Светотени

Валентин Машкин РАНДЕВУ В САНТО-ДОМИНГО

«Сначала отведаем гусиной печенки, затем полакомимся семгой, потом отдадим честь лангусту и под конец возьмемся за мясистую пулярку с грибами…» Тут кто-то локтем заехал ему в бок, он нечленораздельно буркнул, выражая свое неудовольствие, и его мечтания разом растворились в пропахшем потом и бензиновыми парами, спертом и жарком воздухе переполненного автобуса, который, противно дребезжа разболтанным туловом, тяжелой ракетой мчал по прокаленным улицам Санто-Доминго. Нет, Фермина Валенте не ждал дома изысканный ужин. Скорее всего, жена опять сунет ему под нос тарелку с отварным окунем и рисом. Но помечтать-то можно! Греха в том нет.

За обедом он поругался с супружницей. Так, из-за ничего. Сейчас и не вспомнишь. А повздорив, отправился на пляж, благо что все утренние, связанные с работой дела уже закончены и до завтра можно бить баклуши.

У моря — благодать. Вода теплющая. Особенно у берега. А он далеко и не заплывал никогда. Хватит! Заплыл мальчишкой — лишился левой руки по локоть: надо же, чтобы в тот проклятый день какая-то заблудшая акула (вообще-то они к пляжам подплывают редко) цапнула прожорливой пастью. Еле удалось спастись. Помог Чаро, старый верный друг. Бросился в воду, не трясясь за собственную шкуру. Вытащил приятеля уже терявшего сознание — от боли, от потери крови, от мысли, что зубастая тварь, почуяв кровь, не преминет сделать второй заход.

Лежа на пляже, он вспоминал об этом без горечи, равнодушно — что было, то было, и прошлого не вернешь. Солнце, затянутое облачной нелепой, приятно припекало — именно что приятно: не так обжигающе, как обычно во второй половине дня. Славно поваляться на прокаленном песочке! Зато возвращаться в битком набитом автобусе несладко. Сесть не удалось, и отдых, полученный от купания, выветривался от долгой маеты на ногах. Так и не удалось Валенте накопить денег на собственную машину!

Фермин Валенте втянул носом (он у него был «пипочкой») вонючий воздух и недовольно поморщился. В очередной раз промокнул платком лицо. Тучный коротышка, он и вообще-то был потлив, а в такой тесноте и духотище крупные капли пота стекали со лба не переставая.

Он взглянул на часы. Чуть было не опоздал к воскресной вечерней радиопередаче! Хорошо, что вовремя спохватился. Теперь поспеет к восьми часам. Привычка слушать эту передачу давно и прочно вошла в его жизнь.

Но сегодня он ее не услышит. Сегодня ему суждено не слушать, а видеть, и то, что он увидит, не забудется никогда.

Автобус дернулся, усилив разноголосицу в салоне, и встал на остановке, нужной сеньору Валенте. Отсюда до дома — рукой подать.

Домишко — одноэтажный, старый. Окна забраны витой деревянной решеткой. Крыша — под потемневшей черепицей. Стены комнат мрачновато покрыты зеленоватой масляной краской. Пол — каменный, приятно холодит ступни, если идешь босиком. Обстановка — самая незатейливая: широкая железная кровать в спальне, зеркало на стене с пуфиком перед ним, в гостиной — простой стол, дешевые стулья, пара кресел-качалок с плетеными спинками, — словом, типичное жилье небогатого доминиканца. Валенте оно в общем-то по душе, хотя зависть к тем, кто преуспел в жизни и, как говорится, купается в роскоши, порой и копошится в его душе. А вот жена — та просто из себя выходит. Недотепа, видите ли, он. Живет бедняк бедняком. А все потому, что ленив, не ищет работу поприбыльней. Устроился за гроши на полдня у своего дружка Чаро Мондрагона и доволен, пентюх несчастный. А ведь белый, чистокровный белый, не то что Мондрагон, мулатишка несчастный.

Не следовало бы ей так говорить о человеке, спасшем ему жизнь. Не женщина — яд в юбке.

Ладно, пусть лается. Притерпелся. Работа у него, конечно, не шибко добычливая, зато и нехлопотная. Да и где безрукому инвалиду найти занятие получше? То, что он горбатится на старого школьного товарища, — немножко унизительно, это верно. Да что поделаешь? Каждому свое.

Он, Валенте, — сын мелкого почтового служащего. А у Чаро папаша был не то чтобы богатенький, но и не бедный. Магазином готового платья владел папаша. И когда Чаро закончил школу, а учиться дальше не пожелал, родители преподнесли ему к дню рождения подарок, который обеспечивал парню интересное занятие на всю жизнь и достаточно сносное существование.

Мини-радиостанция — вот что это был за подарок.

Мини-радиостанция и квартира при ней.

Квартира — четырехкомнатная. А станция состоит, собственно говоря, только из студии, разделенной звуконепроницаемой прозрачной перегородкой (по одну сторону перегородки — место для диктора, по другую — операторский пульт, сбоку от которого стационарный магнитофон для монтирования и тут же, рядом, звукопередающая аппаратура).

Мощность этой очаровавшей юного Мондрагона игрушки невелика — округа, где на слышимость грех пожаловаться, в диаметре всего километров пять.

Но зато что это за округа! Тут пролегает улица Эль Конде с ее дорогими магазинами, модными парикмахерскими, известными пошивочными ателье, первоклассными фотографиями. Да и живут здесь люди почти сплошь состоятельные.

«Эль Конде» — так и назвал свою радиостанцию Чаро Мондрагон.

Ему, естественно, понадобился помощник: как ни мала «Эль Конде», одному со всем не управиться. Закадычный друг-приятель Фермин Валенте с радостью согласился на предложенное амплуа.

С тех пор прошло добрых пятнадцать лет. Фермин и Чаро усердно собирали информацию о больших и малых радостях и горестях обитателей улицы Эль Конде и окрестных улочек и переулков — о рождениях и смертях, о конфирмациях и помолвках, о свадьбах и разводах, о банкротствах и счастливых выигрышах в лотерею, об отъезде старожилов и приезде новоселов, да и мало ли еще о чем: жизнь людская редко течет без происшествий. Мимо внимания друзей не проходили никакие мало-мальски заметные события, случавшиеся в округе, — выставки цветов, скажем, или новые спектакли здешнего любительского театра. Словом, новостей хватало, и эти новости, сдобренные шлягерами, или, как их стали теперь называть, «хитами», ежедневно шли в эфир, все больше завоевывая местную аудиторию. А это вело к тому, что медленно, но неуклонно росло количество рекламных объявлений, получаемых радиостанцией. Она-то, кормилица-реклама, и обеспечивала безбедное существование Мондрагона и сносное — Фермина Валенте.

Чаро был един в трех лицах — и директор станции, в репортер, и диктор. Фермин подвизался на поприще репортера и звукооператора, много реже — диктора, а как раз эта возможность — сказать: «Добрый вечер, друзья мои, слушатели!» — и красивым, как ему казалось, тенорком, умело модулируя голос, энергично, о напором зачастить о событиях дня — именно эта возможность привлекала его больше всего. В такие минуты он чувствовал себя не последним человеком на земле. Завтра в ближайшей «бодеге», прихлебывая пиво, кто-нибудь скажет ему: «Слышал тебя, слышал. Здорово ты выступал» — и похлопает уважительно по плечу. А Фермину большего и не надо, честолюбие у него не из гипертрофированных.

Увы, возможность вырваться в эфир предоставлялась Фермину лишь по субботам и воскресеньям.

Почему так получалось, надо объяснить особо.

«Эль Конде» работала без выходных. Но по субботним и воскресным дням Мондрагон проводил в студии всего два часа — вечером: прокручивал записанные на пленку передачи, подготовленные до обеда Фермином Валенте.

Вот эти-то передачи Фермин и любил послушать, покачиваясь в кресле-качалке у себя в гостиной. Причем слушал он их неизменно от начала и до конца — с восьми до десяти вечера, не желая отвлекаться ни на какие развлечения, приемы гостей или «выходы в свет», чем несказанно раздражал жену. «Встретиться с друзьями можно и в будний день — разве не так? — втолковывал он ей. — Да и в кино сходить… или куда еще… тем более что по понедельникам у меня, как ты прекрасно знаешь, всегда выходной…»

Было уже около восьми, когда Валенте добрался наконец до дому, Он сразу прошел в гостиную. Включил приемник.

Так, ровно восемь. Сейчас зазвучит песня о Кискейе, заменяющая радиостанции позывные, — песня о прекрасной Кискейе, как называли свой остров индейцы-аборигены до появления завоевателей — испанцев.

Но что это? Три минуты девятого… Пять минут… Что он, заснул там, что ли?

Фермин уже не сидел в кресле. Подойдя к радиоприемнику, он крутил рычажок настройки. В эфире — толкотня музыкальных фрагментов, разноголосица — даром что в Доминиканской Республике на пять миллионов населения свыше ста радиостанций, больших и малых.

Но «Эль Конде»? Куда она-то запропастилась?

Когда часы показали четверть, Фермин сорвался с места, крикнул на ходу жене: «Ужинать не буду», отмахнулся от нее, выскочившей из кухни, и помчался пешком к улице Эль Конде, до которой, слава Всевышнему, было не слишком далеко, — мочи не было ждать автобуса, а такси не попадались.

Уже стемнело. Небо вызвездило так огнисто, как это бывает только в тропиках. Беспокойным казался свет окон, тут и там разбросанный по бетону зданий, мимо которых скользила неуклюжая фигурка встревоженного толстяка, — после урагана тридцатого года, разрушившего столицу, пощадив лишь самые древние, могучие сооружения, город внешне американизировался, оделся в железобетон и стекло. В основном, конечно, в центре.

Вот и дом, где обитает и работает Чаро, — пятнадцатиэтажная башня. Радиостанция и квартира — на самом верху, под крышей. Скоростной лифт не слишком (кажется, Фермину) торопится. Скорей! Скорей! Что-то случилось. Не было ведь ни разу, чтобы «Эль Конде» не вышла в эфир в назначенный час.

На звонок никто не отзывается — час от часу не легче! Фермин нашаривает в кармане брюк свой ключ от радиостанции-квартиры. От волнения не сразу отпирает замок. В гостиной никого нет. В спальне тоже. И в других комнатах пусто. А в студии… Валенте, потрясенный, смотрит на друга. Тот в кресле. Голова лежит на пульте. Полчерепа снесено. Стеклянная перегородка, разделяющая студию, — в трещинах, лучами разошедшихся от пулевых отверстий. По ту сторону перегородки в дикторском кресле откинулась, застыв неподвижно, Марисоль. Она, это она, точно, хотя лицо и обезображено застывшей кровью. Череп тоже поврежден.

Первый порыв — броситься к ним на помощь. Но какая уж тут может быть помощь?

Валенте пятится к двери, поворачивается, бежит в гостиную, хватает телефонную трубку, набирает номер криминальной полиции.

Сослуживцы, знакомые знали его как Хуана Монтенегро. А был он на самом деле Иваном Черногоровым.

Нет, нет, к числу бесстрашных разведчиков он не принадлежал, новоявленным Штирлицем не был. Все куда как проще. Отец его, подхваченный толпой бегущих от революции, оказался сначала во Франции, потом в Соединенных Штатах. Инженер-путеец, строивший когда-то (рассказывал сыну) железную дорогу вдоль Черноморского побережья, он в эмиграции, на американской земле — земле автострад, вынужден был заняться дорожным строительством. Скопил кое-что. Заработал себе пенсию. Не то чтобы маленькую, но и не слишком большую. Во всяком случае, благоразумно рассудил пенсионер, лучше перебраться на жительство в Латинскую Америку: на те же деньги просуществовать легче. Так многие делают.

В Санто-Доминго (тогда этот город именовался Сьюдад-Трухильо — в честь правителя государства) Петр Васильевич Черногоров приобрел небольшой домик на самом берегу реки Осама (да и от моря недалеко). В Доминиканскую Республику занесла его, как говорится, нелегкая. Там правил в те годы диктатор Трухильо, можно было бы выбрать страну поспокойнее, с более либеральным режимом, да возобладало желание жить бок о бок со старым другом Новоконцевым, ранее поселившимся на этом карибском острове. Увы, друг вскорости умер. Однако вновь подниматься с места не было уже ни сил, ни желания.

Сыну старого эмигранта было пятнадцать, когда они перебрались в Санто-Доминго, друзья давно уже не звали его Иваном, величали по-американски — Джон.

Джоном он оставался в единственной в Санто-Доминго школе, где обучение велось на английском: там пестовались дети иностранных дипломатов, а также разных прочих чужеземцев, судьбой заброшенных на карибский остров. На улице же соседские ребята постепенно переименовали его в Хуана. А дома отец иногда по-прежнему обращался к нему ласково: «Ванюша». Так что все три аналога одного и того же имени перетасовывались в его жизни постоянно. Так же как и языки: в семье чаще всего звучала русская речь, в колледже был принят, естественно, английский, с «туземцами», как в шутку называл доминиканцев юный Черногоров, общение велось на испанском — он им быстро овладел, это не так сложно, когда молод и учишь чужой язык в стране, в которой все на нем говорят.

Через несколько лет по-испански он объяснялся безупречно — не хуже, чем по-английски. Русский знал послабее: разговорная речь похрамывала. Но читал на родном языке бегло. И читал много. Хорошо знал классиков. Знал писателей и поэтов русского зарубежья. И даже, хотя и отрывочно, бессистемно, знаком был и с советскими авторами — отец выписывал из Москвы кое-какие журналы.

Из журналов узнал о бедах родной природы. (Родной он называл, естественно, природу России.) Так зародился интерес к экологии. И уже не только в российских пределах: стал приглядываться к тому, как на новой родине Черногоровых — в Доминиканской Республике — человек уродует среду своего обитания, отравляет всякой там химией поля, загрязняет воздух, пакостит жемчужное море у берегов острова. Завел даже папочку с газетными вырезками — своего рода досье людских преступлений против природы.

Пробовал на эту тему говорить с отцом. У старого инженера, поклонника научно-технического прогресса, понимания не встретил. Хотя вообще-то они были близки — маленькая прочная семья из двух человек. Иван (Джон, Хуан) был поздним ребенком. Отцу перевалило за пятьдесят, когда сын родился. Немолодые отцы к молодому потомству особенно привязаны — это давно замечено. А тут еще и то обстоятельство, что мамаша (тоже из русских, моложе Петра Васильевича лет на пятнадцать) сбежала из дома через год после родов: может, — кто знает? — полюбила кого, может, прельстилась чьей-то состоятельностью, устрашившись будущего, сулившего ей не слишком радостное существование под боком у старика пенсионера.

Матери Иван, само собой, не помнил. И помнить не хотел.

Предательство такого рода не прощают. Иван, во всяком случае, простить не сумел. Тем более что мамаша ни разу не сделала даже попытки разузнать, как там живется брошенному ею чаду.

От застарелой обиды, чувства обездоленности вызрело в нем и укоренилось стремление всегда и во всем поступать со всеми по справедливости.

— С такими наклонностями — разве что в священники, — шутил отец. — Да только нет в Санто-Доминго православного храма.

Свое обостренное чувство справедливости юноша решил использовать в адвокатуре и, чтобы овладеть этой специальностью, поступил после школы на юридический факультет столичного университета. Хуан (будем звать его так, коль скоро стал он доминиканцем) наивно полагал, что адвокат всегда защищает невинных, облегчает участь оступившихся — словом, подвизается на поприще исключительно благородном. Но уже к концу первого курса, когда поднакопился опыт от походов — из любопытства — по судам, ему стало ясно, как трудно, а порой и просто невозможно вести защитнику все попадающие в руки дела в безукоризненно белых перчатках. Разочарование в избранной профессии заставило его сменить юрфак на биологический. Он будет защитником — только защитником природы. Он займется социальной экологией, иначе говоря, отношениями человека с окружающей его естественной средой.

Увы, на биофаке удалось проучиться неполный семестр, и судьба подвела черту под едва начавшей разворачиваться научной карьерой. Умер отец. Ему уже было за семьдесят. Последнее время он сильно хворал. А жили-то они на его пенсию. Так что пришлось расстаться с мечтами об учебе.

Приискать сколько-нибудь сносное занятие никак не удавалось, и отчаявшийся Хуан (уже кончились последние, более чем скромные сбережения отца) обрадовался, когда ему, как человеку, имеющему какое-никакое юридическое образование (год на юрфаке), предложили место инспектора в криминальной полиции. Вот там-то он и перевел свою фамилию Черногоров на испанский — стал Монтенегро. Черногоров — это звучало как-то чересчур экзотично. Так посчитал его новый шеф.

Педро Аранго, шеф, из молодых, да ранний, быстро расположился к инспектору, который был моложе всего на несколько лет. Служба у Хуана пошла успешно. Фантастической карьеры он, правда, не сделал, но комиссаром стал к сорока годам. Да так и пребывал в этой должности по сей день, когда уже побежал, отщелкивая годы, шестой десяток. Доминиканская Республика, слава богу, давно уже избавилась к этому времени от диктатуры, и комиссар уголовной полиции Хуан Монтенегро служил, не испытывая особого морального дискомфорта или каких-то там угрызений совести: старался делать свое дело честно, руководствуясь законом.

Шеф, Педро Аранго, тоже еще служил. Он-то и отправил комиссара на улицу Эль Конде, где случилось двойное убийство.

Без двадцати девять машина с Монтенегро, инспектором Серхио Коломе, полицейским фотографом, экспертом и врачом остановилась у подъезда.

Дверь, естественно, была на запоре. Но вот комиссар прошелся пальцами по кнопкам (код квартиры-студии Чаро Мондрагона сообщил по телефону Фермин Валенте), и динамик ожил, судорожно вопросив:

— Кто там?

— Открывайте, сеньор Валенте. Полиция.

— Сейчас, сейчас, — поспешно откликнулся динамик. Щелкнул замок, дистанционно управляемый из квартир здешних жильцов. Комиссар толкнул дверь, и четверо полицейских прошли в пустой вестибюль, экономно маленький, зато с полом из спрессованной мраморной крошки. Скоростной лифт доставил их на последний, пятнадцатый этаж.

Три двери выходили на площадку, одна полуоткрыта, в проеме — низкорослый толстяк.

— Прошу вас, сеньоры. — Толстяк распахнул дверь настежь. Стало видно, что он однорук.

Прежде чем войти в квартиру, комиссар бросил внимательный взгляд на люк в потолке, ведущий на кровлю. Его крышка была надежно заперта висячим замком. На перекладинах металлической лесенки, протянувшейся по стене к люку, лежала нетронутая пыль. Значит, для расследования люк интереса не представлял.

— Фермин Валенте?

— Он самый, сеньор…

— Комиссар, — подсказал Монтенегро.

— Сеньор комиссар, — послушно повторил Валенте. Зажатым в руке носовым платком он провел по мокрому от пота лицу.

Через гостиную прошли к студии, остановились у входа.

— Возьмите пробу воздуха, — сказал Монтенегро, обращаясь к эксперту.

Тот кивнул головой: знаю, мол, знаю, но глаза прищурил иронично — человек пожилой, подходящий к финишу своей профессиональной карьеры, он не очень-то верил в новомодную одорологию. Одор по-латыни — запах, логос по-гречески — учение. Отсюда одорология — наука о запахах, а точнее, о новейших способах идентификации преступника по запаху и кожным выделениям. Кроме Монтенегро, никто в Санто-Доминго этими способами не пользовался, а он узнал о них, когда год назад участвовал в межамериканском семинаре в одной из полицейских академий США. Там же, в академии, ему удалось приобрести весь необходимый инструментарий.

— Берите, берите пробу воздуха, — повторил комиссар, — а отпечатки пальцев и прочее — после.

Послушно открыв чемоданчик, эксперт достал большой шприц, похожий на медицинский, и полиэтиленовую флягу, шагнул в операторскую. Вот он вытянул руку, засосал воздух на уровне своей головы, потом пониже, затем у пола, все время стараясь брать пробы подальше от собственного тела. Шприц опорожнил затем во фляжку и плотно ее закрыл. Этот «запаховый след» с помощью особых веществ — сорбентов — будет надолго, на несколько лет, законсервирован и — кто знает? — быть может, позволит со временем выйти на преступника или преступников. Нет, не благодаря собачьим носам — благодаря приборам-анализаторам, которые сравнят запах подозреваемых с тем, казалось бы, неуловимым запахом, что, подобно джинну, заключен во флягу.

Только после того, как пробы воздуха были взяты, розыскная группа прошла в студию. Врач принялся за осмотр, защелкал своим аппаратом фотограф, искал отпечатки пальцев эксперт, диктовал инспектору протокол Хуан Монтенегро.

«…Чаро Мондрагон сидел за пультом. Марисоль Сальдивер — в дикторском кресле».

В дикторском кресле… Значит, велась запись. Монтенегро глянул на стационарный магнитофон. Пусто. Бобины с пленкой нет. Тот, кто стрелял, забрал ее с собой.

— Ну-ка, — сказал комиссар, обращаясь к эксперту, — возьмите пробу воздуха еще и отсюда. Да, да, возле этого штырька, на который ставится бобина.

Второй шприц оказался извлеченным из чемоданчика эксперта и был пущен в дело.

— Опросите соседей по площадке и вообще всех, кого застанете из живущих в подъезде. — На этот раз приказание было обращено к Серхио Коломе. Инспектор, молодой, высокий, стройный и подвижный, резво направился к выходу.

— Завтра вечером еще раз опросите жильцов — тех, кого сегодня не застанете дома, — бросил ему вслед комиссар. Он отпустил затем врача, эксперта и фотографа, закончивших свои дела, а сам прошел в гостиную, где ссутулился на диване Фермин Валенте. Толстяк поднял склоненную голову, встретился взглядом с полицейским. Что было в этом взгляде? Страх вроде бы? Затравленность? Или просто застывшая ошеломленность рядового законопослушного человека, нежданно-негаданно столкнувшегося с преступлением?

А Валенте в свою очередь разглядывал комиссара. Ишь, белобрысый какой. И въедливые глазищи отдают зеленовато-синей бирюзой. Не похож на доминиканца. Скорее — на янки.

— Меня зовут Хуан Монтенегро, — представился полицейский, усаживаясь в кресло.

Выходит, все-таки доминиканец. Бывает же. Наверное, мамаша согрешила с американцем. Не только волосы и глаза — и лицо-то какое-то нездешнее, север проступает в его решительных твердых чертах.

— Итак, — продолжал полицейский с внешностью янки, — давайте побеседуем. Подсаживайтесь сюда, за стол. И назовите себя.

— Фермин Валенте, сотрудник радиостанции «Эль Конде». — Он подтянул к столу легкий стул с плетеным сиденьем и спинкой. Уселся.

— Фермин Валенте, — повторил комиссар, записывая имя и фамилию в протокол допроса. — Расскажите о себе, сеньор Валенте.

Тот рассказал, кто он и что и как заделался служащим «Эль Конде».

— Вижу, платил вам Мондрагон не слишком щедро.

— Больше не мог, видать, да я ему все равно был благодарен. Инвалид ведь я. Устроиться нелегко. А тут, на радиостанции, и работа к тому же интересная… была. — И это словечко «была», добавленное после паузы, прозвучало с горечью.

— Есть кому продолжить бизнес сеньора Мондрагона?

В ответ отрицательное — и печальное — покачивание головой:

— Он холостой был. Детей соответственно нет. Отец недавно умер, мать — старуха. Она, наверное, продаст радиостанцию.

— Из квартиры что-нибудь исчезло?

— Нет, я обошел все комнаты, ничего вроде бы не украдено.

— Завещания Мондрагон не оставил, вы не в курсе?

— Не знаю, думаю, что нет. С чего бы ему, человеку нестарому, составлять завещание? Впрочем, надо снестись с адвокатом, услугами которого пользовался шеф.

— Зовут адвоката?..

Валенте назвал имя, и комиссар сделал запись, подумав: «Снесемся, снесемся, обязательно снесемся. И если окажется, что завещание есть и что оно в твою пользу, я тебе не завидую. Кстати, как у него там с алиби?»

— Расскажите, чем вы занимались после шести часов?

— Утра?

— Да нет же, — досадливо ответил комиссар. — Я вас спрашиваю о вечере. (Врач сказал ему, что, судя по всему, убийство произошло в шесть — в половине седьмого. Вывод, конечно, предварительный. Более точное заключение — после вскрытия.)

— В шесть я был на пляже Бока-Чика.

— С женой? С друзьями?

— Один.

— Что так?

— Дело в том, что я на пляж не собирался, потому ни с кем из приятелей предварительно не сговаривался.

— Не собирались, но собрались?

— С женой повздорил, вот и убрался из дома. А в такую погоду, когда делать нечего, лучше всего на пляже.

— Но там хоть знакомых-то каких видели?

— Нет, не видел. И думаю, что вряд ли кто видел меня. Так что алиби у меня нет. Вас ведь это интересует, верно?

— Верно.

— Нет у меня алиби, — повторил Фермин Валенте, — только рассудите сами — зачем мне смерть моего друга и шефа?

Да вроде бы и впрямь смерть Мондрагона ему ни к чему. Если, конечно, завещание не в его пользу.

— Когда уехали с пляжа и как — на своей машине, автобусом?

— Уехал в восьмом часу. Автобусом — машины у меня нет… В автобусе знакомых не было, — добавил Валенте, предупреждая неизбежный вопрос полицейского. — Домой добрался около восьми. Почти в восемь, точнее. Никого из соседей у дома не встретил.

И далее он рассказал, как искал в эфире «Эль Конде», как спешил на радиостанцию и как был потрясен всем увиденным там.

— Убитая женщина… Вы говорили, когда мы пришли, что ее зовут Марисоль Сальдивар, — кто она?

— О-о. Это в двух словах не расскажешь.

— Рассказывайте не в двух.

Начало романтической связи Чаро Мондрагона с Марисоль Сальдивар относится к их ранней молодости, поведал Фермин Валенте. Какой она была в семнадцать лет! Тоненькая и в то же время фигуристая — Софи Лорен, да и только. Лицо нежное, открытое, славное. Взгляд доверчивый и веселый. Валенте сам в нее был немного влюблен, да ею многие ребята увлекались, а уж Чаро — слов нет! И пользовался взаимностью. Он тоже был парень хоть куда. Среднего роста, как и его подруга, но крепкий, мускулистый. Лицо, правда, обычное, лицо как лицо, но ведь мужчина чуть получше черта — уже красавец. Во всяком случае, любила она его крепко. В том, что они поженятся, все были уверены. И, увы, ошиблись. Мондрагоны-старшие воспротивились браку. Марисоль — из бедной семьи, к тому ж полукровка, да еще какая — от матери-негритянки и отца-китайца. Ну, знаете, он из тех нищих китайцев, что в двадцатые — тридцатые годы толпами приезжали сюда на заработки и застревали тут, женились на местных. Белые за них не очень-то шли, так они находили себе негритянок.

— Да ведь Мондрагон сам мулат, — не выдержал комиссар.

— Верно, мулат, и родители его мулаты. Потому, я думаю, и противились браку. Хотели, чтоб Чаро женился на белой. Улучшил бы породу, так сказать.

— А он, значит, холостяком остался?

— Да. Не смог забыть Марисоль.

Родители, рассказал далее Валенте, поставили Чаро ультиматум: либо он отказывается от брака с Марисоль — и тогда получает в подарок радиостанцию, либо женится — и остается на бобах. Юный Мондрагон, с детства страстно мечтавший заделаться владельцем станции, на какой-то момент заколебался, и это его погубило — чаровница в ярости выскочила за другого, за иностранца, притом за гаитянина, и уехала за границу, на родину мужа.

— Она что — сейчас в первый раз навестила Санто-Доминго?

— Да нет, бывала и раньше наездами. — Фермин Валенте помолчал. — Оба потом кусали локти. — Он еще помолчал, поколебавшись, добавил: — Возобновились их отношения. Втайне, конечно.

— Они были любовниками, иначе говоря, — констатировал комиссар с легким полувопросом в голосе.

Валенте согласно кивнул головой.

— Марисоль вы в этот приезд видели?

— Нет.

— Муж ее сейчас тоже в Санто-Доминго? Не знаете?

Валенте пожал плечами:

— Кажется, да. Чаро вроде бы упомянул об этом как-то раз — так, вскользь… Впрочем, точно не помню.

— А что он за человек? Чем занимается?

Оказалось, что Фермин Валенте с ним незнаком. От Мондрагона слышал, что муж Марисоль — судовладелец, что он намного ее старше и решительно нелюбим женой.

Под конец Валенте вспомнил еще, что чета Порель проводит время в Санто-Доминго, кажется, вместе с каким-то американцем по имени Барнабе и с его подружкой, американкой.

Опрос соседей оказался безрезультатным, в вечер убийства никто не видел ничего подозрительного. Завещания у Мондрагона не оказалось, так что Фермин Валенте фактически выбыл из числа подозреваемых. Зато сильные подозрения внушал муж Марисоль.

Довольно быстро удалось установить, что Франсуа Порель жительствует в отеле «Амбасадор», некогда принадлежащем к числу лучших в столице, а ныне с пяти звездочек съехавшем на три.

Уже утром следующего дня Хуан Монтенегро входил в номер, который снимал гаитянин.

— Комиссар уголовной полиции, — и Монтенегро показал удостоверение, забранное в пластик.

— Полиция? Что-то случилось с моей женой? Я как раз собирался в полицию — заявить о ее исчезновении. Она… она не ночевала в гостинице. — Последние слова дались Порелю с трудом. Он сглотнул. Провел языком по губам. Белки его кофейных глаз были в красных прожилках (не спал всю ночь?).

— Разрешите мне присесть? — Монтенегро заметно выделялся в полиции Санто-Доминго своей неизменной вежливостью.

— Конечно, конечно, — закивал Порель, отчего брылы на его кофейном, как и глаза, лице стали еще заметнее. — Садитесь, прошу вас, — он повел рукой в сторону кушетки. Но комиссар устроился в кресле, неприметно присматриваясь к хозяину гостиничного номера. Немолодой темный мулат, огрузневший с годами. За пятьдесят ему, наверное. И сильно за пятьдесят. Лет на двенадцать старше покойной жены.

— Что с моей женой? — повторил вопрос мулат. Ревнивец-убийца? Или человек, для которого известие о смерти его молодой супруги явится страшным ударом? — Что? Что с ней?

Нет, комиссар не собирался выкладывать ему сразу всю правду. Узнает об убийстве, и потом, глядишь, никакого разговора не получится: начнет стенать, разохается. А надо узнать, кто он и что, чем занимается, какие отношений у него были с ветреницей Марисоль, где он был в тот вечер, когда молодая женщина погибла.

— Не беспокойтесь. Ничего ужасного не произошло. — Вынужденная ложь. Ну, не во спасение, конечно, эта ложь, но уж во благо — точно, поскольку — в интересах расследования. — Я все вам расскажу, но сначала несколько вопросов.

Порель грузно опустился в кресле напротив комиссара.

— Не понимаю, ничего не понимаю, — устало пробормотал он.

Разговорить его было непросто. Однако россыпь сменяющих друг друга настойчивых вопросов все-таки возымела действие.

Кто он? Судовладелец. Точнее — владелец одного судна — сухогруза. Жительствует в Порт-о-Пренсе. Сюда, в Санто-Доминго, приехал на отдых: здесь поспокойнее, чем в Гаити, — там обстановка напряженная, ползут слухи о неизбежности очередного государственного переворота, безобразничают ушедшие в подполье тонтон-макуты, да и солдаты регулярной армии озоруют изрядно. Прибавьте к этому забастовки, уличные манифестации, митинги.

— Давно приехали сюда? — поинтересовался комиссар.

— С неделю уже здесь.

— Не первый раз в Санто-Доминго?

— О, нет! Конечно нет. В конце концов, все мы — и мы, гаитяне, и вы, доминиканцы, — живем на одном острове… Да еще Марисоль отсюда родом. Не раз сопровождал ее, когда ей хотелось навестить родину.

— И родных?

— Их у нее нет. Рано умерли… Но вы мне так и не сказали, что с ней? — начиная раздражаться, сказал гаитянин.

— Да, да, сейчас все объясню. Но сперва еще несколько вопросов. Вот такой, например: в Санто-Доминго вы всю неделю жили в отеле «Амбасадор»? — Хуана Монтенегро интересовало другое — всю ли неделю своего пребывания в Доминиканской Республике чета Порель провела в столице, но он прибег к небольшому камуфляжу.

— Да, — коротко, сухо, даже чуть резковато, ответил Франсуа Порель, не скрывая, что ему не по душе этот разговор, смахивающий на допрос.

— Странно. Люди приезжают на отдых и торчат целую неделю среди прокаленного солнцем бетона большого города, среди затоптанного асфальта. В стране есть неплохие курортные местечки.

Порель не удостоил вопрос ответом. Лишь дернул раздраженно плечом.

— А как вам показались наши столичные пляжи?

— Всего раз и были, пляж как пляж, — буркнул Порель. — Не пойму, к чему все эти пустые вопросы?

— Еще один пустой вопрос, — невозмутимо продолжал комиссар. — На пляже вы были всего один раз, потому что чем-то были заняты? Сочетали отдых с делами?

Стоп, что-то такое мелькнуло в глазах у Пореля. Настороженность? С чего бы это?

— Никакими делами я тут не занимаюсь! — отрубил гаитянин. Но — после паузы.

Почему, интересно, он помедлил с ответом? Или показалось?

— И ваша супруга тоже один только раз насладилась нашими прекрасными морскими купаниями?

— Насладилась… — фыркнул мулат. — Первый раз слышу, чтобы полицейский говорил так витиевато.

Речь самого гаитянина стилистическими изысками не блистала, сколачивалась из расхожих слов. Впрочем, для иностранца он болтал по-испански неплохо, хотя и с сильным акцентом. То был типичный акцент человека, для которого родным языком является креоль — гаитянский диалект французского языка.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Моя жена не имеет обыкновения развлекаться отдельно от меня.

Ответ прозвучал запальчиво. В самой этой чрезмерной запальчивости заключалось, пожалуй, свидетельство того, что старый муж жестоко ревновал молодую жену.

— Что вы привязались ко мне с этими пляжами? — несколько остывая, с искренним недоумением спросил Порель.

С той же искренностью комиссар ответил:

— Да вот странным мне это кажется: что за отдых без купаний? Наш город — душный каменный мешок… И, кстати говоря, подальше от него есть на взморье отличные курортные местечки.

— Санто-Доминго — международный курорт и туристический центр, — насмешливо продекламировал гаитянин. — Цитирую путеводитель.

— Конечно, конечно, — немедленно согласился комиссар. — Но здесь останавливаются обычно лишь те, кто впервые приезжает в Доминиканскую Республику.

— Нет правил без исключения… Да и, в конце концов, это родной город Марисоль. Она его любит.

Что ж, звучит довольно убедительно. Что-то его, Хуана Монтенегро, старую полицейскую ищейку, занесло не в ту сторону. Ну что он, в самом деле, вцепился зубами в эту несчастную неделю, проведенную Порелями в Санто-Доминго? В ней ли дело?

— Вы сказали, что родных у вашей супруги тут нет. А друзей?

Опять пауза.

— Нет, друзей нет, — наконец проворчал Порель. — Ну там… — снова пауза, — знакомые всякие… Немного, впрочем.

— И среди них, — быстро спросил комиссар, — Чаро Мондрагон? — Монтенегро уперся взглядом в судовладельца.

А тот вскинулся вдруг, привстал даже в кресле.

— Какого черта?! — Тон был угрожающим. — При чем тут этот журналистишка? А ну-ка, выкладывайте!

Последовал успокоительный жест комиссара.

— Отвечу. Не волнуйтесь, отвечу. Но сперва скажите мне, что вы делали вчера вечером?

Порель снял руки с подлокотников кресла. Привстал. Распрямился. Сделал шаг к комиссару.

— Что я делал вчера вечером? — сказал он медленно. — Вот так так! Значит, мне понадобилось алиби?

Полицейский молчал.

— Говорите! — яростно потребовал мулат.

Полицейский молчал.

— Убит этот стервец Мондрагон?

Молчание.

— Или?.. Или Марисоль? — Этот вопрос был задан шепотом. Брыластое, грубобульдожье лицо от душевной муки утратило окаменелость черт, растерянно, жалко обмякло, расплылось.

Но недоверчивый полицейский был неумолим.

— Отвечайте, где вы были вчера с полшестого до семи?

— Вчера? — Было видно, что Порель никак не может сосредоточиться на вопросе комиссара. — Вчера, часов где-то в пять, я пошел к Анри Барнабе. Марисоль оставалась в номере, она смотрела телевизор, с Анри мы еще днем условились о встрече, нет, нет, никаких дел, спустились в бар, выпили, поболтали, жена такого времяпрепровождения не любит, потому и не пошла со мной, засиделись часов до десяти.

— Кто-нибудь может это подтвердить? Бармен? Знакомые?

— Бармен, наверное, — предположил гаитянин.

— Кто это — Анри Барнабе?

— Знакомый. Американец.

— Он остановился здесь же в гостинице?

Порель кивнул.

— В каком номере?

— В тридцать пятом. На этом же этаже.

И тут Порель не выдержал:

— Да скажите же мне, наконец, в чем дело?! — взмолился он.

Да, теперь комиссар мог ему рассказать все.

От гаитянина Хуан Монтенегро направился прямиком к американцу. Тот словно ждал его. Сразу же открыл дверь, едва комиссар постучал.

Был он остроглазенький, ниже среднего росточка, худощавый блондин.

Раздвоенный подбородок (что вроде бы свидетельствовало о крепкой воле) вопросительно приподнялся: кто, дескать, и с чем пожаловали?

Сакраментальное слово: «Полиция!» — не сдвинуло его с места, не заставило посторониться, пропуская непрошеного визитера в номер. Подбородок опустился, но головка склонилась набок, глазки вопрошающе прищурены. И только когда у него под носом помахали удостоверением, он отступил в сторону.

— Прошу, — пожал он плечами, тон — недоумевающий.

— Я присяду, — не столько спросил, сколько сообщил комиссар. Бесцеремонным он бывал редко, но этот тип ему не понравился.

— Пожалуйста, — сказал американец сухо. Говорили они по-английски. Хозяин номера — с подчеркнуто американским произношением, в котором чувствовался, однако, еще какой-то акцент. Иммигрант из Франции? Фамилия-то французская.

Впрочем, сейчас было не до выяснения национальных корней приятеля Франсуа Пореля.

— Мистер Анри Барнабе? Я не ошибаюсь? — спросил Монтенегро, усаживаясь в кресло.

— Ошибиться трудно. Кто еще может быть в моем номере, кроме меня? — Тон сварливый, нагловатый.

— Да кто угодно, — невозмутимо ответил комиссар, бросив взгляд на дамский солнечный зонтик, прислоненный к стене.

— Жду, когда вы сообщите, с какой целью почтили меня своим присутствием, — присев на диван, сказал Барнабе.

Иронизирует, шельмец. А собственно говоря, чего ради он так задирается? Давняя нелюбовь к полиции? Или натворил что-то тут, в Санто-Доминго?

И еще один вопрос, куда более важный, занимал комиссара: не попросил ли Порель американца, чтобы тот подтвердил его алиби? Гаитянин мог сделать это заблаговременно, а мог и сейчас, пока он, комиссар, шел по коридору до номера Барнабе. Все это, конечно, если предположить, что Порель убийца и что Барнабе готов его покрывать.

— Навестил я вас вот с какой целью. Желательно мне узнать, что вы делали вчера с полшестого до семи вечера?

— А с какой, собственно, стати я должен отвечать на ваши вопросы? Сейчас позвоню в консульство и попрошу, чтобы кто-нибудь приехал сюда, дабы этот допрос велся в присутствии официального американского представителя.

Однако в консульство он не позвонил. Сидел и вопросительно глядел на полицейского. А тот так же молча смотрел на него.

Наконец Барнабе пошевелился. Достал из кармана плоскую металлическую коробку. Извлек из нее тонкую голландскую сигару. Обрезать кончик не стал — продырявил его спичкой. Закурил и, выпустив дым, произнес?

— Ну ладно, отвечу на ваш вопрос, мне скрывать нечего, непонятно только, с чего это вдруг мне понадобилось алиби. — Он вздернул носик: — А?

Комиссар промолчал.

— Ну хорошо, хорошо, — вздохнул американец, — Так как вы говорите — с полшестого до семи? В это время я был с одним своим знакомым в баре гостиницы. С неким Франсуа Порелем, чтобы быть точным.

Порель ссылался на Барнабе. Барнабе — на Пореля.

— В баре вас видели?

— Бармен, естественно. Я несколько раз делал ему заказы… Ну а теперь могу я, черт побери, узнать, чем вызваны ваши вопросы?

— Убита супруга Франсуа Пореля, — сказал Монтенегро, внимательно наблюдая за востроглазым субъектом.

— Как?! — Вопрос прозвучал вроде бы с неподдельным изумлением. Это, впрочем, вовсе не означает, Что неподдельное изумление нельзя подделать.

— Да, убита. Вместе с неким Чаро Мондрагоном. — И комиссар быстро спросил: — Знаете такого?

Головка американца несколько раз мотнулась из стороны в сторону. Нет, мол, понятия не имею.

— Но почему? За что? — допытывался он.

Комиссар пожал плечами.

— Да, да, — покивал головой Барнабе. — Понимаю. Следствие только начато. — Он внимательно посмотрел на полицейского; помолчав, добавил: — Я должен извиниться перед вами за нелюбезный прием. Ваш визит более чем оправдан. Вам, наверное, нужно взглянуть на мой паспорт?

Паспорт был в полном порядке. Мистер Анри Барнабе оказался из иммигрантов. Родился он на Карибском острове Сент-Кристофер. Как-то в отпуске комиссару довелось побывать там вскоре после того, как Сент-Кристофер вкупе с другим островом — Невис стал государством, независимым от своей прежней метрополии — Великобритании. Местные жители там — англоговорящие, но в некоторых рыбацких семьях в ходу также и французский, обедненный правда, да и покалеченный изрядно. Рыбаки эти — потомки выходцев из Франции. Переселение в Западное полушарие не принесло им счастья. Они стоят на самых низших ступенях общественной лестницы, что в Карибском бассейне для людей с белым цветом кожи — вопиющее исключение из правил. Их называют «белыми нищими», а еще к ним приклеилась презрительная кличка «ча-ча» неясных этимологических корней. К ним пренебрежительно относятся и белые, и мулаты. Образ их жизни почти такой же, как у негров. И негры — о, несправедливость, извечно присущая людям! — за это их тоже презирают. У Барнабе французская фамилия, имя тоже — не из этих ли он «ненастоящих белых»? Комиссара это занимало, разумеется, не из праздного любопытства. О любом человеке, с которым его сталкивало расследование, ему хотелось знать как можно больше: поначалу ведь чаще всего неизвестно, кто в деле статист, а кто на первых ролях.

— Отец ваш рыбак?

И потому, как румянец раздражения подкрасил белые щечки Барнабе, комиссар понял: он верно угадал, сегодняшний американец — вчерашний «ча-ча».

— А ведь это уже вопрос совсем, не к месту, — пробормотал досадливо хозяин номера. — Я понимаю, конечно, что вы хотите узнать, кто я такой, но при чем тут мой отец? — Он вытянул из кармана рубашки визитную карточку: — Вот, возьмите.

На карточке значилось: Анри Барнабе, член совета директоров химического концерна «Хатчинсон компани», Чикаго.

Вот как! Бывший бедолага с Сент-Кристофер преуспел в Америке. Да еще как! Шутка ли — член совета директоров!

— Правильность того, что значится на карточке, можете удостоверить в консульстве.

На карточке был и домашний адрес, что, вообще-то говоря, не принято. Правда, назван только дом — «Джон Хэнкок Сентер». Ни номера дома, ни улицы. Такое знаменитое здание, что ли?

— Всем полагается знать, что такое «Джон Хэнкок Сентер»?

Самодовольная усмешечка появилась на тонких губах вчерашнего «ча-ча».

— У нас в Чикаго не приходится объяснять, что такое «Большой Джон». Да и в других американских городах о нем наслышаны, я думаю.

Он замолчал. Молчал и полицейский. Тогда американец — как бы нехотя, но на самом деле с удовольствием — пояснил:

— «Большой Джон» — самый высокий жилой небоскреб Америки. Я подчеркиваю — жилой. Небоскребы ведь редко бывают жилые.

Выкобенивается, выскочка! Поучает! — Теперь Хуан Монтенегро уже не сомневался, что Анри Барнабе — выскочка. «Из грязи — в князи», — подумал он по-русски. Не будь этот бизнесмен нуворишем, он не кичился бы так своим фешенебельным жильем.

Да и столь ли уж оно фешенебельно?

— Я всегда полагал, что люди богатые предпочитают ныне жить в зеленых и тихих предместьях, подальше от городской сутолоки, от воздуха, отравленного автомобильными выхлопами.

Сытый хохоток был ответом на эти слова. А затем последовало разъяснение:

— Верно, верно! Так оно и есть. Но… — поднятый вверх палец призывал к вниманию, — но на девяностом этаже, где я живу, воздух за окном — отличный. К тому же нет необходимости участвовать в городской сутолоке — в «Большом Джоне» есть все: бассейн, сауны, гимнастические залы, почта, парикмахерская, билетная касса авиакомпаний, несколько баров и ресторанов. На время выборов открывается даже участок для голосования. Жилые этажи — с сорок пятого по девяносто второй. Внизу — учреждения. Там и штаб-квартира моего концерна «Хатчинсон компани». Так что бывают дни, когда я совсем не покидаю «Большого Джона»: из квартиры — в офис, оттуда — домой. Потом — в бассейн, в ресторан, кинотеатр. Да, да, и кинотеатр у нас есть.

Худенький Барнабе зажмурился, уподобившись вечно голодному коту, наконец-то наевшемуся до отвала, и продолжал:

— А какой вид у меня из окна! Городской центр, окраины, а за ними — озеро Мичиган. У меня сильный бинокль, и я из квартиры иногда слежу за регатами на озере. Конечно, когда небо безоблачно. А когда облака, чувствуешь себя, как в летящем самолете: облака-то много ниже окон; идешь на улицу, приходится по телефону справляться у портье, какая там внизу погода, не дождит ли.

«Нувориш, точно — нувориш, — думал комиссар. — Типичный богач-выскочка. Но это, в общем, дело десятое. Важнее узнать, что связывает его с четой Порель и какими ветрами преуспевающего американского бизнесмена занесло в Санто-Доминго».

Оказалось, что американец, как и гаитянин, на отдыхе. Что когда-то, еще до приезда в Соединенные Штаты, он жил на Гаити, где и подружился с судовладельцем. Что в доминиканской столице пути их скрестились случайно. Так, во всяком случае, утверждал хитроглазенький Анри Барнабе.

— Попрошу вас пока не покидать Санто-Доминго, — сказал на прощание комиссар.

Впрочем, на порядочность американца Хуан Монтенегро не полагался. Сегодня же он отдаст распоряжение, закрывающее для Анри Барнабе возможность выезда из страны. Равно как и для Пореля.

Октябрь в тропиках жарок. За день город прокалился насквозь. Воздух был густ, вязок. Был он сыр от ветра с моря. Когда Монтенегро вышел из отеля «Амбасадор», шел уже пятый час. Застанет ли он Барри Майлса в его офисе?

Ветерок на улице скорее обжигал, чем освежал. От его дуновения сдвинулась на лоб русая прядь. Комиссар поправил ее рукой и сделал швейцару знак, чтобы из подземного гаража под гостиницей выгнали его машину. Стоянка у обочин в этом квартале была запрещена. Автомобили ставились в гараж не только постояльцами, но и теми, кто к ним приезжал или наведывался в «Амбасадор» ради ресторана или бара.

Ездил комиссар на собственном «фольксвагене», собранном на западногерманском заводе в Аргентине. Машина дешевая, но маневренная и высоконадежная. Вот только немного тесновата для его большого нескладного тела. Пригнувшись, Хуан Монтенегро втиснулся в кабину и повернул ключ зажигания.

Это короткое простое движение — поворот ключа, движение, многократно повторенное за долгую жизнь (в его пятьдесят два года она представлялась ему уже достаточно долгой), было привычным, но также привычно сопровождалось подсознательной опаской: случалось, что, включая зажигание, человек подрывал себя вместе с машиной, террористы любят такие подлые штучки. Комиссару криминальной полиции приходилось опасаться террористов из числа доморощенных мафиози. Да и не только доморощенных: американские гангстеры через своих верных людей держали под контролем немалую долю игорного бизнеса в Санто-Доминго.

Отъезжая от отеля, Монтенегро думал о нравственной деградации общества, где насилие отвоевывало одну позицию за другой. И только ли в Доминиканской Республике? Двадцатый век, близящийся к завершению, почти что повсеместно отмечен невиданным ранее размахом насилия, терроризма снизу и терроризма сверху — государственного.

Близился предвечерний час «пик», юркий «фольксваген» шустрил, пытаясь за счет обгонов ускорить свой ход, замедляемый бесконечными пробками. Ехать, впрочем, было недалеко. Вот и офис Барри Майлса, представителя американского Федерального бюро расследований. Разумеется, вывески не было на этом офисе, расположенном в небольшом особнячке, что укрыт развесистыми фрамбойанами в осыпи красных цветов. Отсутствие вывески, однако, не означало, что представительство ФБР глубоко законспирировано. Просто ни к чему зазря привлекать внимание ротозеев. А кому надо — работникам местной полиции, к примеру, — дорога сюда хорошо известна. В «округ» Майлса входила не только Доминиканская Республика, но и все островные государства Карибского бассейна: у ФБР, в отличие от ЦРУ, всего несколько миссий в Латинской Америке. Занимаются они американцами, скрывающимися в латиноамериканских странах от американского правосудия. Занимаются и местными преступниками — торговцами наркотиками, в частности, — если те в той или иной форме наносят ущерб интересам США. Есть и другие дела — всех не перечислишь.

Металлическая зеленая калитка обочь таких же ворот была, естественно, на запоре. Монтенегро нажал на кнопку. Почти тут же зажужжал еле слышный зуммер. Комиссар толкнул калитку, которая бесшумно поддалась под его рукой. Проходя через сад, небольшой, но густо заросший деревьями, он задал себе вопрос: чего, собственно, его несет к Майлсу? Анри Барнабе вроде бы подозрений не вызывает, чтобы наводить о нем справки. Так в чем же дело? Старый сыщик усмехнулся: интуиция, опять интуиция, его всегдашняя помощница, крепнувшая вместе с опытом.

Шеф офиса выкатил свое солидное брюшко на порог, встречая гостя. Американский коллега Хуана Монтенегро был низкоросл, добродушен физиономией и ясен взглядом. Меньше всего он походил на полицейского. Но, может быть, таким и должен быть зарубежный агент ФБР?

Обмен крепкими сердечными рукопожатиями и улыбками. А пройдя вместе с гостем в кабинет, Барри Майлс изобразил на лице вопрос. Оно и понятно: Майлс и Монтенегро не друзья-приятели, просто добрые знакомые, и знакомство это — на почве сотрудничества доминиканской криминальной полиции и ФБР.

— Не знаю, Барри, что заставляет меня задать вопрос, который я сейчас сформулирую. И знаю, напротив, Что вряд ли вы сможете мне на него ответить: интересующий меня человек к уголовному миру не принадлежит.

— Спрашивайте, — убрав с лица приветливость и придав ему деловитость, сказал Майлс.

— Анри Барнабе… Это имя ничего вам не говорит?

Лицо американского полицейского осталось бесстрастным, но в глазах искрой промелькнуло удивление.

— Представьте себе — говорит. Но тогда позвольте и мне задать вопрос: почему этот мистер привлек ваше внимание?

— Барнабе сейчас в Санто-Доминго… — начал комиссар.

— Знаю, — кивнул Майлс.

— Знаете? Это уже интересно.

— Да, знаю. Но об этом — после. А пока — продолжайте.

— Так вот, Барнабе — приятель одного гаитянина, жену которого вчера убили. Вместе с ее любовником-доминиканцем.

Представитель ФБР был явно разочарован.

— А… — протянул он. — Бытовая драма. Вряд ли Барнабе… — Он умолк, подумав может быть, что не слишком ловко влезать со своими суждениями в чужое расследование, детали которого ему совершенно неизвестны. А может, умолкнуть его заставили другие резоны?

— Вы сказали «вряд ли». Почему, собственно?

Майлс пожевал губами.

— Барнабе — бизнесмен, — медленно проговорил он. — И преуспевающий. О своей деловой карьере он очень печется. Он, как говорят у нас в Штатах, «селф мейд мен» — «человек, который сам себя сделал». Начинал он с нуля. Такие люди, как правило, не склонны к опрометчивым поступкам. — Он помолчал и добавил: — Во всяком случае, к опрометчивым поступкам в быту.

— А не в быту? — тут же подхватил мяч Хуан Монтенегро. Но американец не спешил с ответом. Он закурил сигарету. Вздохнул.

— Ладно, — сказал он наконец. — Так и быть, расскажу вам о Барнабе. Я ведь долгов не забываю. А я у вас в долгу за сведения… Ну те, что вы мне сообщили об Одноглазом Санчесе, этом вонючем кокаиновом бароне. Только учтите, дальше вас это не должно пойти. Компрометирующий материал на Барнабе не совсем достоверен. А мое начальство не любит, когда на людей богатых и влиятельных бросается тень.

— Как же почтенный джентльмен попал в сферу ваших профессиональных интересов, коллега?

Рассказ Барри Майлса перенес комиссара в страну, о которой он, признаться, и не слыхивал прежде. Есть такое островное государство Тонга — в южной части Тихого океана. Это — экзотическое карликовое королевство. Кудлатые пальмы, белосахарные пляжи… Красиво! Но некрасивыми делами задумала заняться великовозрастная наследная принцесса. Вознамерилась она — за солидный куш — предоставить один из подвластных ее семейству островов под захоронения токсических отходов чикагского химического концерна «Хатчинсон компани». Переговоры вел Анри Барнабе.

Аккуратно подстриженные брови комиссара (не подстригай он их, раскудлатились бы до неприличия) вопросительно поднялись, он заметил:

— Бизнес, конечно, грязный — пользоваться бедностью слаборазвитых стран, покупая у них право на захоронение ядовитых отходов. Да, бизнес грязный, но, увы, вполне законный. Не понимаю, почему ваше ведомство заинтересовалось мистером Барнабе.

Возникшее недоумение было тут же рассеяно. Оказалось, что сделка не состоялась: запротестовал врачебный корпус островов, начались народные волнения, и тогда Анри Барнабе досадливо обронил якобы такую настораживающую фразу: «Отходы можно захоронить и втайне, негласно. Обойдется не дороже. А то и дешевле». Неосторожные слова сорвались у американца, когда он успокаивал свои нервы двойным виски со льдом в компании какой-то местной красотки нестрогих нравов.

— …знавшей английский язык?

— Нет, — продолжал рассказывать Майлс, — девица английским не владела, что не мешало подвыпившему бизнесмену ораторствовать перед ней в одном из ночных клубов, что на окраине столичного города Нукуалофе. Откровения расстроенного американца расслышал его соотечественник — некий Джерри Флетчер, престарелый ветеран вьетнамской войны, ныне промышляющий поставками в Королевство Тонга знаменитого пива «Будвайзер». Он сообщил об услышанном в посольство, а то — в ФБР.

— Захоронение ядов на чужой территории втайне от местных властей — тяжкое преступление. Выходит, что мистер Барнабе не так уж осмотрителен в своих поступках?

— И да и нет. Его психологический портрет, составленный в ФБР, позволяет утверждать: состоятельный чикагский бизнесмен, выбившийся в люди с неимоверным трудом, ради сохранения достигнутого положения вполне способен поступиться свойственной ему осторожностью. А в его компании положение сейчас критическое. Она несет непосильные убытки из-за отходов производства. Хранить их на землях, принадлежащих концерну, негде. Приходится арендовать складские помещения, что стоит безумных денег. Единственный выход — вывезти отходы за пределы Соединенных Штатов. Это, конечно, тоже стоит денег, однако сравнительно умеренных.

Хуан Монтенегро кивнул, показывая, что понимает суть проблемы и что слушает внимательно.

Барри Майлс повел дальше свой рассказ. Анри Барнабе взяли под наблюдение, хотя полной веры словам Джерри Флетчера нет. Личность он достаточно темная, делец нечистоплотный. Самое же главное — это то, что поначалу он пытался стать посредником между принцессой и «Хатчинсон компани», но его услуги были отвергнуты. Так не оболгал ли он Барнабе с досады?

— И что же дало наблюдение за Барнабе?

— Пока ничего. На островах Королевства Тонга никаких тайных захоронений не делалось, что установлено точно. Из Нукуалофе американец вылетел в Санто-Доминго. Ничего подозрительного в его здешнем времяпрепровождении нет. Отдыхает человек, и только.

Выслушав затем ответный рассказ комиссара о преступлении на улице Эль Конде, агент ФБР пообещал:

— Узнаю что новое — сообщу.

«А не было ли у этого Барнабе интрижки с женой судовладельца?» — такая мысль пришла Монтенегро на ум, когда он выходил из представительства ФБР.

Мысль надлежало проверить.

Рабочий день, если брать в расчет его границы во времени, окончился. Но, как справедливо учат груды детективов, заполнивших мир, для сыщика эти границы — вещь условная. Был самый пик часа «пик», когда комиссар направил «фольксваген» к жилищу однорукого радиста. Быть может, Фермин Валенте что-нибудь знает об отношениях американца с Марисоль?

Задумавшись, он чуть не стукнул у светофора впереди идущую машину. За рулем — дама. Молоденькая девушка, точнее. Он увидел это, когда, приоткрыв дверцу, она высунулась наружу и пригрозила ему кулачком. Некрасивенькая девушка, носатенькая, патластая, и все же милая привлекательностью молодости. Хуан улыбнулся ей, нажал на клаксон, то ли заигрывая, то ли просто давая понять, что уже включен зеленый свет, — пусть автомобилистка понимает как знает. Девицы сейчас, в начале шестого десятка, стали притягивать его. Однако воли себе он не давал. Боялся СПИДа. Да, да, комиссар уголовной полиции, справедливо известный как человек неробкого десятка, смертельно боялся СПИДа. Одно ведь дело — профессиональный риск, связанный с азартом погони к тому же. И совсем другое дело — смертельная опасность, которой подвергаешься ни за что ни про что, кто что ни говори. Ни за что ни про что? Хуан ухмыльнулся. Почем знать, будь он юнцом, думал бы иначе, глядишь. В последние годы он был верен одной своей старой приятельнице, годков на десять его помоложе. Любовь? Да нет. Привычная необременительная привязанность. Полюбить он еще в состоянии, пожалуй, но совсем молодую. Он ловил себя иногда, что при какой-нибудь случайной встрече — в гостях, на вечеринке, в театре — вдруг жаркая нежность подымалась в душе, порожденная милым юным личиком. Но как подымалась, так и опадала: если на случайные связи с прелестницами он не шел, устрашенный «чумой двадцатого века», то серьезные чувства к девам глушил в зародыше, отлично сознавая, что неравный возрастной брак рано или поздно с неизбежностью закончится катастрофой, да еще и смешной катастрофой, а это уж и вовсе постыдно для старого холостяка, привыкшего в былые годы к успеху у женщин.

Приятная патластая дурнушка газанула, бросив машину вперед, — синеватое облачко вырвалось из выхлопной трубы. Направление мыслей сменилось у Монтенегро. Сколько ядов усилиями человека выбрасывается в воздух! Да и только ли автомобилями! А заводские трубы? А промышленные отходы? Отравляется не только воздух — земля, воды. Человек безжалостно насилует природу, забывая, что это — сродни кровосмесительству: ведь он — плоть от плоти всего окружающего его естества. Хуан досадливо качнул головой. Научно-технический прогресс! Он, может быть, и был бы хорош, коли б не отвратительные побочные явления. Нет, что касается его, Хуана Монтенегро, то он безоговорочно против такого прогресса. Уж лучше назад — к парусникам и лошадкам с их навозом.

Припарковав «фольксваген» подле дома Фермина Валенте, Монтенегро зашел в будку телефона-автомата. Звонок в штаб-квартиру уголовной полиции. Отданы распоряжения относительно американца и гаитянина: ни мором, ни воздухом, ни по суше они не должны пока покидать страны. А Валенте уже углядел комиссара в окно своего одноэтажного домишка. Спешит навстречу.

— Вы ко мне? — И взволнованно вытирает пот со лба. Чего он, собственно, волнуется?

— Пройдемте в дом, — предлагает полицейский, как если бы он был здесь хозяином. — На улице хоть противогаз надевай из-за выхлопных газов.

— Вот, вот, — кивает головой коротышка, — Марисоль говорила то же самое. Помешана была на экологии.

В гостиной комиссар продолжает разговор. Значит, покойная была неравнодушна к вопросам защиты окружающей среды? Ну а американец как относится к экологии?

Фермин Валенте не сразу понимает, о каком американце речь. Ну тот, напоминает Монтенегро, с которым Порель проводит время в Санто-Доминго, Валенте говорил о нем в день убийства. Ах, Барнабе, что ли? Нет, о нем Фермину ничего не известно. А этот Барнабе — не в близких ли был отношениях с Марисоль? — все же спрашивает полицейский. Нет, нет, они недолюбливали друг друга. К тому же янки, слышал Валенте от Чаро Мондрагона, явился в Санто-Доминго с подружкой.

Комиссар вспоминает, что еще в прошлый раз репортер говорил об этой подружке. Вспоминает он и о солнечном зонтике, виденном в номере у Анри Барнабе. Что ж, придется с дамочкой переговорить.

И какая-то еще мысль, неясная, не до конца пробившаяся из подсознания, не дает покоя. Да, вот она, эта ускользающая мысль. Марисоль — экологистка, и не исключено…

Хуан Монтенегро вряд ли смог бы внятно объяснить, почему возникла эта мысль. Может быть, потому, что убийство не связано с грабежом. И с ревностью — тоже, наверное, нет: не очень-то похож гаитянин на человека, способного из-за женщины на преступление. Но ведь должен же быть мотив! А может, появилась мыслишка об экологии из-за того, что странно это — приехали супруги Порель на отдых, а целую неделю торчали в душном городе, всего раз побывали на пляже; у Франсуа Пореля, сдается, какие-то дела в Санто-Доминго; и дружок его, этот американец, занимается бизнесом, промышленность же, как известно, заклятый враг природы; тот же Барнабе пытался, как утверждает агент ФБР Барри Майлс, обтяпать дельце с захоронением на каком-то тихоокеанском островке предельно токсичных отходов… Тут комиссар себя одернул: не слишком-то убедительный ход мыслей.

Однако интуиция подсказывала именно такой ход. Эта загадочная штука — интуиция. Хотя, в общем-то, как посмотреть, загадочная ли. Интуиция — а о ней Хуану Монтенегро размышлять приходилось — не есть ли спрессованный в подсознании опыт, помноженный на способность к аналитическому мышлению? Совсем незначащие факты, сущие фактики, мимо которых непрофессионал или профессионал малоопытный (или же от природы неспособный к «сыщицкому» ремеслу) пройдет о невозмутимостью, вполне могут подтолкнуть подлинного мастера своего дела на верный путь.

Мастер… Выл ли мастером Хуан Монтенегро? Он полагал, что да, и, скорее всего, не без оснований. Но понимал он и то, что не является какой-то там сверхъяркой звездой сыска. Первоклассный специалист? Да! Одаренный «от бога» расследователь криминальных шарад? Да! Только ведь и это немало. Хорошо, когда дело ладится, тогда и работа не в тягость. Скверно, когда человек работает лишь ради хлеба насущного. А сколько их, таких людей! Комиссар всегда их жалел. Сам он трудился на «сыщицком поприще» пусть с умеренным, но все же удовольствием. С умеренным в том смысле, что иногда хотелось, чтобы работы было поменьше, чтобы была возможность побыть на природе, чтобы больше времени оставалось для отдыха, для развлечений. Для жизни, черт побери! Хотя и служба, конечно, часть жизни. И жизни полнокровной, если служба — в радость.

Родился ли он для той деятельности, что ему выпала? Сам он считал, что родился для творческой работы. К таковой он относил и сыск. Но мог бы, ему казалось, быть и режиссером, скажем. И ученым-исследователем, специалистом по интересующей его о юности экологии. Или журналистом. А то и писателем. Почему бы и нет? Во всяком случае, автором криминальных романов он точно мог бы стать. Монтенегро усмехнулся. «Еще, может, и стану, — подумалось. — Вот выйду на пенсию и попробую себя в новом качестве. Здесь своих, доминиканских детективов, считай, нет. В ходу американские авторы. Кто знает, глядишь, стану основоположником доминиканского детектива».

Разговор между тем подходит к концу, заканчиваясь сообщением, которое комиссар не оставляет без внимания.

— Мне звонила мать Мондрагона, — говорит Валенте. — Вся изошлась в плаче, бедняжка. Сказала, кстати, что готова выделить тысячу песо тому, кто поможет раскрыть преступление, представив ценные сведения.

Выйдя на улицу, комиссар опять наведывается в будку телефона-автомата. Конечно, мать убитого не худо бы навестить лично. Но это — после. Не до того сейчас.

Сеньора Мондрагон? Монтенегро говорит слова соболезнования, сочувствия. Пытается успокоить старую женщину. Только как тут успокоишь? Ему нужно получить подтверждение, что сеньора Мондрагон готова выделить премию за поимку преступника, и он это подтверждение получает.

Дура! Неужели же он женится на немке? Да, говорила она себе, да, все началось с него, с этого холеного, изнеженного барчука, студента Института международных отношений, приехавшего тем далеким жарким летом в родной Новосибирск на каникулы. Гэл, так называл он себя, образовав американское имечко из исконно русского — Глеб, был, как говорится, из хорошей семьи: отец принадлежал к клану «отцов города», мать, когда-то в прошлом скромная врачиха, держала себя соответственно — «знатной дамой». Замашками «принца» отличался и отпрыск: вежливо-высокомерные манеры, снисходительные усмешечки, иронический прищур глаз. А как он одевался! Как уверенно, независимо держав себя в ресторанах, куда он водил Элеонору! Было от чего закружиться голове, девчонка-то она была неизбалованная, непривычная к легкой веселой жизни: какое уж тут веселье, когда ты, Элеонора Берг, немка, чья семья выкорчевана рукой «отца народов» из двухсотлетнего зажиточного, обустроенного гнезда в Поволжье и брошена в казахстанские степи. Эля радовалась до смерти, что вырвалась на учебу в Новосибирск, в педагогический институт. Она готовилась стать учительницей английского языка. Да, представьте себе, английского! Родной немецкий она почти не знала, и учить его не хотелось: в детстве родители всегда обрывали ее, если пыталась заговорить с ними на улице по-немецки, тревожно и смущенно оглядывались при этом, запуганные многолетними преследованиями, оскорблениями, разного рода запретами и ограничениями, вроде тех, что лишали их свободы выбора места жительства; упражняться в «дойче шпрахе» ей позволялось лишь дома, только не было уже на то желания. Английский и свел их с Гэлом. На вечеринке у подруги, тоже немки, но с подчеркнуто русским именем Татьяна, их познакомили: «Можете попрактиковаться в английском». Попрактиковались. И не один вечер. Хотя — обычная проблема — непросто было с местами для интимных (да, и до них уже дошло!) встреч. Гэл приходил к ней и в общежитие. Там-то и разыгралась катастрофа. Комендантша, бабища зловредная, никогда и никому не пожелавшая ничего доброго и уж тем более ничего доброго не сделавшая, подняла оглушительный скандал, застав парочку в недвусмысленном неглиже в пустой — за временным отсутствием товарок — комнате, запертой на ключ (к сожалению, ключ не был оставлен изнутри в замочной скважине, и потому грозная матрона смогла отпереть дубликатом). Последовали общественные и административные санкции: девушку исключили из комсомола, выгнали из института, выселили из общежития. Возвращаться в Казахстан, в деревню? Стать колхозницей? Ох, не хотелось этого после трехлетней жизни в Новосибирске! Временно ее приютила семья Татьяны — «немецкая солидарность». Нашлась работа продавщицей в книжном магазине. А Гэл, не дожидаясь, пока каникулы окончатся, укатил в Москву. Переписывались поначалу. Потом ручеек писем из белокаменной стал иссякать. «А ты чего ждала? — сказала ей Татьяна. — Дура! Неужели он женится на немке? Он ведь карьеру себе испортит, станет невыездным. А что это за дипломат, если он невыездной. Да и не станет он никогда дипломатом с немкой в супругах, понимать надо».

Гэл, видно, понимал, потому что к зиме роман — даже в его заочном варианте — вконец пресекся. А зима стояла вьюжная, промозглая — противная зима. Или свет стал не мил Элеоноре Берг?

Вот в этом-то сплошном ненастье — душевном, природном — и последовало предложение перебраться… куда бы вы думали?.. да считай, что в другой мир — в ФРГ! Туда перебиралась на жительство семья Татьяны — нашлись какие-то дальние родственники в Баварии. «У тебя ведь тоже, ты говорила, там есть родные?» — уговаривала подруга.

«А что? — размышляла Элеонора, — Отряхнуть прах со своих ног, унестись, можно сказать, на другую планету, все забыть, зажить новой жизнью!.. Соблазнительно!» Списалась с родителями. Те ответили решительным отказом — прижились в Казахстане, пообвыкли, да и трудно так круто менять жизнь в немолодые-то годы.

Уехать одной? Перед зеркалом в ванной Элеонора разглядывала себя. Немка она, немка. Можно сказать, типичная. Русые — хотя и с небольшой темнинкой — волосы. Большие серые глаза с поволокой. В крепко сбитой фигурке уже заметна склонность к полноте. Есть, правда, и что-то наносное в лице, чужое. Уголки глаз чуть подняты вверх по-азиатски. Легкая скуластость. Да ведь двести лет — не два года. За то время, что прожил их род в России, не могла его кровь не скреститься с другой, не немецкой кровью.

Маленького росточка, она поднялась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть себя в высоко подвешенном зеркале. Губы-то какие полные. Такие называют чувственными. Вот и дочувствовалась со своим Гэлом. Да, надо уезжать. Иного не дано.

Раз принятое, решение стало быстро воплощаться в жизнь. Или только казалось, что быстро? Дни летели, как пожухлые листья под осенним ветром. Получение разрешения на выезд. Приезд в Москву. Обретение въездной визы. И вот уже под крылом самолета потянулись немыслимо белые, фантастические замки облаков.

Все! Германия, родина предков.

Однако новой родиной она для Элеоноры не стала. Дальние — седьмая вода на киселе — родственники, обеспечившие ей вызов в ФРГ, считали, что и так для нее сделали много, проявлять и дальше заботу не спешили. Ну и не надо! — гордо вздернула она нос. Обойдемся! Обойтись, в общем-то, можно было: власти обеспечили ее, как беженку, жильем, дали пособие на первое время, оплатили учебу на курсах немецкого языка. Все это — во Франкфурте, где Элеонора Берг решила поселиться, выбрав для жизни большой, шумный и, по-видимому, веселый город. Не то что этот тухлый, маленький городишко, где коптили небо ее местные родственнички. Во Франкфурте привлекало и то, что там издавна оседали различные «волны» русской эмиграции. Вот ведь незадача: в России она себя чувствовала немкой, в Германии стала ощущать русской.

Все вокруг было чужим, непонятным. Да и местные жители не считали репатриантку за немку. Как-то раз на улице она видела демонстрацию правых ультра. Те несли транспаранты: «Иностранцев вон из Германии!» Она понимала: это относится и к ней. Она тоже «разевает рот на чужой каравай». А здесь есть и свои безработные, и местные, нуждающиеся в дешевом муниципальная жилье. Наплыв из Советского Союза, Венгрии, Румынии чужаков, называющих себя немцами, но часто даже не говорящих по-немецки, не радовал «аборигенов».

Семья Татьяны тоже чувствовала себя неуютно на родине предков. И тогда у этой неугомонной Элеонориной подруги возник план: эмигрировать в США! Соединенные Штаты — страна эмигрантов, там приезжему ассимилироваться легче, чем где-либо еще на земном шаре. Там они недолго будут чужаками. Они — это семья Татьяны и конечно же Элеонора Берг. Элеоноре план понравился. Да и английским она в общем-то владела сносно после трех лет учебы на факультете иностранных языков. Во всяком случае, английский она знала несравненно лучше немецкого.

Штаты — страна эмигрантов, это верно. И правилен был расчет на более быструю, чем где-либо, ассимиляцию. На быструю — сравнительно, в перспективе. Но не сразу, разумеется. Далеко не сразу. И попервоначалу опять, как и в ФРГ, бывшим советским немцам довелось вкусить от горького хлеба пусть добровольного, но изгнания все же. А вдуматься, так не такого уж и добровольного.

Поначалу были и трудные поиски работы, и связанные с ними нервотрепки, страхи. И фрустрация от невозможности устроиться достойно с жильем: пришлось поселиться в старом, обшарпанном доме, в крохотной квартирке, кишевшей тараканами.

Потом, правда, все стало постепенно налаживаться. Из Нью-Йорка переехали в Чикаго. Там и работа нашлась хорошая. И разъехались они — Элеонора и семья Татьяны — по отдельным, вполне приличным квартирам. У Элеоноры появилось и новое увлечение — Анри Барнабе. Человек уже не молодой, однако же и не старый. Да что там этот переизбыток лет, когда человек так много добился в жизни, сделав себя из ничего! Он рассказывал ей, каких трудов, какой настойчивости стоило ему его нынешнее положение, нынешнее богатство (хотя о том, что он из семьи «ненастоящих белых», он все же умолчал, стыдился).

Приглашение Барнабе съездить в Доминиканскую Республику (развеяться) она приняла с охотой. Живенько испросила двухнедельный отпуск в офисе, где была приставлена к ротатору, множившему какие-то непонятные ей документы.

В Санто-Доминго, как и в Чикаго, были роскошные рестораны, ночные клубы, кабаре. Развлекались они уже с неделю. Чаще всего — вместе с друзьями Барнабе, супружеской парой с Гаити. Элеонора очень сблизилась с Марисоль, Они чуть ли не на второй день стали неразлучными подружками. Общались на английском, достаточно изломанном, но им вполне понятном.

Молодых женщин кроме внезапно вспыхнувшей взаимной симпатии подтолкнуло к сближению и то, что их мужчины частенько уединялись зачем-то. Элеонора и Марисоль оставались одни.

Надо, впрочем, заметить, что за неделю совместной жизни Анри, так восхищавший Элеонору в Чикаго, порядком ей надоел. Одно дело — редкие, хотя и регулярные встречи. И совсем другое — ежедневное общение. Ей просто не хватало тем для разговора с ним. Его интересы, тесно спаянные с бизнесом, были бесконечно далеки от привычных ей, интеллигентских: литература, живопись, музыка. Она, конечно, не была бог весть какой интеллектуалкой. Но, воспитанная в Советском Союзе, сохраняла присущий россиянам пиетет к культуре, которая (пришло ей однажды в голову) служит там, дома, своеобразным суррогатом благоустроенной жизни. Или, вернее, восполняет жизненные неустройства. Хоть как-то восполняет.

В эмиграции Элеонора читала запоем. По-русски. Книги американского издательства Камкина, других эмигрантских издательств. Прихватила несколько книг и в Доминиканскую Республику. Как-то раз она зачиталась стихами Игоря Северянина. Шел второй час ночи. Подобрав под себя ноги, она сидела на диване в гостиной (они остановились в двухкомнатном номере люкс). Из спальни послышался храп. «Наверное, перевернулся на спину, — подумала Элеонора с неудовольствием. — Вечно храпит, стоит ему так лечь». И вдруг она отчетливо осознала: не люб ей этот америкашка, пропади он пропадом. Тянуло к нему сперва лишь от одиночества, от неприкаянности на чужой планете, имя которой — заграница.

Совсем ей стало худо в Санто-Доминго, когда она узнала от своего приятеля о загадочной и страшной смерти Марисоль. Она торопила его:

— Давай поскорее уедем отсюда.

Уехать, выяснилось, пока было нельзя. Запрет полиции. Это тоже было тревожно для эмигрантки, и без того запуганной сложностями жизни. Ясно, что комиссар Монтенегро, когда он явился к ней в гостиницу в понедельник к вечеру, встречен был настороженно. Она вообще хотела перенести этот визит. Анри Барнабе нет, говорила она, ей не хочется давать показания в его отсутствие. Да и что она знает? Комиссар успокаивал по телефону, что отсутствие Барнабе не помеха, а поговорить им надо. И пускай мисс не беспокоится. Это пустая формальность.

По телефону он говорил с ней по-английски и отметил про себя, что этим языком она владеет нетвердо. Элеонора Берг… немка, что ли, из недавних эмигранток?

Немецкого он не знал и потому, явившись в отель, приветствовал молодую женщину опять-таки на английском. Впрочем, он не преминул спросить, не предпочитает ли мисс какой-нибудь другой язык, испанский к примеру.

— Нет, — качнула головой Элеонора, — испанского я не знаю.

— А я, к сожалению, не знаю немецкого. Вы ведь немка, я полагаю? Недавно эмигрировали в США?

— Недавно, — подтвердила Элеонора. — И верно — я немка. Только родной мой язык — русский.

— Русский? Эмигрантка из России?

— Да, да, именно так.

Элеонора с удивлением смотрела на отчего-то взволновавшегося полицейского. А тот поспешил объяснить, что он русский, хотя Россию знает лишь по рассказам отца и книгам.

— Вы сказали, зовут вас Хуан Монтенегро? — с недоверием к его «русскости» спросила — все еще по-английски — Элеонора.

— Разрешите представиться — Иван Черногоров, — переходя на русский язык, склонил голову в коротком поклоне полицейский комиссар. В этом поклоне мелькнуло что-то от дореволюционной России, перенятое от отца.

Перебивая друг друга, они заговорили о России. Ностальгией пронизалась атмосфера беседы, нарастающим взаимным дружелюбием. Впрочем, только ли дружелюбием? Бывает ведь «удар молнии», как говорят французы, — внезапно вспыхнувшая взаимная приязнь. Хуан смотрел на русоголовую (такая редкость в Санто-Доминго!) девушку и чувствовал, что на душе теплеет. А та разулыбалась, в серых глазах заискрилось кокетство. Ей, видно, тоже приглянулся этот немолодой (по ее понятиям) мужчина, немолодой, но моложавый, крепкий, с волевым лицом жестких очертаний и твердым взглядом, все понимающим, пронизывающим, казалось, насквозь. И какой рослый, крупный! Ей, не удавшейся ростом, всегда нравились высокие мужчины. Она не знала, что Хуан Монтенегро, напротив, не любил девиц гвардейской рослости, но чувствовала — этот русский, как говаривали в ее новосибирской компании, «положил на нее глаз».

Они не отдавали себе отчета, что Россия свела их. Далекая, но дорогая им Россия, которую каждый из них увидел друг в друге. Они говорили и говорили — о русских писателях, прошлых лет и нынешних, о Москве, которую Элеонора узнала перед отъездом из Советского Союза и о которой Хуан только читал. Говорили о российских морозах и нежных веснах, каких не увидишь в тропиках, о треволнениях, выпавших на долю сегодняшних обитателей страны, о переменах в ней.

Впрочем, точить лясы-балясы — жаль, но было некогда. Того и гляди, вернется Барнабе, ушедший, по словам его подруги («Что она нашла в этом мозгляке?» — недоумевал Хуан), по каким-то своим делам. А надо ведь задать несколько вопросов с глазу на глаз.

Первый звучал так:

— Вы были дружны с Марисоль Порель?

Вопрос поверг женщину в панику. Она заговорила сбивчиво, противоречиво. Нет, какое там дружны — всего неделю как знакомы… Хотя можно их назвать и подругами, сблизились они быстро за эти дни… Только все равно она не знает, почему с Марисоль случилось ЭТО.

— Да вы не волнуйтесь. — Он подошел к холодильнику, стоявшему в гостиной, заглянул в него и со словами: — Вы позволите? — извлек бутылку «кока-колы». Стакан с шипящей коричневой жидкостью подал эмигрантке из России. Та сделала несколько глотков и впрямь успокоилась — не столько от «кока-колы», конечно, сколько от тона собеседника, от его вида. Стоя перед ней, он казался еще выше ростом. Серьезные глаза, открытое, хотя и с суровинкой, лицо — все как бы говорило: «Этот человек не подведет, на него можно положиться».

Он наклоняется над ней, говорит негромко:

— Что-нибудь вы все же знаете, я уверен. Расскажите, это в ваших интересах.

— В моих интересах? — вновь настораживается женщина. Хуан делает успокаивающее движение рукой.

— Да нет, конечно, никто не считает вас причастной к этому двойному убийству. Но и сокрытие фактов — вещь серьезная. Ведь свидетельницей вам, надо думать, выступать придется. Во всяком случае, уезжать отсюда, хотите вы того или не хотите, пока нельзя.

— Да мне и уезжать-то не на что… — вздохнула девушка. Правда, она и не была уверена, что теперь, после знакомства с Хуаном Монтенегро, ей так уж хочется немедленно уехать отсюда.

— Вот, вот, — вроде как бы даже обрадовался комиссар. — Денег у вас нет, а могут появиться. Мать убитого назначила премию в тысячу песо тому, кто поможет найти убийцу или убийц.

Элеонора задумчиво на него смотрела. Нет, не прикидывала возможные выгоды от «куска», могущего оказаться у нее в руках. Доносительство — вот что ей претило. Но ведь совершено страшное, кровавое преступление, убита подруга. И тем не менее как трудно отрешиться от привычных представлений!

— Вы подумайте, подумайте, я обожду, — сказал комиссар. — Я догадываюсь, что вам есть над чем подумать. (Монтенегро блефовал: никаких особых догадок у него не было.)

А еще этот Барнабе, размышляла Элеонора, он, похоже, как-то связан с омерзительной расправой. Но ведь, начав говорить обо всем, что знаешь, без упоминания о нем не обойтись! Ясное дело, никаких нежных чувств Элеонора к нему уже не питает, да все же дружок, хоть душевно и позавчерашний, так сказать.

Вдруг ей стала понятна главная причина ее молчания. Она боялась. До одури боялась оказаться замешанной, хоть и самым краешком, в предосудительной — мягко говоря — истории. Ей, эмигрантке, это вдвойне страшно.

Но и таиться от этого славного русского ей не хочется. Что ж, она выложит все, что знает.

Во взгляде, который она метнула на полицейского, это четко прочлось, и тот поощрительно кивнул: говорите.

— Только никаких премий мне не нужно, — неожиданно для себя самой сказала Элеонора и почувствовала, что Хуану Монтенегро это понравилось.

Вот что рассказала Элеонора Берг.

В середине минувшей, столь трагически закончившейся недели у Марисоль было свидание с Чаро. Каждую такую встречу обставлять было непросто — Франсуа Порель был темпераментно ревнив. В этот раз решено было устроить так. Порель ждал к себе Барнабе для важного, надо полагать, разговора, потому что сам постарался избавиться от жены, отослав ее к Элеоноре: «Посидите, поболтайте». Подруги мигом сообразили, что «посидеть, поболтать» смогут Чаро и Марисоль, а Элеонора освободит их от своего присутствия.

После встречи с Чаро Марисоль по галерее, что опоясывает дом, возвращается в свой номер. Балконная дверь не заперта. Она входит в спальню. Из-за тонкой двери кабинета слышно бормотание знакомых голосов. Но почему Франсуа и Анри говорят на креоль? Женщина подходит ближе к двери, прислушивается. То, что она слышит, приводит ее в ужас. Приятели обговаривают (последние детали, как она понимает) операции по тайному захоронению на Гаити токсических отходов с заводов «Хатчинсон компани» (кадмия, кажется). Еще не вполне осознавая, для чего она это делает, Марисоль включает портативный магнитофон, взяв его со стола.

Она догадывается: говорят они на креоль из осторожности, конечно. Теперь ей ясно: из осторожности же свою «деловую встречу» они проводят не на Гаити, а в Санто-Доминго.

Марисоль совсем прильнула ухом к двери. «Значит, контейнеры погрузим в Штатах на твое судно, с таможней все будет о’кэй. Твоя «Палома» подойдет ночью к Гаити, к мысу Абаку. Места совершенно пустынные. Никто ничего не заметит. Катером за несколько часов перевезем все контейнеры на берег. Там рядом песчаный карьер. Твоя команда, надеюсь, сумеет аккуратно захоронить груз. И, надеюсь, будет держать язык за зубами». — «Будет, — откликается гаитянин. — Деньги заткнут им глотку».

Марисоль в отчаянии. Франсуа — ее муж, но она должна разрушить преступную сделку! В конце концов, дело даже не в том, что Гаити — ее какая-никакая, но все же вторая родина. Преступны тайные захоронения ядов где бы то ни было. Ведь такие захоронения всегда делаются небрежно, в плохих контейнерах, и опасность заражения почвы и почвенных вод возрастает многократно. Как может она, давняя участница движения «зеленых», допустить подобное беззаконие! Да нет, не просто беззаконие — настоящее преступление, которое может привести к гибели людей!

Она уже готова нажать ладонью на дверь. Но — задерживает движение. Ей ни за что не отговорить их от задуманной грязной сделки. Написать о готовящемся преступлении в газетах — вот что может помочь. И это ей устроит ее верный друг — Чаро Мондрагон.

Дверь распахивается. Входящие в гостиную Порель и Барнабе неприятно поражены.

— Что ты тут делаешь? Давно ты здесь? — спрашивает Порель.

Вымучив улыбку, Марисоль отвечает небрежно:

— Только что зашла за магнитофоном, решили с Элеонорой музыку послушать. — И она быстренько проскальзывает в балконную дверь, ведущую на галерею.

На этом временно прервем рассказ Элеоноры, поведаем, что было после ухода Марисоль.

Барнабе тяжело посмотрел ей вслед. Взялся за телефонную трубку.

— Бар «Кривой кот»? Нет ли там поблизости Дона Белза? Да, да, которого зовут Лопоухим… Дон? Мне нужно срочно с тобой переговорить. Выезжаю.

В полной растерянности Франсуа Порель слушает этот разговор.

— Что ты задумал?

— Да ничего с твоей красоткой не случится, не трясись. Хочу, чтоб типчик один, на все руки мастер, понаблюдал за ней. Сдается мне, что она кое-что слышала из нашего разговора. Как бы твоей взбалмошной женушке не залетели в голову вредные мыслишки. Она ведь из «зеленых».

— И что тогда? — зло спрашивает Порель.

— Да ничего, успокойся ты, ради бога. Если мы узнаем, что Марисоль действительно кое-что слышала, мы с тобой вдвоем уж как-нибудь сумеем убедить ее не распускать язык.

Гаитянину все это не по душе. Но дело сделано: Барнабе уже выходит из номера.

Элеонора Берг продолжает свой рассказ. В номер Барнабе — через балконную дверь — Марисоль влетела с галереи едва ли не спринтерским бегом. К счастью, Элеонора уже вернулась.

— Спрячь, — протягивая магнитофон, задыхаясь, проговорила Марисоль.

Хозяйка номера растерянно обвела взглядом четыре стены и заключенную меж ними немудреную обстановку.

— Да куда же тут спрятать? — Она решила, что магнитофон как-то связан с любовными отношениями Марисоль и Чаро. Горя желанием помочь, она предложила: — Идем. За углом, как ты знаешь, городская автобусная станция. Там есть автоматическая камера хранения.

Боже! Конечно! Как ей самой не пришло в голову? Марисоль выскочила из номера (она все время боялась, что муж отправится ее разыскивать). Элеонора последовала за подругой.

Но вот магнитофон надежно спрятан. На обратной дороге в отель Элеонора узнала наконец, что же произошло. Горячность, с которой ее подруга отнеслась к преступной сделке, была ей хорошо понятна.

— Действительно гадость, — сказала она. — Все равно что ради денег травить людей. Ну твой муженек дает! Да и Барнабе хорош. Все — вернемся в Чикаго, дам ему отставку.

— Думаю, что мое супружество с Франсуа тоже подходит к концу. Да и давно бы пора. Чаро еще в прошлый мой приезд сюда уговаривал уйти к нему. Говорил: «Детей у тебя нет от мужа, ну что тебя держит!..»

— Так что же ты?! — ахнула Элеонора.

— Стыдно признаться: убоялась сложностей бракоразводного процесса, скандала, который обязательно закатил бы мне Франсуа. Откладывала решение на потом, уговаривала себя, что спешка ни к чему.

— И что же теперь — вообще не вернешься в Порт-о-Пренс?

— Да нет, вернуться надо. Развод ведь нужно получить, вещи кой-какие забрать с собой. Вот встречусь с Чаро — обо всем договоримся. А для начала он поможет мне подложить мину под грязное дельце моего муженька и Барнабе… Постой, дай-ка я ему с улицы позвоню. Боюсь, что Франсуа уже в номере.

Марисоль позвонила из телефона-автомата, договорилась о встрече на завтра в небольшом кафе неподалеку от отеля.

— Будь точен, — предупредила она. — Не опаздывай, я смогу ускользнуть всего минут на десять — пятнадцать.

Встреча состоялась. Чаро Мондрагон был безмерно рад решению Марисоль уйти к нему. Он впал в такое волнение, что никак не мог сосредоточиться на просьбе своей подруги помочь ей со «скандальной разоблачительной публикацией», о которой она ему горячо толковала.

— Моя радиостанция слишком мала, чтобы вызвать сенсацию.

— Да не о твоей радиостанции речь! У тебя наверняка есть связи с «большой прессой».

Есть, подтвердил Чаро, но, чтобы опубликовать материал в солидной газете, одних устных заявлений недостаточно, издатель рискует крупным штрафом за клевету, если напечатает такие взрывные разоблачения, не подкрепив их документально. Да имеются документальные подтверждения! Марисоль рассказала о магнитофонной пленке.

Чаро молча протянул руку, раскрыв ладонь.

— Пленка в камере храпения на автобусной станции. Сейчас я забрать ее не могу. Нет времени. Тебе самому этого тоже лучше не делать. Вдруг служащие запомнили меня и, увидев мужчину, открывающего ящик, подумают, что это вор.

Договорились так: в воскресенье она сама принесет пленку в студию к Мондрагону. Вырвется из отеля любой ценой. А там будь что будет! За все придется отвечать разом.

На этом заканчивался рассказ Элеоноры. Одно ей не было известно: за влюбленной парочкой, сидевшей в кафе «Таино», скрытно велось наблюдение, а разговор Марисоль и Чаро — с помощью специального устройства — был подслушан от начала и до конца.

От Элеоноры Берг комиссар прямиком направился на автобусную станцию. Для очистки совести. Он не верил, что в автоматической камере хранения найдет магнитофонную пленку с записью сговора Пореля с Барнабе. Без сомнения, пленку забрала Марисоль (как она и собиралась это сделать), а после убийства (Хуану Монтенегро вспомнилась пустая бобина на стационарном студийном магнитофоне) преступник унес запись с собой.

И действительно — металлическая ячейка, номер которой сообщила Элеонора, оказалась пустой. Вернувшись к себе в кабинет, комиссар криминальной полиции поднял вверх оконные рамы, но горячий воздух, потянувший с улицы, не освежал. Чугунная духота навалилась еще ощутимей. Монтенегро покрутил регулятор кондиционера — бесполезно, не работает, проклятый, так и не починили с утра.

Он прошелся пальцами по кнопкам телефонного аппарата.

— Серхио? Хорошо, что вы еще не ушли домой. Кто там с вами из инспекторов? Прекрасно! Придется вам вдвоем обойтись сегодня без сна. Да, да, сожалею, но дело того требует. Какое? Все то же — двойное убийство на улице Эль Конде, в той радиостудии, в которой вы со мной побывали. Нет, дежурить надо не там — в вестибюле отеля «Амбасадор». Необходимо установить наблюдение за Франсуа Порелем, гаитянином, и за американцем Анри Барнабе. Расспросите портье — он скажет, как они выглядят, на всякий случай попросите его дать вам знак, если они появятся в вестибюле. Нет, я не знаю, в номерах ли они сейчас или где еще. Да, они подозреваются в соучастии. Если ночью им вздумается прогуляться — ну им или одному из них, — следует проследить, куда направились, зачем, встретились ли с кем-либо. Коли встретятся с неким Доном Белзом, хватайте его немедленно — преступление совершил, скорее всего, именно он. Утром вас сменят. Все.

Еще один звонок. Насчет Дона Белза. Не значится ли он в картотеке тех, что попадали в поле зрения доминиканской юстиции? Электронно-вычислительная машина над подобными вопросами долго голову не ломает. Через четверть часа получен ответ. Человека с таким именем в картотеке нет.

Так, теперь, наверное, самое время навестить «Кривого кота». Скоро там начнется вечерняя программа. Глядишь, и Дон Белз пожалует.

«Кривой кот» — это средней руки ночной клуб, что прилепился к склону холма, нависая над загородным пляжем Бока-Чика. По вьющейся серпантином крутой дороге «фольксваген» комиссара резво поднялся вверх, ко входу в плоское одноэтажное, но широкое и поместительное строение, на фронтоне которого улыбался сделанный из неоновых трубок котище с пиратской повязкой на левом глазу. Немолодой швейцар, представительный, как и все его собратья, шагнул навстречу, сделал приглашающий жест рукой: «Сеньор, прошу вас… Бой поставит машину на стоянку». Бой уже огибал автомобиль, готовясь сесть за руль. Пригнув голову, Монтенегро, большой и не очень складный, выбрался из салона, внимательно посмотрел на человека в слегка потертой униформе, украшенной поблекшими золотистыми галунами, достал из кармана бумажник, вынул пять песо и сунул банкноту в шустро подставленную ладонь.

Этот швейцар был, ясное дело, тертым калачом, он знал, что просто так деньгами не разбрасываются, и потому выжидательно уставился на полицейского.

— Дон Белз уже пришел? — Вопрос был задан небрежным тоном.

В ответ — непонимающее пожатие плеч и соответственно выразительная недоумевающая мимика.

— Ну тот, кого зовут еще Лопоухим, — пояснил комиссар.

Угодливо-выжидательное выражение глаз униформированной продувной бестии приобрело тревожный оттенок. Он не спешил с ответом.

Еще одна банкнота перекочевала к нему в ладонь. На этот раз десятка.

— За каким столиком он сидит? — требовательно спросил Монтенегро, почувствовав по смятению привратника, что вопрос попал в точку — Дон Белз в «Кривом коте».

— Но только… — нерешительно начал было швейцар, но Монтенегро его нетерпеливо перебил: — Да, да. Никто ничего не узнает. Говорите.

Страж ночного клуба уже понял, что перед ним полицейский. Его это, похоже, не слишком радовало. Но — деньги взяты. Он оглянулся по сторонам, подошел поближе, прошептал:

— Столик у самой сцены. Первый справа, в углу. Лопоухий там один.

Повезло! С первой же попытки наткнулся на Белза. Он тут, верно, завсегдатай. Сунув руку под пиджак, чтобы расстегнуть наплечную кобуру, Монтенегро решительным шагом прошел в распахнутую перед ним дверь. Остановился у входа.

Программа еще не начиналась, свет не был притушен, и Белз смотрелся как на ладони. Вид у него отнюдь не громилы: заурядное лицо, каких на десяток дюжина, рост не впечатляющий, кулак, которым он подпер голову, облокотившись на стол, вполне нормальных размеров. А ведь гангстер. Из Штатов, наверное: об этом говорят его имя и фамилия, да и весь его нездешний, северный облик.

Наемный убийца сидел у стены вполоборота к сцене. Удобная позиция: виден весь зал, вход в него.

Вот Белз убрал локоть со стола, опустил руку вниз. Монтенегро внутренне напрягся: не знает ли американец его в лицо? Хуан медленно побрел между столиками, оглядываясь по сторонам — вроде бы в поисках свободного места. Свет неожиданно потух, заиграла музыка, юпитеры высветили сцену, на которую выпорхнула улыбчивая дюжина легкомысленно одетых красоток. Полицейский отвлекся всего на полминуты. Но когда он взглянул в сторону Белза, то в темноте (она — по контрасту — казалась гуще, чем на самом деле) с трудом разглядел, что тот уже не сидел за столом, а стоя делал кому-то знаки рукой, звал кого-то. Кого? Комиссар неприметно оглянулся. В клуб входил Барнабе! Стоя посреди зала среди сидящих посетителей, полицейский бросался в глаза, и, несмотря на темень, американец тоже его заметил, остановился как вкопанный, потом вдруг круто развернулся и устремился к выходу. Хуан Монтенегро проводил его взглядом — ничего, никуда не денется, на улице его наверняка поджидает Серхио Коломе. Он кинул взгляд в тот угол, где находился Дон Белз. Тот быстрым шагом направился к дверце сбоку от сцены. Запасный выход? Проход за кулисы? Надо думать, мимо внимания гангстера не прошла немая выразительная сцена, разыгравшаяся с участием Монтенегро и Барнабе.

Петляя между столиками, полицейский устремился за преступником. Тот открыл дверцу и нырнул в проем.

За ним! Скорее! Отлетел в сторону пустой стул, попавшийся на пути. Со звоном разбилась о каменный пол ненароком сбитая со столика бутылка рома. Раздались женские вскрики, зал зашумел.

На дворе, куда попал комиссар через запасный или, скорее, служебный выход, — ни души. Громоздятся пустые ящики из-под пива, рома и других горячительных и прохладительных напитков. К ограде из зеленой металлической сетки приткнулся автофургон с намалеванным на боку разудалым окривевшим котом. Ворота во двор приоткрыты. Туда! Но прежде надо заглянуть в фургон — хотя бы для проформы. Так, пусто там, как и следовало ожидать.

Но пусто оказалось и за воротами, и на стоянке, куда прибежал комиссар, обогнув здание клуба. Швейцар стоял, привалившись к стенке у входа. Он удивленно выпрямился, увидев Хуана.

— Дон Белз уехал? — с трудом переводя дух, спросил полицейский.

— Нет, сеньор.

По склону холма — и вниз от клуба, и вверх — расползся густой кустарник. Укрыться там — проще простого.

— А приехал сюда Белз на своей машине?

— Нет, сеньор. На такси. Я еще удивился: раньше он приезжал на собственном авто.

— Такси он отпустил, конечно?

В ответ — почтительное:

— Конечно, сеньор.

Вызвать большой наряд полиции, чтобы прочесать холм? Нет, это дело бесполезное такой темной безлунной ночью. Да и когда еще прибудут сюда полицейские! Белз вряд ли сидит в кустарнике. Он небось улепетывает со всех ног, надеясь добраться до города пешком или на попутке.

Закурив, Монтенегро сел в свой «фольксваген». Снял телефонную трубку.

— Перекройте шоссе, ведущее от пляжа Бока-Чика, — сказал он, связавшись со штаб-квартирой криминальной полиции. — Надо задержать некоего Дона Белза, американца. Впрочем, у него могут быть документы и на другое имя. — И он обрисовал внешность заезжего гангстера.

Снова выйдя из машины, полицейский еще раз осмотрелся — уже спокойнее, почти совсем утратив охотничий запал. Серхио Коломе тоже не было видно.

— Кто-нибудь выезжал только что со стоянки?

— Да, сеньор. Мужчина — он был один, по виду иностранец. За ним отъехала еще одна машина. В ней был, по-моему, полицейский.

Наметанный взгляд у пройдохи! Коломе, значит, не упустил Анри Барнабе. Он проследит за ним.

Опять кабинет Хуана Монтенегро. На этот раз в нем прохладно: тихо жужжит починенный кондиционер. Комиссар, как всегда поутру, взбадривает себя маленькой чашкой крепчайшего кофе. Раздается телефонный звонок. Инспектор, что сменил вчера вечером Серхио Коломе и стойко провел бессонную ночь в вестибюле отеля «Амбасадор», сообщает: Анри Барнабе спустился в бар.

— Скоро ли вы пришлете мне смену? — В вопросе слышатся усталость и нетерпение. Не ради сообщения о переместившемся из номера в бар американце звонит инспектор — хочет напомнить о себе, страдальце.

— Вот-вот должен появиться Коломе. Пошлю его в отель, — успокаивает комиссар. — Потерпи еще немного. Знаю, что устал.

Хуану Монтенегро известие об отлучке Барнабе из номера — на руку. Следовательно, Элеонора одна! Он берется за телефонную трубку. Договаривается о встрече в кафе, что рядом с гостиницей. Судя по тону, девушка звонком не встревожена. Даже будто обрадована. Хуану хочется так думать. Его заочная собеседница не спрашивает, зачем она понадобилась. Повод для встречи есть, но не стоит говорить об этом по телефону: барышни гостиничного коммутатора развлечения ради не прочь, наверное, полюбопытствовать порой, о чем болтают клиенты.

Да, повод есть. Но это именно повод — не больше. И Хуан отдает себе в этом отчет. Впервые он нарушает свое золотое правило: не иметь дела с женщинами, которые намного моложе.

Кафе «Таино» — уютное, чистое, недорогое и потому пользуется успехом, но с утра здесь немноголюдно. Комиссар высмотрел столик в окружении таких же пустых — чтоб поговорить без помех. Подлетевшему официанту сказал, что ждет даму, появится она — тогда и будет сделан заказ.

Не ослепительная красавица, эта девушка из России. Но чертовски привлекательна! — свежестью, душевностью, а главное — той русскостью, что так явственна в ней, несмотря на немецкое происхождение.

Вроде бы и она к нему потянулась. Возможно, тоже потому, что он русский. Не будь он им — интересно, была бы она так откровенна? Надо признать, ее показания стали ключевыми в раскрытии дела.

А вот и она! Серые, широко распахнутые глаза улыбаются. Полные — но красивого рисунка — губы тоже в улыбке.

Стремительно встав навстречу, Хуан галантно подвигает ей стул. Спрашивает, что заказать. Как ничего? Она уже завтракала, оказывается. Ну и что же, что завтракала, хотя бы сок можно выпить или кофе. Сок, решает девушка, и Монтенегро повелительным жестом подзывает официанта.

Изложение дела, что послужило предлогом для встречи, не занимает много времени. Комиссар интересуется, когда Элеонора намерена получить премию, которую мать Мондрагона выделила тому, кто окажет существенную помощь в раскрытии убийства.

— Не нужно мне никаких премий, — повторяет Элеонора однажды уже сказанные слова. Тысяча песо — сумма для нее немалая, даже остро необходимая при нынешних обстоятельствах. Но есть в этом что-то низкое — получать деньги за сообщенные сведения.

Комиссар догадывается о ее чувствах. Его радует такое отношение девушки к возникшей ситуации: это еще одно очко в ее пользу. Но он знает — с ее же слов, — что нет у нее денег даже на то, чтобы вернуться в Штаты. Поэтому он говорит:

— Давайте порешим так: отложим вопрос на потом. Вам все равно нельзя сейчас уезжать отсюда. Вы — возможная свидетельница на будущем процессе. Да и где вам хранить деньги? В банке? — чековая книжка может попасться вашему другу на глаза. Наличными в номере? — тем более безрассудно.

«Вашему другу»… Ему нелегко выговорить эти слова. И думать о ее отъезде тяжко. Неожиданно с его губ срывается:

— По чести вам сказать, мне хочется, чтобы вы здесь пожили подольше.

«По чести сказать»… Ей симпатичен этот архаичный оборот, употребленный сыном давнего эмигранта.

— По чести вам сказать, — улыбается она, — мне вообще не хочется уезжать отсюда. — Молодая женщина сама идет навстречу, протягивая руку закомплексованному на своем возрасте комиссару. Ему все это ясно как божий день. И радостно, что события принимают столь желанный оборот. Но на сегодня — хватит: не время для романтических пассажей, которым к тому же противопоказана спешка. Они прощаются.

Первой выходит Элеонора — не стоит разгуливать по улице парочкой. Через несколько минут, расплатившись, за ней следует Хуан. Он останавливается у входа. Подняв голову, смотрит на вывеску, украшенную изображением индейца в головном уборе из перьев. Чаро Мондрагон и Марисоль тоже встречались тут — в «Таино». Предположительно тут и подслушал кто-то, как они договаривались о свидании на воскресенье, говорили о пленке. Иначе, почему убийца пришел в студию? Почему забрал пленку?

Видимо, Белз и подслушал разговор. Не могли это быть ни Порель, ни Барнабе — только кто-то незнакомый Чаро Мондрагону и Марисоль. Оказалась неосторожной влюбленная пара.

Но на самом ли деле была проявлена неосторожность? Уже направившись было к машине, комиссар вновь останавливается. Не воспользовался ли Дон Белз или кто иной специальным устройством для подслушивания на расстоянии? Если так, это ниточка, за которую стоит потянуть. Белз ведь исчез. Сгинул, черт его побери. Затерялся в столичном многолюдье. Невод, заброшенный вчера вечером на дороге из Бока-Чика, улова не принес. А гангстер нужен ему, Хуану Монтенегро. И потому, что американец — убийца. И главное дело, да, да, главное, как бы кощунственно это ни звучало, — потому, что без его показаний трудно, ох как трудно будет уличить ставших ненавистными комиссару Барнабе и Пореля, этих вполне почтенных по внешности дельцов, которые, будучи людьми не бедными, готовы тем не менее пакостить землю ради наживы и даже посягать на человеческую жизнь.

Верный «фольксваген» ходко доставил комиссара к штаб-квартире криминальной полиции. Войдя в кабинет, он потребовал принести сводку происшествий за минувшую неделю. Конечно, с перечнем происшествий он знакомился ежедневно, но теперь он знал, что искать. Вот оно! Некий Дик Томби, американец, приобрел на днях хитроумную «игрушку»: внешне — маленький транзистор, а на деле — мощное подслушивающее устройство. Такими торговали в магазине, где главным товаром было оружие. А хозяин магазина состоял в полицейских осведомителях и, если покупка или покупатель казались ему странными, не забывал сообщить куда следует. За это ему прощались кое-какие грешки, неизбежные при торговле оружием, а также «жучками» и всякого рода другими подглядывающе-подслушивающими приспособлениями.

«Волка ноги кормят, — вспомнил Хуан русскую пословицу и усмехнулся про себя: — Сыщика тоже». Теперь опять в машину — переговорить с торговцем. Осведомителей комиссар недолюбливал, но считал, что уголовной полиции без них не обойтись. Слава богу, что он, Хуан Монтенегро, не причастен к политическому сыску, — вот от тех осведомителей, которые работают на службу безопасности, его просто с души воротит. Грязное это дело — доносы на людей за их взгляды, мысли. Правда, сейчас не времена диктатуры. Однако политическая полиция не ликвидирована, и доносчиками она богата.

Торговец оружием оказался кряжистым детиной с маленькими злобными глазками на одутловатом лице. Этими своими глазками он поигрывал, посверкивал, словно бы чем-то недовольный. Визитом полицейского? Но он угодливо отвечал на все вопросы, демонстрируя готовность услужить, и стало ясно: недобрость органически присуща «зеркалу души» хозяина магазина, который, видно, принадлежит к сравнительно редкой, к счастью, категории людей, ненавидящих все и вся, любящих только себя и о себе лишь пекущихся.

— Подслушивающее устройство, замаскированное под транзистор? Минуточку, минуточку, сеньор комиссар. Сейчас все скажу вам. — Он полистал гроссбух. — Так, эта штука куплена в четверг на прошлой неделе. Покупатель — Дик Томби.

Специального разрешения — в отличие от оружия — на такие штуковины не требуется, но при покупке все же надо предъявить какой-никакой документ.

— Что за документ он предъявил?

— Водительские права, выданные в Чикаго.

— Фото на правах было точно его, этого самого Томби?

— Его, его, не сомневайтесь. Такая паскудная рожа.

Паскудная рожа? У Дона Белза — а комиссар подозревал, что документ на имя Дика Томби предъявил именно он — самое заурядное лицо.

— Ну, и что же у него за рожа, хотел бы я знать?

Торговец замялся.

— Собственно, рожа как рожа, конечно. Но есть в ней что-то неприятное.

«Тебе все люди неприятны», — подумал комиссар. Из дальнейшего рассказа хозяина магазина выяснилось, что Томби и Белз — одно лицо.

Это важно — что стало известно имя, которым Белз по прозвищу Лопоухий (кстати, почему Лопоухий? — уши как уши будто бы) пользуется в Санто-Доминго. Дона Белза агенты ищут в гостиницах, но пока безуспешно. Может быть, потому, что он зарегистрировался как Дик Томби? По телефону из машины комиссар отдал распоряжение разыскивать гангстера по двум фамилиям. (По маленьким отелям рыскать, разумеется, бесполезно — там документов обычно не спрашивают, зато в заведениях покрупнее ими интересуются, желая оградить приличную публику от нежелательной клиентуры — всяких там темных типов и ворья, не слишком-то любящих — во избежание дальнейших осложнений — идентифицировать свою личность.)

Тут в голову полицейского пришла счастливая мысль. Швейцар из «Кривого кота» говорил, что Белз приезжал раньше в этот ночной клуб на своей машине. Собственной ли? Вряд ли: не вез же он ее сюда из-за моря. Значит, нанимал. А это существенно упрощает поиск: гостиниц в городе много, фирм по сдаче автомобилей внаем — всего три.

Так и не тронувшись с места, все еще сидя в «фольксвагене» у магазина, Монтенегро принялся обзванивать прокатные фирмы. По закону подлости повезло лишь с третьей — и последней — попытки.

— Белз или Томби? Подождите у телефона, сеньор комиссар. — Томительная пауза и затем: — Да, мистер Томби брал у нас напрокат машину, но в понедельник вернул ее. Его адрес? Отель «Ксиомара».

Этот отель комиссару был известен. Маленький такой отельчик, третьеразрядный, из тех, где документов у постояльцев сроду не спрашивали, так что невод, заброшенный полицией по гостиницам, результатов заведомо не дал бы. Только это теперь неважно. Теперь известно, где следует искать бандита. В прокатной фирме Дон Белз не решился бы назвать неверный адрес: конторы такого рода всегда проводят по телефону проверку сообщенных данных, прежде чем вручить клиенту ключи от машины.

Еще раз взявшись за телефонную трубку, Монтенегро приказал Серхио Коломе двигать в спешном порядке в отель «Ксиомара» и сам наконец стронул машину с места.

Район, прилегающий к порту, был, как водится, не самым чистым, спокойным и безопасным местом в доминиканской столице. Здесь и утром, и днем, и особенно вечером по узким улицам-траншеям шатались компании подвыпивших, охочих до приключений торговых моряков из разных стран мира. Они же — а также местное жулье, пьянчуги, наркоманы — преобладали среди посетителей многочисленных баров, грязноватых рыбных ресторанчиков, увеселительных заведений сомнительного свойства. Вот тут-то, в припортовой клоаке, в приходящем в ветхость трехэтажном узком угловом здании постройки тридцатых годов и разместился крохотный отельчик «Ксиомара» — краткосрочное прибежище для парочек и более или менее продолжительное пристанище для приезжих с тощим кошельком (или для тех, кто не желает мозолить глаза кому не следует, не хочет привлекать к себе внимание, и живая тому иллюстрация — Дон Белз).

Администратор, сидевший за стойкой-барьерчиком, — маленький, худощавый, черная бородка, бакенбарды, блестящая лысина во всю макушку — вскочил на ноги, завидев комиссара: он узнал его — Хуан Монтенегро брал здесь однажды преступника. Беспокойство отразилось на еще не старом, но каком-то скомканном, линялом личике портье.

— Дик Томби? — Отрывисто, резко, требовательно.

— Второй этаж, десятый номер. — Поспешный ответ.

— Дома, значит.

— Сегодня не выходил.

Брать, не дожидаясь Серхио Коломе? Чуть помедлив, Монтенегро расстегнул наплечную кобуру, неприметную для окружающих, — костюм шился по специальному заказу, так, чтобы ствол не бросался в глава. В кобуре — проверенный в деле «смит-и-вессон». Проверенный, но не любимый. Стрелять по живым мишеням комиссару не нравилось. За оружие брался лишь в самых крайних случаях.

Он размышлял: итак, сегодня Дон Белз из отеля не выходил, прячется, что ли? Или наркотиками накачался? Или дрыхнет с похмелья? Администратор, человек многоопытный, тертый, догадался, о чем думает полицейский.

— Томби вернулся вчера в четвертом часу ночи, еле держался на ногах, пьян был в стельку.

Ах так, что ж — тогда ждать Серхио не обязательно, нетрудно управиться и без него.

— Возьмите запасной ключ. Пойдете со мной.

Охваченный профессиональным азартом, комиссар легко — не скажешь, что немолод, — взбежал по лестнице на второй этаж. За ним поспешал испуганно-взволнованный гостиничный служащий.

Легкое нажатие рукой на дверь. Заперта, как и следовало ожидать. Монтенегро глянул на администратора, молча крутанул собранными в щепотку пальцами — отпирайте, мол. Тот — подрагивающими руками — вставил ключ в замочную скважину, медленно повернул его, стараясь не производить шума. И тут же отступил в сторону на несколько шагов, изображать из себя мишень он не собирался. А Хуан Монтенегро вынул «смит-и-вессон», резко толкнул ногой дверь и стремительно вломился в номер.

Белз мирно спал, тихонько прихрапывая. Уютно — сверчком — чуть слышно стрекотал старенький кондиционер. Спал нокаутированный алкоголем бандит на спине. Одетый, только башмаки скинул.

Подойдя вплотную к кровати, полицейский опустил руку с оружием. Другой, свободной рукой осторожно пошарил под подушкой, стараясь не разбудить спящего. Вот он нащупал оружие. Вытащил его (это был крупнокалиберный пистолет «магнум») и сунул за пояс, косясь на гангстера — не проснулся ли? Тот лежал с закрытыми глазами, но, как выяснилось через секунду, уже не спал. Неожиданно для комиссара — распрямившейся пружиной — Дон Белз вскинулся, ребром хорошо, как видно, натренированной ладони вышиб с маху «смит-и-вессон» и соскочил с постели. Кулаком ударил под ребра, потом — в нос. И сразу же — в солнечное сплетение.

Сложившись вдвое, пошатываясь на ослабевших, подогнувшихся ногах, комиссар услышал резкий стеклянный звон. Уже рухнув на пол, он с трудом повернул голову и увидел разбитое окно. Выпрыгнул, стервец. Второй этаж — невысоко. Бежать через дверь поостерегся, опасаясь, наверное, что в коридоре — другие полицейские.

Темный цвет лица не позволял увидеть, побледнел ли Франсуа Порель, когда вечером того же дня в гостинице «Амбасадор» полиция производила арест. Но вот Анри Барнабе побледнел смертельно, и уверенность на лице, приличествующая преуспевающему бизнесмену, сменилась жалко-растерянным выражением: оно, это выражение, словно пришло из неустроенного горького прошлого американца — бывшего бедняка, выходца с островка Сент-Кристофер.

Перед тем как передать дело в прокуратуру, следователю, комиссар, по своему обыкновению, провел блиц-допрос обоих задержанных. Они напрочь открещивались от предъявленных обвинений.

Американец, несколько утратив присущую ему высокомерную задиристость, в полной мере проявленную при первой встрече с ним Хуана Монтенегро, успел тем не менее взять себя в руки, преодолеть сковывающий страх, который охватил его при аресте. Выставив вперед свой волевой, бороздкой разделенный надвое подбородок, он твердил, что полиции придется держать ответ за произвол, совершенный над ним, законопослушным честным бизнесменом.

— Сеньор Барнабе, но разве попытки тайно захоронить ядовитые отходы промышленного производства согласуются с правилами честного бизнеса?

Эти слова подействовали на американца, как неожиданный удар по лицу. Он замер, уставившись на комиссара немигающим взглядом.

— И разве… — Хуан хотел сказать о двойном убийстве, но янки его перебил.

— Все! — Голос звучал истерически, крикливо. — Все! Больше не скажу ни слова, пока не найму адвоката. Отвечать буду только в его присутствии.

— Ваше право, — спокойно пожал плечами комиссар. — Увести, — приказал он. — И доставьте сюда Пореля.

Гаитянина тоже разговорить не удалось.

— Вы должны знать, что ваши ответы могут быть использованы против вас. Так что вы вправе не отвечать, хотя… — начал было комиссар.

— Вот я и воспользуюсь этим правом, — буркнул Франсуа Порель, не дожидаясь окончания фразы.

— В прокуратуре, у следователя, все равно придется развязать язык, — заметил Монтенегро. — Дона Белза, ну этого вашего наемного убийцу, мы взяли, и он во всем признался.

Да, признался. В этом утверждении не было блефа. Велика сила новейших достижений криминалистики! «Запаховый след» стал уличающим обстоятельством. Запах убийцы совпал с запахом, оставленным им на месте преступления и затем «законсервированным» экспертами криминальной полиции. Дону Белзу предъявили заключение экспертизы. Кроме того, дали прослушать магнитофонную запись, сделанную Марисоль, ознакомили с показаниями Элеоноры Берг. И американский гангстер под тяжестью улик сломался, рассказав, как его наняли, как он следил за Марисоль Порель, подслушал ее разговор с Чаро Мондрагоном в кафе «Таино», а затем и убил обоих. Дон Белз рассчитывал признанием спасти себе жизнь.

Да ведь Белз бежал? — может с недоумением спросить читатель. Пытался бежать, это верно. Выпрыгнув из окна, он благополучно приземлился и припустил по улице, но был остановлен подоспевшим инспектором Коломе. Инспектор ловко подставил ножку, навалился на упавшего бандита и защелкнул наручники.

— Человек, которого вы называете Белз, мне незнаком, — отрезал гаитянин.

Однако на допросах в прокуратуре и он, и Анри Барнабе в конце концов заговорили — после очной ставки (проведенной в тот же день) с американским гангстером. В результате прояснилось, что же толкнуло этих двух солидных, как говорится, людей, принадлежащих отнюдь не к уголовным, а совсем к иным кругам, несомненно пекшихся о своей репутации, на соучастие в убийстве. Анри Барнабе, человек, «сделавший сам себя», этот выскочка, парвеню, нувориш, чрезвычайно дорожил завоеванным положением, до паники, до дрожи боясь потерять свой высокий пост члена совета директоров химического концерна «Хатчинсон компани». Между тем дела в чикагской фирме шли в последнее время неважно, складирование промышленных отходов — именно за это он отвечал — влетало в копеечку, оставалось искать возможности для явного или тайного захоронения ядовитых веществ за рубежом. Не справься он с поставленной задачей, рухнула бы, полетела ко всем чертям, как считал Барнабе, сделанная с таким напряжением карьера. У Франсуа Пореля — свои проблемы. Выяснилось, что он был близок к банкротству. Куш, который он надеялся сорвать за транспортировку отходов, удержал бы его на плаву. К тому же Анри Барнабе «открыл ему глаза» на измену жены, и гаитянин в ярости согласился сначала на слежку за ней, а потом и на расправу.

Выяснилось также, что Барнабе познакомился с чикагским гангстером (тот укрывался в Санто-Доминго от американской юстиции) в ночном клубе «Кривой кот» за несколько дней до того, как двум дельцам понадобились услуги беглого бандита. Знакомство состоялось случайно. Анри Барнабе услышал, как Белз по-английски обращается к бармену. «Американец?» — «Американец», — подтвердил тот. «Я из Чикаго». — «И я». Потом они пили вдвоем (Элеонора не поехала в клуб, осталась в отеле). Перебравший Белз многословно говорил о том, как ему надоело в Доминиканской Республике, где по душе пришелся лишь этот «Кривой кот»: «Бываю тут, считай, каждый вечер». А вконец окосев, он величественно разрешил: «Зови меня Лопоухий». И Барнабе понял, что имеет дело с уголовником.

Хуан Монтенегро мог быть доволен: преступление, совершенное в воскресенье, раскрыто на третий день — во вторник.

Возвращаясь вечером домой, он остановился на набережной, опоясавшей Осаму. Оперся о парапет. Закатные блики ленивой чешуей шевелились на медленно текущей реке. Иногда солнечные лучи высвечивали масляные пятна. Вода давно утратила былую чистоту. Плыли мимо какие-то палки, тряпье.

Поодаль густеющей синевой стыло в безветрии море, ярко, как бывает только в тропиках, окрашенное у горизонта золотом уходящего солнца. Захватывающе красиво! Но Хуан знал, что море у берегов замусорено. Человек неласков к природе. А иногда и преступно жесток.

Монтенегро мог быть доволен вдвойне. Раскрытие преступления на улице Эль Конде предотвратило крупномасштабный урон, который понесла бы окружающая среда на Гаити.

Он мог быть доволен. И он чувствовал себя довольным, он, старый любитель природы, недоучившийся студент, мечтавший когда-то стать специалистом по экологии.

И еще потому было хорошо на душе, что завтра его ожидала встреча с Элеонорой Берг.