появился заспанный тип. Сразу узнал Бакстера. Улыбнулся. Любил богатых клиентов, прощал им взбалмошность и нарушенный покой, лишь бы платили. Скрипнула дверь. Манчини услышал голос Бакстера:

— Что у вас есть из мелкой живности?

Хозяин начал перечислять. Манчини казалось, что он в сумасшедшем доме. Среди ночи вытащить человека из кровати и выпытывать у него что-то о живности. Бред. Бакстер шевелил губами, напряженно прикидывал. Манчини услышал наконец: «Двух морских свинок и поросенка. Дикий? Черт с ним! Свинок в коробку, поросенка я так возьму».

Хозяин скрылся. Через минуту вернулся. Бакстер распахнул заднюю дверцу, швырнул коробку с дырочками по бокам, снова забежал в магазин. Манчини увидел, как Хаймен зажал под мышкой отчаянно хрюкающее существо и протянул хозяину пачку замусоленных кредиток. Хозяин крякнул насчет того, как здорово получать наличными и как плохо, что все об этом подзабыли.

Бакстер что-то пробормотал на прощание. Хозяин поклонился. Для такого клиента, как мистер Бакстер, он готов хоть по три раза кряду вскакивать среди ночи.

Хаймен швырнул поросенка на заднее сиденье и снова вцепился в руль. Поросенок вопил нещадно. Манчини ничего не спрашивал. Все и так скоро разъяснится. Подъехали к дому Бакстера. Хаймен рассчитал официантов, проследил, как их машина скрылась за первым поворотом, и только тогда потащил живой товар в дом. Манчини подошел к столу, отрезал толстый кусок холодной баранины, съел, запил шампанским.

— Может, объяснишь, что все это значит?

Бакстер открыл коробку с морскими свинками, из шкафа выгреб ножницы, хотел выстричь клок белой шерсти, понял: ничего не выйдет — короткая; сбегал за бритвой, выбрил пятачок кожи, прижал шприц. Зверек несколько раз дернулся и замер. Бакстер посмотрел на Манчини.

— Я подумал, препарат не сработал, может, пустой? Ничего такого с сердцем не происходит. — Он пнул ногой тельце зверька. — Мелкота, могла подохнуть просто от страха. Сейчас займемся поросенком.

Он совсем забыл, что минуту назад выпустил поросенка, и сейчас начал гоняться за ним по комнате.

— Понимаешь, — время от времени, переводя дыхание, выкрикивал Бакстер, — я сразу подумал, что Салли может щебетать, только если препарат липовый…

Манчини наконец сообразил, чего хотел друг. Проверки!

Через минуту Бакстер изловил поросенка. Еще через пять — тот лежал без движения. Бакстер плюхнулся прямо на пол, обхватил голову руками:

— Кошмар. Если бы твари не сдохли, тогда понятно — Салли в полном порядке, но… — он со страхом посмотрел на зверьков, — раз так, значит, дело еще хуже. Понимаешь? Может, она звонила прямо оттуда? — Он ткнул толстым пальцем в потолок. — Знаешь, я всегда подозревал, что Салли не просто женщина, а дьявол.

Манчини проглотил еще кусок, опрокинул бокал, поднялся, тронул носком ботинка поросенка.

— Ерунда. Еще образуется. Не психуй. Что она все-таки сказала?

Бакстер снизу вверх посмотрел на Манчини, покачал головой: если бы с тобой разговаривали жены с того света, посмотрел бы я на тебя, бодрячок. Бакстер перевернулся на живот и зарыдал.

Манчини сгреб зверьков в пластиковый пакет, вынес на кухню. Вернулся. Бакстер хлестал шампанское прямо из горлышка.

— Она сказала, что завтра позвонит и кое-что скажет. Чтобы я был дома с утра. Около восьми. Понял? Может, пригласит меня к себе?

В глазах Бакстера появилось что-то безумное. Манчини решил остаться с другом до утра. Спали на ковре, не раздеваясь. Манчини хотел принять душ — передумал. Бакстер рухнул как подкошенный.

Среди ночи Манчини показалось, что Бакстер ходит. Билли приоткрыл глаза. Никого. Утром Манчини проснулся от дурного запаха из кухни, бросился туда, сразу же схватил пластиковый пакет; кроме жертв вчерашней проверки Бакстера там лежал еще и попугай. Комок слипшихся перьев. Любимая птица Салли. Манчини поморщился.

Над блюдом с мясом роились мухи. На черном смокинге, громоздившемся на полу у окна, замерла бабочка. Бакстер лежал на спине, изо рта вытекала коричневая жижа и струилась по щеке. Рядом с рукой Бакстера Манчини заметил большой осколок разбитого бокала, острый как бритва.

Билли подумал, что сейчас Бакстер неловко повернется, дернет рукой и… обрежется. Он нагнулся, сжал осколок. Хрусталь покрывала дымчатая пленка — красноватая муть. Неужели обрезался? До меня? Манчини оглядел руки Бакстера: нигде ни царапинки. Билли вспомнил, что стало с попугаем, брезгливо выбросил осколок.

Бакстер захрипел, нелепо повернулся, не просыпаясь, подсунул под ухо мятую лоскутную подушку.

Манчини хотел растормошить Бакстера, но понял, что не дотронется до него. Вышел на кухню, налил ледяной воды в кружку, вернулся, долгим взглядом посмотрел на друга и, медленно наклоняя кружку, нацелил струю на затылок, заросший густыми волосами.

Бакстер вздрогнул, открыл глаза. Вчерашнее безумие так и застыло в них. Воспаленные веки производили отталкивающее впечатление. Бакстер присел, потом, кряхтя, поднялся, дотронулся до головы — разрывалась от боли, — посмотрел на баранью кость с лохмотьями мяса и… все вспомнил. В ужасе посмотрел на часы.

До звонка Салли оставалось меньше получаса.

Бакстер побрел в ванну. Билли услышал, как зашумела вода, потом Хаймен что-то разбил и чертыхнулся. Он возился долго. Манчини смотрел на часы.

Ровно в восемь телефон ожил.

— Может, мне взять? — крикнул Билли. В ванне что-то загрохотало, появился Бакстер в трусах, по кривоватым ногам стекала вода, по левой голени расползлось родимое пятно, рябое — будто пальнули с ярда и порошинки навсегда въелись в молочно-белую кожу.

Бакстер схватил трубку, кивнул Манчини на параллельный аппарат. Билли одним прыжком оказался у плоской коробочки с кнопками и впился взглядом в Бакстера.

— Хай, — сказала Салли, — я попала в скверную историю.

Манчини перехватил взгляд Бакстера: видишь, я же говорил. С ума сойти! Скверная история! Что она имеет в виду? Что, оказаться на том свете — скверная история? Билли, ты всегда был самым умным и проницательным, растолкуй, в конце концов, как это получается, что покойнички запросто звонят по телефону и как ни в чем не бывало сообщают, что попали в скверную историю. Будто разбили машину или потеряли деньги.

— Хай, — Салли говорила ровно, — я тебе дам сейчас кое-кого, поговори.

Глаза Бакстера округлились: господа бога, что ли? Манчини прижал трубку к уху так сильно, что казалось, пластмасса никогда не отклеится от густых черных волос на висках.

— Мистер Бакстер, — просипел незнакомый голос, — ваша жена похищена. Если вы хотите видеть ее живой, то… — Дальше незнакомец назвал сумму и перечислил условия передачи денег. У Бакстера глаза полезли на лоб. Разговор оборвался.

Манчини вертел трубку, пи-пи-пи — пищали гудки.

Бакстер захрипел. Оба только что слышали, как незнакомец сказал: если в течение суток названная сумма не будет доставлена, Бакстер никогда не увидит жены. Почему Салли жива, Бакстер понять не мог. Но… жива, черт возьми! За мертвую никто не станет просить выкуп. Бакстер мог бы не давать ни цента и снова попытаться отправить Салли в мир иной, но теперь дело принимало совсем другой оборот, потому что незнакомец сообщил: «О похищении миссис Салли Сэйгон обязательно уведомят президента фирмы». Остальное Хаймен мог представить без труда. Сумма выкупа определена так, чтобы именно Хаймен с его положением мог ее заплатить, с крайним напряжением, но все же мог. Никто не допустит, чтобы на фирму легло пятно: один из высших чиновников спокойно наблюдает, как бандиты убивают его жену. Придется платить! Бакстер не сомневался. Причем из собственных сбережений. Деньгами Салли, пока она жива, Хай не может распоряжаться. Скверно? Сквернее не придумаешь! Получилось все наоборот: его деньги, его труды, унылые годы, когда он отказывал себе во всем, пойдут в оплату жизни Салли, чтобы она, наглая и невредимая, порхала из одних объятий в другие и отпускала Бакстеру деньги, как мать ребенку, на мелкие расходы.

Теперь Бакстер винил в случившемся Манчини, Салли, всех-всех, только не себя. У него хотят отобрать все, обобрать вчистую. Мерзавцы! И за кого? За Салли! Из-за желания покончить с которой он пошел на такой риск. В глазах Манчини, хотевшего вроде бы что-то сказать, выказать участие, мелькнула издевка или даже торжество. Или? Бакстер одернул себя: не прав, озлился на весь свет только потому, что ему не повезло.

Что же получилось? Он не только не добрался до денег Салли, о которых еще вчера думал: в кармане! Но и потерял все. Бандиты словно знали его сбережения; цифра выкупа как сверена с его счетами. Впрочем, ничего удивительного. Салли-то знала, сколько он стоил. Хорошо, если она отдаст ему долг потом, а если нет? Всю жизнь на коротком поводке, еще короче, чем тот, что был. Тогда он навсегда обречен терпеть Салли и ее выходки, и можно поставить крест на всем, о чем он мечтал, возвращаясь с пляжа в тот проклятый солнечный день. А с президентом? Повел себя как дурак, напыщенный индюк и ничтожество. Президент не из тех, кто забывает свой позор. Как быстро судьба преподнесла патрону возможность сквитаться с Бакстером!

Бакстеру казалось, что кто-то влез ему вовнутрь, намотал на руку кишки и тянет медленно, не торопясь, наворачивая на запястье кольцо за кольцом.

Счастье, что никто на свете не знает, что у Бакстера есть еще кое-что за щечкой. Немного, всего несколько десятков тысяч за дедову ферму. Никому не известный спасательный круг на самый крайний случай, которого никогда не ждешь. А он пришел, пришел сегодня с восьмичасовым звонком тот крайний-крайний, о котором думаешь только, чтобы нервы пощекотать, а он откуда ни возьмись тут как тут.

Манчини приблизился к Бакстеру, застыл чуть в отдалении. Наверное, по виду Бакстера затруднился предсказать его поведение и, как многие физически не слишком развитые люди, считался с возможностью немотивированного гнева напрочь обескураженного, обманутого, выпотрошенного человека.

— Что делать? — Бакстер спросил, лишь бы что-то сказать. Он понимал: никто и ничто ему не поможет.

— Нужно платить. — Манчини сглотнул слюну. — Ничего не понимаю. Как похитили Салли, если сторож нашел ее на пляже мертвой?

Бакстер считал в уме, сколько же у него останется. Почти ничего. Может, попросить адвокатов оформить расписку на деньги, которые он даст в качестве выкупа за Салли? Неплохо бы. Но… Не дай бог об этом узнают — и тогда… Газетчики разорвут его на части.

Муж берет расписку с жены, выкупая ее из рук бандитов! Мистер Бакстер! Может, вы слишком дорого заплатили за прелести семейного очага? Не кажется ли вам, сэр, что жена не стоит так дорого? За такую сумму вы могли бы спокойно найти дюжину жен по вкусу. Мистер Бакстер — христианин с деловой хваткой! Любовь любовью, а табачок врозь, говорит мистер Бакстер!

Ясно, ни о какой расписке не может быть и речи. Больше всего Бакстера сейчас интересовали именно деньги, он даже свыкся с мыслью, что Салли жива, время от времени задавая себе вопрос, как же это могло произойти. Чудо? В чудеса он не верил. Недоразумение? При чем здесь оно? Однажды на банкете Бакстер весь вечер расхаживал с расстегнутыми брюками — молния лопнула. Недоразумение! Иначе не назовешь. Но то, что произошло сегодня, не укладывалось в голове.

Бакстер сидел с полчаса, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону, затем позвонил адвокату, дал кое-какие распоряжения.

Билли убрал со стола, достал из холодильника свежее пиво, бекон. Молча пожевали, промочили горло. Билли предложил выпить основательно — выходной. Бакстер кивнул, предложил выбраться на воздух — душно. Билли вытащил на участок раскладные стулья, друзья уселись на зеленом травяном ковре, попивая крепкий напиток.

— У меня от скошенной травы глаза слезятся, — сказал Бакстер.

— Я знаю одно средство, — Билли налил другу еще, — как рукой снимет.

Бакстер поправил стул, отпил:

— Откуда только берется эта аллергия? У меня дед, — он осекся, потом подумал, что наличие деда само по себе ни о чем не говорит, — у меня дед умер от нее. Какой-то шок развился. Отек легких. В общем, я не понимаю в этом ни черта, но если попросту: отдал концы то ли из-за сена, то ли из-за клубники. Представляешь? А все вроде потому, что его перекололи антибиотиками.

Манчини подставил лицо солнцу:

— Главное — здоровье.

Оба усмехнулись.

С выкупом Бакстер тянуть не стал. Выполнил все требования бандитов. Пришлось получить необходимую сумму пятидесяти- и стодолларовыми купюрами и потратить немало времени на их многократный обмен-отмывку. Похитители Салли знали, что, когда в банке берут крупные суммы наличными, номера ассигнаций фиксируются. Процедуру передачи денег продумали довольно тонко, так, чтобы Бакстер и надеяться не смел на захват бандитов, обратись он в полицию. К тому же тогда Салли наверняка рассталась бы с жизнью.

Президент фирмы дал понять: неприкосновенность Салли — жены высшего чиновника — и репутация фирмы — одно и то же. Никто не станет покупать товар фирмы, один из руководителей которой не сумел снасти собственную жену. Президент держался холодно, даже надменно и смотрел на Хаймена с плохо скрытой неприязнью. Бакстер сразу почувствовал, что президент преподаст ему хороший урок: когда прощались, старик намеренно не вышел из-за стола, и рука Бакстера повисла в воздухе…

Через час после передачи денег появилась Салли. Она подъехала к дому на развалюхе, которая, казалось, вот-вот задымится, и бросилась на шею Бакстеру.

Вечером сидели втроем — заехал Билли. Салли описывала свои злоключения, и Хаймена не покидало ощущение, что он попал на дурное представление, когда все скверно: в зале сумасшедшая духота, на сцену без слез не взглянешь, а сосед вроде бы и не подозревает о мыле и воде.

Что бы ни говорила Салли, Бакстер думал только о деньгах, которых лишился, и о том, что судьба обошлась с ним несправедливо. Салли бегала по дому и ойкала, будто видела все впервые. Когда она истерично выкрикнула: «Где попугай?» — Хаймен мрачно ответил, что его сожрала кошка.

— Вместе с клеткой? — злость Салли перехлестывала через край.

Хаймен промолчал и с тоской подумал: теперь такое на всю жизнь. Сыграли в шахматы. Бакстер хотел, чтобы Билли побыстрее уехал — не терпелось спросить Салли, отдаст ли она деньги, которые он снял со своих счетов для выплаты похитителям.

Наконец Манчини раскланялся. Хаймену показалось, что оба — жена и друг — смотрят на него с жалостью. Он едва не взорвался, потом сообразил, что, скорее всего, устал, и к тому же скандалить — значит настроить Салли против себя и значит забыть о возвращении денег навсегда. Заломило в затылке. Отчего? От сознания, что снова придется приспосабливаться к Салли, и еще искуснее, чем раньше. Где запастись терпением? Где раздобыть улыбки, которыми он будет одаривать Салли? Где набраться мужества, чтобы спокойно сказать себе: будешь у нее под каблуком сто лет.

Салли развалилась в кресле, Хаймена так и подмывало спросить: «Салли! Помнишь, я приехал к тебе в Си-Кейп? Ты поохала, впрочем умеренно. Отчего такая сдержанность? До сих пор не пойму. Впрочем, ладно. Знай, Салли, когда ты жарилась на солнце, прикрыв наглую физиономию панамой, я вкатил тебе такую дозу черт знает чего, что за тебя никто не дал бы и цента. Как же случилось, что я выложил сотни тысяч, чтобы сейчас дрожать от мысли о том, что все начинается сначала (брак с тобой, нерасторжимое супружество) и ты жива-живехонька? Может, ты заколдована? Или господь решил продлить мои мучения? Или что же случилось, черт тебя дери!»

Салли допила вино, спокойно сказала, чтобы Бакстер завтра же съездил в лавку с живностью и купил двух самых лучших попугаев. Почему двух? Чтобы смягчить горечь утраты. Хаймен заметил, что проклятые птицы жуть какие дорогие и что у него нет свободных денег. Салли махнула рукой: нашел о чем говорить.

Хаймен решил попробовать:

— Кстати, Салли, — он потянулся, — те деньги, что я внес за тебя… могу я на них рассчитывать?

Никогда он еще не видел такой улыбки у Салли. Если порубить на мелкие кусочки веревку висельника, топор гильотины и ремни от электрического стула и все перемешать, получится как раз то, что изобразили пухлые губы и широко открытые глаза Салли. Хаймен отпрянул. Салли поднялась:

— Не будем больше говорить о ерунде.

Бакстеру показалось, что сейчас, сию секунду голова лопнет и страшная внутренняя дрожь разорвет его на части; он едва сдержался, чтобы не вцепиться ей в глотку.

Через две недели Бакстер покинул фирму. Все сожалели. Особенно Билли. Хаймен целыми днями сидел дома, наливал воду попугаям, подбрасывал прожорливым птицам нарезанные кусочки фруктов, зерна и старался, чтобы Салли застала его за этим занятием.

Однажды пришел Манчини, выиграл подряд четыре партии в шахматы и сказал, что хотел бы серьезно поговорить с Бакстером. Салли ушла к себе.

Билли долго ходил вокруг да около, потом, видимо устав, рубанул:

— Хай, мы с Салли будем жить вместе. Тебе придется уехать.

Бакстер хотел спросить: куда? Вовремя понял, как глупо прозвучит вопрос. Он жадно выпил (последнее время от него частенько попахивало):

— Слушай, Билли, я, конечно, уеду. Дом ее и все здесь ее, и даже воздух и трава здесь ее. Не бойся, уеду. Только скажи, что вы со мной сделали? Ты же знаешь что-то? Скажи. Как вы обманули меня? Обобрали, как ребенка. Не хочешь? Ладно. Одного не пойму. Сообщение в газете было? Определенно. Значит, Салли погибла. Нет сомнений. Что же потом случилось?

Манчини вынул бумажник, достал фотографию. На фоне синего неба и моря отчетливо видны фигура и лицо Бакстера, склонившегося над шезлонгом с женщиной.

Хаймен вырвал фотографию. Стопроцентная улика — он убивает Салли.

— Так я ее убил? — выдавил Хаймен. — Может, это не она? Там! — он кивнул на кухню. — Не Салли? Может, грим или еще что?

Бакстер вскочил. Казалось, войди сейчас Салли, он набросится на нее, сорвет одежду, ногтями начнет сдирать кожу, лишь бы удостовериться, что перед ним не его жена.

— Глупости. — Манчини сгреб фигуры. — Салли и есть Салли, дурачок. Я когда-нибудь расскажу тебе все.

Бакстер дотронулся до рукава Манчини.

— Я не сержусь. Ты сильнее и выиграл. Так всегда бывает. — Он подумал, что на деньги, оставленные дедом, купит себе крошечное дельце и заживет тихо и спокойно в забытом богом городке с чистым воздухом и красивыми закатами.

Манчини дотронулся до фотографии.

— Видишь ли, Хай, фото против тебя. Придется выкупить или…

Бакстер даже не испугался, все выгорело. Рухнула надежда на небольшое дело и сказочный городок в глубинке. Он, собственно, и не рассчитывал на такую удачу, понимал, что еще не расплатился за решение убить Салли.

— У меня нет денег, — тихо сказал Бакстер. — Ты же знаешь. Все, что было, я отдал за Салли и ничего не получил назад. Вы будете жить здесь, а мне придется что-то придумать. Мне понадобятся деньги, хоть чуть-чуть…

— Значит, чуть-чуть есть? — Манчини улыбнулся. — Я знаю, что есть. Давай, Хай, не жмись. Зачем тебе деньги? От них одни хлопоты. И потом, — он потряс фотографией перед носом Бакстера, — разве такая фотография не стоит какой-то жалкой фермы?

Бакстер на минуту подумал, что мог бы уничтожить Билли, одной рукой вытряхнуть мозги и… Нет! Только не тюрьма. Он будет бродяжничать или найдет себе работу; он неплохой специалист, репутация его не пострадала. Кое-какие неприятности с женой? С кем не бывает. Образ жизни, конечно, изменится. Будто чья-то невидимая рука возьмет Хаймена Бакстера за шиворот и перенесет с верхней полки серванта на нижнюю. Что же… На нижней, хоть и глухой, и скучной, без стекла, в затхлости и под замком, тоже живут.

Бакстер поднялся.

— Хорошо, Билли, я заплачу.

— И не забудь дать развод добровольно и без претензий.

Куда уехал Бакстер, никто не знал. Где-то устроился, как-то перебивался, а привычка из старой жизни осталась: читал в газетах разделы бизнеса, встречал имена людей, которые когда-то жали ему руку и говорили, что он далеко пойдет. Однажды он прочел, что некая Салли Сэйгон обобрала до нитки мистера Билли Манчини и скрылась. Бакстер улыбнулся. Забавно. Он давно не злился на Билли и даже находил прелесть в новой жизни. Совершенно перестал ценить деньги, и ему хватало.

Прошло лет пять, может, и больше. Однажды в баре облысевший Бакстер увидел, как в вертящуюся дверь вошел человек.

Не может быть!

Маленькие семенящие ножки. Жгучие глаза и стремительность.

Не может быть!

— Билли!

Человек вздрогнул. Поискал глазами.

— Билли! — помог ему Бакстер.

— О! — только и вымолвил Манчини и бросился к стойке.

Возникла неловкая пауза. Что делать? Расцеловаться? Глупо. Похлопать друг друга по плечу? Не те отношения.

— Рад тебя видеть, Билли, — просто сказал Хаймен.

— И я рад…

Сквозь матовую витрину улица казалась сумеречной, хотя солнце шпарило вовсю. Они долго говорили сначала ни о чем, потом подобрались к тому, что еще интересовало Бакстера. Он давно понял, что Билли и жена играли против него, понял, что похищение подстроили с одной лишь целью — выманить его деньги. Одного не мог понять Бакстер. Почему бы сразу не инсценировать похищение? Зачем понадобилась путаница с пляжем, шприцами, поездками? Из-за грошовой фермы?

— Почему? — Хаймен сжал худое плечо Манчини, по нездоровой коже, потертой одежде, по запаху безразличия, который исходил от Билли, чувствовалось, что и его жизнь не сложилась.

Манчини произносил слова с трудом, звуки едва теплились, как робко колеблется язычок пламени на выгоревшем фитиле, когда на дне спиртовки осталось всего две-три капли.

Вот уж Бакстер не думал, что все было так, как рассказал Манчини. Оказалось, друг и жена давно обманывали его. Ничего особенного. Такие вещи случаются сплошь и рядом, хотя Бакстер всегда считал, что жена друга неприкосновенна.

Манчини предложил Салли разыграть похищение и заполучить деньги Бакстера. Тут шло самое интересное. Оказалось, на первых порах Салли жалела мужа. Надо же! Бакстер даже вспотел.

Манчини гнул свое, он убедил Салли, что Бакстер прожженный негодяй и, если она хочет знать, не остановится даже перед тем, чтобы угробить Салли. Она не верила, требовала доказательств.

Билли стал плести сети, подводить Бакстера к мысли расправиться с женой. Дело зашло слишком далеко. Оба увлеклись. Манчини достал шприцы и средство, парализующее сердце…

Билли вцепился в стойку, смотрел на бывшего друга слезящимися глазами:

— Когда мы придумали совещание и то, что ты уйдешь через запасной выход и все другое, я достал средство. Помнишь? Ты еще колебался, и я подошел к окну, вроде хотел выбросить. Тогда ты был другим, только казался мягким, я неплохо тебя знал, у тебя в те годы хваточка водилась о-го-го. Думал вначале достать тебе безобидное средство: глюкозу или просто дистиллированную воду. Потом встревожился. Вдруг проверишь препарат на зверюшках? Только не после, как сделал ты, а до… До поездки в Си-Кейп. Понимаешь? Вдруг схватишь меня за руку. Пришлось достать настоящее средство. Тут я сам себе затянул петлю. Сразу возникал вопрос: что же, на самом деле погубить Салли? Ужас. Дать задний ход? Не получалось. Ты уже летел, как паровоз под парами…

Бакстер поежился, не без дрожи представил, в окружении каких людей прожил лучшие годы, ослабил узел галстука, любил эти бесполезные тряпичные хомуты по старой памяти. И еще. Снова всплыло воспоминание, сменившееся смятением: неужели он убил Салли? С кем же остался Билли? С кем жил в его доме?

— Дальше! Дальше что? — Бакстер приподнялся на локтях.

— Дальше? — Манчини начал грызть ногти, такого раньше за ним не водилось. — Меня надоумил один человек. Подменить Салли…

— То есть как? — Бакстер замотал головой. — Кем подменить?

— Другой женщиной.

Бакстер охнул. Значит, он убил ни в чем не повинного человека. Но почему безымянная жертва согласилась сыграть роль Салли? Не знала, что ей грозит? Вынудили? Запугали? И когда они успели это провернуть? Как все было? Он подошел к Салли, потом полез в воду (Салли предложила!) и… Бакстер вспомнил нелепые носилки на пляже в ярде от шезлонга Салли. Получалось, пока он купался, они пересадили в шезлонг другую женщину, а Салли утащили.

— Значит, я убил человека? — выдавил Бакстер. — Все-таки убил?

Манчини стряхнул перхоть с плеча:

— Никого ты не убил. Дослушай. Один тип, когда я ему все рассказал, надоумил меня. Договориться в морге. Конечно, опасно. Но… Кто не рискует, тот, сам знаешь… складывает никель в столбики всю жизнь. Я надавил на сторожа-пьянчужку — закупил старика с потрохами, запугал вусмерть, чтоб молчал. Он согласился одолжить нам труп. Подходящий. Лучше всего никем не востребованный. Конечно, на время. Подбирали тело, похожее на Салли. Пришлось подождать. Жара в те дни стояла страшная. Помнишь? Все рассчитали по секундам, тело прогрели на солнышке, чтобы тебя не отпугнул холод. У объекта (так между собой называли тело) давно наступило трупное окоченение, но я считал: ты будешь на таком взводе, что вряд ли на что обратишь внимание. Получилось сложнее. Мы репетировали каждое движение, каждый шаг. Помнишь, я отлучался в командировку? Мы не рассчитали. Труп на пляже — видно за версту, доска доской, ничего не гнется, страх, да и только. Пришлось изготовить куклу. Вылитая Салли. Сейчас это пара пустяков. Ты сразу хотел лететь, а я сказал: не к спеху. Делали муляж. Как только куклу получили, я тут же притащил тебе билет на самолет. Ты купался, куклу из носилок пересадили в шезлонг, а Салли в носилки. Ты ничего не заметил, действовал как заведенный. А вечером и труп пригодился, им заменили куклу. Я хотел, чтобы на пляже обнаружили мертвую женщину и напечатали о случившемся в газете. Зачем? Чтобы ошеломить, сломать тебя. Все так и вышло. Ты обезумел, когда услышал голос Салли. Пришлось повозиться. Деньги просто не заработаешь.

Бакстер вспомнил нелепую позу Салли на пляже, прикусил губу от омерзения.

— А что с Салли?

Манчини пожал плечами, полез в карманы, потом, словно что-то вспомнил, махнул рукой.

— Года три таскал с собой копию медицинского заключения. Ей конец. Наркотики. Не перенесла увядания: постарела, подурнела. Помнишь, я предвидел… Помочь ничем нельзя. Поздно. Ее консультировал Роберт Миллер. Шишка из Миннесотского университета. Дока по наркотикам. Сказал: конец.

Бакстер сразу смекнул, что Билли врет. Про Салли. Утешает себя. И его Салли использовала, как Хаймена, выжала до капли и отшвырнула, как банановую кожуру. Бакстер сразу догадался. Он словно вблизи от себя увидел Салли, худенькую, подтянутую, в окружении галдящих поклонников.

Манчини нащупал в кармане какую-то бумагу, протянул Бакстеру.

— Что это? — Бакстер вертел бумагу с гербовыми печатями и грифами.

Манчини облизнул пересохшие губы, заерзал на стуле, и Бакстер успел подумать, что Билли проиграл еще больше, чем он, проиграл все, и теперь ему осталось последнее — сыграть в благородство. Бакстер даже порадовался собственной проницательности, когда все так и оказалось. Билли искал тихую гавань, покровительство и знал, что Бакстер если еще не выплыл, то все-таки стоит на ногах.

Бакстер широко улыбнулся:

— Что это?

— Письменное признание под присягой с моей подписью. Тут все, что тогда произошло с нами, в подробностях. Крючкотворы называют аффидевит. Я здесь не случайно. Искал тебя, чтобы отдать. Эта бумага отмоет тебя добела.

Манчини отколупнул кусок грязи от засаленных, вечность не глаженных брюк.

Бакстер пробежал бумагу. Отер лоб салфеткой. Бог мой! Все, как и рассказал Билли, слово в слово: подмена, укол, кукла, кража из морга… С такой бумагой он поднимется вновь. Даже если только продаст право на описание своей жизни газете или кому из писак. Правда, Манчини крышка. Лет на…

Бакстер вздохнул, посмотрел прямо в глаза Билля, аккуратно перегнул бумагу пополам, разорвал раз и еще раз, опустил клочки в пепельницу.

Впервые в глазах Манчини мелькнуло облегчение.

Бакстер кивнул на улицу.

— Смотри, какой денек. Жарища. У нас тут пляж неподалеку. Не хочешь? Купнемся. Потянем пивка…

Манчини спрыгнул с круглой, обтянутой кожей шляпки, ладошки молитвенно сложились.

— Согласен.

Бакстер, выходя, шепнул пару слов бармену. Шли молча. Каждый думал о прожитом и плакал и смеялся, только в себе, никому не показывая вида, поди догадайся, что там у них внутри. Обычное дело: двое мужчин средних лет отправились на пляж в солнечный день.

Часа через три распрощались. Манчини хотел спросить: не таишь зла? Не стал. И без того понял: прощен. Он потер заросший подбородок, помялся:

— Не одолжишь две-три сотни? Отдам непременно.

— Какие разговоры. — Бакстер обнял Билли. — Сейчас не могу. Будут через день-другой. Дай адрес, переведу.

Манчини протянул карточку с адресом, еле слышно проговорил:

— Пиши.

Бакстер, перед тем как двинуть в центр, хлопнул Манчини по плечу, смеясь, сказал:

— Не думай ни о чем. Живи спокойно. Ничего и не было. Как ты сказал однажды: ни-че-го!

Крохотная фигурка Манчини скрылась за поворотом. Бакстер вернулся в бар, подошел к стойке, наклонился к оттопыренному уху толстяка в белом пиджаке:

— Тэдди! Верни-ка мне те бумажки, что я швырнул в пепельницу.

Бармен расплылся. Бакстер сунул бумажки в карман, туда, где уже лежала карточка с адресом.

Склеить шесть клочков, что сделать куклу, — пара пустяков.